Тема конференции соединяет два взгляда на мир, две группы наук – науки о природе и науки о культуре, которые ранее, около 100 лет тому назад, заявили о своей альтернативности друг другу, о принципиальном различии своего предмета и метода познания. Действительно, «природа – есть совокупность всего того, что возникло само собой, само родилось и предоставлено собственному росту». Напротив, противоположностью природе в этом смысле является «культура – как то, что или непосредственно создано человеком, действующим сообразно оцененным им целям, или… по крайней мере, сознательно взлелеяно им ради связанной с ним ценности»[88]. В трудах философов баденской школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта на этом, вполне реальном, различии природы и культуры было обосновано принципиальное противопоставление методологии их исследования. Речь шла, в частности, о том, что естествознание и историческая наука – две совершенно разные области знания, существенно различающиеся по их методам. Этот постулат был для гуманитарного знания конца XIX – начала XX в. весьма важен, поскольку помогал преодолению упрощенного позитивистского подхода к социальным явлениям. «Ректорское слово», произнесенное В. Виндельбандом в Страсбурге в 1894 г., «сразу стало знаменитым»[89]. Последующее развитие науки и культуры XX в. показало, какие фундаментально важные следствия имела и констатация этого разделения, и достаточно широкое распространение неокантианской парадигмы, для менталитета людей науки. Оно способствовало осознанию специфичности мира культуры, его самодостаточности, его несводимости к естественно-научным трактовкам человеческого поведения. Оно давало возможность противостоять позитивистским установкам в условиях, когда проблема соотношения личности и общества приобрела особую актуальность. Методическое обособление стало надолго стимулом для развития гуманитарных наук, поскольку высвобождало ученых от диктата механистических, бихевиористских трактовок общественных явлений, ориентировало на исследование внутреннего мира человека. Были обозначены реальные специфические трудности познания человеческой психологии, «жизненного мира», скрытого от наблюдения и проявляющегося во внешних признаках, требующих особых и не всегда эффективных усилий интерпретации. Однако, с другой стороны, обособленное развитие гуманитарного знания не могло не ограничивать его возможности как знания объективного и научного. Искусственное разделение единого пространства существования человека и природы и их обособленное, а следовательно, одностороннее рассмотрение, сковывало возможности системного анализа единых и общих познавательных проблем. Возможности гуманитарного знания как строго научного оказались поэтому далеко не очевидны для представителей обоих типов наук. Между тем, проблемы единства науки, «связь вещей и связь истин»[90] могут эффективно исследоваться лишь на широкой основе компаративных подходов, опирающихся на единство мира природы, жизни и человека.

Мы взяли в качестве отправной точки данного доклада ситуацию нараставшего обособления наук о природе и наук о культуре по их методу, – для того, чтобы яснее оттенить наметившееся в настоящее время изменение вектора, направления в отношениях между этими типами знания. В деятельности практикующего исследователя проблемы человека и природы, времени и пространства, и, в частности, исторической науки и географии, – разумеется, не могли быть изолированы. Однако, очевидно, что теперь это встречное движение стало более осознанным, приобрело более массовый и разносторонний характер. Поэтому, проблема данной конференции состоит не в том, чтобы доказывать необходимость или полезность процессов взаимного узнавания, или вновь подтверждать невозможность понять человека во времени (прерогатива, прежде всего, исторических наук) и пространстве (прерогатива, прежде всего, естественных наук) с позиций их разделения. Важно придать нашим междисциплинарным рефлексиям эпистемологическую направленность. В определенном смысле обращение к эпистемологии (теорико-познавательной проблематике) в гуманитарном знании уже стало довольно заметной тенденцией в настоящее время. Во второй половине XX в., когда дифференциация и интеграция гуманитарных наук стали развиваться особенно быстро, выявилась актуальная потребность в теоретическом осмыслении общегуманитарной проблематики. Суть проблемы в свое время хорошо выразил Р. Барт, отметивший, что междисциплинарность представляет собой не просто суммирование данных различных наук, но, прежде всего вопрос «о новом объекте, новом языке, новом видении всего пространства гуманитарного знания»[91]. Изменение всего пространства гуманитарного знания стало предметом анализа в работе М. Фуко[92]. Новая проблематика исторической науки обусловила необходимость использования методических подходов современной социологии, антропологии, этнологии, психоанализа, наук о языке и литературном тексте. Особую актуальность проблематики междисциплинарного синтеза отмечает на новом этапе своего развития изначально междисциплинарный методический журнал «Анналы». Редакция издания подчеркнула этот аспект своей деятельности, придав ему новый подзаголовок[93].

Современное гуманитарное знание характеризует множественность и разнообразие взаимодействий истории и социологии, литературоведения и лингвистики, психологии и истории искусства. Но появились и такие направления, которые охватывают не только область гуманитарных, но и естественно-научных исследований. Имеющий биологический, социальный, психологический аспекты феномен человека, действующего в географическом пространстве, делает подобные контакты необходимыми. Среди новых исследований привлекает внимание тематика отношений общества к универсуму диких и культурных растений, миру животных, отношения леса и города, леса и сада, темы воды в образе жизни, архитектуре, изобразительном искусстве, религиозных обрядах, тема охоты, – в разработке которых принимают участие специалисты-географы, историки, искусствоведы, экономисты, археологи, археозоологи[94]. С середины 80-х гг. новым разнообразным содержанием наполняется история науки и техники, становясь полем взаимодействия антропологов, социологов, историков культуры, экономистов, специалистов данной науки, истории промышленной индустрии, – которых интересует как история идей, теорий и методов, так и проблемы психологии и этики ученых, общественных институтов и социального статуса науки и ученых в различных политических системах. Естественно, что разнообразие подходов и суждений требует теоретического осмысления, вызывает дискуссии[95].

Возможности широких междисциплинарных подходов на основе обращения к источникам велики. Это показали материалы предшествующих научных конференций, на которых встречаются представители различных областей знания и практической деятельности. Весьма перспективны потенциальные возможности применения компаративных подходов и раскрытия на этой основе информационных возможностей источников для таких областей знания, как историческая антропология, историческая этнология, география, картография и многие другие[96]. Проблематика данной конференции развивает данное направление, расширяет круг ее участников. Важно обсудить проблему единства научного знания, общие эпистемологические принципы междисциплинарности с позиций представителей как гуманитарных, так и естественно-научных областей современной науки. Интеграция наук в информационном поле источниковедческой концепции охватывает не только гуманитарные, но и естественно-научные области знания. Именно поэтому в качестве общей проблемы данной конференции и поставлена широкая тема «человек и пространство». Тем самым мы открываем для себя возможность обмена суждениями по широкому кругу теоретических и конкретных проблем, теми наблюдениями, которые возникают в результате разнонаправленных поисков утраченного единства. В то же время, обозначен общий объект, на который направлены исследовательские запросы наук о культуре и наук о природе в самом широком смысле. Ни одна из них не обходится без источников целенаправленно фиксированной информации о природных и культурных феноменах, которые наблюдает или преобразовывает человек в своей осознанной творческой деятельности. Точки пересечения наших исследовательских маршрутов в поисках единой теории поля, место встречи – обозначено: исторический источник. Принцип «признания чужой одушевленности»[97] мы постараемся взять за основу понимания Другого в его своеобразии и самодостаточности.

Для более направленного результата диалога необходимо обозначить главные вехи эпистемологического пространства наших методологических рефлексий. Поэтому в данном докладе мы рассмотрим такие аспекты, как общность культурной ситуации; единство принципов естественно-научного и гуманитарного знания; теория единства объекта – исторического источника; реализация ее теоретических принципов в трудах ученых – междисциплинарников А. И. Андреева и В. К. Яцунского.

Постмодернистская культурная ситуация в целом характеризуется особым вниманием к проблемам языка и значения, к типам и способам коммуникации, высказывания и восприятия идеи и суждения: представляется принципиально важным именно то, как выражена и репрезентирована реальность в авторском тексте – словесном (вербальном) и невербальном (в межличностном, интеракциональном взаимодействии, в искусстве), в повествовании (нарративе). Данная ситуация вполне объяснима, поскольку она вызвана расхождением между языковыми средствами традиционной, в том числе классической модернистской культуры и качественно новой реальностью, находящейся в процессе становления. Понятийный аппарат науки не адекватен новой социальной реальности. Рушатся старые стереотипы общественного сознания, а вместе с ними деформируется языковая среда, становясь более неопределенной, гибкой, предрасположенной поэтому к конфликтным интерпретациям. Слово традиционного языка уже «не то» слово, а новую реальность, в том числе и научную, можно лишь приблизительно, «как бы» выразить старыми понятиями. В этой культурной ситуации крайне важно самоопределение позиции профессионала вообще, а работающего в сфере гуманитарного познания – особенно. Он может, конечно, двигаясь в русле приоритетов массового сознания, лишь фиксировать противоречивость интерпретаций и их ускользающий, танцующий смысл, находя в этом состоянии завораживающую самодостаточность. Однако, гораздо важнее активно способствовать формированию методологии научной определенности, создавая воспроизводимые результаты исследования качественно новой реальности. Для исторической науки данная деятельность настоятельно необходима. Дело в том, что историческое образование и наука по ряду причин отодвинули на периферию пространства своей деятельности эпистемологические рефлексии по поводу профессионального исторического метода. Не одно поколение практикующих историков все еще продолжает чуть ли не гордиться тем, что проблемы методологии истории не входят в сферу их интересов. На фоне общего подъема эпистемологического уровня гуманитарного познания возникает, естественно, некоторое беспокойство историков сложившейся ситуацией. Однако, приходя в историческую науку извне, в качестве осознания необходимости некоего догоняющего развития, методологические рефлексии историков приобретают подчас односторонний характер. Но и они, безусловно, чрезвычайно информативны, поскольку ярко отражают возможности и границы рецепции, например, методов глубокого прочтения текста, его деконструкции, – по отношению к такому феномену, как произведения самих историков (исторический нарратив).

Современная ситуация важна прежде всего тем, что в ней вновь на первый план выходят фундаментальные для профессиональной науки проблемы объективности познания, воспроизводимости научных результатов деятельности исследователя. Есть ли историческая объективность в изучении прошедшего – цель ученого или это недостижимая, хотя и благородная, мечта, которая отодвигается от нас как линия горизонта? Поле напряжения «между фикцией и объективностью», между историческим нарративом и историческим знанием уже стали предметом методологических рефлексий профессиональных историков. Несомненно, выбирая в качестве предмета размышлений произведение историка, и, точнее, – феномен историографии как явление определенного социального пространства и времени, можно лучше понять реальность настоящего и прошедшего, их взаимосвязь и взаимодействие.

Особенность современной познавательной ситуации состоит в возрастании степени ее многообразия. Изменение социальной реальности новейшего времени обусловило необходимость широкомасштабного и многопланового использования социального опыта человечества в глобальных пространственных и временных пределах. В гуманитарных науках преодолевается представление о европоцентристской модели истории и культуры как единственной познавательной модели развития, возник огромный интерес к компаративным исследованиям и потребность в получении возможно более полной социальной информации. Сформировалось более объемное, «тотальное» представление о феномене человека, и как его следствие возрос интерес к использованию данных антропологии, социологии, этнологии, истории искусств в различных областях деятельности.

Мир становится единой цивилизацией, гуманитарные науки все сильнее осознают принципиальную общность своих исследовательских целей, – изучение человека в его отношениях с природой, обществом, государством, другим человеком. История и другие науки становятся качественно иными и наполняются новым содержанием – и по своему глобальному масштабу, и по подходу к общечеловеческим проблемам, и в смысле становления своего статуса в общественном сознании эпохи. Перед лицом сложных современных проблем, общество более остро осознает потребность обращения к познавательным возможностям компаративных гуманитарных исследований, стремится к достижению достаточно полной и достоверной информации о том, – каким образом мыслили и как поступали в критических ситуациях люди другого времени и другого пространства. Потребность в широких сравнительных подходах ощущается повсюду, изменяя стереотипы массового сознания. В свою очередь, рост интереса к проблемам культуры, гуманитарному знанию формирует своего рода социальный вызов, предполагает постановку фундаментальных вопросов, их результатного решения. Новые подходы требуют взаимодействия наук о культуре с науками о природе, науками о жизни, и, следовательно, преодоления разобщенности предметных областей знания, взаимодействия методов исторической науки, социальной и исторической антропологии, этнологии, социологии и социальной психологии, методов получения, передачи, интерпретации социальной информации. Действительно социальные вопросы, такие, например, как параметры самоидентификации личности, этнической группы или сообщества, региона, пути модернизации традиционалистских обществ, проблемы современной неосферы по существу междисциплинарны и требуют широкого использования компаративных подходов.

Одной из характерных черт является рост интереса к проблематике исторической антропологии. Ее тематика значительно шире, чем традиционно понимаемой исторической науки, и более междисциплинарна. Общее для исторической науки и других гуманитарных наук – «отношение социальной реальности и исторической экзистенции человека»[98]. В рамках исторической антропологии изучаются такие, в частности, вопросы, как здоровье человека, отношение к человеческому телу, спорту или его совершенствованию в различные исторические эпохи и в разных социо-культурных общностях (а в исторической этнологии, соответственно – в этносах) или способы питания и приготовления пищи или напитков, компаративные исследования техники и форм потребления продуктов питания, спорта и культуры здоровья и тела, ритуалов и обычаев, семейных родственных структур, систем верований и представлений о космосе и о вселенной, миграции и региональных особенностей и, естественно, отношений человека к окружающему его миру природы и его компонентам. Историческая антропология, этнология и историческая география в широком смысле просто неотделимы друг от друга, поскольку человек существует и творит в пространстве исторического времени.

Смысл происходящих изменений состоит в том, что существенно изменилось отношение общества к историческому опыту глобального человечества. Традиционная историческая наука развивалась, в принципе, отвечая интересам и запросам политики и идеологии, правящих верхов общества, немногочисленного слоя интеллектуалов. Соответствующей была и проблематика, представлявшая относительно узкий круг тем политической, дипломатической, позже – экономической и культурной жизни, будучи ориентированной преимущественно на европоцентристский регион всемирной истории, географии и культуры. Но теперь положение существенным образом изменилось: традиционные универсумы веками существовали в структурах повседневности вне этого исторического опыта, у них была своя, внутренняя историческая память, свои представления и способы передачи исторической информации, по своему весьма интересные, но далекие от научности. Теперь же, когда человечество становится и в культурном отношении планетарной цивилизацией, произошло приобщение к опыту другого, к общемировому опыту людей массовой культуры. Естественно, что людей интересует широкий круг проблем – семьи и человеческих возрастов, питания и одежды, обычаев и верований, игр и развлечений, здоровья и спорта, нравов и обычаев, повседневного образа жизни, событий и празднеств.

Огромное влияние на историческую науку оказало развитие социологии, антропологии, этнологии, наук о языке, семиологии. В исследовании социальных явлений представители этих направлений ориентировались на объективные, не зависящие от сознания, устойчивые структуры, поскольку именно они дают возможность научного изучения, открывают перспективы компаративного метода. В трудах К. Леви Строса (1908–1992)[99] исследуются такие, например, универсальные атрибуты человеческого бытия, как системы родства, принципы построения первобытных классификаций природного и социального мира, типы семьи и брака, мифология. Вслед за М. Моссом (1872–1950)[100] исследуются формы основания обмена в архаических обществах, все более глубоко и своеобразно интерпретируются смысловые значения таких понятий как дар, обмен дарами. Поскольку социальные науки изучают не изолированного индивида, а взаимодействия, процессы общения людей, то социология, этнология, антропология сосредотачивают свои методологические исследования на феномене общения, интердисциплинарного взаимодействия. Диалог, интервью, полевые наблюдения, синхронная фиксация феномена общения (устная история) дают гуманитарным наукам новые возможности и в то же время ставят свои специфические проблемы теоретико-познавательного характера. Вступая в более активные взаимодействия с новыми направлениями, историческая наука обращается к более широкой общечеловеческой проблематике. Так, например, если антропология изучает способы питания или приготовления пищи, навыки спорта и ухода за телом, обычаи, обряды и празднества, то историческая наука (историческая антропология) проецирует аналогичную проблематику на прошлые эпохи, ставит подобные вопросы к историческим источникам, начинает использовать имеющиеся, но ранее не затребованные свидетельства. Вслед за социологией, исследующей способы формирования индивидуального представления личности о себе в мире (теории «зеркального Я»), анализирующей структуры повседневного мышления, к данной проблематике обращаются историки. Таким образом формируется исследовательская проблематика, охватывающая «всего» (тотального) человека. Она охватывает, как отмечают ученые, «все стороны жизни человека и общества, в том числе и такие, которые, казалось бы, не имеют или почти не имеют истории… Речь идет о ментальных, демографических структурах, технологических приемах»[101].

Обогащение исследовательской проблематики – только одна сторона проблемы взаимодействия наук. Она не снимает методологических трудностей, а скорее добавляет к ним новые. Дело в том, что у наук, использующих методы полевых исследований, как антропология и социология, большое внимание уделяется проблемам интеракционального взаимодействия. В ходе наблюдения исследователь вступает в социальное взаимодействие, предполагающее взаимодействие субъекта и объекта и исключающее возможность отстраненного, дистанцированного наблюдения. В свою очередь, интерпретация этого взаимодействия весьма сложна, поскольку каждая коммуникация содержит многоуровневую социальную информацию, выраженную и вербально (словесно) и невербально, имеет скрытые смыслы и значения. Вряд ли возможно, далее, избежать влияния наблюдателя на ход беседы, достигнуть желаемого уровня достоверности полученных данных. Историк, проецируя на материал своих источников актуальную для науки о человеке проблематику, оказывается вовлеченным и в соответствующие интерпретационные рефлексии. Между тем, методологические рефлексии данного характера, по существу, выходят за пределы его профессионального опыта. Анализируя сложный и противоречивый процесс формирования новой науки о человеке, и раскрывая возможности истории в междисциплинарных контактах и взаимодействиях, исследователи справедливо задаются вопросом: «Каким образом история может, заимствуя их (т. е. других наук) приемы и методы, обогащаясь за их счет, привлекая их на свою сторону, не утратить свою специфику, остаться наукой исторической?»[102]. Сама постановка подобного вопроса ясно указывает на уже осознанную потребность вновь обратиться специально к проблематике методологии гуманитарного знания.

Лингвистически ориентированные методологи обратили главное внимание на текст исторического произведения, «исторический нарратив», предприняв весьма интересный опыт анализа научного языка и тех идеологических стереотипов, которые стоят за ним. От лингвистического подхода мысль ученых обратилась к более общим проблемам методологии исторического познания. Однако, исходные позиции в изучении природы исторического знания продолжают оказывать определенное, ограничивающее влияние при попытках дать на его основе более общие ответы на вопрос о возможностях истории как науки[103]. В ситуации лингвистического поворота к истории возникает впечатлении утраты качеств научности гуманитарного знания, вспоминается суждение о «неопределенности, расплывчатости, неточности», которое производят «почти все гуманитарные науки»[104]. Нельзя не заметить, что в условиях разнообразных взаимодействий и пересечений дисциплин и исследовательских подходов мера неопределенности понятийного аппарата, терминологии, научного языка не уменьшается, но скорее возрастает. В какой мере этот «конфликт интерпретаций», неоднозначность результатов исследования есть объективное свойство гуманитарных наук, а в какой, они – следствие неверно поставленных проблем, неподготовленности историков, особенность гуманитарной модели образования? Для нас это один из главных вопросов.

В реальной ситуации познания существует: объект познания (фрагмент изучаемой реальности); познающий субъект (исследователь); произведение, в котором представлено полученное новое знание (в нашем случае – это произведение историка, исторический нарратив). Три эпистемологические (теоретике-познавательные) парадигмы новейшего времени – позитивистская, неокантианская и феноменологическая – по-разному акцентируют их значение в процессе познания, и соответственно, их методы ориентированы по-разному Одна (позитивистская) абсолютизирует значение эмпирического объекта, фрагмента реальности; другая (неокантианская) абсолютизирует значение познающего субъекта, в сознании которого хаос реальности приобретает упорядоченность, возможность быть познанным; третья – (феноменологическая) сосредотачивает внимание прежде всего на «механизме» взаимодействия объекта и субъекта, на содержательной стороне познавательной деятельности. Наличие эмпирически данного объекта выступает в качестве своего рода свидетельства, явления, которым реальность выражает свою сущность, свою глубинную природу. В историческом познании, где изучается обычно по преимуществу прошедшая реальность, соотношение субъекта и объекта, и особенно процесс получения нового знания особенно сложны. Однако, установки различных методологических парадигм прослеживаются вполне отчетливо. Отметим сразу, что каждая из этих эпистемологических парадигм не может рассматриваться изолированно. В познавательной деятельности практикующего гуманитария (историка в том числе) эти установки не столько сменяют друг друга, сколько существуют в качестве способов познания. В одном случае внимание сосредоточено на фиксации или открытии фрагментов реальности, в другом – на деятельности познающего субъекта, и так далее. Возможно, что сам характер проблемы и возможности ее познания диктуют разные способы движения к цели. Но важно отметить и другое обстоятельство. В общественном сознании различных эпох, в научном сообществе профессиональных ученых, всегда имеется наиболее влиятельная, господствующая парадигма. Она формирует критерии оценки научных результатов, следовательно, влияет и на выбор проблематики, и тем самым осуществляет в научном сообществе функции «власти». Для традиционно мыслящих профессионалов смена научных парадигм происходит в какой-то мере неожиданно, что приводит к конфликтным ситуациям. Смена научных парадигм – всегда очень информативный процесс. Его изучение дает возможность лучше понять интересующую нас здесь проблему эпистемологии гуманитарного познания, значения объекта, субъекта и их взаимодействия в процессе генерирования нового знания. В свою очередь, становится возможным более точно определить тенденции развития научного познания и реализовать собственный выбор исследовательских целей и метода их достижения.

Естественные и гуманитарные науки второй половины XIX в. развивались под влиянием эпистемологической парадигмы позитивизма. Это философское направление исходило из того, что истинное (позитивное) знание создается как совокупность научных результатов отдельных наук, и должно быть свободно от отвлеченных «метафизических» построений. В интерпретации позитивистски ориентированных исследователей, прежде всего – естественников XIX в., античное понятие «метафизики» как учения о сверхчувственных началах бытия приобретает негативный оттенок, – для обозначения иррационалистических, схоластических суждений, не содержащих позитивного знания. Огромное влияние на формирование данного направления оказали великие открытия в естественных науках того времени – автора трактата «О небесной механике» П.-С. Лапласа, математика и астронома К. Ф. Гаусса, физика А. Вольта, химика А. Л. Лавуазье, химика К. Л. Бертоле, зоолога – систематика Ж. Кювье, создателя концепции эволюции живой природы Ж.-Б. Ламарка. Ученые создали новую картину мира природы, качественно изменили возможности изучения законов природы и науки о живом. Это позволило обосновать отделение позитивного знания от донаучных наслоений, религиозных представлений, вселяло веру в безграничные возможности науки.

Перед лицом новых исследовательских задач XIX в. добротный профессионализм европоцентристской модели исторической науки оказался неэффективным. Он формировался в ситуации познания познанного, когда существовала относительно ограниченная эмпирическая база источников, и методы их изучения были многократно реализованы, обобщены и воспроизведены в ясных и относительно простых исследовательских приемах. В новой ситуации о разработанной базе источников глобальной истории говорить не приходилось. Прорыв в непознанную еще область истории многих и многих цивилизаций или культур (Шпенглер назвал – 8, А. Тойнби – 21) истории человечества требовал каких-то иных нетрадиционных методологий. Слишком велика была сфера эмпирически еще непознанного. Как вспоминал позднее один из основателей концепции новой глобальной истории Л. Февр (1878–1956) на глазах историков разрушилось «неоспоримое основание всякой позитивной науки, этот несокрушимый столп старой классической истории… Познания наши внезапно превысили меру нашего разумения. Конкретное вдребезги разбило рамки абстрактного. Попытки объяснения мира с помощью ньютоновской, рациональной механики, окончились полным провалом. Старые теории необходимо было заменить новыми. Следовало пересмотреть все научные понятия, на которых покоилось до сих пор наше мировоззрение»[105]. Западный историк, получивший классическое профессиональное образование, совершенно не был готов к рефлексии о мировом целом, о человечестве как его наделенной сознанием части, о единстве познания такого феномена как источник – реализованный продукт человеческой психики, о путях познания чужой одушевленности. В своей «Методологии истории» Лаппо-Данилевский рассмотрел те труды по методологии исторического исследования, которые были созданы к началу XX в. Он внимательно разобрал работы Э. Бернгейма, Э. Фримена, Ланглуа и Сеньобоса и пришел к выводу о том, что данная методология еще не составляет «цельного и систематического учения», носит прагматический характер. Карсавин, выехав из России в 1922 г., с горечью писал о ментальности историков, не признающих за исследователем права на исторический синтез[106].

При обращении к множественным моделям всемирной истории, нужны были новые теоретические подходы. Почти одновременно, в конце XIX – начале XX в., появились неокантианский и феномено-логический подход к проблемам гуманитарного познания.

Неокантианская парадигма связана с именами философов баденской школы В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Неокантианская парадигма выбирает, в качестве руководящего принципа исторического познания, антитезу позитивизму. Она подчеркивает специфичность гуманитарных наук в отличие от наук естественных, и подчеркивает особую роль субъекта познания (исследователя, ученого, историка-философа) в эпистемологической ситуации познания.

В работах В. Виндельбанда (1848–1915) – основателя и главы баденской школы неокантианства, ректора Страсбургского (тогда – немецкого) университета была обоснована идея принципиального различия предмета наук о природе и исторической науки. Первые – изучают повторяющиеся, закономерно происходящие явления (это науки номотетические), а напротив, историческая наука (науки о культуре) изучает индивидуальные своеобразно взаимосвязанные явления (это науки идиографические, изучающие не закономерности, но особенное – идиос). Г. Риккерт (1863–1936) развил и дополнил это противопоставление наук о природе и наук о культуре по их методу, отмечая, что истинная форма познания присуща именно последним. В своей научной деятельности познающий субъект выделяет в идиографической реальности наиболее существенное, руководствуясь представлениями об истинных, вневременных, по сути – этических ценностях.

Методологическое обособление стало мощным стимулом для развития гуманитарных наук, поскольку высвобождало ученых от диктата механистических, упрощенных подходов к общественным явлениям, переносило акцент на исследование внутреннего мира человека. Были осознанны и обозначены принципиальные, специфические трудности познания человеческой психологии, жизненного мира, скрытого от наблюдателя и проявляющегося во внешних, требующих интерпретации, знаковых системах. Особое значение имело разработанное философом и историком культуры В. Дильтеем (1833–1911) учение о понимании Другого (человека) как специфическом методе наук о духе как методе, отличном от исследовательского метода наук о природе. «Возможность постигнуть Другого, – писал он, – одна из самых глубоких теоретико-познавательных проблем. Как может индивид сделать предметом общезначимого чувственно данное обнаружение чужой индивидуальной жизни». Во «Введении в науки о духе» Дильтей отмечал, что история имеет дело с человеческой индивидуальностью, в отличие от естественных наук, имеющих дело с абстрактными обобщениями. Это противопоставление позднее и легло в основу различения наук о природе и наук о культуре в трудах Вильденбанда и Риккерта. Однако, сам Дильтей гораздо более глубоко понимал соотношение между субъектом и объектом гуманитарного познания, подчеркивал его двойственную природу. «Все явления даны нам двояко; с одной стороны, они даны нам во внешнем восприятии, как чувственные предметы и как таковые они объединены физической связью, но, с другой стороны, они обнаруживают ту связь живого единства, которую открывает нам углубление в собственный внутренний мир. Созерцанию, интуиции, в которой переживается жизнь целого, открывается во внешней данности явлений внутренняя, живая, божественная связь единства». Понимание внутреннего мира Другого, другой личности достигается по мысли Дильтея, путем сопереживания, – особого способа интерпретации, – особенно важен этот метод по отношению к явлениям иной культуры. Для развития исторического метода особенно ценно положение Дильтея об «искусстве понимания письменно фиксированных жизненных проявлений», – иначе говоря, о широком, философском методе истолкования (герменевтики) не только текста, но стоящей за текстом личности. Свое развитие и конкретную разработку данный подход нашел в методе А. С. Лаппо-Данилевского. Этот мыслитель положил принцип «признания чужой одушевленности» в основу методологии исследования культуры.

Обозначенная неокантианским подходом граница между науками о природе и науками о культуре не была абсолютной в интерпретации ее основателей. Однако, по мере ее проникновения в более широкие слои общественного сознания XX в., эта граница постепенно углубляется, а само разделение абсолютизируется, в ходе развития интуитивистских течений, преодоления позитивизма в сознании историков. Этому способствовало снижение престижности гуманитарного знания, ставшее особенно заметным после Первой мировой войны. Становление информационных наук, имеющее столь значительное влияние на культуру XX в., произошло под знаком технологических приоритетов, и не сопровождалось соизмеримыми информационным технологиям гуманитарными идеями, прежде всего – в области фундаментальных понятий. В свою очередь, науки о культуре на время отказавшись от широких сравнительных исследований мира природы и мира культуры, искусственно ограничили возможности исследований системного подхода, природы информации, поведения и др. Стало утверждаться представление о неприемлемости для гуманитарных наук общенаучных критериев объективности познания, верификации и общезначимости требований научного сообщества к воспроизводимости результатов. Что касается собственно исторического метода, то его развитие в рамках неокантианской парадигмы дало наиболее значительные результаты в области исследования активной деятельности субъекта исторического познания.

Важно, однако, отметить, что неокантианская парадигма не исчерпывает всего многообразия идей, под влиянием которых методология истории XX в. выходит на новый качественный уровень.

Феноменологическая парадигма в отличие от позитивизма и неокантианства дает иную интерпретацию эпистемологических проблем соотношения объекта, субъекта и результатов их взаимодействия в процессе исторического познания. Основатель феноменологии Э. Гуссерль (1859–1938) уже в своих ранних работах (1900–1901) подверг теоретическому анализу ситуацию противопоставления наук о природе и наук о психических явлениях. Он сосредоточил внимание на выявлении их общих черт, оценивая обособление как проявление кризиса гуманитарных наук, утрату научного статуса, как кризис, и сосредоточил внимание на выявлении того общего, что делает познание научным. Гуссерль подчеркнул свою главную идею характерным названием труда «Философия как строгая наука». В русском переводе этот труд появился в одном из лучших изданий «Логос», на страницах которого мы встречам имена ученых, «при ближнем участии которых этот Международный ежегодник по философии культуры был издан». Среди них назовем такие имена, как А. Введенский, В. Вернадский, И. Гревс, Б. Кистяковский, А. Лаппо-Данилевский, Н. Лосский, П. Струве, С. Франк, А. Чупоров[107].

Для многих из них в самом понятии Логос выражалось именно цельное знание, соединяющее понимание и объяснение, анализ и интуицию. Они разделяют идею гуманитарного знания как научного. При всей специфичности гуманитарного познания, феноменологический подход исходит из единства подлинной, синтезирующей, строгой «метанауки», которая должна отвечать критериям объективности, истинности познания, достоверности научных результатов. Феноменология Гуссерля определяет цель познания как отношение между сознанием и бытием. В отличие от позитивистского подхода, принимающего фрагмент реальности (объект) как непосредственную эмпирическую (данную в опыте, наблюдении) данность, феноменологический подход обращен к анализу самого феномена взаимодействия субъекта с познаваемым объектом. Сознание обращено не столько внутрь себя (как в неокантианском подходе, когда, например, история рассматривается как воспроизведение прошлого опыта в сознании историка), но к реальности объекта. Сознание – «мыслит предметное, и выявляет его как значимое, действительно существующее».

В данной связи важно проведенное Гусселем различие между миросозерцанием познающего субъекта, его личной картиной мира, и объективным научным знанием: «Миросозерцание и наука, считает Гуссерль, – имеют свои различные источники ценности, различные функции и свои различные способы действия и поучения. Миросозерцание нужно рассматривать как состояние и создание отдельной личности, науку же – как создание коллективного труда исследующих поколений». Исходя из этого различия, Гуссерль формулирует свое представление о личности ученого: «Наука – безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу научных значимостей, которая должна служить благополучию человечества». Русским сторонникам феноменологического подхода было особенно близко развиваемое Гуссерлем противопоставление ученого глубокомыслия («мудрости») и теоретически ясной и четкой позиции подлинного ученого, стремящегося своим трудом уменьшить меру неопределенности и хаотичности в пространстве сложного и многозначного гуманитарного познания.

Идеи феноменологии нашли свое развитие и конкретную реализацию в учении А. С. Лаппо-Данилевского и принципах исторического и, более широко, гуманитарного познания. Теоретико-познавательная концепция Лаппо-Данилевского не содержала в своей основе неокантианского противопоставления наук по их предмету и методам. Для него номотетический (как исследование типологических, повторяющихся явлений) и идиографический (как исследование структурных взаимосвязей явления) подходы представляют дополняющие друг друга по направленности аспекты исследования явлений природы и общества. Синтез этих двух подходов представляется ученому как наиболее результативный способ более полного охвата типологических и индивидуальных особенностей изучаемой реальности.

Идею целостности научного познания и единства естественнонаучного и гуманитарного познания разделяет с Лаппо-Данилевским его друг и единомышленник В. И. Вернадский (1863–1945). Взгляды обоих ученых объединяет идея единства науки и ее объекта – мирового целого, в котором человечество составляет особую, наделенную сознанием часть[108]. Науки о природе изучают мировое целое, в свою очередь исходя их того, что в нем существует разумное человечество. Сознательная разумная человеческая деятельность выступает как преобразующая природу сила. В этом состоит один из принципиальных постулатов естественнонаучной концепции Вернадского. В дальнейшем, развивая эту идею в 20-х гг., ученые ввели для обозначения данной сферы взаимодействия природы и общества особое понятие «ноосферы».

В процессе целенаправленной человеческой деятельности создаются произведения, они, в свою очередь, выступают как источники познания, реально существующие объекты, доступные для научного исследования. В первых редакциях курса методологии истории, – пишет один из глубоких интерпретаторов философских взглядов Лаппо-Данилевского, А. Е. Пресняков, – он говорил о космическом смысле социального развития, о «реорганизации вселенной» как предельном моменте развития исторического процесса, реорганизации мирового целого воздействием на него «великой индивидуальности человечества». Пресняков отмечает в этой связи своеобразие и «неожиданно родственность» идей ученого идеям Н. Ф. Федорова. Еще более очевидно и подтверждено многими документальными свидетельствами научное общение и взаимное духовное влияние Лаппо-Данилевского и Вернадского. В данном культурном контексте философская парадигма Вернадского получает более полную и точную интерпретацию. Объединяет взгляды обоих ученых их представление о связи науки и жизни, о необходимости для ученого работать для культурного роста личности и народа, о чем неоднократно писал Вернадский. Историк и исследователь культуры И. М. Гревс в статье о Лаппо-Данилевском, которую он обозначил как «Опыт истолкования души», писал, в частности, что его друг «был убежденным представителем такой концепции истории, которая творческую силу исторического процесса видит в человеческих сознаниях, и, стало быть, активным носителем в нем движения определяет человеческую личность – индивидуальную и коллективную, в ее разуме и свободе».

А. С. Лаппо-Данилевский (1863–1919) – социальный мыслитель, историк, философ, исследователь методологических проблем гуманитарного познания, автор обобщающего теоретического труда «Методология истории» (1911–1913 гг.) и ряда крупных научных трудов по истории государства, права, политической системы России и по истории науки. Академик имп. Академии наук и руководитель ряда крупных международных программ, профессор высшей школы Петербурга, он разработал обобщающие курсы по теории социального познания, методологии истории, создал свою научную школу, последователями которой стал ряд социальных мыслителей – историков, правоведов, филологов, социологов и историков науки в России и за ее пределами. Данную научную школу характеризует единство представлений об объекте гуманитарного познания и, в то же время, ярко выраженная междисциплинарность. Среди наиболее близких по научным воззрениям ученых, составлявших научное сообщество, в котором Лаппо-Данилевский излагал и обсуждал основные принципы своей концепции гуманитарного познания, были – философ И. И. Лапшин, экономиста. А. Кауфман, филолог С. Ф. Ольденбург, медиевист И. М. Гревс, историк науки Т. И. Райнов, историки А. Е. Пресняков, С. Н. Валки А. И. Андреев, М. А. Полиевктов, в сфере его влияния находились автор «Системы социологии» П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, отчасти – Л. П. Карсавин. «Кажется, писал Н. В. Болдырев, – никого нет среди философов молодых поколений Петербурга, кто не прошел бы его школы». Лаппо-Данилевский – создатель оригинальной концепции методологии истории, представляющей собой учение о методах, обеспечивающих строгую научность исторического знания. Суть ее состоит в своеобразной интерпретации объекта исторического познания, его свойств и в построении, в соответствии с этими свойствами, целостной логической системы методов его познания. Именно в его труде разработан теоретический подход к созданию глобальной истории, в отличие от неокантианского подхода, при котором единство исторического процесса возникает как результат переживания прошлого опыта в сознании историка (познающего субъекта), и от позитивистского подхода к историческому синтезу как к сумме эмпирических данных, систематизированных им же, феноменологический подход обращен к взаимодействию объекта и познающего субъекта. При этом принципиальное значение имеет вопрос о том, как определяется объект гуманитарного познания. Лаппо-Данилевский говорит об истории и о методологии истории, но постоянно подчеркивает широту этого понятия. По существу, речь идет о единой науке о Человеке, именно так понимает историю гуманитарная концепция Лаппо-Данилевского. Сам ученый часто раскрывает смысл этого понятия, говоря о взаимодополняющем взгляде на историю трех типов исследователей: историка, психолога, социолога. Синтез этих трех аспектов рассмотрения единого объекта и обеспечивает необходимую полноту освещения проблемы человека и человечества. Лаппо-Данилевский определяет в качестве объекта исторического исследования – человечество, как часть мирового целого. Это особая, наделенная сознанием часть: она, в свою очередь, целостна. Объект исторического изучения – человечество во всей полноте своего развития (эволюционное целое), и в единстве системной взаимосвязи на каждый данный момент развития (коэкзистенциональное целое). Соответственно методология истории трактуется им как методология познания человечества, познания культуры. Ученый постулирует в качестве необходимого эпистемологического принципа утверждение гуманитарного знания именно как знания строго научного, логически выведенного, «построенного» (в логико-математическом смысле этого слова). Он исходит из признания единства и целостности познания каждого исторического явления. История отдельного народа, государства, личности возможна лишь как его интерпретация по отношению к целостности мира природы и человечества. Пройдет еще немного времени, пока эта истина станет находить признание научного сообщества. Осмысливая глобальные проблемы кануна Второй мировой войны, историк – философ другой страны, А. Тойнби напишет о «поле» историка, в котором Великобритания является частью: «Таким образом, английская история не прояснится до тех пор, пока она не будет рассмотрена в сопоставлении с историями других национальных государств… В каждом случае мы должны мыслить в терминах целого, а не части, видеть главы повести как события в жизни общества, а не отдельного его члена, следить за судьбами его представителей – не за каждым в отдельности, а в общем потоке, – воспринимать их как голоса единого хора, которые имеют значение и смысл в общем строе гармонии, но теряют их как только становятся набором отдельно звучащих нот»[109]. В наши дни, когда идея глобальной (общемировой и общеполюсной) истории стала достоянием историков и их конкретной задачей, еще яснее стала величайшая трудность ее реализации. Европоцентристская модель исторического познания создавалась постепенно, эволюционным путем, когда источники изучались, публиковались, интерпретировались веками целыми поколениями ученых исследователей. В отношении многополюсной истории человечества в целом эта задача (в принципе, конечно, выполнимая) изучения источников, подготовляющая такое положение вещей, еще далека от реализации. Она потребует усилий многих ученых исследователей разных стран и народов. Но уже сегодня ясна и главная трудность, которая встанет при обобщении этого материала, выведенного из неизвестности представителями разных исследовательских школ и методологий. Уже теперь ясно, что самая трудная проблема глобальной истории – не собирание фактических данных, и даже не их критический анализ, а полноценный исторический синтез.

Неокантианская модель решения задач исторического синтеза отдает приоритет в достижении исторического синтеза познающему субъекту. Он, по принципу «отнесения к ценности», отбирает главное, ставит проблему и, согласуясь со своими целями и возможностями, обеспечивает себя необходимыми и достаточными основаниями и доказательствами. Как эта методология раскрывается в трудах лучших мыслителей данного направления, мы рассмотрим в свое время. Здесь же важно подчеркнуть, что феноменология А. С. Лаппо-Данилевского предлагает принципиально единый и целостный теоретико-познавательный подход к ее решению.

Источниковедческая парадигма гуманитарного познания, созданная в первой четверти XX в., послужила общей основой для последующей разработки культурологических концепций историков и филологов (А. А. Шахматов, А. Е. Пресняков, С. Н. Валк, А. И. Андреев), методологов (Л. П. Карсавин, П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, исследователей культуры (С. Ф. Ольденбург, И. М. Гревс), и исследователей проблем социального познания. В то же время, известно, что в полном своем объеме данная методолгическая концепция не стала достоянием мировой науки. События Первой мировой войны и революции в России прервали тот активный обмен идеями и научной информацией, который наметился на Международных конгрессах историков в Берлине 1908 г., где работала (при участии Лаппо-Данилевского) специальная секция по методологии истории и в Лондоне 1913 г., где по поручению Российской Академии наук ученый предложил для проведения очередного Международного конгресса (намеченного на 1918 г.) Петербург. Академик Лаппо-Данилевский возглавил организационный комитет по его подготовке и вряд ли возможно сомневаться, что его методологические идеи нашли бы в этом случае свое достаточное ясное освещение. Начало Первой мировой войны, а затем события 1917–1918 гг. изменили общественно-политическую и культурную ситуацию в России и мире в целом, потребовали от ученых иных форм и способов реализации своих культурологических концепций.

Однако теоретическая основа новой междисциплинарной методологии была уже создана. Ее развитие и реализацию в исследовательской практике и преподавании мы находим в трудах ряда ученых[110].

Итак, общую основу гуманитарного познания составляет реально существующая совокупность произведений (изделий), созданных людьми в процессе их целенаправленной, осознанной деятельности. Это – «реализованные продукты человеческой психики», исторические источники. В концепции методологии истории Лаппо-Данилевского различаются два этапа (уровня), каждый из которых в принципе самодостаточен, но наиболее результативен их синтез, открывающий возможность логического построения феноменологии общечеловеческой культуры. Первый этап – «методология источниковедения» – имеет целью рассмотрение произведения, созданного человеком, как явления культуры определенного времени, социального и географического пространства. Принципиальное значение в рамках данной методологии имеет эпистемологический принцип признания чужой одушевленности. Источниковедение рассматривает триаду «человек – произведение – человек», сосредоточивая главное внимание на анализе взаимодействий, которые в ней реализуются. Особое внимание ученый уделяет проблеме интерпретации смысловых значений, стоящих за эмпирической данностью произведения и текста (психологический и технический, типизирующий и индивидуализирующий методы интерпретации). Принципы и методы типизирующей и индивидуализирующей критики и интерпретации источников раскрыты Лаппо-Данилевским на материале произведений различных типов и видов, – от памятников археологии до произведений современного искусства, правовых актов и законодательства, нарративных историко-философских текстов, на основе широкого компаративного подхода. Методология Лаппо-Данилевского раскрывает природу взаимодействия в труде исследователя эпистемологических принципов теоретико-познавательной и конкретно-практической деятельности. На эту черту научного творчества обращали внимание многие его последователи, говоря о «естественном союзе философии и эмпирической науки» в его собственном научном творчестве и методологической рефлексии. Ученый реализовал поставленную им цель создания «цельного и систематического учения об источниках», поскольку произведения, созданные людьми (исторические источники) составляют в своей совокупности тот реальный объект, без которого в принципе невозможно существование гуманитарного знания как научного. Итак, первый этап в рамках данной концепции составляет методология источниковедения, позволяющая рассматривать произведение (продукт целенаправленной человеческой деятельности) как явление культуры. Второй, высший этап, в свою очередь, составляет методология исторического познания. Целью данной методологии является достижение целостного знания о самой культуре, которая проявляет себя тем, что в ней создано данное произведение. Раскрывая более конкретно методологические принципы своей концепции, ученый на материале такого вида исторических источников, как частно-правовые акты (русского права) показал как цели исследования на каждом из этих этапов, так и реальные приемы их достижения. Частные акты рассматриваются как явления культуры своего времени и, затем, на том основании, что они существовали в России и устанавливали определенные нормы правовых отношений, «выстраивается» типология правовой культуры русского общества и правовой менталитет русского общества в соответствующих временных, региональных и социальных условиях. При этом возникновение и степень распространенности частных актов в практике социального функционирования становятся фактами большого научного значения. Они выступают как датирующий признак, как убедительное свидетельство состояния правовой культуры соответствующего уровня и типологии. Исторический синтез становится достижимым, а выводы о состоянии культуры – научно доказательными и воспроизводимыми.

Источниковедческая парадигма гуманитарного познания ориентирует исследователя на изучение конкретных объектов – явлений культуры, произведений (изделий), которые дают возможность получить знание о человеке путем интерпретации эмпирических данностей – фрагментов изучаемой культуры. Данный подход, в свою очередь, создает возможность более углубленного, специализированного исследования видовых (жанровых) особенностей произведений, возникающих в процессе функционирования – в правоведении, истории искусств, истории науки.

Методология исторического построения Лаппо-Данилевского была для историков традиционного мышления достаточно сложной. Тем более интересно, что его идея логического «выстраивания» феноменологии культуры по ее сохранившимся фрагментам оказывается созвучной идее ученого совершенно другой специальности. Это – французский ученый, основатель современной географической науки, Видаль де Ла Бланш. Обратившись к изучению исторических источников, – экспонатов этнографических музеев мира, он увидел в них возможность получать важную для географа информацию о физических и биологических условиях той эпохи, когда эти предметы (орудия труда, орудия для охоты или ловли, емкости для хранения и транспортировки) были созданы: «то, из чего и как они сделаны, гармонирует с тем или иным способом существования, в свою очередь формировавшимся под влиянием физических и биологических условий, которые можно установить и определить. В этом смысле урок сравнительной географии можно извлечь из данных, относящихся к обществам самым неразвитым. Эту интересную идею географа отметил и процитировал Л. Февр в своей работе, посвященной близкой ему проблеме «человеческой географии»[111]. Мысль и наблюдение выдающегося ученого убедительно показывает несомненную общность методологического подхода историка и географа, воссоздающего реальность по ее отдельному фрагменту: «Подобно тому, как внешний вид листвы и других вегетативных органов растения или шерсти и органов животного позволяет ботанику или зоологу распознать, под действием каких основных влияний климата и рельефа протекает существование этих организмов, так и географ по тем предметам материальной культуры, которые были им изучены, может заключить, в каких условиях среды они создавались»[112]. Сходные идеи о связи антропологических черт человека и его орудий и возможности получения соответствующей исторической информации находим у О. Шпенглера[113].

Пространственные параметры вещи, источника всегда информативны, и при соответствующей интерпретации могут дать информацию о человеке и культуре, обществе и природе, с которыми они четко взаимосвязаны функциональными зависимостями. Именно поэтому в рамках данной парадигмы исследователь обращается не к тексту, вернее, не только к тексту, но к произведению, от которого текст неотделим.

В рамках источниковедческой парадигмы существует свой подход к проблеме воссоздания культурного целого. Каким образом, изучая всегда отдельные фрагменты реальности, возможно воссоздавать целое? Таков самый трудный вопрос для любой науки. Особенно труден он для исторической науки, поскольку реальность не наблюдается непосредственно, труден он и для современного культуролога. На вопрос о том, какой вопрос современный ученый считает наиболее существенным для направления нового методологического издания, возникает весьма точный ответ: «Чего я хочу? Во-первых, того, что хочет каждый в наш век дифференциации знаний: синтеза… культура для меня сплошь и рядом остается суммой фрагментов истории, философии, религии, литературы, искусства, науки, быта, слагающихся, но не срастающихся воедино»[114]. В том же направлении активно работает мысль ученых другой страны, другой специальности[115]. Разумеется, проблема исторического синтеза – это вечная проблема. Позитивистски ориентированные методологи представляли синтетические процессы как суммирование и систематизацию эмпирических данностей или очищенных исторической критикой фактов. Методологи другой ориентации формируют целостный синтез в сознании историка, интерпретируя синтез как постижение (Р. Дж. Коллингвуд, А. Тойнби). Л. П. Карсавин считал, что синтез – всегда дело историка. Каждый из великих методологов по-своему прав. И все же, нам интересно, как же отвечали на этот вопрос последователи источниковедческой парадигмы, в каком направлении стремились достичь этой линии горизонта?

В качестве существенного признака, важной отличительной чертой научной деятельности двух, очень разных ученых, о которых идет речь, – А. И. Андреева (1887–1959) и В. К. Яцунского (1893–1966) отчетливо выступает взаимодействие историко-культурного и географического подхода.

Для обоих особенно важно изучение не только исторического процесса, – человека во времени, но прежде всего, – деятельности человека в реальном, неогеографическом (и социальном) пространстве. А в конкретной реальности настоящего, это люди знают по собственному опыту, присутствуют не отдельные фрагменты, но вполне ощутимая целостность и взаимосвязь. Источниковедческая парадигма дает поэтому свой ответ на вопрос об историческом синтезе: вполне возможно по фрагментам изучать глобальную историю, существуют и общезначимые, воспроизводимые научные методы ее исследования. Задача ученого, – выявить ту внутреннюю связь, то объективно существующее единство мира, которое реально существует и поэтому не может не найти отражения в пространственных параметрах. Рассматривая этнографические экспонаты музеев, Видаль де ла Бланш замечает: «в тех случаях, когда размещением экспонатов руководила последовательная мысль, мы сразу заметим, что предметы одного происхождения объединяет глубокая внутренняя связь. По отдельности они поражают только своей причудливостью; собранные вместе, они обнаруживают печать общности»[116]. Единство социо-культурной общности, обусловленность каждого элемента системы ее соотношением с целым есть неотъемлемая черта живой культуры, условие ее функционирования. Поэтому задача гуманитария состоит в том, чтобы не пропустить, увидеть эти функциональные связи, имеющие пространственные параметры.

Соответственно, в качестве первоочередной задачи выступает изучение взаимосвязанного корпуса источников, который и является своего рода проекцией культуры во времени. Конкретный выбор зависит от личных интересов или обстоятельств деятельности ученого. А. И. Андреев обратился вначале к восстановлению корпуса источников по истории, антропологии, географии, этнологии народов Севера[117]. Биограф и друг Андреева совершенно прав, когда подчеркивает, что этот выбор характерен «для его подхода к новому делу», характерен своей целостностью, он выбирает не фрагмент, но часть целого культуры. Север для данного направления учеников Лаппо-Данилевского родина и место деятельности его близких друзей (П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, Ш. 3. Элиава). Эта работа ведется им совместно с С. Ф. Ольденбургом (Финно-угорский сборник выходит под общей редакцией этих ученых в 1928 г.).

Сам ученый объединяет труды 1921–1929 гг. как «труды по истории Русского Севера, по вспомогательным историческим дисциплинам и по русскому источниковедению»[118]. В 1929 г. Андреев (1929–1931) находился в заключении, в 1931–1935 гг. в ссылке в Енисейске (сплавная контора, стройка, музей). Ученый вывез оттуда замысел и исследовательские труды по цельной, удивляющей нас сегодня актуальностью и значением проблеме[119]. Этот труд представляет собой классическое наследие русского источниковедения XX в. прежде всего цельностью и уровнем реализации замысла: «Источники, которые должны быть положены в основу нового построения («историческое построение» культуры) истории народов, находятся в многочисленных архивных хранилищах, не выявлены в достаточной мере, и, даже если они описаны или напечатаны, мало изучены. Без полного учета исторических источников, в особенности наиболее важных и ценных, невозможна, однако, серьезная историческая работа… В таком же положении находились и источники народов Сибири»[120]. Итак, перед глазами ученого – новая история народов, и, как ее живая и взаимосвязанная часть, источниковая проекция Сибири как социо-культурной общности части российского и мирового целого.

Учитель А. И. Андреева А. С. Лаппо-Данилевский написал как-то, что ученого следует оценивать не потому, что он успел сделать, сделал, а по тому, какие цели он перед собой ставил. А. Е. Пресняков, приведя эти слова учителя, отметил, что они очень подходят именно к нему самому. Можно считать, что они выражают важный критерий в интерпретации произведения – исследовательских целей. Источниковедение Сибири – до Тихого океана и далее – до Америки – таков масштаб. Андреев должен был задуматься над структурой, способом репрезентации собранного и исследованного материала. Теория источниковедения дает для этого четкий критерий, – типологически – видовой принцип. Вид источника выражает его целевые функции, и тем самым позволяет ясно представить изучаемую социо-культурную общность в ее реально существовавших функциональных связях. В труде А. И. Андреева рассмотрены отписки и расспросные речи служилых людей, чертежи и карты регионов, дозорные книги Сибирских уездов, ясашные книги, описания русских послов в Китай и путешественников по Сибири, летописи и «История Сибирская», летописные своды (мы говорим здесь о принципе построения, не вдаваясь в детали). Обращаясь к источникам истории Сибири XVIII в., мы можем поэтому сразу заметить появление новых видов и исчезновение некоторых из традиционных (от летописей и отписок к трудам академических ученых экспедиций XVIII в.).

Источниковеды знают, что каждый вид источника имеет свои особенности и свой видовой метод применения к ним всего комплекса исследовательских приемов. Это и прослеживается в труде А. И. Андреева. Данный подход позволяет лучше понять, что им восстановлен цельный, взаимосвязанный самой жизнью корпус источников, который и является общим объектом наук о культуре и ценным источником познания природы, увиденной глазами человека. Человек и пространство в их пространственном, данном в трех реальных измерениях и еще в другом, духовном – таковы параметры «Очерков». Междисциплинарность не привносится извне, но выступает из самой жизни, объективированной в источниках.

А. И. Андреев был ученым, разрабатывавшим конкретные проблемы, о его теоретических взглядах мы можем судить в значительной мере лишь по его педагогической деятельности. Они нашли яркое выражение в том направлении, которое он придавал работе кафедры, которой руководил в годы его работы в Историко-архивном институте, в его преподавании, руководстве созданием учебных пособий и программ[121]. Но несомненно, что он, как и его учитель А. С. Лаппо-Данилевский, придавал первостепенное значение выявлению культурного наследия народов России. Ему удалось создать целостный труд, показав источниковедение Сибири XVII–XVIII вв., как проекцию культуры, целостный корпус источников, равно необходимых и общих для этнолога, географа, историка самого широкого профиля, филолога, антрополога, искусствоведа, культуролога. Именно так и репрезентированы основные компоненты данной целостности (географические источники о Сибири XVII в.; этнографические труды и материалы о Сибири XVII в.; С. У. Ремизов как этнограф Сибири; собирание и издание сибирских летописей в связи с их изучением и т. д.). Другой крупный корпус источников, выведенный из забвения А. И. Андреевым, это уникальные тексты и карты по истории открытия и освоения островов Тихого океана и Аляски в XVIII в.[122]. Любимый тип ученого для А. И. Андреева именно тот, который воплощает в себе единство цели и междисциплинарность – у него есть исследования деятельности М. В. Ломоносова, географических трудов В. Н. Татищева, работы о Г. Ф. Миллере, С. П. Крашенинникове, Г. В. Стеллере, в трудах которых антропология, этнология, география, история, филология, картография выступают в эффективном взаимодействии[123]. Работая недавно над комментариями к новому изданию трудов Г. Ф. Миллера и, в частности, его «Описания морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю»[124], пришлось вновь убедиться, как много сделано ученым для исследования этого сложного произведения Миллера и воссоздания общей ситуации в мировой картографии его времени. А. И. Андреев – основатель отечественного картографического источниковедения и соответствующей научной школы; его ученик Л. А. Гольденберг (1920–1989) – автор известных трудов, один из членов авторского коллектива фундаментального труда по истории картографии, издаваемого в США[125]. Картографическое источниковедение – перспективное междисциплинарное направление отечественной науки, развитие которого актуально для исторической антропологии, истории науки, исторической географии.

Целостный, культурологический, в основе источниковедческий подход к междисциплинарным исследованиям человеческой деятельности представлен в трудах профессора кафедры в течение ряда лет В. К. Яцунского (1893–1966). Ученый разделяет теоретические представления данного научного направления о единстве историко-географического подхода к изучению человеческой деятельности. Его теоретические взгляды нашли отражение в концепции исторической географии, ее предмета и метода[126]. Вместе с А. И. Андреевым В. К. Яцунский отстаивал возможность исследования и преподавания исторической географии на основе междисциплинарности, как части мировой науки и культуры[127]. В его концепции историческая география выходит за пределы традиционных представлений об этой исторической дисциплине и предстает как исследование взаимодействий человеческой деятельности и природной среды. В настоящее время, когда идеи Видаль де Ла Бланша о «человеческой географии» нашли особый отклик в представлениях экологов[128], можно в данной исторической ретроспективе оценить гуманитарную антрополого-географическую концепцию Яцунского, его многолетнюю борьбу за изучение истории человека не в «абстрактном математическом пространстве» (как он критически определил данный подход в одной из своих работ), но в реальном пространстве географических условий человеческой деятельности. Для ученых его школы было очевидно значение исторической географии для историка, географа, антрополога, этнолога[129].

В. К. Яцунский принимал активное участие в становлении концепции курса источниковедения на кафедре. Он отстаивал широкий видовой подход к классификации источников, в трудах его учеников человек и пространство исследуются на основе использования экономико-географических методов анализа массовых источников[130]. Заложенный А. И. Андреевым и В. К. Яцунским в годы их работы на кафедре принцип взаимодействия естественно-научных и гуманитарных аспектов в исследовании и преподавании источниковедения и исторической географии[131], нашел свое продолжение и развитие в деятельности ученых последующего поколения данной научной школы. Важно отметить тесную взаимосвязь теоретической концепции и взаимодополняемость курсов источниковедения и исторической географии в настоящее время. Это единство и разнообразие авторских интерпретаций позволяет разрабатывать эпистемологические проблемы антропологии, этнологии, исторической науки, географии и картографии, формировать новые направления и компаративные подходы в исследовании человека в пространстве истории и культуры.

Таким образом, обратившись к анализу тенденций развития методологии междисциплинарных взаимодействий наук о человеке в пространстве и времени, важно понять, какие задачи они перед собой ставят и какие пути используются для их решения. За разнообразием подходов прослеживается стремление к более строгой научности, к расширению возможностей применения компаративных подходов, воспроизводимости результатов исследования человека, общества, цивилизации. Общей является и цель – исследовать феномен человека в его реальных взаимодействиях с природой, социальной реальностью и жизненным миром другого человека, понять физические, психические, социальные, духовные проявления человеческой личности в их цельности, взаимодействии и развитии. Современные направления гуманитарного знания осмысливают феномен интеракционального взаимодействия. В центре внимания оказываются методы интерпретации знаковых, символических по своей природе внешних проявлений феномена вербального и невербального общения. Стремясь понять организующую связь, сплачивающую человеческие группы, общества, цивилизации, гуманитарные науки в то же время испытывают огромные трудности в достижении этой исследовательской цели. Мера неопределенности, разнообразия интерпретаций знаковых проявлений языковой культуры возрастает с каждым новым продвижением наук о культуре к познанию феномена человека.

Историческая наука, функционируя в условиях междисциплинарного взаимодействия, обогащает свою проблематику. Антропология, начав с изучения ранних этапов развития социальных общностей, проецирует свой метод на современную деревню, город, рассматривая процессы взаимодействия индивида – группы – общества в современной социальной и экономической ситуации; взаимодействие методов антропологии и этнологии и распространение методов социологического анализа на новые области исследования массового общества, в свою очередь расширяет возможности междисциплинарных подходов. На границах наук о культуре и истории техники, истории наук возникает новое знание.

В настоящее время очевидно, что развитие гуманитарного знания создало новую ситуацию, в которой следует рассматривать фундаментальные вопросы эпистемологии науки о человеке и его творческой деятельности. В частности, оказывается неправомерным противопоставлять историческую науку как науку о прошедшей реальности другим гуманитарным наукам, непосредственно наблюдающим свой объект. Данный подход не позволяет отличить объективные трудности гуманитарного познания от тех, которые возникают при неверной постановке проблемы. В этой, вторичной ситуации мера неопределенности вполне может быть уменьшена. Возможно и определить оптимальный подход, который обеспечивает развитие перспективных исследовательских направлений. Одним из признаков эффективности метода, о котором пойдет речь, является то, что он открывает возможности широкого применения компаративного подхода в гуманитаристике в глобальных географических и временных рамках. Речь идет об источниковедческой парадигме методологии гуманитарного познания, основные положения которой мы рассматривали в связи со становлением феноменологического направления гуманитаристики как знания научного в начале XX в. Познавательная ценность данного подхода становится вполне очевидной в свете развития ряда наиболее перспективных направлений науки о человеке. Источниковедческая парадигма была в свое время выработана в условиях взаимодействия исторической науки с широким кругом философских, филологических, правовых и психологических направлений и идей, что и позволило выделить данный метод познания в особую эпистемологическую междисциплинарную сферу исследования.

Актуальны такие фундаментальные постулаты данной парадигмы, как понятие о мировом целом и человечестве как его особой, наделенной сознанием части; объектом методологии гуманитарного познания в ней выступает человечество, его эволюционное и коэкзистенциальное целое; в познании человечества определяющим является принцип чужой одушевленности, который раскрывает специфику отношения субъекта и объекта в гуманитарном познании. Рассмотрим далее, какие возможности открывает данный эпистемологический подход для понимания проблем соотношения анализа и синтеза в гуманитарном знании.

Следует различать в гуманитарном знании ситуацию непосредственного наблюдения явлений от ситуации опосредованного изучения фиксированной информации, реально существующих источников. Поскольку изучение источников как особый тип познавательной деятельности был выделен в специальную область именно исторической науки, то этот термин и используется в данной форме («исторические источники»). Однако, ситуация получения социальной информации из исторических источников не должна и не может рассматриваться как ситуация только лишь исторической науки. Наблюдать – еще не значит исследовать. Именно поэтому стремление зафиксировать момент непосредственного наблюдения характерно для культуры вообще, а для современной (получившей соответственно новые технические возможности аудиовизуальных средств, «устной истории») особенно. В процессе интеракционального взаимодействия, диалога, общения ситуация находится в движении. Более того, по существу, невозможно избежать изменения ситуации (а, следовательно, изменения объема и характера возникающей социальной информации) под воздействием самого фактора присутствия наблюдателя, даже пассивного, и тем более – наблюдателя, целенаправленно фиксирующего происходящее. Научный подход предполагает преимущественное внимание к тем фрагментам реальности, которые возникали по ходу развития событий. При этом не существует принципиального различия между изучением далекого прошлого или, напротив, современного события, происходившего за пределами непосредственного наблюдения исследователя. И, следовательно, изучение исторических источников не составляет специфику какой-либо одной науки, отличающей ее в этом смысле от другой. Непосредственное наблюдение крайне ограничено во времени и пространстве, а источники существуют везде и всегда, когда речь идет о культуре, в отличие от природы (как той части мирового целого, в которой воздействие разумной целенаправленной человеческой деятельности не предполагается).

Исследование источников дает потенциальные возможности получения объективно значимого знания о человеке, обществе, цивилизации и даже о природе (если природные феномены целенаправленно зафиксированы).

Рассматривая проблему взаимосвязи таких параметров, как человек – пространство – исторический источник, мы обращаемся к ее результативным исследованиям прежде всего в области эпистемологии. Понятие источника в рамках эпистемологической парадигмы – феноменологии культуры – имеет важнейшее значение. Оно обращает нас к произведениям, созданным человеком оправданно и осознанно, произведениям, имеющим пространственные параметры, существующим в настоящем и потому доступным для феноменологического изучения. Данная парадигма обращена к человеческой деятельности, к феномену человека создающего, человека-творца. Он действует в реальности не только социального, но и физического, географического пространства. Он его изменяет, создает новую, свою ноосферу. Характерно, что человек в процессе творческой деятельности целиком существует в пространственной реальности, выходя из временных рамок («часов не наблюдет»). Само время существует для человека деятельного как выявление изменений в окружающем его пространстве и, однако, обращаясь к фундаментальным достижениям гуманитарного знания XX века, мы видим, что они сосредоточены в основном на изучении временных, социальных параметров реальности, оставляя пространственное за пределами эпистемологического исследования. Даже обращаясь к реальности повседневной жизни, современный гуманитарий обращен к темпоральным параметрам. «Мир повседневной жизни имеет пространственную и временную структуры. Пространственная структура здесь нас мало интересует. Достаточно сказать лишь то, что она имеет социальное измерение. Благодаря тому факту, что зона моих манипуляций пересекается с зоной манипуляций других людей. Гораздо важнее для наших целей временная структура»[132]. От произведения гуманитарий восходит к тексту, от объекта к знаку. «Ни один текст не создан до конца. Все тексты являются принципиально открытыми»[133]. Но если текст необходим нам не только для самовыражения или самоутверждения, а для понимания чужой одушевленности, понимания Другого, то он не может рассматриваться вне пространственных параметров произведения, в которых был репрезентирован его автором, а следовательно, должен быть интерпретирован не как текст, а как произведение. Иначе мы не вычитаем из него ничего для себя нового, кроме того, что прежде знали. Именно поэтому проблемы интерпретации рассматриваются в более полном и завершенном контексте источниковедческого анализа и синтеза[134]. Пространственные параметры источника – его объем, материал, его вещность, тиражность, внешние данные – неотрывны от знаковой природы источника, могут быть интерпретированы только как части телеологического целого. Конечно, человеческая деятельность имеет знаковую природу, но объект и знак отнюдь не одно и то же.

Пространственные параметры социального процесса, человеческой деятельности должны стать предметом столь же глубоких эпистемологических исследований, как временные, темпоральные. В постмодернистской культурной ситуации они оказались на периферии исследовательского внимания. Образ зеркала, в котором отражаются другие зеркала, – не это ли образ, фиксирующий утрату пространственных ориентации? И мы видим, как вектор общественного интереса постепенно перемещается в другие, более перспективные для науки пространства: растет интерес к исторической антропологии, истории науки и техники, соответствующих жанров в искусстве. В настоящем докладе было показано значение парадигмы Лаппо-Данилевского – Вернадского как эпистемологической основы данного подхода. Она не стала еще общеизвестной. Более того, ученые говорят о научном одиночестве Вернадского. Исследователи склонны говорить и о научном одиночестве М. М. Бахтина, не находя в его концепции близости к неокантианству баденской школы. Доля истины в этом есть.

Научного одиночества, конечно, не было, а было эпистемологическое единство, была и есть школа, последователи и единомышленники, в трудах которых, как в работах А. И. Андреева, В. К. Яцунского и многих других мыслителей, органически сочетались представления о человеке, пространстве и историческом источнике как продукте и результате человеческой деятельности и культуры. Однако верно и то, что взаимодействие гуманитарных наук, наук о жизни и наук о природе в изучении отношений человека и ноосферы, истории и географии и на уровне конкретных исследований, и общей эпистемологии – одно из наиболее перспективных в настоящее время.

Русской науке принадлежит приоритет в великих географических открытиях в северо-восточной Азии, северо-западной части Америки, на Ледовитом и Тихом океанах. Эти великие открытия XVII–XVIII вв. явились ценнейшим вкладом в развитие мировой науки и культуры. Начатые в XVII в. открытием С. И. Дежнева, установившего раздельность материков Азии и Америки, они были продолжены в первой половине XVIII в. И. Федоровым и М. Гвоздевым, В. Берингом и А. И. Чириковым и другими русскими мореплавателями и были умножены в дальнейшем. Результатом их было установление очертаний и географического положения северо-восточной Азии и северо-запада Северной Америки, обследование огромных пространств Ледовитого и северной части Тихого океанов, открытие и освоение Алеутских островов.

История русских географических открытий на Тихом океане, показ их приоритета и первостепенного научного значения стоят в ряду важнейших проблем, разрабатываемых советской исторической наукой.

Разработка этих вопросов имеет тем большее научное и политическое значение, что приоритет русских географических открытий и ведущая роль русской картографии в изучении северной части Тихого океана сознательно замалчиваются и прямо искажаются буржуазными историками США и Западной Европы.

Вынужденные все же упомянуть о русских открытиях, получивших мировое признание, эти историки стремятся отвести им минимальное место. Так, в книге Аусвейт «Как развертывалась карта мира»[135], вышедшей в Америке в 1935 г., о русских открытиях на Тихом океане сказано всего несколько слов, причем они отнесены к разделу Азии, чтобы преуменьшить значение русских открытий в Северной Америке.

В 1945 г. в Англии переиздана книга Бейкера «История географических открытий и исследований»[136]. Автор вынужден отметить сделанный русскими исследователями «громадный вклад в дело точного изучения северной части Тихого океана»[137]. Однако, упомянув об экспедиции Беринга 1741 г., автор ни слова не говорит о русских плаваниях в Тихом океане во второй половине XVIII века. Говоря об этом периоде, Бейкер находит краски лишь для описания плавания Кука 1778 г. Заметив, что плавание Кука «имело и политическое задание… объявить английскими все земли, до тех пор не открытые другими державами»…[138], Бейкер ни слова не говорит о том, что в северной части Тихого океана Кук шел в водах, многократно исследованных русскими моряками, и что, следовательно, об «открытиях» Кука в этом районе говорить не приходится. В книге Г. Р. Вагнера «Картография северо-западного побережья Америки до 1800 года» не опубликовано ни одной русской карты, хотя известно, что именно русскими сделаны основные открытия в этой части Северной Америки. Между тем, труд Вагнера является «капитальным», в нем использованы материалы и карты ряда библиотек и хранилищ Калифорнии, Чикаго, Нью-Йорка, фотокопии из европейских архивов, и потому русские карты не могли быть ему неизвестны.

Советская историческая наука уделяет истории великих русских географических открытий, проблеме приоритета русских открытий большое внимание (работы Л. С. Берга, А. В. Ефимова, А. И. Андреева, Д. М. Лебедева, Р. В. Макаровой и др.). Значительное место в этих исследованиях занимает изучение истории русских географических открытий XVII – первой половины XVIII вв.

В то же время вторая половина XVIII века является периодом менее разработанным[139].

В настоящей работе автор поставил перед собой следующие задачи, решая их на основе марксистско-ленинской методологии:

1) Изучив архивный материал, еще не привлекавшийся или недостаточно использованный исследователями, проследить основные этапы русских географических открытий на Тихом океане и в Северной Америке, последовавших после второй Камчатской экспедиции 1733–1743 гг. и до начала 80-х гг., к которым относится начало деятельности Г. И. Шелихова по освоению Аляски.

2) Дать характеристику и анализ имеющихся источников по истории русских географических открытий рассматриваемого периода, причем главное внимание уделить источникам до сих пор мало исследованным.

3) Подвергнуть специальному изучению особый вид источников – картографические материалы. При изучении этих материалов ставилась не только источниковедческая задача – выявление и изучение еще не использованных рукописных карт, хранящихся в Государственных архивах и отражающих отдельные моменты русских географических открытий, но и задача выяснения уровня географических знаний, существовавшего в России рассматриваемого периода.

В этом плане исследованию подвергались следующие вопросы:

а) каковы были те географические представления о северной части Тихого океана, северо-восточной Азии и северо-западе Америки, которые складывались и постепенно уточнялись в результате русских географических открытий и находили отражение в картах, составлявшихся их участниками;

б) в какой мере публиковавшиеся время от времени Академией наук карты отражали действительный уровень сделанных открытий;

в) какую роль сыграла русская картография северной части Тихого океана в развитии мировой картографии в XVIII веке.

В диссертации использованы документальные материалы Центрального Государственного архива древних актов (ЦГАДА), Центрального Государственного архива Военно-морского флота (ЦГАМФ), Архива Академии Наук СССР, а также картографические материалы Центрального Государственного архива древних актов и рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР.

а) Источники

Основные документальные материалы, характеризующие русские географические открытия в Тихом океане и Северной Америке в 50–60-х годах XVIII века сосредоточены в крупнейших архивах СССР – Центральном Государственном архиве Древних актов (Москва), Центральном Государственном архиве Военно-морского флота (Ленинград), Архиве Академии Наук СССР и рукописном отделении Библиотеки Академии Наук СССР.

Эти архивы содержат документальные материалы, отложившиеся в деятельности центральных государственных учреждений – Сената, Московской сенатской конторы, Адмиралтейской коллегии, Кабинета, а также главного научного центра того времени – Академии Наук.

В Центральном государственном архиве Древних актов наибольший интерес для рассматриваемой темы представляет фонд Г. Ф. Миллера, известного историка и сибиреведа, в течение своей жизни создавшего громадное по объему и ценнейшее по содержанию собрание исторических материалов, известное под названием «портфелей Миллера». Рукописи Миллера поступили после его смерти в Московский архив коллегии иностранных дел, где они долгое время оставались забытыми. В 1831 г. часть материалов была затребована Академией Наук, как посланная в свое время Миллеру для составлявшейся им истории Академии Наук. Переданная Академии часть материалов составляет теперь фонд 21 Архива Академии Наук; остальные материалы входят в состав Центрального Государственного архива древних актов (фонд 199)[140].

Здесь имеется большое количество материалов о русских открытиях на Ледовитом и Тихом океанах XVII–XVIII вв., частью найденных самим Миллером в сибирских архивах во время его десятилетнего (1733–1743) пребывания в Сибири в качестве участника второй Камчатской экспедиции, а частью присланных его сибирскими корреспондентами. Корреспондентами Миллера в Сибири были братья Т. И. и В. И. Шмалёвы, сибирский губернатор Ф. И. Соймонов, сменивший его на этом посту Д. И. Чичерин, командир Анадырского острога Ф. X. Плениснер и другие.

Благодаря этим корреспондентам «портфели Миллера» содержат богатейшее собрание документальных материалов о русских открытиях, экспедициях и плаваниях по Тихому и Ледовитому океанам. Эти материалы составляют содержание портфелей 528 (часть I, дела №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, часть II дела № 1, 5, 6, 8, 9, 10, 12), 529 (части I, II, III), 534 (части I, II), 535, 536, 537, 538, 539, 540.

Здесь собраны отчеты, журналы, сказки и рапорты, подававшиеся в местные канцелярии Камчатки, Анадырского острога и Охотска промышленниками, мореходами и передовщиками, казаками местных воинских команд, участвовавшими в дальних экспедициях и походах, открывавших новые острова и земли. Эти документы, составленные непосредственными участниками и очевидцами событий, а также карты открытых земель, являются ценнейшими историческими источниками.

В отчетах и рапортах, написанных людьми простыми и нередко малообразованными, заключено исключительное богатство сведений и наблюдений над жизнью населения, природными условиями, флорой и фауной «новоизобретенных» земель. Они отражают наблюдательность и ум их составителей, людей правдивых, добросовестных и точных в описании сделанных ими открытий.

В «портфелях Миллера» собраны также копии и извлечения из дел Болыперецкой, Нижнекамчатской, Охотской и других канцелярий. Подлинники, хранившиеся в местных архивах, во многих случаях не сохранились, и потому эти материалы имеют для нас значение первоисточников. Здесь – ведомости «упромышлен-ной» на островах пушнины, с которой на Камчатке и в Охотске по прибытии судна бралась в казну 1/10 часть, прошения купцов о разрешении на отправку в море судов, различные распоряжения местной администрации и Сибирского губернатора о порядке отпуска судов в плавание, об оказании содействия в постройке судов; имеются также копии указов центральных учреждений – Сената, Адмиралтейской коллегии и др. об организации правительственных и частных экспедиций с целью новых открытий.

«Портфели Миллера» являются источником огромного фактического материала, мимо которых не может пройти историк русских географических открытий XVIII века. В числе корреспондентов Миллера, простых русских людей, которые, не претендуя на известность, затрачивали много труда на то, чтобы собрать все ценные и интересные материалы, которые находились в их распоряжении, на первое место следует поставить Тимофея Ивановича Шмалёва.

Тимофей Иванович Шмалёв (1736–1789) провел в глухих уголках Восточной Сибири всю жизнь.

Отец его, уроженец города Вятки, был канцеляристом Вятской провинциальной канцелярии, затем вступил в военную службу, и с того времени служил в Сибири. Много лет он был командиром Анадырского острога. Дети его, Тимофей и Василий (1737 года рождения) числились в Анадырской команде сержантами[141]. В 1758 году И. С. Шмалёв умер, и на его место командиром Анадырского острога, по предложению Сибирского губернатора Ф. И. Соймонова, был назначен Ф. X. Плениснер. С 1760 года Т. И. Шмалёв был Нижнеколымским командиром, а с 1765 г. переведен на Камчатку, где был командиром Болыперецкого, а затем Нижнекамчатского острога. В 1770 году Т. И. Шмалёв побывал в Петербурге и Москве. Он сопровождал алеута Осипа Кузнецова, сына главного тойона[142] Ближних Алеутских островов, которого сибирский губернатор Д. И. Чичерин направил к Екатерине II, в качестве представителя вновь присоединенных владений. Осип Кузнецов был в детстве аманатом (заложником) у русских промышленников, и потому хорошо знал русский язык. Когда он изъявил согласие на поездку, Шмалёву поручено было сопровождать его. Все это любопытное путешествие Шмалёв подробно описал[143].

Во время пребывания в Москве Т. И. Шмалёв беседовал с Г. Ф. Миллером, и с этого времени регулярно посылал ему материалы об открытиях, карты и свои труды.

Возвратившись в Сибирь, Шмалёв был снова назначен Камчатским командиром.

Живя в Сибири, Шмалёв имел доступ к архивам Анадырского острога, Охотска, Камчатки. Он много беседовал с мореходами и промышленниками, был свидетелем всех замечательных событий и плаваний, совершавшихся в этих местах за несколько десятков лет, обладал знаниями местных условий.

Знакомство с Миллером и просьба последнего о присылке интересных материалов, касающихся плаваний и открытий послужили толчком в исключительно плодотворной деятельности Т. И. Шмалёва.

Сбором документальных материалов о русских открытиях в Тихом океане он занимался и раньше.

В 1761 году сибирский губернатор Соймонов обратился в Охотскую канцелярию с предписанием о сборе сведений о плавании русских судов на Тихом океане. Он предлагал сообщить «чьи именно купецкие и партикулярные суда в морской вояж отпусканы были, по каким указам, с какими наставлениями, и обратно когда возвратились. Где были, и что именно видели и описали, какие вновь сысканные вещи, яко-то – разных зверей или птиц и прочего вывезли, и о прочем»[144]. Если в Охотске документы о некоторых плаваниях окажутся утерянными, Соймонов предлагал собрать сведения у самих участников плаваний: «Ежели у портовых дел поныне неизвестно, то от самих бывших на тех судах купцов и у протчих промышленников верные известия, или буде у них содержаны и журналы, то с тех журналов, чиня краткую, однако ясную и обстоятельную ведомость, прислать немедленно»[145].

Начальник Охотского порта капитан Ртищев ответил, что в Охотске полных сведений найти нельзя, потому что большинство судов отправлялось из Камчатских портов, и обратился к Болыперецкому командиру с просьбой о присылке своих данных, «справясь по Болыперецкой канцелярии с 1750 по 1760 год, чьи именно купецкие и прочие партикулярные суда и сколько числом в морской вояж во открытое Тихое море на лежащие к востоку ближайшие острова ходили и кто на тех судах компанейщиками были, и на каких островах и землях были, и что именно видели и описали. И поскольку годов в тех вояжах продолжались, и коликое число морских и земных зверей с каждого судна упромышлено, и что с того промыла и по каким договорам им в десятую пошлину[146] платили. И каких же именно на тех островах незнаемых народов видели, и имеют ли у себя владетелей и начальников»[147].

Круг вопросов, которые следовало осветить, был, как видно, довольно широк. Работой в Камчатских архивах по подбору документов и составлению «ведомостей» занялся Т. И. Шмалёв, бывший в то время Камчатским командиром[148]. Эта работа послужила началом его многолетней собирательской деятельности. Шмалёв подошел к делу не формально, а как подлинный исследователь, глубоко понимающий все значение русских открытий и важность сохранения документальных материалов о них.

По его распоряжению были скопированы и отобраны ценные документы – рапорты и журналы мореходов, передовщиков, поданные в Болыперецкую, Нижнекамчатскую и Охотскую канцелярию, карты новооткрытых островов, копии указов и распоряжений центральных учреждений, посылавшихся на места и т. д. Но Шмалёв не ограничился этим. Он является автором многих работ, основанных на материале местных архивов, который подвергнут им критике и обработке. Труды эти представляют большой интерес, а в ряде случаев, основываясь на материалах, давно и безвозвратно утраченных, приобретают значение первоисточника.

Документальные материалы (большей частью в копиях) и свои работы Т. И. Шмалёв посылал Г. Ф. Миллеру, в «портфелях» которого они занимают видное место, как по содержанию, так и по объему.

Копии документов местных архивов, которые Шмалёв прислал вместе со всеми трудами, позволяют подвергнуть проверке сообщаемые им сведения. Надо отметить большую тщательность и добросовестность Шмалёва, как исследователя. Его труды, посвященные истории географических открытий заслуживают всяческого внимания и доверия.

В 1774 году была опубликована статья академика Я. Штелина «Краткое известие о новоизобретенном Северном архипелаге»[149], в которой кратко и неточно рассказывалось об открытии Алелутских островов. Как статья, так и карта, приложенная к ней, содержали ряд ошибок. Т. И. Шмалёв вместе со своим братом В. И. Шмалёвым составил обстоятельную работу, в которой поставил своей задачей исправить допущенные Штелиным ошибки. Справедливо считая, что карта и статья Штелина не отражают действительного уровня географических знаний, которого уже достигла русская наука, Шмалёвы давали в своей работе много ценных дополнений, основанных на имевшихся в их распоряжении документальных материалах и картах.

Поясняя цель своего труда братья Шмалёвы в предисловии писали, что «Имея перед глазами» статью Миллера «Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морям»[150] и статью Штелина, и сравнив с ними, «собранные от разных мореплавателей подаваемые рапорты», они решили внести ряд дополнений.

В работе Шмалёвых[151], весьма обстоятельной, занимающей 54 листа большого формата, действительно дано много нового. Здесь рассказывается о плавании Н. П. Шалаурова по Ледовитому океану от устья Колымы на восток до Чаунской губы, о путешествии Николая Дауркина по Берингову проливу. Далее дается подробное описание всей цепи Алеутских островов, начиная с Ближних и кончая полуостровом Аляскою. Описывается их географическое положение, особенности рельефа, животный мир. Дана характеристика каждого крупного острова на основании отчетов и устных рассказов мореходов и их рукописных карт. Указывается также, кем именно тот или иной остров открыт, кем из мореходов посещался, населен ли алеутами или необитаем и т. д.

В качестве другого дополнения к статье Я. Штелина, где неправильно излагалась экспедиция к берегам Америки лейтенанта Ивана Синдта, Т. И. Шмалёв прислал Г. Ф. Миллеру свои «Примечания на рапорт флота лейтенанта Синдта»[152], составленные в 1775 г.; таким образом, Шмалёв сохранил (в копии) самый рапорт Синдта о его плавании, и дал к нему свои собственные, весьма интересные примечания.

Истории плаваний частных «промышленных» судов на Алеутские острова посвящена большая работа Шмалёва[153]. В предисловии к ней Шмалёв отмечает, что история Камчатских экспедиций уже опубликована в Ежемесячных сочинениях за 1758 год[154], но о последовавших затем плаваниях на Алеутские острова промышленных судов почти ничего не написано: «Но как после великих… первой и второй Камчатских экспедиций купеческие суда для промыслу морских и земных всякого рода зверей по Северо-восточному морю от Камчатской земли на морских судах вояжировать начало поимели, о том еще обстоятельно описаниев не видно, почему мы осмелились к оному сим примечанием объяснить»[155].

Эта работа представляет сводку сведений, собранных по материалам архивов и воспоминаниям очевидцев и участников о том, какие купеческие компании организовывались для промыслов на Алеутских островах за период 1744–1775 гг., с указанием, какие суда были построены, кто были пайщики в постройке, кто мореходами и передовщиками судов, каковы были маршруты плаваний, количество привезенной пушнины. Точные сведения о количестве упромышленного зверя были основаны на записях в специальных ведомостях, ведшихся в Камчатской, Болыперецкой и в Охотской канцелярии, где взималась в казну 1/10 часть промыла.

Шмалёв указывает источники, которыми он пользовался при написании своей работы. Он смог написать ее, говорит он, «по случаю нами собранных из Охотской и Камчатской Болыперецкой канцелярии и Нижнекамчатской приказной избы архив[ов], потому ж и по нахождению нашему в здешних отдаленных местах через двадцати-двухлетнее время, а особливо бытия нашего при немалом числе судов отправлении, и по выходе – выделов[156]. Отчасти – любопытствуя и от бывших в разные времена на тех островах, а особливо от подштюрмана Михаила Неводчикова и начального компанейщика камчатского купца Никифора Трапезникова и находящихся, по здешним местам почитаемых за лучших – Петра Башмакова, Андреяна Толстых, Степана Глотова, квартермистра Гаврила Пушкарева, и протчих мореходов и передовщиков, к тому ж и некоторых лучших промышленных людей, которые Американские, называемые Алеутские Ближние, Средние и Дальние острова с жительствующим на оных народом обыскать имели»[157].

Использование архивов Охотска, Болыперецка и Нижне-камчатска, беседы с лучшими мореходами и промышленниками Башмаковым, Глотовым, Неводчиковым, Толстых, Пушкаревым и другими, и, наконец собственные наблюдения в течение долголетней службы на Камчатке и в Охотске, – все это делает «Примечание» Т. И. Шмалёва о плаваниях на Алеутские острова очень ценным источником.

К этой работе Шмалёв приложил несколько рукописных карт, сделанных мореходами, открывавшими новые острова, – карту Неводчикова, Очередина и другие[158].

Дополнением к этой крупной работе служит «Краткое прибавление о происшествиях при Охотском порте, и сколько на Американских островах за промыслом к 1776 году купеческих судов находится»[159], а также «Исторические сведения об Охотском порте и строении судов»[160].

«Портфели Миллера» содержат ряд других работ Шмалёва, касающихся географии и экономики Сибири и истории населяющих ее народов. Назовем некоторые из них: «Краткое о Камчатке объяснение»[161], в котором автор, прекрасно знающий Камчатку, описывает ее природные условия, рассказывает о попытках разведения домашнего скота и хлебопашества на Камчатке, о выходе судов из Камчатских портов на Алеутские острова.

Подробное «Примечание» составлено Шмалёвым о водных и сухопутных путях Восточной Сибири, «начиная от Охотска, потом о Камчатке, Гижигинской крепости, о бывшем Анадырском остроге, и о вновь изыскиваемых водных коммуникациях и сухопутных от Якутска к Охотску и на Колыму трактов»[162], с указанием «когда оные начались також и когда иным промер был, тож и место от места в каком расстоянии, отчасти ж о строении и о народах, отчасти и о впадающих в море реках и о способности во оные ко входу морских судов, где есть лиственничные леса на строение морских судов годного лесу».

Реке Анадырю и Анадырскому острогу, в котором Шмалёв провел свои молодые годы, посвящены: «Краткое географическое описание о реке Анадыре, о впадающих в оную реках, со описанием… тамошние жители каких зверей и рыб для пропитания ловили, и какими заводами, и в каких именно местах»[163] и «Возражение, учиненное капитаном Шмалёвым на представление полковника Плениснера о снятии Анадырского острогу»[164].

Т. И. Шмалёв был противником ликвидации Анадырского острога, которую предлагал Плениснер в виду трудности снабжения жителей продовольствием. Правоту Шмалёва в этом вопросе подтверждает тот факт, что во время экспедиции Биллингса, в 1792 году, чукчи ряда селений обратились со специальным ходатайством о возобновлении Анадырского острога[165]. Это связано было с потребностью в торговле с русскими, которая остро ощущалась чукчами, получавшими от русских металлические изделия и другие необходимые товары.

Два «Примечания» – так называл Шмалёв свои работы, – посвящено истории народов Сибири. Это – примечания «О коряках ведомства Гижигинской крепости и о нравах их»[166] и «О том, с какого времени чукотский народ стал известен русскому и что произошло с того времени»[167].

Интересно примечание «О пашенных крестьянах, откуда оные командированы в Камчатку и Охотск, и по той командировке когда, где и ныне поселены; тож в каких местах хлебопашеству опыта чинены были, и в скотоводстве какой успех следовал, и ныне хлебопашество каким обстоятельством в Камчатке получением привозных семян производят»[168].

Истории городов Восточной Сибири посвящено «Примечание, учиненное капитаном Шмалёвым, после 1736 до нынешнего 1775 годов, в здешних отдаленных местах где какие новые крепости и строения застроены, ныне есть или вовсе оставлены»[169].

Таков далеко не полный перечень работ Т. И. Шмалёва, свидетельствующий о разносторонности его научных интересов, направленных к изучению истории, географии и экономики Восточной Сибири.

Сохранилась группа писем Шмалёва Г. Ф. Миллеру[170]. Из писем этих вырисовывается образ человека глубоко и живо интересовавшегося изучением родного Сибирского края, новыми географическими открытиями, стремившегося по возможности следить за выходящей в Петербурге исторической и географической литературой. В его письмах часты просьбы о присылке книг, в частности «Древней Российской Идрографии» Н. Новикова, описания путешествия Палласа по России, Путешествия Гмелина, исторических сочинений. По его словам «в здешних отдаленных местах весьма сие полезно к знанию отечества, а партикулярно ни у кого в привозе нет».

Шмалёв обратился к Миллеру с интересным предложением, которое, однако, не встретило, по-видимому поддержки. Он предложил издать книгу-сборник статей о Сибири и о новых открытиях на Тихом океане, в который предполагал включить статьи Г. Ф. Миллера, Ф. И. Соймонова, и работы самого Шмалёва.

«По получении всех мною веденных записок, – писал он Миллеру, – всепокорнейшее вашего высокородия прошу, собрав прежние вашим высокородием чиненные описания, – о делах о реке Амур произшедших, о пословице Сибирь – золотое дно, и о торгах прежних и нынешних Сибирских с приложением тарифа Сибирского, к тому ж о заведении Анадырского острогу и о первой и второй Камчатской экспедициях. Не соизволено ль будет по экспедициям флота лейтенанта Синдта и капитана Креницына и Курильских островах приобщить, и, присовокупя мною описанные известия и еще мною готовящиеся… к просвещению и поощрению в отдаленных местах обитающего общества, напечатать в одну книгу».

Любопытен мотив издания именно однотомника, – доступность такого сборника более широкому кругу читателей. «В разных книгах известия, по недостаткам не всякому (возможно) иметь библиотеку, а одну книгу всякий может поиметь», – пишет Шмалёв.

«И чтоб те книги в каждом здешних отдаленных… мест прочитываемы были почаще, и для имения обитающему народу в партикулярных руках, для продажи… Прислать в Иркусткую губернию сот до трех книг. Из чего, – продолжает Шмалёв, – я уповаю, быть к знанию географической науки великой пользе, и если б можно, то и картами и рисунками оную историю украсить»[171].

Шмалёв считал также, что издание такой книги вызовет живой интерес участников и свидетелей плаваний и открытий, вызовет их поправки и дополнения, которые должны всячески поощряться Академией Наук: «Естли же кто против нынешних описаниев к поправлению истории пожелает, а особливо усердно постарается с верным доказательством объяснить, что в Академию Наук беспрепятственно от себя посылали сведения, и обещать по силе заслуг награждение»[172]. Мысль Шмалёва о том, что Академия Наук должна поощрять сообщения с мест, напоминают об идее М. В. Ломоносова о рассылке по всем губерниям специальных географических анкет, с целью использования местных сведений.

Мысль Шмалёва об издании его работ осталась неосуществленной. При жизни Шмалёва была напечатана лишь одна его работа «Краткое описание Камчатки»[173]. Остальные труды, да и самое имя Т. И. Шмалёва оставались почти неизвестным историкам. Присланные Г. Ф. Миллеру «Примечания» Шмалёва пролежали, никем кроме Миллера не прочитанные, до наших дней.

Впервые использованы «примечания» Шмалёва об открытии Алеутских островов в диссертации Р. В. Макаровой «Открытие и освоение русскими Алеутских островов во второй половине XVIII века»[174], где подчеркивается значение деятельности Т. И. и В. И. Шмалёвых.

Кроме своих работ, Т. И. Шмалёв прислал Миллеру большое количество документальных материалов о русских открытиях и плаваниях промышленных судов на Тихом океане, – в подлинниках, копиях и извлечениях из архивов местных учреждений – канцелярий Охотского порта, Болыперецка, Нижнекамчатска и Анадырска. Присланные материалы составляют несколько объемистых томов и большое количество тетрадей, в которых содержатся тщательно выполненные самим Т. И. Шмалёвым, или по его поручению, копии документов, обычно заверенные его подписью. Те материалы, которые он имел возможность прислать в подлинниках, например, – карты, сделанные мореходами и полученные Шмалёвым не из архивов канцелярий, а из частных рук, некоторые журналы путешествий и т. п. – он присылал в подлинниках.

Присланные в разное время, в портфелях Миллера эти материалы сгруппированы в нескольких единицах хранения.

Под № 534[175], портфели I, II, III, IV содержатся «Дела о новых открытиях около Камчатки» (1760–1770), общим объемом до 700 листов. Здесь – работы мореходов и передовщиков купеческих промышленных судов, подававшиеся, как того требовали правила, в канцелярию Охотского и Камчатских портов, по возвращении судна из плавания на Алеутские острова. Рапорты полностью и весьма тщательно скопированы, включая подписи на них, например, «На подлинном написано по листам: к сему рапорту казак Петр Васютинский руку приложил. Прошением казака Михаила Лазарева Болыперецкой подушной плательщик Иван Красильников руку приложил» и т. д. Здесь имеются рапорты многих славных мореходов, известных своими неоднократными дальними плаваниями на Алеутские острова – яренского посадского Степана Глотова, тобольского посадского Ивана Соловьева, верховажского дворцового крестьянина Ивана Коровина, штурманского ученика Афанасия Очередина, тюменского посадского Михаила Холодилова, тюменского посадского Стефана Корелина, устюжского посадского Василия Шошина, Верхотурского посадского Ивана Дерябина, енисейского посадского Григория Коренева, устюжского крестьянина Ивана Коковина и многих других.

Кроме того, здесь имеется ряд «ведомостей» упромышленного зверя, которые составлялись в Болыперецкой и Камчатской канцеляриях при сборе в казну 1/10 части промыла. Эти «ведомости» позволяют исследователю установить, какое количество пушнины, на какую сумму и какой именно привозилось в эти годы с Алеутских островов. Имеются копии «записных книг», т. е. книг для записи взятого на островах ясака, который по возвращении сдавался в казну.

Встречается также еще один вид «ведомостей» – списки отпущенных на судах работных людей, русских и камчадалов. Канцелярии – Охотская и Болыперецкая, – давали специальное разрешение на отпуск промышленного судна, без которого оно не могло отправиться в путь. Для получения этого разрешения владелец судна обращался в соответствующую канцелярию с просьбой об отпуске судна, и прилагал список всего экипажа. Эти списки представляют большой интерес в том отношении, что позволяют выяснить социальный состав работных людей, нанимавшихся на суда, а также установить, из каких городов и районов приходили они на Камчатку. К сожалению, такие сведения имеются в документальных материалах, которыми мы располагаем, лишь в незначительном количестве, поэтому их приходится собирать по крупицам. Конечно, в местных архивах такие сведения имелись по каждому плаванию, по каждому судну, но важного значения им не придавалось. История простых людей, посадских и крестьян, истинных первооткрывателей новых земель, на своих плечах вынесших все тяготы и труды этих открытий, не интересовала ни царских чиновников, ни дворянских, и буржуазных историков. Поэтому сведения о них дошли до нашего времени наименее полно. Тем большее значение имеют те документальные материалы, которые в какой-то мере освещают интересующий нас вопрос. Списки работных людей, подававшиеся на утверждение в местные канцелярии и дошедшие до нас в составе «портфелей Миллера» и некоторых других фондов, говорят, прежде всего, о социальном составе работных людей, – из каких слоев населения они вербовались, а также из каких мест России были они выходцами. Конечно, необходимо учитывать, что большой процент приходившегося на Камчатку народа были беглые крестьяне и вообще лица, которые не стремились сообщить о себе точные сведения. Однако, в общем, картина получается довольно полная. В настоящей работе делается попытка свести разбросанные в разных источниках сведения об участниках плаваний воедино[176].

Источники говорят, правда, скупо, но от того не менее красноречиво – о жестокой эксплуатации работных людей, за счет которых купечество, – организаторы «компаний», дававшие средства на постройку судов и лично в плаваниях не участвовавшие, наживали огромные барыши. Особенно жестоко эксплуатировались камчадалы.

Валовые контракты, заключавшиеся между собою участниками компаний по постройке судов (№ 534, III) интересны тем, что позволяют судить о том, каким образом организовались такие компании, на каких условиях входили туда их члены, как распределялись прибыли.

Среди материалов местных архивов, присланных Т. И. Шмалёвым, имеются также копии указов центральных учреждений – Сената, Адмиралтейств-коллегий, а также сибирского губернатора, присылавшихся в Охотск и Камчатку. Эти материалы приобретают значение в тех случаях, когда в соответствующих центральных учреждениях данного документа отыскать не удалось.

Рапорты мореходов и передовщиков, журналы и «записные книги» экспедиций, копии указов и инструкций содержатся и в других, присланных Шмалёвым материалах (№ 539,1, д.д. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 19 и др.). Здесь материалы об экспедициях на Медвежьи острова 1762, 1763, 1769 и 1771 года, сведения о снабжении судов экспедиции П. К. Креницына, копии указа о разрешении Н. Л. Шалаурову плавания по Ледовитому океану 1763 года, примечания Плениснера к карте берегов Америки и Азии и другие.

Значение работы, проведенной Т. И. Шмалёвым по сбору документальных материалов по истории открытий на Тихом океане, а также по географии, этнографии и экономике Сибири, велико. Благодаря его трудам, дошли до нас многие ценнейшие документальные материалы, давно и безвозвратно погибшие в местных архивах Сибири. Большой интерес представляют и статьи – «примечания» Шмалёва. Во всех случаях, когда они могут быть проверены путем сравнения с другими источниками, налицо его добросовестность, тщательность в исследовании, документальная обоснованность приводимых фактов.

Интересные материалы были присланы анадырским командиром Ф. X. Плениснером. Ему удалось собрать ценные сведения о северо-востоке Азии и северо-западной части Северной Америки.

Сведения эти поступили в Петербург разными путями, и потому иногда известны в нескольких вариантах, экземплярах или копиях.

Первым был официальный путь донесения Плениснера сибирскому губернатору, Соймонову и позже – Чичерину, откуда они пересылались при реляциях губернатора Екатерине II, и в копиях – в Адмиралтейств-коллегию, в фонде которой (ЦГАМФ) многие из них и находятся. Но, кроме того, Плениснер посылал материалы, связанные с географическими открытиями, Г. Ф. Миллеру, с которым был знаком лично. В фонде последнего дошли до нас письма Плениснера Миллеру из Анадырского острога за 1761–1771 гг.[177].

Плениснер, кроме того, был связан перепиской с Ф. И. Соймоновым, которому и после того, как Соймонов отозван был из Сибири и поселился в Москве, сообщал о результатах экспедиций, начатых по его инициативе в годы его губернаторства. Соймонов, регулярно переписывавшийся с Миллером, пересылал материалы Плениснера и Миллеру.

В «портфелях Миллера» находим, кроме писем Плениснера, о которых упоминалось выше, присланные им: «Указы, инструкции и разные дела, касающиеся Анадырскав 1760–1763 гг.» (528,1, д. 6), «Сказка казака Николая Дауркина о Чукотской земле», заверенная подписью Плениснера (528, I, д. 8), «Примечание полковника и здешних отдаленных мест главного командира Плениснера к карте о Северо-восточном крае Азии или так называемого Чукотского носу, ко Северной Америке подлежащее» (528, I, д. 21), материалы экспедиции сержанта Андреева на Медвежьи острова и другие.

Плениснером присланы также карты Северо-запада Америки и Северо-востока Сибири.

Таково, в общих чертах, содержание документальных материалов о русских открытиях, входящих в состав одного из крупнейших фондов Центрального Государственного архива древних актов – фонда Г. Ф. Миллера. Обзор этих материалов будет, однако, неполным, если не упомянуть о том, что документы поступали не только из местных архивов Сибири, откуда их присылали корреспонденты Миллера. Он имел возможность, особенно после 1766 года, когда стал управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел (1766–1783), получать материалы также и из центральных, петербургских и московских архивов. Такого происхождения документы (в копиях) об экспедиции капитана Чичагова 1764–1766 гг. (ф. 199, оп. 2, 540, д. I) и материалы об экспедиции на Алеутские острова Креницына и Левашова (ф. 199, оп. 2, 540, д. 2).

Экспедиция Креницына-Левашева представлена здесь копиями правительственных указов, инструкций и рапортов Креницына и Левашева о ходе экспедиции. Эти материалы не дают почти ничего нового по сравнению с «фондом Беринга» (ЦГАВМФ) в котором сконцентрированы основные источники по истории этой экспедиции.

«Портфели Миллера» являются, как видно из характеристики его материалов, богатейшим собранием источников по истории русских географических открытий второй половины XVIII века. К сожалению, и при жизни Миллера, и после его смерти, это богатое собрание использовалось мало. Мы уже видели, что интереснейшие труды Т. И. Шмалёва оставались долгое врем никому неизвестными. Миллер не опубликовал их, как и многие другие ценные документы, которые находились в его распоряжении.

Фонд Г. Ф. Миллера является не единственным в Центральном Государственном архиве древних актов фондом, содержащим документы по истории русских географических открытий. Весьма ценные материалы содержатся в делах разряда XXIV бывшего Государственного архива (ЦГАДА, б. Госархив, разряд XXIV «Сибирский приказ и управление Сибирью»).

Особенно интересны дела №№ 34, 45, 47, 48, 52, 55 и некоторые другие.

Здесь содержатся донесения сибирского губернатора Д. И. Чичерина об открытии дальних Алеутских островов Умнака и Уналашки С. Г. Глотовым, об описании мореходом А. Толстых Андриановских островов, об экспедициях на Медвежьи острова 1770–1773 гг., о ходе экспедиции П. К. Креницына, и по другим вопросам.

Интересен доклад Ф. И. Соймонова о необходимости исследования Американской земли, открытой геодезистом Гвоздевым, который ему «словесно объявил, что довольство лесов на той земле видел», и о намерении Н. П. Шалаурова обойти морем Чукотский полуостров, в результате чего он сможет осмотреть и Американскую землю, которая «на том его пути в восточной стороне в виду состоять будет» (ЦГАДА, б. Госархив, XXIV, д. 34).

Интересно также письмо Соймонова Екатерине II о получении им «секретной о найденных Американских островах сочиненной господином Ломоносовым карты».

Центральный Государственный архив древних актов содержит и другие фонды, материалы которых являются ценным источником при изучении русских географических открытий XVIII века.

В делах Тайной экспедиции (ЦГАДА, б. Госархив, разряд VII, д. 2349, части I–II) содержатся интересные материалы о Камчатке 1773–1779 годов.

В эти годы главным камчатским командиром был назначенный вместо Т. И. Шмалёва майор М. К. Бем. Его управлением Камчаткою заинтересовалась Тайная экспедиция. М. К. Бем был вынужден давать перед нею отчет о своей деятельности. В связи с этим все делопроизводство канцелярии Камчатского командира Бема за 1773–1779 годы и сохранилось в фонде Тайной экспедиции.

Среди материалов – инструкция Иркутского губернатора Бриля, данная Бему при отправлении его на Камчатку. Инструкция очень подробна, касается всех сторон деятельности Камчатского командира. Интересны пункты: «об отпуске в море для промыла компанейских судов» (пункт 20), «об обстоятельственном разведении и описании всех Курильских островов, а в случае и японских, и об отпуске для того одного невеликого партикулярного судна» (пункт 21), также «о содержании в хорошем призрении, ежели иностранных в Камчатку кого бурею на судах занесет» (пункт 22), в котором предписывалось: «Буде впредь на Камчатку из каких бы ни было иностранных народов нечаянным случаем на судах занесены, или из верноподданных бывающих на промыслах в морских дальних вояжах по ласковым им уговорам добровольно привезены будут, таких иностранных людей посылать в Охотск под добрым присмотром, и с удовольствием пищи и платья, где и содержать до указу во всяком хранении и удовольствии на казенном корму, чтобы никакой нужды ни в чем иметь не могли…»[178].

Когда деятельностью Бема на Камчатке занялась Тайная экспедиция, новый иркутский губернатор, сменивший А. И. Бриля – Ф. И. Кличка потребовал у Бема отчета о всей его работе за годы его управления Камчаткою (1773–1779), послав ему ряд вопросных пунктов, составленных в соответствии с инструкцией, которая дана была Бему при вступлении в должность камчатского командира. Отчет Бема по этим пунктам составлен был обстоятельно, с ссылками на документы, с указанием их делопроизводственных номеров и дат. Для настоящей темы представляют интерес ответы Бема на следующие пункты: пункт 28 – «Предпринимаемые намерения о описаниях Чукотского носа», пункт 21 – «Отправление на Курильские острова компанейских судов для приведения в подданство «мохнатых» народов и заведения с японцами торга».

Т. к. материалы местных архивов об этих плаваниях на Курильские острова не сохранились, отчет Бема, составленный обстоятельно и со ссылками на документы, восполняет этот пробел[179].

«Дела об управлении Камчаткою майором Бемом» (б. Госархив, д. 2349, ч.ч. I–IV) содержат все делопроизводство Болыперецкой канцелярии за 1773–1779 год. Здесь ордеры, полученные от Иркутского губернатора, рапорты, поданные от разных лиц и содержащие сведения о промышленных плаваниях за эти годы, сообщения из Якутской воеводской и Охотской канцелярий, «наставление», составленное Ф. Немцовым «отправляющимся из порта Охотского и в Камчатки для промыслу на Алеутские и Курильские и прочие лежащие в открытом море острова» 1779 г., где отмечалось значение частых плаваний промышленных судов к Северной Америке, и другие документы.

В целом, материалы Тайной экспедиции «Об управлении Камчаткою майором Бемом» восполняют, в известной степени, пробел, вызванный гибелью местных и Камчатских и Охотского архивов, для периода 1773–1779 годов.

Исключительно ценными источниками по истории русских географических открытий являются картографические материалы Центрального Государственного архива Древних актов. Картографическим источникам посвящена специальная глава настоящей работы.

Центральный Государственный архив Военно-морского флота (г. Ленинград) содержит ценные документальные материалы о русских географических открытиях XVIII века. Они сосредоточены, главным образом, в фонде Адмиралтейств-коллегий. Помимо материалов коллегии, здесь имеются также дела Сибирского приказа. Наличие дел Сибирского приказа в фонде Адмиралтейств-коллегий объясняется тем, что после того, как в 1765 году Сибирский приказ был ликвидирован, незаконченные дела его были переданы в другие учреждения. Дела об экспедициях и плаваниях попали в Адмиралтейств-коллегию.

Документальные материалы, интересующие историка русских географических открытий, сосредоточены в так называемом «фонде Беринга». Название это не соответствует содержанию, – последнее значительно шире. Помимо материалов первой и второй Камчатских экспедиций Беринга и Чирикова, в том же «фонде Беринга» находятся дела о других экспедициях, ведшиеся в Адмиралтейств-коллегий во второй половине XVIII века.

Здесь содержатся документальные материалы о попытке возобновления второй Камчатской экспедиции в 1753–1765 годах, о деятельности Ф. И. Соймонова в Сибири, направленной к организации новых экспедиций, об экспедиции на Алеутские острова Креницына и Левашова, и другие.

Группа документальных материалов связана с именем Сибирского губернатора Ф. И. Соймонова. Ф. И. Соймонов живо интересовался русскими открытиями на Тихом океане, и в бытность свою сибирским губернатором (1757–1763 гг.) многое делал для поощрения этих открытий.

Федор Иванович Соймонов (1682–1780) был одним из образованнейших людей своего времени, автором многих сочинений. Окончив Навигацкую школу, он был человеком весьма разносторонних научных интересов. Н. Новиков, в своем «Опыте исторического словаря о российских писателях» говорит о нем, как о «муже ученом и искусном в латинском, немецком и голландском языках, также в астрономии, физике и других науках».

Ф. И. Соймоновым издан атлас Каспийского моря, в 1734 году атлас Балтийского моря, под названием «Морской светильник или описание Варяжского моря». Необходимость этого издания он объяснял тем, что до сих пор приходилось пользоваться «Голландским светильником», который для русской территории, по словам Соймонова «весьма неясно светил».

В Сибирь Соймонов попал не по доброй воле – он был осужден по известному делу Артемия Петровича Волынского и приговорен к смертной казни, которая затем заменена была ссылкою в Сибирь с предварительным наказанием кнутом и вырыванием ноздрей. Соймонов сослан был в Охотск, где находился завод по выварке соли из морской воды. Здесь он и работал до получения в 1742 году помилования, после чего продолжал жить в Сибири.

В 1753 году в Сенате поставлен был вопрос о возобновлении Камчатской экспедиции. Дело в том, что вторая Камчатская экспедиция Беринга-Чирикова 1733–1743 года, имевшая огромное значение для дальнейших русских географических открытий, широко раздвинувшая горизонты географических представлений России и Европы, в 1743 году была, согласно указу, не закончена, а «приостановлена». Многие морские офицеры и матросы, а также суда и различные припасы оставлены были в Сибири. И в 1753 году, при назначении Сибирским губернатором В. А. Мятлева, ему поручено было возглавить подготовку к возобновлению второй Камчатской экспедиции. Непосредственным организатором работ был сделан Ф. И. Соймонов, живший в Нерчинске.

Фонд Адмиралтейств-коллегий содержит группу материалов, отражающих попытку возобновления второй Камчатской экспедиции (ЦГАВМФ, ф. 216, оп. I, д. 73 на 669 листах). Однако, ввиду того, что приготовления эти были секретными, в фонде Адмиралтейств-коллегий они отразились лишь отчасти. Здесь имеется протокол заседания коллегии, на котором намечен был ряд мероприятий в соответствии с указом Сената от 28 декабря 1753 года о возобновлении Камчатской экспедиции, а также переписка, связанная с выполнением этих мероприятий, – в частности, с передачей всех морских офицеров и матросов, бывших участниками второй Камчатской экспедиции, состоявших в Сибири на особом учете, в ведение В. А. Мятлева, о направлении в Нерчинск для строительства судов специалистов-матросов из Кронштадта, о посылке в Сибирь, по просьбе Мятлева, подлинных карт и журналов Камчатской экспедиции[180].

Попытки возобновления Камчатской экспедиции не были доведены до конца, но энергичная деятельность Соймонова была вознаграждена: когда в 1757 году В. А. Мятлев был отозван в Петербург, на его место сибирским губернатором назначен Соймонов. В годы пребывания его в этой должности (1757–1763), Соймонов осуществил ряд мероприятий, направленных к организации ряда экспедиций и плаваний местными силами, поскольку на организацию крупной правительственной географической экспедиции масштаба Камчатской не отпускалось в эти годы средств. О всех своих начинаниях Соймонов сообщал в Сибирский приказ. Впоследствии, как указывалось выше, многие дела Сибирского приказа были переданы в Адмиралтейств-коллегию, поэтому донесения Соймонова мы находим в делах этой Коллегии[181].

Здесь – инструкция Соймонова Камчатскому командиру, в которой предлагается использовать плавания судов промышленников для получения сведений об Америке, инструкция Анадырскому командиру, которому Соймонов советует, воспользовавшись близостью берегов Чукотки к Аляске в районе Берингова пролива, организовать экспедицию на Аляску, и оную землю «разведать и осмотреть», копия донесения Соймонова в Сенат о намерении купца Бечевина построить два морских судна «и на оных плыть мимо Курильских островов, вокруг Камчатского мыса к полуденным и северным сторонам даже до Анадырского устья» и вокруг Чукотских мысов до впадающих в Северное море рек и до устья Ленского» и препятствиях, чинимых Бечевину командиром Охотского порта[182], а также разрешении, данном купцам Бахову и Шалаурову на плавание на собственном судне «из Ленского устья в Северное море до реки Колымы и оттуда вокруг Чукоцкого носу даже до Камчатки и прочих тамошних мест и для изыскания новых, незнаемых островов и земель»[183].

В годы пребывания Соймонова на посту Сибирского губернатора, по его инициативе или при его поддержке был осуществлен ряд промышленных плаваний на Алеутские острова, экспедиция Бахова и Шалаурова 1762 г.; лейтенант Иван Синдт послан был в Охотск для подготовки к плаванию в Америку. Ф. X. Плениснер, по предложению Соймонова назначенный командиром Анадырского острога, получил специальную инструкцию о сборе сведений о Северной Америке и населяющих ее народах.

Кроме материалов Сибирского приказа, Адмиралтейств-коллегий и Сената, куда направлялись официальные донесения Соймонова, сведения о наиболее замечательных плаваниях – Шалаурова, Ст. Глотова и др., проходивших в эти годы, находятся в переписке его с Г. Ф. Миллером, хранящейся в Архиве Академии Наук[184], которому Соймонов посылал карты и документы. Переписка не оборвалась и после того, как Соймонов был в 1762 г. вызван в Москву и назначен сенатором, с поручением ведать все Сибирские дела при Московской сенатской конторе.

«Фонд Беринга», рассмотрение которого мы начали с группы материалов, связанных с деятельностью Ф. И. Соймонова в Сибири, является основным источником изучения каждого этапа в истории русских открытий на Тихом океане – экспедиции на Алеутские острова 1764–1771 гг. под руководством капитана П. К. Креницына. Значение ее заключается в том, что эта правительственная экспедиция закончила и закрепила открытие Алеутских островов, осуществленное после второй Камчатской экспедиции Беринга-Чирикова русскими промышленными судами. В результате работ экспедиции Креницына Алеутские острова, вплоть до Аляски, были научно описаны, нанесены на точные карты, составленные опытными картографами, имевшими в своем распоряжении необходимые инструменты.

Документальные материалы о подготовке, организации и деятельности экспедиции содержатся в «фонде Беринга», в делах №№ 77, 78, 80, 81, 82, 83, 84 и 86. Они разбиваются на две группы. Это, во-первых, материалы, отложившиеся в Адмиралтейств-коллегий, и отражающие ее работу по подготовке экспедиции и руководству ее работой. Вторая группа – материалы, отложившиеся в процессе деятельности самой экспедиции – входящие и исходящие документы делопроизводства Креницына и Левашова (дела №№ 81, 82, 83, 84, 86).

Документы дела № 77 (на 618 листах) отражают подготовительный период организации экспедиции. Здесь – копия секретного указа Екатерины II об организации секретной экспедиции на Восточном океане; в приложении даны материалы, присланные Екатерине II сибирским губернатором Д. И. Чичериным, которые послужили поводом к организации правительственной экспедиции: реляция Чичерина от 11 февраля 1764 года об открытии ботом «Св. Иулиан» под командованием морехода Ст. Глотова новых островов Алеутской гряды, рапорт в Болыперецкую канцелярию С. Глотова и казака С. Пономарева об открытых островах (копия).

Далее следуют выписки из протоколов Адмиралтейств-коллегий. 5 мая 1764 года коллегия постановила «в помянутую экспедицию старшим послать капитан-лейтенанта Петра Креницына, а к нему придать еще одного обер-офицера, которые имеют быть каждый на особом судне». 7 мая в коллегию был вызван сам Креницын, где ему было заявлено о намерении послать его в «некоторую дальную экспедицию». Цель и место назначения экспедиции объявлены ему не были. В деле далее следует подлинная расписка Креницына о соблюдении им в строгой тайне всего, что ему было объявлено. Такая же расписка имеется и капитана Левашова, которого Креницын назвал, как наиболее желательного помощника и который был вызван в коллегию 11 мая. Здесь в деле – подлинная инструкция Адмиралтейств-коллегий Креницыну, подписанная 26 июня 1764 года членами коллегии Мордвиновым, Нагаевым, Чернышевым, Талызиным и другими, и составленная адмиралом Нагаевым.

Имеется и черновик инструкции, имеющий исправления и зачеркнутые места, не вошедшие в окончательный текст. Вместе с ним подшиты в деле два листа с рисунками, которые должны были помочь Креницыну опознать суда адмирала Чичагова, встреча с которыми предусматривалась в «секретном прибавлении» к инструкции. Изображение судов скреплено подписью адмирала Нагаева. Здесь же «реестр картам», которые даны были в помощь Креницыну, – три карты составленные во время плавания Чирикова и Беринга к берегам Америки в 1741–1742 гг., карта тотемского купца Петра Шишкина, морского служителя» Филиппа Вертлюгова и «карта морей арктических с приложением новоизобретенных островов на Камчатском море».

Далее в деле 77 следуют, в порядке их поступления, рапорты П. К. Креницына, регулярно извещавшего Адмиралтейств-коллегию о делах экспедиции. Вслед за рапортом от 1 июля 1764 г. об отправлении в путь, следуют рапорты о прибытии в Кунгур «со всею командою благополучно», далее о прибытии в Тобольск, где в присутствии сибирского губернатора Чичерина было распечатано «секретное прибавление к инструкции», об отбытии из Тобольска после получения всех необходимых материалов и припасов, о прибытии в г. Тару Томск, Енисейск, Иркутск, Якутск, Охотск. Из Охотска Креницын сообщает о ходе строительства судов. Рапорты Д. И. Чичерина в Адмиралтейств-коллегию дополняют сообщения Креницына.

Переправившись с судами на Камчатку, Креницын сообщает о подготовке к основной цели экспедиции – плаванию на Алеутские острова и Аляску. С момента выхода судов на Алеутские острова коллегия не имела о них никаких известий, до получения рапорта Левашова от 5 августа 1770 года, в котором он сообщал о том, что из плавания суда вернулись на Камчатку летом 1769 года, и перезимовав в Нижнекамчатском остроге, ждали лишь попутного ветра, чтоб возвращаться в Охотск, когда из-за несчастной случайности 4 июля 1770 года Петр Кузьмич Креницын утонул. Командование принял Левашов, который и возвратился с экипажем обоих судов в Охотск, а затем выехал в Петербург.

Группа дел, содержащих входящую и исходящую документацию П. К. Креницына и Левашова за 1766–1770 год передана была Левашовым по окончании экспедиции в Адмиралтейств-коллегию. Эти объемистые дела (д. 80–232 листа, д. 81 -747 листов, д. 82–1750 листов, д. 83–512 листов, д. 84–874 листа, д. 85–320 листов, д. 86–396 листов) содержат переписку Креницына и Левашова с местной администрацией Охотска и Камчатки, сказки промышленных людей, которые рассказывали Креницыну об Алеутских островах и т. д.

В них отражена подготовка, которая велась Креницыном к плаванию – строительство и починка судов, заготовка леса, гонка смолы, выварка соли из морской воды и т. д.

Период пребывания на островах отражен гораздо менее полно.

Это объясняется тем, что все записи о наблюдениях, делавшихся во время самого плавания, записывались согласно инструкции, в морские журналы. Журналы эти также должны находиться в фонде Адмиралтейств-коллегий в Центральном Государственном архиве военно-морского флота. Однако, нам не удалось найти эти журналы.

Исследователи, писавшие об экспедиции Креницына, (Р. В. Макарова[185], В. А. Перевалов[186]) используют «экстракт» изжурналов морской секретной экспедиции флота капитала Креницына и капитан-лейтенанта (что ныне капитан) Левашова разных годов в бытность их в той экспедиции с 1764 по 1771 год[187], где Левашев кратко изложил историю экспедиции. Дополнением к «экстракту» служат составленные Левашовым «Описание острова Уналашки» о жителях того острова, о ясаке, о промысле российских людей на острове Уналашке разных родов лисиц, часть этого описания опубликована была еще в 1852 г. историком русского флота А. П. Соколовым, в приложении к его статье «экспедиция к Алеутским островам капитанов Креницына и Левашова»[188].

Отыскание журналов экспедиции, представляющих большой научный интерес, позволит более полно осветить историю замечательной экспедиции.

Некоторые документы, где говорится о встречах с алеутами, описывается их жизнь и быт, удалось найти в делах, содержащих входящую переписку Креницына и Левашова, о которых говорилось выше. Здесь имеется, например, рапорт участника экспедиции Афанасия Дудина Меньшого, посланного на берег Уналашки за пресною водою, когда суда подошли к этому острову. Дудин живо описывает алеутов, их жилища, украшения и одежду, легкие быстроходные байдарки. Интересен рапорт штурмана Балакирева, описывающего остров Агутанак, встречу с алеутами, поиски гавани для постановки судна на зиму, рапорты штурманов Михаила Крашенникова и Сергея Чиненого, посланных на байдарах для осмотра берегов Аляски, и другие (ЦГАВМФ, ф. 226, оп. I, д. 84).

Перечисленными выше материалами не исчерпываются те источники по истории географических открытий, которые содержатся в «фонде Беринга». Здесь имеются документы о плаваниях промышленных судов по Тихому океану. Так, например, рапорты организаторов плавания из устья реки Анадыря на Камчатку 1748 года – Новикова и Бахова, а также посланного на их судне «от казны» казака Т. Перевалова (ф. 216, оп. I, д. 72) позволяют подробно изучить эту интересную попытку отыскания нового морского пути.

В деле 77 содержится переписка Адмиралтейств-коллегий с Чичериным о присылке из Сибири кого-либо из промышленников для получения сведений об Алеутских островах, и о последовавшем приезде в Петербург купца Василия Шилова, участника ряда плаваний на острова. Здесь же (в копии) доклад коллегии Екатерине II от 23 февраля 1767 года с приложением объяснения, «взятого в коллегии… от устюжского купца бывшего в Камчатке на тамошних морских островах Василия Шилова и о представленной им из плавания своего карте» (ф. 216, оп. 1, д. 77, лл. 263–268).

На копии доклада – пометка «Послано с нарочным в Москву». Далее следует письмо графа Чернышева (подлинник) в коллегию, в котором он по поручению Екатерины II, рассмотревшей карту Шилова, спрашивает «не слишком ли много на оной новообретенные острова к северу положены, и не должно ли по описанию им быть гораздо южнее». В своем ответе коллегия сообщает, что «Шилова карту., не почитает она за точную, но токмо на первых порах довольно изрядною». В коллегии составлена была другая карта, с обширным примечанием адмирала А. И. Нагаева[189].

Примечание Нагаева приложено здесь же.

Сведения о плаваниях промышленных судов содержатся и в других делах «фонда Беринга» (д. №№ 76, 77, 80, 82, 85 и другие).

Изучение материалов Архива Академии Наук СССР (Ленинград) позволяет расширить круг источников по истории русских географических открытий.

Огромное значение для сбора материалов по истории открытий имела деятельность М. В. Ломоносова, как руководителя Географического департамента Академии Наук в 1757–1765 гг. М. В. Ломоносов интересовался вопросом о русских географических открытиях в Ледовитом и Тихом океанах, считая их жизненно-важными для России. Он был и историком-исследователем этих открытий, посвятив им свою известную работу[190].

М. В. Ломоносов придавал важное значение такому виду источников, как подлинные журналы путешествий, составленные самими мореходами и открывателями новых земель, их рапорты, записки, рукописные карты. Он подчеркивал, что тот факт, что журналы и карты составлены иногда людьми неучеными, не умаляет научного значения этих документов. Ломоносов сам беседовал с участниками плаваний, очень заинтересовался рукописной картой, которая была привезена в Петербург вместе с рапортом об открытии Ст. Глотовым Умнака, Уналашки и других островов Алеутской гряды.

Придавая важное значение такого рода источникам, Ломоносов принимал меры к тому, чтобы возможно больший круг людей присылал в Академию Наук те материалы об открытиях, которые могли оказаться в их руках.

В 1760 году по мысли Ломоносова была предпринята рассылка по всем губерниям специальных географических анкет, так называемых «запросов», с правительственным предписанием, всем провинциальным учреждениям о присылке в Академию ответов на эти «запросы».

Благодаря этому мероприятию, работы Академии становились известны в далеких провинциях, и многие, крупные и мелкие административные деятели и частные лица направляли в Академию Наук имевшиеся в их распоряжении историко-географические труды, отчеты об экспедициях, карты и т. п. материалы.

Стремление Академии получать с мест эти материалы послужило стимулом к возникновению Института русских членов-корреспондентов[191]. Первым русским членом-корреспондентом был П. И. Рычков, избранный в 1759 году и известный своим замечательным «Топографическим описанием Оренбургской губернии».

После смерти М. В. Ломоносова интерес к таким работам, и особенно, к их опубликованию, в Академии Наук значительно упал.

Однако материалы продолжали поступать и после смерти М. В. Ломоносова.

В Архиве Академии хранится группа материалов, присланных анадырским командиром Федором Христиановичем Плениснером. Здесь его «Краткое примечание к карте о берегах Азии и Америки», «Географическое описание реки Анадыря», «О начале Анадырского острогу», материалы об экспедиции сержанта Андреева на Медвежьи острова[192]. Одновременно от Плениснера поступали и карты. 1) Одна из них, хранящаяся в рукописном собрании Библиотеки Академии Наук, имеет пометку: «получена карта полковника Плениснера. 2) Карты Северо-восточной Азии и Северной Америки. 3) Пенжинской губы и Камчатки. При сих трех картах: Краткое примечание к карте о берегах Азии и Америки. Географическое описание реки Анадыря. Журнал, содержанный в некоторой секретной экспедиции. Краткое о Камчатке объяснение»[193].

Академия связана была также с Ф. И. Соймоновым, Д. И. Чичериным, сменившим Соймонова в должности Сибирского губернатора, Иркутским губернатором Ф. Кличкой, через Г. Ф. Миллера – с Т. И. Шмалёвым и другими лицами, присылавшими документы и материалы географического и исторического содержания, а также собственные труды.

Не использованы исследователями письма Ф. И. Соймонова – Г. Ф. Миллеру[194]. Эти письма охватывают период 1761–1765 гг. – годы, когда Ф. И. Соймонов был Сибирским губернатором и затем переведен был в Москву, где стал сенатором при Московской сенатской конторе, с поручением «ведать Все Сибирские дела»; переписка оканчивается в 1765 г., когда Миллер переезжает из Петербурга в Москву.

Письма Соймонова содержат ряд дополнительных сведений о Н. П. Шалаурове, о приезде его в Москву в 1763 г. и решении Сената об организации вторичной его экспедиции с целью пройти из устья Колымы вокруг Чукотского полуострова на Камчатку, о плавании судна «Иулиан» и открытии им островов Умнака, Унапашки и др., о карте этих островов, поднесенной промышленниками Ф. И. Соймонову и др.

Материалы Архива Академии отражают работу Академии Наук по составлению опровержения на брошюру И. Н. Делиля, фальсифицировавшую историю русских открытий в Тихом океане. Здесь содержится копия реляции русского посла в Вене о появлении заграницей карты Делиля, и необходимости опровергнуть лживые утверждения Делиля; переписка коллегии иностранных дел с Академией о подготовке академической карты русских открытий и разоблачений Делиля[195]. Материалы отражают ход работы по составлению академической карты[196]; имеется правительственный указ от 25 июня 1748 г. о запрещении академикам и профессорам поддерживать переписку с Делилем «для некоторых причин и его нечестных поступков»[197], ответ Миллера на запрос Кабинета, каким образом «карты новоучиненных при Камчатской экспедиции изобретений» могли стать известны «кому не надлежит»[198], и о передаче карт Камчатской экспедиции в ведение Кабинета.

Материалы Архива Академии Наук тесно связаны с материалами Рукописного отдела Библиотеки Академии Наук. В Рукописном отделе имеется группа источников по истории русских географических открытий. Но это источники особого рода – картографические материалы, в том числе – рукописные карты мореходов и открывателей новых земель, присылавшиеся в Академию Наук, и печатные, общие карты, составлявшиеся на основе их в Академии. Рассмотрению этого вида источников посвящена особая глава настоящей работы.

Особую группу источников по истории русских географических открытий составляют картографические материалы. По своему происхождению и технике исполнения они разнообразны. Среди них имеются: 1) рукописные карты, составленные участниками экспедиций и плаваний, – промышленниками, мореходами и передовщиками судов, служивыми людьми в дальних походах, 2) сводные карты, составлявшиеся в сибирских и камчатских канцеляриях с учетом сделанных открытий в практических целях, 3) карты, составлявшиеся в Адмиралтейской коллегии на основании полученных с мест сведений, для руководства вновь организуемых экспедиций, 4) итоговые печатные карты русских открытий, издававшиеся время от времени Академией Наук.

В настоящей главе рассматриваются карты второй половины XVIII в., сосредоточенные в двух крупнейших картографических собраниях Центрального Государственного архива древних актов и Рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР. Оба эти собрания исключительно богаты редчайшими уникальными рукописными картами, свидетельствующими и о высоком уровне русской географической науки и картографической техники XVIII в.

При изучении картографических источников ставились две задачи: 1) проследить на основании анализа содержания карт русских мореходов процесс постепенного расширения и уточнения географических представлений о северной части Тихого океана и северозападной части Америки в 50–80-х годах XVIII в.; 2) выяснить, в какой степени итоговые карты Академии Наук отражали уже достигнутый уровень географических представлений.

В трудах советских ученых опубликованы многие ценнейшие карты русских открытий на Тихом океане (Л. С. Берг, А. И. Ефимов, А. И. Андреев, В. Ф. Гнучева, Д. М. Лебедев и др.), в том числе и второй половины XVIII в. В то же время, несмотря на наличие печатных каталогов[241], имеются работы малоизвестные и еще не вошедшие в научный оборот.

Исследование северо-запада Америки русскими во второй половине XVIII века шло по двум путям, подсказывавшимся географическим расположением материков Азии и Америки; пути эти наметились еще в первой половине века. Один из них проходил в районе Алеутских островов, другой использовал близость азиатского и американского берегов в районе Берингова пролива.

В настоящей главе рассматриваются те экспедиции и исследования, которые имели тяготение к району Берингова пролива.

Известно, что Берингов пролив имеет в самом узком месте ширину 89 км. Посредине самой узкой его части расположена группа из трех островов, носящих общее название островов Диомида.

Западнее расположен остров Ратманова, имеющий в ширину: 1 км, в длину – 5 км. Ближайшее расстояние от острова до материка Азии – 32 км.

В трех с половиною километрах от о. Ратманова находится о. Крузенштерна, площадью втрое меньше первого. Он расположен в 40 км. от материка Америки. В ясные дни с него видны оба материка.

Третий остров – необитаемая скала, которую эскимосы называют Угияк, расположенная в 18 км. к югу от о. Крузенштерна[375].

Острова Беригова пролива были в те годы населены эскимосами; русские называли их «зубатыми чукчами», в отличие от настоящих чукчей, из-за обычая эскимосов носить в прорезах нижней губы украшения из моржового зуба, камня или кости.

Уже С. И. Дежнев упоминает о «зубатых людях», которые живут на островах против чукотского носа, говоря, что они «пронимают сквозь губу по два зуба немалых костяных»[376].

Издавна существовали оживленные торговые отношения между оленными чукчами внутренней части полуострова с приморскими, береговыми чукчами, а также между чукчами и эскимосами, населявшими острова Берингова пролива и американский материк. Чукчи совершали ежегодные переходы с торговыми, а иногда и воинственными целями на Аляску. Такой переход занимал два-три дня.

Первые сведения об Аляске русские получили от чукчей.

В 1711 году, в судной избе Анадырского острога, служилый человек Петр Попов сообщил сведения, которые собрал во время похода из Анадырского острога на Чукотский полуостров для сбора ясака с чукоч. Чукчи рассказали ему, во-первых, что «и прежде русские люди у них, чукоч, морем бывали»[377], что было подтверждением того, что память о походе С. И. Дежнева сохранилась в местах, где он проходил. Кроме того, Попов рассказал со слов чукоч о Северной Америке. «На большом острову, – говорил он, – имеются соболя и куницы, и лисицы и песцы, и волки, и росомахи, и медведи белые, и морские бобры, и великие табуны оленей»[378]. Чукчи называют этот «остров» Большой землею. Это название Северной Америки – Большая земля, Большая землица – было усвоено и русскими, и было в употреблении в первой половине XVIII века.

Первой попыткой достигнуть берегов Америки была в 1725 г. малоизвестная экспедиция Прокопия Нагибина[379]. Получив сведения о положении Большой земли – Америки он составил проект экспедиции со специальной целью достижения Америки от «Анадырского мыса» (по-видимому, мыс Дежнева. – О. М.) и соорудил для этого судно на свои средства. Экспедиция потерпела неудачу. На реке Анадыре на судно напали чукчи, Нагибин был убит, и задуманное плавание не состоялось.

В 1728 году другое судно вышло в море с целью «обыскать» Большую землю против устья реки Анадыря, служилого человека А. Мельникова, участника похода Павлуцкого на Чукотский полуостров, во время которого он собрал у чукчей сведения о Большей земле. В море судно Мельникова было затерто льдами, и только в 1729 г. команда с трудом добралась до Анадырского острога. Однако, Мельников предпринял еще одну попытку достичь Америки. Добравшись до Чукотского берега Берингова пролива, он уговаривал «зубатых» эскимосов перевезти его на Большую землю по льду на нартах. Те, однако, отказались под предлогом отсутствия кормов и собак.

В 1728 году состоялась первая экспедиция Беринга и Чирикова. 13 июля 1728 года бот «Св. Гариил» вышел из устья реки Камчатки в море. 29 июля миновали устье Анадыря, 9–11 августа обошли Чукотский нос, 10 августа открыли остров, расположенный южнее Берингова пролива и назвали его островом Св. Лаврентия. Затем вошли в Берингов пролив, и 13 августа под широтою 65°30′ держали совет, идти ли к северу и как далеко. А. И. Чириков, один из лучших морских офицеров своего времени, «умный, образованный, скромный и твердый», как характеризует его известный морской историк А. П. Соколов, предлагал двигаться далее на северо-восток до устья реки Колымы, «ежели не воспрепятствуют льды», что бы твердо удостовериться в «разделении морем Азии с Америкою».

Если же берег будет иметь направление к северу и проникнуть в направлении Колымы не удастся, Чириков предлагал зимовать «в здешних местах», «а наипаче против Чукотского носа на земле, на которой, по полученной сказке от чукоч через Петра Татаринова, имеется лес»[380].

Если бы Беринг последовал совету А. И. Чирикова, и попытался бы узнать, что представляет собою земля, лежащая против Чукотского носа, то ему удалось бы увидеть американский берег.

Еще Ломоносов писал про обратный путь Беринга: «жаль, что йдучи обратно, следовал тою же дорогою и не отошел далее к востоку, которым ходом конечно мог бы приметить берега северо-западной Америки»[381].

На обратном пути открыли один из островов Диомида и 1 сентября прибыли в устье р. Камчатки. Американского берега, таким образом, первая экспедиция Беринга-Чирикова не видела.

Однако уже через несколько лет Американский берег был достигнут экспедицией И. Федорова и М. Гвоздева.

В 1726 году в Петербург приехал из Якутска казачий голова Афанасий Шестаков, представивший карту, на которой недалеко от северо-восточного берега Сибири был обозначен берег под названием Большой земли. Берег этот расположен, правда, не к востоку, а к северу, и вообще карта содержала много неясностей, однако, в Петербурге заинтересовались картой Шестакова и его предложение об организации экспедиции «для открытия новых землиц» и приведении в подданство новых народов, было санкционировано Сенатом.

Ему поручено было возглавить экспедицию, в состав которой вошли штурман Яков Гене, подштурман Иван Федоров, геодезист Михайло Гвоздев, «рудознатец» Гардебол. В Тобольске присоединился капитан Д. Павлуцкий с отрядом казаков из местной команды.

Сам Шестаков погиб в 1730 г., но экспедиция к берегам Америки была организована. В 1732 году, проведя две зимы на Камчатке, судно «Гавриил» под начальством подштурмана Ивана Федорова и его помощника геодезиста Михаила Гвоздева, направилось к Анадырскому устью, а от него к Америке.

Анализ подлинных архивных документов позволил проф. А. В. Ефимову доказать ранее недостаточно доказанный факт достижения Федоровым и Гвоздевым в 1732 году Северной Америки[382]. Одним из доказательств является изображение трассы пути «Гавриила» на американский берег на ряде современных открытию карт[383].

Таким образом, в первой половине XVIII века уже были накоплены некоторые сведения о берегах Северной Америки, лежащих против Берингова пролива; в результате экспедиции Федорова и Гвоздева эти берега были впервые достигнуты.

Вопрос о дальнейшем исследовании этой части Американского материка приобретает во второй половине XVIII века важное значение.

Хотя Чукотский полуостров отделяет от Аляски неширокий Берингов пролив, различия в климате и природных условиях этих двух полуостровов очень велики. На Чукотке климат более суровый, лесов здесь нет. Лишь на севере Камчатки появляется лес, и на юге ее начинаются лесные массивы. На Аляске же, благодаря влиянию теплого течения Куро-Сиво, климат гораздо мягче. При переходе с Чукотского полуострова на Аляску поражало обилие хвойного и лиственного леса, разнообразие растительного и животного мира, множество пушного зверя – соболей, куниц, бобров и т. д.

О богатствах вновь открытого края единодушно сообщали русские, побывавшие на Аляске.

Поиски новых путей в Америку, дальнейшее исследование этой страны, сбор сведений о природных ее богатствах и населяющих ее народах становится во второй половине XVIII века важной государственной задачей.

После прекращения работ второй Камчатской экспедиции, явившейся грандиозным предприятием, давшим исключительные по значению научные результаты, и до экспедиции на Алеутские острова и Аляску П. Креницына и М. Левашова 1764–1771 гг., на Тихом океане не проводилось правительственных экспедиций крупного масштаба.

Это не означало, однако, что в эти годы здесь не было сделано важных географических открытий. Экспедиции производились местными силами, использовалась инициатива частных лиц.

Когда речь идет об открытиях на Тихом океане в 50–70-х годах XVIII века, обычно на первый план выдвигается открытие и освоение Алеутских островов.

Не подвергая сомнению исключительную важность этого русского открытия, следует отметить, что район Берингова пролива в этом отношении изучен гораздо меньше. Литература об экспедициях, проводившихся здесь в рассматриваемый период, сводится к отдельным публикациям и заметкам.

Попытка объединить и систематизировать эти сведения сделана в книге Л. С. Берга, в специальной главе, которая так и называется: «Сведения о Большой земле (Аляске) после Гвоздева (1732) и до Кука (1778)»[384].

Л. С. Берг указывает, что «за несколько лет до посещения Куком Берингова пролива (1778) весьма ценные сведения об интересующих нас местах были доставлены в Петербург полковником Плениснером». Он называет карту «Чукотской земли и северо-западной части Америки», сообщенную Плениснером Академии Наук в 1777 году вместе с отчетом об экспедиции Дауркина 1763 года. Берг называет также собранные Плениснером показания о Большой земле – Америке чукчи Хехгигиша, эскимоски Иттени и казака Бориса Кузнецкого[385].

Л. С. Берг умело подвергает все эти данные источниковедческому анализу, однако, использует он только опубликованные материалы.

Между тем, обращение к архивным материалам позволяет значительно расширить картину русских исследований в районе Берингова пролива, производившихся задолго до появления здесь судов английского капитана Д. Кука в 1778 году.

Они далеко не исчерпывались теми материалами Плениснера, которые приводит Л. С. Берг, не говоря уже о том, что сведения Плениснера стали известны в Петербурге не в 1777 году, а в 1763–1764 гг.

В настоящей главе и ставится задача дать по возможности более полную картину русских исследований в этом районе, с привлечением как опубликованных в тех или иных изданиях, так и неопубликованных материалов.

Вторая Камчатская экспедиция была грандиозным предприятием, стоившим огромных государственных средств. После ее окончания, и до организации экспедиции П. К. Креницына на Алеутские острова и Аляску (1667–1670 гг.) правительственных экспедиций крупного масштаба не было. Это не значит, однако, что за эти 20 с лишним лет не было сделано важных географических открытий в Тихом океане.

После открытия некоторых из Алеутских островов В. Берингом и А. И. Чириковым, Алеутская гряда все чаще начинает посещаться судами русских промышленных людей[547]. Их привлекает перспектива богатого пушного промысла.

Предприимчивые Камчатские и Охотские купцы стали организовывать небольшие «компании» для постройки судов, т. к. на это требовались, в условиях высоких цен на продовольствие и снаряжение, значительные средства, и на построенных таким образом, довольно ненадежных суденышках, отваживались отправляться в далекие морские плавания на «незнаемые» острова.

Для характеристики организации таких частных плаваний интересно привлечь неопубликованную записку «О купечестве», которая представляет собою ряд ответов на вопросы, касающиеся организации плаваний, постройки судов, их снаряжения и т. д. Записка[548], приложенная к реляции Сибирского губернатора Д. И. Чичерина Екатерине II, в которой Чичерин сообщает о посылке в Петербург купца Василия Шилова, относится к 1766 году. За год до этого, Адмиралтейств-коллегия обратилась к Чичерину с просьбою прислать кого-либо из промышленников, участвовавших в плаваниях на Алеутские острова, для рассказа о новых открытиях, о которых коллегия «весьма желает, в дополнение прежних, иметь новейшие известия, а получить их иного способу не находит, как от бывших на Умнаке промышленников»[549]. Чичерин послал в Петербург опытного промышленника В. Шилова, и, сообщая о его выезде, приложил к реляции указанную выше записку, в которой рассказывалось об организации промысловых плаваний. Автор ее не указан. Им мог быть сам В. Шилов, или другое лицо, хорошо знакомое с этим вопросом. На это указывает форма его ответов, как напр. «Судно мы со всем его прибором делаем сложаясь с товарищами…» и т. п.

Вот что рассказывает автор записки о постройке судов для плавания: «Строение купеческих мореходных судов по большей части бывает от Камчатского острога вверх к северу, верстах во сте, на реке Камчатке, из лиственничного лесу, наподобие корабельных опалубных ботов, и оснастка вся такая ж, длиной по килю 7 сажен трехаршинных. Также строют и в Охотске, где лиственничного лесу не только на такие, но и на большие суда довольно; также и по реке Камчатке и во окольных близ ее местах есть лиственничного лесу много ж и для строения больших судов, но не столь много, сколько в Охотске. Лесу же кроме лиственничного, да несколько березового другого не растет»[550].

На вопрос «У строения тех судов кто бывают мастерами и кого имеют при строении работников?» дан ответ, говорящий о высоком мастерстве простых русских людей: «а состоят мастерами от прежних бывших там казенных строениев оставшие работники, и вновь пришедшие от города Архангельска и Солонца из протчих мест такия ж люди, которые при судовом строении в работах бывали, и к таковым строениям присмотрелись. А под их командою нанимаемыя из камчадалов и из русских приобыклыя к плотничей и конопатной работе; так же есть и такие, которые знают кузнечную и канатную работу, и то все с единой только привычки, как де то и ныне пришедшие с островов судно[551] построено было на Камчатке мастером, приехавшим туда от города Архангельского с пашпортом крестьянином, который перед тем работал несколько в плотниках при Архангелогородской верфи».

Трудности оснащения судна всем необходимым на далекой Камчатке обрисованы автором записки в ответе на вопрос: «Откуда для строения судов получается железо, конопать, пенька и смола, канаты, якори, парусы и прочий весь такелаж». – «Все оное, кроме смолы, якорных канатов и якорей в Камчатку привозится из Охотска морем от морской команды на адмиралтейских судах, а иногда и на купеческих, которые всякий год ходят во-первых с провиантом, а притом и с другими нужными купеческими вещами, как для удовольствия Камчатского гарнизона, так и для жителей и для купечества, и бывает весьма дорого, ибо в Охотске хлеб не родится, а бывает привозимой, также (как) и все прочее, из Якутска. А в Якутск – из Иркутска, а в Иркутск из разных мест, откуда что способно. И потому де от Иркутска только до Охотска дойдет привозу с пуда до двух рублев, а из Охотска в Камчатку на судах морем перевезти, и еще много ценою прибавляется.

А смолу сидят из лиственничного лесу, из сучьев, кои смолистей. Канаты вьют из травы, наподобие нашей крапивы, которой там весьма много и довольно крепка; однако не так, как бы пенька. Например, в крепости своей в полы против пенькового каната. А якори делают из привозимого железа, по примеру адмиралтейских якорей, только легковесных, которые б соответствовали крепости травяных канатов»[552].

В плавание на суда берутся «компасы, да мерять глубину (то есть лот с лотлинем), да якори с канатами, и настоящая оснастка с парусами, и еще некоторые мелочи в запас. Провианты ж заготовляются: сушеное и соленое мясо и рыба месяца на два, а иногда и на три, и несколько бочек с пресною водою, да муки, – буде больше нельзя за дороговизною, или получить когда на Камчатке не можно, – то пуда по два на человека»[553].

Важное место в запасе провианта для плавания имела зимовка на Командорских – Беринговом или Медном – островах, где заготовляли жир и мясо в изобилии водившихся там морских коров: «Всякое назначенное к дальнейшим походам судно (кроме муки) других съестных припасов и пресной воды должно взять столько, чтоб… до оных островов недостатка не было… и там зазимовать».

Во время зимовки на Командорских островах охотились на морских коров, чтобы запастись вкусным и питательным мясом и жиром. Кожи этих животных употреблялись на обшивку лодок. Здесь же, если имелся недостаток в соли, добывали соль из морской воды. Перезимовав на Командорских островах и запасшись всем необходимым, в июне или в июле следующего года отправлялись на дальние острова.

Автор записки описывает далее, каким образом суда ставятся на зимовку на островах. «Мы от привычки уж приметили, – пишет он, что как у Камчатки, так и у Командорского и Медного острова бывают прибылые и убылые морские воды, иногда так, что когда прибылою водою судно трех аршин в грузу стоит еще на воде, то в убылую воду уже осушается. И так дважды в сутки бывает с некоторою только переменою времени. А к берегам призыбы большие, валы с гребнями, то есть… буруны бывают великия. И в таком случае не можно там, когда бы они на якорях стояли, на наших лодках… ни на берег съезжать, ни с берегу на судно приезжать. Да и якори и канаты у нас ненадежные. И так за нужное почли наши мореходные суда, как они притом еще и малы высматривая в зимовью удобное и ровное место при самой полной большой воде, буде ветр дозволит, то и под парусами, всходим на мель, чтобы крепче стояло, – и большою прибылью водой и волнами снять и повредить бы не могло; и при убыли стараемся подставлять деревянные подпоры, которых там он наносного лесу довольно есть и так судно на зимовье отправляем. А когда потребно паки спустить в море к путешествию, то заранее выконопатим и высмолим, также где худость починим. Имеем ж с собою и заранее стараемся сыскать лес, изделав иметь катки по чему бы на воду спускать. И к тому времени завезем наши якоря с канатами в море, а концы возьмем на судно, на вороты, то есть на шпили, и так, дождавшаяся большой прибылой воды, спустим на воду. И по числу наших людей и небольшого мореходного судна без дальней трудности на свободную воду вытаскивают»[554].

На вопрос, какие при мореходных судах употребляются шлюпки, или лодки, автор записки описывает легкость и удобство лодок, обшитых кожею морских коров: «Кожей одной коровы без всякого шитва вместо всех обшивных досок, весь шлюпочной или лодочной деревянный набор, – с боков и корму обще и с килем, до самых боротов, и бортошные бруски також и с носу, и с кормы, – обтянуть можно, что делает многим менее тягостные досок, а там же и скорее в ходу и от бурунов безопаснее». Поэтому, отправляясь с Камчатки, мореходы берут с собою «Совсем обделанные деревянные лодошные кили, и весь кормовой и носовой прибор, на одну или на две лодки. А до тех островов по необходимости дают со всею обшивкою деревянные лодки, ибо на Камчатке таких больших кож не имеется, а от сшивок двух или трех кож будет течь… Оные ж судовщики, хотя с собою все сборные лодошные члены и имеют, но до идеже крайняя надобность не воспоследует, кожами не обшивают, но за-готовя для оных и со излишеством на зимовье кожи, возят с собою, и когда вознадобиться, то в самое короткое время собирают члены и обмоча кожу в воде, вместо обшивки обтягивают». «Такая лодка легко может быть вытащена на берег, и от бурунов, как пузырь безопасна», и во много раз легче лодки, обшитой досками: лодка поднимающая на воде 20 человек, на суше может быть несена 4-мя человеками, в то время как такого же размера деревянную лодку не поднять и двадцати человекам.

Автор цитированной записки подробно рассказывает о трудностях постройки судна, о том, как делаются запасы продовольствия и т. п. Он, однако, ни словом не обмолвился о тех, кто выносил на своих плечах все тяготы дальних путешествий, истинных пионерах и открывателях новых земель. Об этом говорит и само название его записки: «О купечестве». Рядовые же «промышленники», так называемые «работные люди», составлявшие экипаж судна в плавании и занимавшиеся промыслом зверя на островах, остаются вне сферы его внимания. Кто были эти работные люди, к каким социальным группам они принадлежали, откуда и что привело их на крайний северо-восток России – такие вопросы не интересовали ни автора записки, ни губернатора Чичерина, ни чиновников Адмиралтейств-коллегий, ни Екатерину П.

Сведения, которые дают источники по этому вопросу, очень скудны.

Дворянско-буржуазных историков, занимавшихся русскими открытиями, также этот вопрос не интересовал. Многие из них склонны рассматривать открытия на Тихом океане, как «подвиги российского купечества». В. Н. Берх так и называет свое исследование, посвященное открытию Алеутских островов[555]. Ошибочность такого взгляда очевидна. Купечество давало средства, выступало в качестве «компаньонов» – предпринимателей, на чьи деньги строились суда и нанимались люди. Но как правило, никто из них не участвовал в плаваниях. Их участие ограничивалось получением прибыли и ее разделом в соответствии с суммой, вложенной каждым купцом в организацию «компаний».

Действительными же пионерами, открывателями новых земель были мореходы, передовщики и рядовые «работные люди», составлявшие экипаж судов, смело отправлявшиеся в «незнаемое Восточное море», на далекие острова, затерянные в водной пустыне сурового Тихого океана.

Источники, имеющиеся в нашем распоряжении, в основном представляют собой документы и сообщения об открытиях, посылавшиеся в центральные правительственные учреждения – Адмиралтейств-коллегию, лично Екатерине II, и т. д. и потому в них почти не отразился интересующий нас вопрос. Документы же местных учреждений – Камчатских и Охотских канцелярий, которые, безусловно, содержали интереснейшие сведения о социальном составе «работных», об условиях, на которых они нанимались на суда, об эксплоатации их купеческими компаниями, – как известно, не сохранились.

Особое значение приобретают поэтому те документальные материалы, которые в какой-то мере отражают интересующий нас вопрос. Такие материалы содержатся, главным образом, в фонде Миллера, где благодаря Т. И. Шмалёву имеются копии документов местных канцелярий Камчатки и Охотска.

Ценны в этом отношении также две неопубликованные работы А. С. Полонского, жившего в Сибири много лет и имевшего возможность использовать тогда еще сохранившиеся материалы архивов Иркутска, Охотска и др.[556].

Сведения о социальном составе промышленников, работных людей, мореходов и передовщиков, о том, из каких районов они приходили на Камчатку, приходится собирать по крупицам, главным образом, среди тех материалов местных Камчатских и Охотских канцелярий, которые сохранились в «портфелях Миллера», а также некоторых других фондах.

Эти данные в настоящей работе сведены в таблицу.

Основанием для нее послужили, главным образом, списки, подававшиеся на утверждение в Болыперецкую, Нижнекамчатскую или Охотскую канцелярию на утверждение. Согласно существовавшему положению, на выход каждого частного судна в плавание требовалось разрешение соответствующей канцелярии. Для получения этого разрешения владелец судна обращался в канцелярию с просьбой, к которой обязательно прилагался список всего экипажа. В списке указывалось, к какой категории населения каждый работный принадлежит, откуда он родом, напр.: «Города Ваги дворцовых волостей крестьянин Василий Афанасьевич Попов», или «Тотемский посадской Мартемьян Соболев» и т. д.

К сожалению, такие списки дошли до нас не в большом количестве. Конечно, в местных архивах они имелись по каждому плаванию и каждому судну, но значения такого рода документам не придавалось, и дошли они поэтому наименее полно. Дополняют эти данные списки возвратившихся из плавания промышленников, которые иногда прилагались к рапортам мореходов, а также списки погибших и умерших на островах, а кроме того, и отдельные упоминания того или иного промышленного человека, так или иначе отличившегося в плавании.

Условия труда работных были тяжелыми. Они жестоко эксплоатировались купечеством, получавшим большие прибыли. Работных людей требовалось на судно от 40 до 60-ти человек, которые набирались из числа свободных людей, прибывших на Камчатку из разных мест России, часто очень издалека. Как видно из составленной таблицы, среди них были посадские и крестьяне из Великого Устога, Соли Вычегодской, Соликамска, Сибирских городов и селений, а также местные камчатские жители. Безусловно, среди них известный процент составляли и беглые крестьяне и вообще люди, имевшие основания скрыться в столь далекие районы. Ввиду острой нужды в людях, на Камчатке смотрели сквозь пальцы на отсутствие паспортов или их просрочку при найме работных.

Болыперецкая канцелярия и Нижнекамчатская приказная изба имели право продлить срок просроченного паспорта. В одном из списков работных людей, отпускаемых с разрешения Болыперецкой канцелярии в плавание, читаем. «А хоша у них у некоторых и паспорты оказались быть просроченными, но только всем таковым на особливо поданное от тебя Торговнина[557] в здешнюю канцелярию доношение по учиненному в 31-е число сего августа определение и в сходственность сообразуемых законов вновь и с трою-годичным временем пашпорты даны»[558].

Даже люди, не имевшие документов, также могли быть приняты на суда. Майор Бем, бывший одно время главным Камчатским командиром, предлагал: «Зашедших в Камчатку безпашпортных и с просроченными пашпортами промышленных, какия б они ни были, записывать в Камчатке, не приемля от них никаких отговорок, в посад и в другие чины, кто в какой способным окажется, в таком рассуждении, что ко отправлению в вояж, так и к строению вновь судов всюду там люди потребны»[559].

Стремясь упростить дело получения паспортов промышленными людьми Т. И. Шмалёв в должности командира Нижнекамчатского острога обратился в Болыперецкую канцелярию с предложением разрешить выдавать промышленным людям новые паспорта вместо просроченных в Нижнекамчатском остроге, чтобы избежать «приключающегося в проезде до той Болыперецкой канцелярии убытка», т. к. многие суда отправлялись в плавание из Нижнекамчатского острога[560]; разрешение было дано.

Обычным условием найма было – выполнять все работы как во время плавания судна, так и при промысле на островах, при плате «из полупая». Работавший должен был получить пол пая из общей суммы, которая будет выручена за пушнину при возвращении судна. Однако, еще при отправлении в плавание, работный оказывался в долгу в счет будущего «полупая».

Ведь отправиться в плавание невозможно было, не имея необходимой одежды. Поэтому хозяин в долг выдавал каждому – тор-басы, непромокаемую «камлейку» из китовых кишек, шерстяные чулки и т. д. Обычно перед походом, работные забирали вперед, в долг, значительную сумму деньгами и вещами. При неудачном промысле того, что приходилось на долю работного человека, нехватало даже на то, чтобы расплатиться с хозяином; «задолжение», отмечает А. С. Полнский, было обычным приемом с целью удержать за данной компанией рабочие руки, в которых на Камчатке всегда ощущался недостаток. Возвращаясь из плавания, работные могли бы, казалось, перейти в другую компанию, или возвратиться на родину. Но оказавшись задолженными, они внуждены были совершать новое плавание, трудиться «на пользу задолжившего их хозяина». Расплатиться было тем труднее, что забравшие деньги в долг, должны были подписывать обязательство отдать не взятую сумму денег, а определенное количество пушнины, причем стоимость шкурки определялась заранее. Таким образом, при расплате, задолженный обязан был отдать, например, за 150 руб. 10 «добрых» бобров, хотя бы в этом время шкурка бобра стоила уже не 15 руб., а значительно дороже.

Камчадалы, которые охотно брались на суда как выносливые, легко переносящие все трудности плавания, опытные охотники, эксплоатировались еще более жестоко.

Камчатский командир Бем писал об одном из купцов Лебедеве-Ласточкине, что он «ясашных камчадал сверх договорной денежной платы склонил принять по немалому числу товаров и по дорогим ценам с тем, чтобы… привязать чрез то быть в вояже почти невольниками, что и принуждает оных камчадал обращаться в вояжах лет по десяти и более»[561].

Условие найма на суда камчадалов было не «из полупая» как русских работных, а «из платы», т. е. они получали заранее определенную сумму независимо от промысла, как правило 50–60 рублей в год.

Условленную плату камчадалы получали вперед, т. к. нужно было уплатить ясак с недоимками, оставить какую-то сумму семье, остававшейся на несколько лет без кормильца; необходимую для похода одежду хозяин давал также в долг. Приведем несколько примеров, которые показывают, что возвратившись из тяжелого плавания, камчадал не только ничего не получал на руки, но оставался еще должником хозяина, обязанным за этот долог отрабатывать – отправляться в новое плавание.

В ведомости Нижнекамчатской приказной избы, составленной из отпущенных в плавание на судне купца Панова работных людей, значится 20 человек «ясашных камчадал». Против имен их графа «Из какой в год платы, и кто сколько наперед денег и прочего от хозяина взяли, и кто в платеже ясаков остался».

Вот сведения стоящие в этой графе:

«По контракту, явленному в Нижнекамчатской приказной избе 23 апреля 1772 года, из платы по 60 рублей в год, наперед получил деньгами 161 рубль, да кроме того две парки собачьи, две рубахи, двое порт, двои рукавицы, двои торбасы»[562]. Ясак – в год по одному соболю – платит хозяин, что, конечно, также будет учтено при расчете.

Далее следует: Из платы по 50 рублей, наперед получено 150 руб. «кроме того платье, да табаку 50 фунтов». «Из платы по 50 рублей, наперед получил деньгами и товаром на 100 на 80 рублей…»

«По 60 рублей, получил наперед 210, да кроме того одну парку собачью, одни штаны, одни торбасы, одну рубашку, одне порты».

И таким образом все 20 камчадал, отправляющиеся на этом судне, берут вперед большую сумму денег и одежды, закабаляясь не менее, чем на 3 года[563].

Бывали случаи, когда, запутавшись в долгах, камчадалы на одном из островов убегали с судна и скрывшись оставались там среди местных жителей-алеутов.

Опасение потерять плательщиков ясака заставило местные власти несколько ограничить задолжение камчадал. Т. И. Шмалев писал из Нижнекамчатского острога, что разрешать наем камчадалов следует только с ведома их тоёнов – и родников, чтобы не страдал от этого платеж ясака.

Известно, пишет Шмалёв, что камчадал, нанявшись на суда за обычную плату 50 рублей в год, тут же должен расплатиться с долгами поэтому «у него вместо тех пятидесяти рублей на пятнадцать рублев в наличность не доходит; а как для такого дального и долговременного пути в чем потребном ему удовольствием запастись надобно, то паки забирает еще на месте у того хозяина товарами немалою ценою и некоторым числом деньгами, кои взяв паки принужден платить свои долги; так, почти не быв в том вояже, еще на месте до ста пятидесяти рублев заберет… И когда возвратится обратно, то не только что б он для оплаты в небытность его ясака, чего вывезть мог, но более прежняго себя задолжает»[564].

В связи с этим, в 1756 году Болыперецкая канцелярия издала распоряжение о том, чтобы сумма, даваемая работным из камчадалов в долг перед началом плавания, не превышала договорной платы за их работы (обычно 50–60 рублей в год). Кроме того, наниматель обязывался платить за такого работного ясак во время его отсутствия[565].

Таким образом, источники говорят, хотя и скупо, но достаточно красноречиво, о жестокой эксплоатации работных людей, за счет которых купечество – организаторы «компаний», дававшие средства на постройку судов и сами в плаваниях не участвовавшие, наживало огромные барыши.

После возвращения судов Камчатской экспедиции на Камчатку, первым решил отправиться на новооткрытые острова сержант Нижнекамчатского острога, – Е. Басов. Он добился разрешения снарядить на собственные средства небольшое судно и отправиться на поиски неведомых островов. Разрешение канцелярией Охотского порта было ему дано, вместе с инструкцией, в которой задача его определялась таким образом: «Идти в морской вояж на Курильские дальние и на Карагинские и прочие морские острова, для привода под высокосамодержавную ея и. в. руку в ясак со всякою ласкою и приветом»[566], живущих на них народов.

18 августа 1743 года на построенном небольшом шитике[567] «Петр» Басов выступил из устья Камчатки. С ним отпущены были «знающий компасу служилый Евтифий Санников, да плотничей работы служилой Алексей Воробьев, да Болыперецкие казачьи дети Петр Верхотуров и Лука Наседкин». Верхотуров и Наседкин были участниками плавания Беринга к берегам Америки, и могли, следовательно, указать путь к острову Беринга, на котором они зимовали вместе с погибшим там командором в 1741 году.

О плавании 1743 г. рапорта Басова не сохранилось и потому подробности этого плавания неизвестны.

На острове Беринга Басов с командою провели зиму 1743–1744 гг. и в 1744 году летом возвратились на Камчатку с ценным грузом пушнины. Сообщив рапортом в канцелярию Охотского порта обо всем виденном, Басов указал, что и «во время того же мореплавания усмотрел он два острова, только до них не касался, за опасностью – яко еще и незнаемых, а особливо за скудостью снастей якорей, для чего де и возврат учинил»[568].

Из канцелярии Охотского порта последовал указ, – «с прежнею командою в предбудущее тогда лето паки идти в морской вояж, и те два острова освидетельствовать, – имеются ли там живущие какие люди или какие признаки, и описать обязательно, с крайним радением»[569].

Выполняя это распоряжение, Басов в 1745 году вновь отправился на острова, на этот раз для подготовки плавания он вступил в компанию с иркутским купцом Никифором Трапезниковым.

16 июля на месяц раньше, чем в первый раз, – шитик Басова, под командованием морехода Евтифия Санникова вышел из устья Камчатки.

Это имело значение, т. к. наиболее благоприятное время для мореплавания в этих местах июль и август, до половины сентября.

Рапорт Басова о плавании 1745 года сохранился в копии, сделанной в Болыперецкой канцелярии, когда в 1760 году пришло туда распоряжение Ф. И. Соймонова о сборе документальных материалов о русских плаваниях.

Рассказ Басова содержит интересные подробности о первом его посещении Командорских островов.

Экипаж судна состоял из 32 человек промышленников. Вышли из устья Камчатки, как уже указывалось 16 июля, а 30 июля подошли к неизвестному острову. Здесь на острове «и крест поставили», в знак своего пребывания; обойдя его кругом и не найдя подходящей гавани «от того острова пошли между запад и полдень, и прибыли судном на остров же августа 6 дня, и кругом того острова от западного краю в трети острова обыскали пристойную гавань судном щитиком»[570]. Этот второй остров был, как оказалось позже, остров Беринга. Выйдя на землю, мореплаватели исследовали остров. Басов «по земле свидетельствовал всю обширность острова, которого де явилось по свидетельству в длину ста два или более, а ширины неравномерно, как на 25, на 20, на 15 а где и на 5 верст».

«А на том острову лесу талового и рябинова малое число и то невзрослой. Да и на том ж острову имеется озеро длиною на 10, а шириною как на 5 верст. И из оного озера истекают малые речки, по всем сторонам, а в тех речках рыбы разной всякой называемой по-камчатски гольцов, красной и кижуча весьма пребогато так же и травы сладкой сараны и ягод мурошки и шикши многое число, а кругом того острова в море имеются зверей морских – бобров, кошлаков, котов, нерп, сиучей довольно, и коров морских премножество. Ежели де оные промышлять, то уповательно множество народа прокормить можно»[571].

Осматривая остров, натолкнулись на место зимовки участников экспедиции Беринга. Оставленные зимовщиками вещи с пакетбота были переписаны[572].

Во время пребывания на острове Беринга промышляли бобров, котиков и голубых песцов. Перезимовав здесь, на следующий год, в мае 1746 г., Басов с промышленниками решили идти дальше, искать новых островов.

Вскоре, однако, из-за сильной непогоды повернули обратно, и пристали к острову, который в начале плавания первым встретился мореплавателям, и на котором они поставили крест. На этот раз здесь «и оной остров и землю освидетельствовали ж. А по свидетельству явилось длиною 100 верст, а шириною 5 и 2 и одна верста. Это был, судя по описанию, остров Медный. «А на том острову имеется озерко малое, из которого течет малая речка, в которой рыба бывает же, но недовольное число, а кругом острова, в море, – всякой зверь»[573].

На этом острове пробыли до 25 июля, затем отправились в обратный путь, и прибыли 31 июля в устье Камчатки.

Это плавание Басова было удачным в смысле промысла.

В своей работе «Хронологическая история открытия Алеутских островов» В. Н. Берх сообщает о плавании Басова 1747 г. и приводит, правда, не в полном виде, рапорт Ем. Басова в канцелярию Охотского порта[574].

Берх сообщает, что рапорт Басова об открытии острова Медного был препровожден в Сенат, и оттуда был послан указ в Адмиралтейств-коллегию о том, чтобы для руководства дальнейших плаваний составлена была карта открытий Беринга и Чирикова во время второй Камчатской экспедиции. Берх говорит, что составление такой карты было поручено адмиралу А. И. Нагаеву, который выполнил это поручение. Нам думается, однако, что В. Н. Берх связывает составление карты А. И. Нагаева и рапорт Басова напрасно: А. И. Нагаевым, действительно, как нам удалось установить, была составлена сводная карта Алеутских островов, но не в это время, а значительно позже – в 1767 году[575].

Удача Басова, возвратившегося с Командорских островов с богатым промыслом, побудила промышленников к новым плаваниям. Уже в 1745 году – «разных городов посадские и промышленные люди Афанасий Чабаевский, Яков Чупров, Родион Зотов, Иван Сидоров, Иван Холщевников…» и другие обратились в Болыперецкую канцелярию с рапортом, в котором объявляли о своем желании построить на собственные средства судно «и ходить тем судном от Камчатской земли и Кроноцкого носу, где могут ими какие либо морские острова обысканы быть»[576].

Камчатский командир капитан Лебедев разрешил построить судно для поисков новых островов. Давая разрешение, Лебедев ссылался на инструкцию, данную ему в 1743 году из Иркутской провинциальной канцелярии[577], где предписывалось «иметь крепкое и радетельное старание о том, чтобы с ясашных людей ясашной мяхкой рухляди, пред прежним складом был прибор, а недобору отнюдь не было…». Для того, чтобы количество собираемого ясака увеличивалось, естественно, следовало стремиться к увеличению населения, платящего ясак.

«По прошению промышленных людей от Болыперецкой канцелярии дан был в «толмачи» казак Сила Шевырин. Он должен был быть на судне представителем Камчатской администрации: ему дана была особая инструкция, согласно которой он был обязан: «вести записи обо всем, что встретится примечательного в пути[578]. Особо должен был он следить за тем, чтобы в тех местах, где местное население «промышляет на платеж ясака» ни в коем случае, «под страхом смертныя казни» не промышлять зверя, чтобы, таким образом, частный промысел не был в убыток казне.

Мореходом на судне отпущен был тобольский посадский, подштурман Михаил Неводчиков, а другие посадские люди и казаки Камчатских острогов в качестве промышленников.

Смелый и опытный мореход, Михаил Неводчиков является первооткрывателем Ближних Алеутских островов.

Участник второй Камчатской экспедиции, Неводчиков имел уже представление о географическом расположении цепи Алеутских островов. Поэтому, начав свое плавание, он не повторил пути Е. Басова на Командорские острова, хотя они и обещали хороший промысел, а прямо направился к Ближним Алеутским островам (Атту, Агатту и Семичи). Здесь на острове Атту промышленники зимовали. По возвращении в Нижнекамчатск, Неводчиков представил карту трех новооткрытых островов. Эта карта отослана была в Петербург, в Сенат в 1751 году[579].

В ЦГАДА сохранился рапорт казака Силы Шевырина, поданный в Нижнекамчатскую приказную избу по возвращении судна из плавания, где он рассказывает о пребывании на Ближних Алеутских островах.

Рассказ Шевырина совпадает с фактами, которые приводит в своей книге В. Н. Берх, рассказывая о плавании Неводчикова, что говорит о том, что Берх, видимо знаком был с этим рапортом; хотя Берх и не указывает на свой источник, это вполне вероятно, т. к. многие архивные материалы были им использованы.

Приведем любопытный рассказ Шевырина о Ближних Алеутских островах и встрече с их жителями: выйдя из устья Камчатки, пишет Шевырин в рапорте, «шли из устья Камчатского морем тестеры суток. Того ж сентября 24 дня около полуночи увидели остров, и тот остров судном прошли мимо. Того ж сентября 24 около вечерни увидели второй остров, и ко оному острову пришли и встали судном на якорь и ночевали»[580]. Виденные острова были Атту и Агатту На о. Агатту увидели и жителей.

Русские старались познакомиться с алеутами, дать им понять, что они приехали с мирными целями. «Из ялботу им бросали русские иглы для признаку и призыву какие те люди, и они де за то им в ялботы противо того бросали птиц морских, называемых урила, а что де они говорили, и каким языком по-своему их обычаю, то никак чрез свой русский, коряцкий и камчатский языки перенять не могли»[581].

Поутру на другой день Чупров с товарищами отправились вглубь острова, чтобы набрать пресной воды. Здесь снова повстречались с алеутами, которым подарили табаку.

Зимовать здесь не стали, а возвратились к первому острову – Атту, где и прожили зиму, занимаясь охотою. На следующий год Неводчиков отправился дальше с ценным грузом пушнины на Камчатку. На возвратном пути шитик долго носило по морю и, наконец, разбило недалеко от Камчатки. Спасшиеся провели еще одну зиму на месте гибели судна, и на следующий год, на байдарах возвратились на Камчатку с частью уцелевшего промысла.

У Басова и Неводчикова нашлось много последователей. До 1756 года мореходы ходили лишь на Командорские и Ближние Алеутские острова, не пытаясь искать новых островов и морских путей. Исключением явилась попытка купцов Бахова, Новикова и Шалаурова испытать новый путь на Алеутские острова – из устья Анадыря, где они построили судно. Это плавание 1748 года представляет большой интерес и более подробно разбирается в другой связи, в 3-й главе настоящей работы.

Несколько новых островов открыто было в 1756–1758 гг. опытным и смелым мореходом Петром Башмаковым. Еще в 1753 году Башмаков видел восточнее Ближних Алеутских островов еще восемь ранее неизвестных островов. Пристать к ним ему не удалось из-за сильных штормов. Но в 1756 году Башмаков направился в новое плавание, стремясь достичь этих островов. Миновав Командорские и Ближние острова, Башмаков пристал к новым, ранее никем не посещенным островам. Названия открытых островов установить ему не удалось. В 1758 году он возвратился на Камчатку с исключительно богатым промыслом. Острова, впервые посещенные Башмаковым, названы впоследствии Андреяновскими, в честь известного морехода Андреяна Толстых.

Плавание морехода Андреяна Толстых в 1760–1762 гг. на группу средних Алеутских островов, названных в его честь Андреяновскими, является важным этапом в истории открытий.

Собственно приоритет открытия Андрияновских островов принадлежит Петру Башмакову, который побывал здесь на несколько лет раньше (1757 г.).

Однако, плавание Толстых важно тем, что этим мореходом острова были тщательно обследованы. Участники плавания казаки П. Васютинский и М. Лазарев составили подробный рапорт и описание островов. Вывезены были некоторые алеутские изделия, в том числе байдарка с веслами, костяные удочки, деревянный гребень и т. п.

Рапорт в Нижнекамчатскую приказную избу казаков Петра Васютинского и Максима Лазарева[582], посланных на судне «Адриан и Наталия» в качестве представителей казны, представляет большой интерес, т. к. в нем подробно описывается все это интереснейшее плавание и сами обследованные Андреяновские острова.

Было послано донесение сибирскому губернатору, который в свою очередь, поздравил Екатерину II «с приведением в подданство» новых шести Алеутских островов Аяг, Канага, Четхина, Тагелак, Атха и Амля в реляции от 24 ноября 1765 года[583].

Важную роль в истории открытия Алеутской гряды сыграло плавание 1758–1762 гг. под командованием морехода, яренского посадского Степана Гавриловича Глотова, во время которого были открыты дальние Алеутские острова Умнак и Уналашка. На этих островах промышленники провели три зимы. 12 сентября 1762 г. Ст. Г. Глотов и казак С. Пономарев, посланный Нижнекамчатской приказной избой для сбора ясака с «незнаемых народов» представили рапорт об открытых ими островах. К рапорту приложена была карта, составленная участником плавания тотемским посадским Петром Шишкиным.

В 1763–1764 гг. открыт был мореходом Степаном Гавриловичем Глотовым остров Кадьяк.

Рапорт С. Г. Глотова, в котором он описывает это плавание позволяет восстановить историю открытия.

Здесь, на вновь открытом острове Кадьяке провели целую зиму. В рапорте в Болыперецкую канцелярию, в котором Глотов сообщал об открытии нового острова, он дал подробное его описание. Глотов писал, что остров Кадьяк – значителен по размеру, имеются на нем «хребты и сопки высокие», в реках водится рыба «гольцы, красной кижуч, ханко-горбуша, камбала, – какова и здесь в Камчатске имеется, пестряки, против красной рыбы величиной вершков 5 и 6, римжа, быки в 3 вершка, палтусина и треска, коей имеется весьма довольно»[584]. Глотов подробно описывает кадьяковцев, обычаи и образ жизни которых промышленники хорошо знали, проведя бок-о-бок с ними целую зиму. Народ этот, по словам Глотова, «обычаем самоправен», довольно многолюден, – «примерно о числе оным положить за множеством их невозможно». Сами называют себя «по их званию канагыст». «Кадьякцы, – по словам Глотова, – не имеют над собой старшего – «никакого властителя или командира между собою друг на другом почтения никакого не имеют». «Одежда их состоит из парок из лисиц бурых, красных и чернобурых, или из бобровых шкур, оленьих кож», а также из «птиц урильих кож» – т. е. кож птицы урила. «На ногах в зимнее время употребляют из оленьих кож и камысов шитые долгие торбасы, штанов никаких не носят, на головах шапки разные, по их обычаю сделанные разными манирами». Пять таких шапок, вымененных промышленниками, Глотов привез с собою. Оружие кадьяковских охотников – лук и стрелы, «копья, топоры имеют ж», причем копья «из оленьих костей костяные, а топоры каменные из черного камня, из коих и стрелы делают оные народы». Живут они в выкопанных в земле юртах.

«Нижние губы у лица прорезывают также и у носу на конце прикладывают и вкладывают звериные и птичьи кости, а лицо иногда красят красками и протчее, щиты у себя имеют, по их званию куя-ки, деревянные. Оные по морю ездят по одному и по два человека в байдарках. Есть ж у них и большие байдары. Питаются рыбой, то есть палтусиной и треской, которые, выезжая в море в байдарках уловливают костяными удами; речную рыбу ловят чиручами, – то есть из жильных китов связанные мешки. В пищу употребляют сырое»[585]. Остров Кадьяк имел богатую флору и фауну. «Звери имеются в море бобры, нерпы, коты, сиучи, по речкам выдры земляные, лисицы бурные, сиводушки и красные, горностаи, медведи, которых и следы видимы были, еврашки; птицы-гуси, журавли, всяких родов утки, чайки, куропатки, вороны, сороки, а отменных против здешних птиц не предусматривали. Овощи земляные и плоды ягоды – брусника, шикша, клюква, черница, голубель, толокнянка, сарана, сверх означенного есть и растет лес ольха и тальник невиликий»[586].

Летом следующего года промышленники во главе с мореходом Глотовым покинули Кадьяк и направились в обратный путь. Еще одну зиму провели на Лисьих островах, высадившись на Кинаке, и лишь в 1766 году возвратились на Камчатку.

Реляция Д. И. Чичерина, в которой сибирский губернатор сообщал Екатерине II об открытиях С. Г. Глотова в 1758–1762 гг. с приложением рапортов С. Г. Глотова и С. Пономарева, в которых описывались вновь открытие острова, карты участника плавания Петра Шишкина и «реэстр островов», т. е. список открытых островов с указанием их алеутских названий, – привезены были в Петербург специальным курьером в марте 1764 года. Вместе с ним прибыли купцы-компанейщики судна «Иулиан» – Снигирев, Буренин и Шергин.

Эти материалы об открытии Глотова послужили толчком к организации большой научной экспедиции на Алеутские острова. Замечательное плавание Глотова на «Иулиане» привлекло самое пристальное внимание М. В. Ломоносова. Ломоносов внимательно изучал карту, составленную участником плавания П. Шишкиным, рапорт Глотова и Пономарева, подолгу беседовал с приехавшими в Петербург Бурениным и Снигиревым. К тому времени работа великого ученого «Краткое описание разных путешествий по Северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» (1768 г.) была уже закончена, но, считая необходимым ознакомить научные круги с замечательными новыми открытиями, М. В. Ломоносов издал специальное «прибавление» к нему «сочиненное по новым известиям промышленников из островов американских, и по выспросу компанейщиков тобольского купца Ильи Снегирева и вологодского купца Ивана Буренина».

Для научного описания Алеутских островов и Аляски организована была правительственная экспедиция во главе с П. К. Креницыном.

Креницыну дана была из Адмиралтейств-коллегий секретная инструкция, в которой предусматривались подробно все его действия, начиная с выезда из Петербурга[587]. Креницыну предписывалось выехать из Петербурга с большой поспешностью и секретно.

«Ехать отсюда со всею вашею командою (которой при сем список приложен) как наискорее до Тобольска, не останавливаясь нигде, и в силу вашего клятвенного обещания не сказывая никому, ниже давая кому знать каким бы то образом о вашей экспедиции» – говорилось в первом пункте инструкции.

Прибыв в Тобольск, предлагалось требовать у сибирского губернатора Чичерина материалы и припасы, всяческого «вспоможения и удовольствия», однако – «без излишества», и затем, не теряя времени, ехать далее.

Начиная со времени прибытия в Тобольск, предлагалось вести путевые журналы во все время экспедиции. «В те журналы вносить должно, ежели увидите», – говорилось в инструкции, – «как на сухом пути, так и на воде каких зверей, положение мест, леса, птиц и рыб, которые с находящимися в России сходства не имеют, или в чем сходствуют и в чем имянно разнятся и протчее, подлежащее для куриозности и известия. Записывать же состояние народов, то есть как который зовут, с каким оной сходствует, какое платье и обряд около себя имеют, какое богослужение отправляют; есть ли хлебородие и хлебопашество, и сколь велико. Какой скот и дворовые птицы, кроме дичи; также их обхождение, стараясь, сколько возможность допустит и чем возможно же будет снимать рисунки.

Если же случай допустит быть на островах, леса имеющих, то примечать, какого те леса роду; и буде найдут супротив российских отличные, то пробовать их доброты. И несколько на пробу также и семян их брать. Ежели же найдутся, какие металлы, то по нескольку из них брать же и с журналами присылать в Коллегию»[588].

Выехав из Тобольска и прибыв на Камчатку, экспедиция должна была отправиться для разведывания Алеутских островов. Маршрут был подробно разработан в инструкции, с учетом сведений и карты, составленной во время плавания судна «Иудиан» 1759–1762 гг. В качестве проводника, в инструкции предлагалось взять с собою в плавание участника плавания «Иулиан» казака Савина Пономарева, «Да к нему в прибавок из камчатских же казаков или промышленников к тому способных», и затем без промедления «плыть от Медного острова прямо к Умнаку, курсами тому Пономареву и прочим ево товарищам знаемыми, и стараться вам всячески ускорять приход свой ко островам Умнаку и Уналашке»[589].

Пристав к островам Умнаку и Уналашке, как «уже к ведомым» следовало, «обходясь с жителями како-можно ласковее», собрать сведения об остальных островах Алеутской гряды, особенно об «Алахшаке многолюдном, при котором уже судно российское купца Бечевина зимовало[590], до Кадьяка и Тыгач-Таны или Шугач-Таны».

Собрав нужные сведения о местоположении этих дальних островов, следовало плыть к ним, и потом, «учиняя на острове Шугач-Таны все надлежащие к описи обсервации, плыть от него в возвратной путь к острову Умнаку, располагая ваш путь к нему не прямо, а переходить мимо всех тех шестнадцати островов, о которых казаку Пономареву умнацкие жители объявили».

На карте Шишкина, которой руководствовалась Адмиралтейств-коллегия, Америка изображена была под названием «земли якутского дворянина». Догадаться об этом конечно было трудно. Только в наши дни советский исследователь А. В. Ефмов, сравнивая карту Шишкина с картой якутского дворянина Ивана Львова, установил, что под этим названием Шишкин подразумевал Большую землю, т. е. Америку, показанную на карте Львова[591], которая Шишкину была известна. В Адмиралтейств-коллегий карты Львова не было, и там, естественно весьма заинтересовались «землею» с таким таинственным названием. Поэтому Креницыну поручалось узнать у алеутов «ведают ли о той земле, которая тотемским купцом Петром Шишкиным на карте ево под именем земли якутского дворянина назначена, сколь та земля велика, многолюдна и как от них называется»[592]. Если представится возможность, то «не теряя времени и ветра должно вам следовать от Умнака к той земле, и пройти в виду ее несколько к норд-весту, сколько обстоятельства дозволят, наведываясь, буде можно будет от жителей ея, далеко ль она к северу до конца своего простирается, и далеко-ль западные ее берега отстоят от Чукотского мысу, или других берегов Камчатских; а на возвратном пути пройтись в виду ея до самого южного ея конца, и от него поворотясь, плыть возвратно ко острову Умнаку»[593].

От острова Умнака, выполнив все перечисленные задачи, можно было отправиться в обратный путь, т. к. в обратном пути пришлось бы идти мимо всей гряды Алеутских островов, следовало использовать это для составления точной карты островов, «пленгуючи на пути все в сторонах от пути видимые вам острова, описывая их величины и виды так как порядок описи велит»; притом на обоих судах – Креницына и Левашова, на всем протяжении плавания наблюдения должны были вестись самостоятельно, в целях более точной проверки.

Инструкция, подробно предусматривавшая цель, задачи и маршрут экспедиции, составлена была с большим званием дела, и, судя по ее содержанию, человеком опытным в морском деле. Если самая инструкция известна в литературе[594], то личность ее автора не была установлена. Обращение к подлинным материалам Адмиралтейств-коллегий позволило установить его. Среди протоколов заседаний коллегии, посвященных организации экспедиции Креницына[595], имеется инструкция Креницыну в двух вариантах – черновом и беловом[596].

В конце черновика имеется зачеркнутый текст, который однако можно прочесть: «И сего кажется довольно. И ежели опробовано будет, то сие отдать Креницыну, а другим северным[597] с сего копии… Для познания фигуры тех судов Крениыну… и о чинений ими, когда увидят из льдов вышедших, сигналов, велел я сделать мастеру Ямесу тем судам, которые он делать станет, рисунки, которых при сем белых сообщаю 9, из которых закрепил я один, который останется при деле, а протчие 8 за закрепою обер-секретаря приложить к сигналам для отдачи Креницыну».

Далее в деле подшиты два листа с рисунками парусных судов[598], из которых один действительно подписан составителем инструкции: на нем стоит подпись «Алексей Нагаев».

Адмирал А. И. Нагаев – член Адмиралтейств-коллегий, главный командир Кронштадского порта, окончивший Морскую академию, был опытнейшим моряком своего времени, и к тому же, как и многие другие ученые и государственные деятели этого периода, начиная с великого Ломоносова, понимал важное государственное значение открытий и экспедиций на Тихом океане и в Северной Америке. Факт установления его авторства инструкции Креницыну, подчеркивает то значение, которое придавалось этой экспедиции в правительственных кругах.

Заслуживает внимания и другой факт, выяснившийся при рассмотрении инструкции. Речь идет о рисунках судов, о которых говорит Нагаев в приведенном выше отрывке. Рисунки эти до сих пор считались утраченными[599]; и потому установление их местонахождения, причем в хорошо сохранившемся виде, тщательно выполненных, с личной надписью А. И. Нагаева, представляет интерес для историка русского флота.

Кроме инструкции в руководство Креницыну даны были карты северо-восточной части Азии и северо-западной части Америки, которые имелись в распоряжении Адмиралтейств-коллегий[600]. В числе их были прежде всего, три карты, составленные во время второй Камчатской экспедиции Беринга-Чирикова, ее участниками – С. Вакселем и штурманом Елагиным.

1) «Видимой земли Американской с островами, сысканными под командою бывшего капитан-командора Беринга с журнала лейтенанта Вакселя 1741 и 1742 годов», 2) карта «сочиненная штурманом Елагиным компании 1741 года капитана Чирикова во время плавания от обретающихся при Камчатской земле гавани святых апостол Петра и Павла для искания американских западных берегов», 3) карта «сочиненная 1741 года компании под командою бывшего капитан-командора Беринга от Охотска до лопатки и до Чукотцкого носу».

Кроме того, даны были Креницыну: карта Алелутских островов Петра Шишкина и другая карта – «сочиненная морским служителем писарем Филиппом Вертлюговым», на которой отражено было открытие Алеутских островов промышленными, и плавание по Ледовитому океану из устья Лены до Шелагского мыса Шалаурова.

Особый интерес представляла последняя карта, данная Креницыну – «Карта морей арктических с приложением новоизобретенных островов на Камчатском море». Составлена она была великим русским ученым М. В. Ломоносовым.

Снабженный картами и инструкцией, 1 июля 1764 г. П. К. Креницын выехал из Петербурга «со всею командою»[601]. Ехали участники экспедиции с большой поспешностью. 28 августа прибыли в г. Кунгур, а 17 сентября Креницын рапортовал в Адмиралтейств-коллегию о прибытии в Тобольск, и о том, что согласно приказу, в присутствии Сибирского губернатора Д. И. Чичерина было распечатано «секретное прибавление к инструкции», из которого Креницын узнал о истинной цели своей строго секретной экспедиции[602]. При рапорте он приложил «присяжный лист» с подписями всех членов команды, которые обязывались содержать в тайне объявленную им задачу экспедиции[603].

В Тобольске Креницын и Левашев пробыли до февраля месяца, занимаясь получением и отправкой необходимых для постройки судов материалов и припасов. Отправив две партии вперед, с третьей они выехали сами.

В фонде Адмиралтейств-коллегий имеются подлинные рапорты Креницына, последовательно сообщавшего о всех этапах организации подготовки экспедиции. О прибытии в г. Тару, затем в Томск, Енисейск, Иркутск, и, наконец, в июне 1765 г. водою в Якутск[604]. 23 декабря Креницын сообщил из Охотска, что суда для плавания – гукор и бригантина, – строятся. «Уповаю», – писал он, – что в предбудущее лето в поведенной путь отправлюсь»[605].

Постройка судов окончена была летом следующего, 1766 года. Из Охотска «эскадра» экспедиции, в составе четырех судов вышла в октябре 1766 года и направилась на Камчатку. Суда были сильно разбиты бурей, и следующая зима прошла в работах по ремонту и оснастке судов для дальнего плавания на Алеутские острова. Большое значение придавал Креницын тем сведениям, которые могли сообщить ему мореходы и промышленники, которым эти острова были хорошо известны. Первым обратился он к Нижнекамчатскому казаку Савину Пономареву, который вместе со Степаном Глотовым участвовал в плавании судна «Иулиан». Однако, от Пономарева узнать удалось немного. Он был уже стар, и, видимо опасаясь, что Креницын захочет взять его с собою в качестве проводника, отказывался давать какие-либо сведения об Алеутских островах, говоря, «что де он, на тех островах был один раз, да и то сборщиком ясашным, а возили его на судне боте св. Иулиане мореходы яренский купец Степан Глотов да тобольский разночинец Иван Соловьев, и сам де он не токмо морского счисления, но и по компасу мореплавания… не знает»[606] и т. п.

Зато многие другие мореходы – Степан Гаврилович Глотов, Иван Соловьев, Прокопий Лисенков и другие – дали Креницыну очень ценные сведения об Алеутских островах, и согласились участвовать в его экспедиции. Их советы и помощь были, конечно, очень ценны для задуманного дела.

Согласно инструкции, да и для себя лично Креницын много расспрашивал о Петре Шишкине, авторе известной ему карты, и о том, что за земля им была изображена под названием «земли якутского дворянина». Однако, и здесь загадка не объяснилась: Петра Шишкина не было уже в живых. По справкам, наведенным Камчатской Болыперецкой канцелярией оказалось, что «объявленный тотемский посадский Петр Шишкин отправился в прошлом 1763 году в морской вояж на острова из Нижнекамчатского устья на судне купца Трапезникова, а именно Св. Живоначальной Троицы, который будучи на дальном от называемого острова Уналашки шестом острову…» погиб, и обратно в Камчатку не вернулся[607].

В августе 1767 года суда экспедиции вышли из Болыперецкого устья, и прибыли в Нижнекамчатское устье 8 сентября. Здесь держали совет, стоит ли отправляться на острова, или ввиду приближающейся осени, остаться на Камчатке на новую зимовку. Креницын совещался с бывалыми промышленными людьми, которые и отсоветовали ему выходить в море. Об этом мы узнаем из рапорта Креницына в Адмиралтейств-коллегию от 27 июня 1768 г.[608]. Привлеченные к совету «промышленные разных городов, а именно: мореход города Яренска посадский Степан Глотов, устюжские посадские Иван Попов, Иван Докучаев, Яков Смолин, крестьяне Конон Ивановский, Иван Коковин, соливычегодский посадский Дмитрий Панков, крестьянин Андрей Чирков, лальский посадский Яков Калинин, курские посадские Афанасий Овсянников, Алексей Дружинин, суздальские крестьяне Стефан Левин, Иван Заикин…» и другие (всего 25 человек) «сказкою показали», что до дальних алеутских островов Умнака и Уналашки, а тем более до Кадьяка и до Аляски невозможно добраться за одно лето, потому, что до них имеется «немалое расстояние».

Обычно промышленные суда выходили из Нижнекамчатского устья в июле и августе, очень редко в сентябре месяце, и добравшись до острова Берингова или Медного, или Ближних Алеутских здесь останавливались на зимовку. Общее мнение было таково, что в середине сентября поздно выходить в дальнее плавание. Решено было остаться на зимовку в Нижнекамчатске.

О двух зимах, проведенных на Камчатке, и о том, как проходила подготовка к экспедиции, рассказывают нам сохранившиеся в материалах Адмиралтейств-коллегий документы. Сохранилась вся переписка – входящие и исходящие «бумаги» П. К. Креницына и Левашова[609].

Эти документы отражают переход судов из Охотска в Болыперецк в 1768 г. Здесь подлинный рапорт и журнал, веденный штурманом Афанасием Дудиным Большим, командовавшим – во время этого перехода ботом «Св. Гавриил», рапорт Левашева с приложением морского журнала о его переходе в Болыперецк, после того, как суда его и Креницына 12 октября «в ночи» разлучились[610].

Входящие бумаги за 1767 г. (д. 82, л.л. 175) отражают деятельность по перестройке и оснащению судов, переход из устья р. Большой в устье р. Камчатки. В переписке отражено изготовление якорей с помощью камчатских промышленных людей, «высидка смолы», заготовка провианта и подарочных вещей, варка соли и т. д.

Наконец, к лету 1768 года все было готово к выходу в море. Суда были в порядке, продовольствие было погружено, а также подарочные вещи (ножи, бисер, медные котлы, 16.950 игол, красное сукно, шилья и т. п.).

Перед выходом судов 1 июля 1768 года, капитан Креницын «обще с флота капитан лейтенантом Левашовым и прочими оберофицерами имели о том вояже рассуждение», на котором решался вопрос о разработке маршрута в случае, если суда потеряют друг друга из виду.

Решено было при разлучении судов ждать друг друга у о. Командорского, затем, через два дня идти к дальним Алеутским островам самостоятельно, и у островов Атхи, Уналашки, а также у берегов Аляски «лавировать» по 4 дня. Если не сыщут друг друга и тут, то следует «простираться около островов к северу до острова Аляски и искать на ней тех, в коих наперед сего квартейместеры на боте Св. Гаврииле бывшей Пушкарев, на Красильниковом (судне) Шарыпов зимовали сентября до 15 числа»[611].

«А буде ветры такие будут, что простираться далее не можно, и ранее 15 сентября, и в оной бухте зимовать, а весною как наивозможно ранее по данным инструкциям следовать в поведенный вояж».

21 июля оба судна – галиот «Св. Екатерина» и гукор «Св. Павел» вышли из устья Камчатки.

Через 5 дней подошли к острову Беринга, где взяли пресной воды, и продолжали плавание. 11 августа суда потеряли друг друга из виду в пасмурную, бурную погоду, и продолжали плавание самостоятельно, до 22 августа, когда они вновь встретились у острова Уналашки.

О пребывании на Алеутских островах подробно должны рассказывать морские журналы, веденные на судах. Однако, журналы эти или утрачены, или еще не описаны в ЦГАВМ, и найти их пока не удалось.

Исследователи (Р. В. Макарова, В. А. Перевалов) используют «Экстракт из журналов морской секретной экспедиции под командою флота капитана Креницына и капитан-лейтенанта (что ныне капитан) Левашева разных годов в бытность их в той экспедиции с 1764 по 1771 годы»[612]. В «экстракте» Левашев кратко изложил историю плавания. Дополнением к «экстракту» служат составленные им же «Описание острова Уналашки»[613], – «О жителях того острова», «о ясаке», «о промысле российских людей на острове Уналашке разных родов лисиц».

Повторение приведенных в «экстракте» сведений не представляет интереса.

22 августа, когда суда встретились в проливе у острова Уналашки, на берег посланы были две байдары за пресною водой. Рапорт Афанасия Дудина Меньшего, который доносил капитан-лейтенанту Левашову о виденном на берегу, содержит много интересного[614].

В тот же день суда направились в дальнейший путь, стремясь достигнуть Аляски, где зимовал несколько лет назад мореход Гаврило Пушкарев.

30 августа, пройдя проливом между островом Унимаком и Аляской, приблизились к Аляске. Штурман Аф. Дудин Меньшой вместе с другими на четырех байдарах высадился на берег Аляски; здесь провели ночь, искали подходящего для зимовки места. «Будучи на острове, – доносил Дудин на следующий день, вернувшись на судно, – следов человеческих и других признаков не приметили, только много видно было следу лисьего. Берег совсем подобен был берегу от Болыперецка к Лопатке протянущемуся. Лесов растущих не примечено, наносной лес местами находился немалой толщины»[615].

На следующий день, 31 августа «по сигналу, данному с галиота Св. Екатерины прибыли с гукора Св. Павла флота капитан-лейтенант Левашов со штурманами прапорщичья ранга Дудиным Меньшим и Яковом Шебановым для консилиума». Решали вопрос о дальнейшем маршруте; бухта, находящаяся в проливе между Аляскою и Уналашкой на Аляскинском берегу, оказалась слишком мелкой, чтобы можно было остановиться здесь на зимовку.

«Вчерашнего числа по видимому несчастию над гукором Св. Павел оказалось, что в находящуюся в проливе между островов Аляксы и Унимака в Аляксинскую бухту за мелкостью фарватера оное судно войтить не могло, которая по примеру штурмана Крашенникова оказалась против восточного мыса острова Аляксы в расстоянии от него по примеру во сто сажен, глубина в полную воду 6 фут, а в малую воду может быть и сух, понеже прибывание воды видно по береговым поемным местам меньше 4-х фут. А суда в грузу находятся – гукор 8 с половиною, галиот 7 с половиною фута»[616]. На «консилиуме» решено было попытаться найти подходящую гавань на Аляске, а в случае неудачи идти зимовать на Уналашку.

«По поздности времени и по недостатку провианта завтрашнего числа, если будет ветр от W стороны, сняться с якоря и подойти к видимой северной оконечности острова Аляски, не сыщется ли удобной для зимовки бухты, естли не отыщется, то следовать смотря по ветру, обойдя остров Унимак проливом под сторону, и прошед пролив, иттить по южную сторону, а когда допустит ветр, тогда зайтить при зейдовых ветрах на остров Аляксу, в ту бухту, где зимовал бот Св. Гавриил, на котором находился мореходом яренский купец Стефан Глотов; буде ж восточный ветр не допустит до означенных мест, то в таком случае иттить к W до острова Уналашка и там по прибытии, сыскав хорошую гавань и зимовать»[617].

Суда в течение нескольких суток продвигались вдоль берега Аляски к югу, в поисках удобной бухты для зимовки. Штурман Балакирев доносил 2 сентября, что он «обще с прапорщичья ранга штурманом Крашенниковым и со штурманом Чинёным», согласно приказания осматривал берег «для обыскания к зимовке судам заливов, разделясь по одному к SW, а другому NO верст по 15…».

Штурманы делали промеры, но удобного залива не нашли… «причем объявил посадский Алексей Удачилов, что будучи на купецком судне бот Гавриил в 761 году, по одной губе байдарами для обыску гавани ездили, точию удобных заливов сыскать не МОГЛИ»[618].

Вскоре, во время сильной бури суда разлучились. Креницын направился зимовать к Уналашке; туда же, согласно договоренности, направился и Левашов. 16 сентября гукор Св. Павел вошел в залив Игунок.

Штурманы Шебанов и Балакирев посланы были на двух байдарах для осмотра залива, с целью найти для зимовки подходящее место. В подробном рапорте на имя капитана Левашова, штурман Яков Шебанов доносил на следующий день о сделанных наблюдениях, промерах, о встрече с местными жителями и о том, что ему удалось найти удобную гавань, план которой он приложил к рапорту[619].

«Йдучи я на западную, а штурман Балакирев по восточную сторону той заливы и подходя к острову называемому Акуштанак, для осмотру нет ли во оном какой гавани, на котором есть две американские жилые юрты, вырытые в земле глубиною сажени на две, а сверху покрыты дерном и обросли травою наподобие бугров, которых незнающему человеку за жилье никак признать не можно, и в них убор и прочее за малым бытием на берегу осмотреть времени не было, да к тому ж и опасаюсь по незнанию их нравов, чтоб не могло воспоследовать какого вреда.

Из которых (юрт) вышли к нам навстречу до 50 или 60-ти женского полу, босые, в парках, шитых из морских котов, волос завязан просто одним назади пучком, в носу между ноздрей в хрящ продеты костяные длиною до дюйма по три спицы, и по концам тех спиц вокруг рта навешаны корольки. А у некоторых в нижней губе вставлен из белого камня наподобие большой запонки.

На лицах щеки и борода вышиты и натерты синею краскою, у всех одним манером.

Принимаясь оные женщины за байдару, хотели тащить на берег, а как нам до того нужды не было, и тащить байдару запретили.

Спрашиваю у них через толмача, для чего мужского полу с ними нет, и на оное объявили по обыкновению их, в знак дружелюбия, – чтоб приезжающие быть в безопасности могли»[620]. Здесь, однако, штурман Шебанов гавани не отыскал, и отправился дальше.

«Не обыскав мы гавани, продолжали путь далее по заливу к Z, и в конце оного залива, между западного берега (Уналашки) и лежащих небольших островов, заворотясь несколько тот залив к ZW, и тут отыскал удобное к постановлению гукора место – по узкости берегов грунты песчаные и иловатые, да и для сделания служителями юрт в близости есть низменная и мягкая земля, и у которой втекает небольшая речка, в ней вода пресная, в расстоянии от устья залив верст с 10.

Едучи во оной залив и обратно к гукору нигде на берегу выкидного лесу не видно»[621].

При репорте Шебанов представил и план «означенной гавани и с глубинами».

В этой гавани, отысканной Шебановым, и было поставлено судно «Св. Павел» на зимовку.

С жителями Уналашки Левашов старался установить дружественные отношения. Им роздано было в подарки много игол, бисер, медные котлы и другие вещи[622].

Однако, вскоре – 1 октября 1768 года, – к Левашову приехал с соседнего острова Умнака мореход Афанасий Очередин. Он рассказал Левашову, и по просьбе последнего изложил в письменном рапорте историю своего несчастливого плавания[623]. Он вышел из Охотска в сентябре 1765 г. на судне Соликамского купца Ивана Лапина и устюжского Василия Шилова. Перезимовав в Болыперецке, 1 августа 1765 г. вышли в путь, и прибыли 31 августа в о. Умнаку. Здесь промышленные увидели остатки судна, и через толмача дознались у алеутов, что «то де судно было купца Якова Протасова, а людей с того судна убили здешние умнацкие алеуты, так же де и приезжающие с Уналашки острова».

Зимовка самого Очередина на Умнака также была трудной, с алеутами отношения были враждебными, поэтому охотиться и добывать пишу было трудно, приходилось голодать. За зиму многие умерли. Летом промышленники немного оправились, однако жить приходилось «с великою осторожностью».

Рассказ Очередина сильно встревожил Левашова и весь экипаж, но делать было нечего. В позднее осеннее время искать нового места для зимовки не решались. Зима 1768–1769 гг. была тяжелой для экипажа «Св. Павел». Из-за недостатка питания было много больных цынгой. Судьба галиота «Св. Екатерина» и его экипажа была неизвестна. Лишь в марте 1769 г. через тойона острова Уналашки удалось снестись с Креницыным, который передал Левашову ответное письмо, в котором писал, что команда его находится в тяжелом положении, и потому выйти на соединение не может. Левашов направился к месту зимовки «Св. Екатерины», и 6 июня 1769 г. обе группы экспедиции встретились в Аляскинском проливе.

Судьба группы Креницына оказалась еще менее благоприятной.

Разлучившись с судами Левашова в начале сентября 1768 г. во время бури, Креницын продолжал поиски места для зимовки. На байдарах осматривались и промеривались берега. Решено было зимовать в проливе между Аляской и о. Унимаком, в гавани о. Унимак.

В течение осени Креницын несколько раз посылал своих штурманов для исследования берегов Аляски, ознакомления с жителями этой части Американского материка (Креницын и Левашов, однако, считали Аляску большим островом).

Представляет интерес разработанная заранее Креницыным инструкция о том, как поступать при высадках на берег. Основная ее мысль – мирное, гуманное отношение к населению. С местными жителями надлежало поступать дружественно, «показывать к ним всякое дружеское и ласковое приветствие, и притом объявлять, что вы с ними и впредь ссориться не будете, а желание всегда быть в дружбе и знакомственном приятстве, а между тем их уговаривать, чтоб они с вами ссоры не имели, и таково ж дружественно жили»[624].

Все виденное на берегу следовало внимательно записывать: «будучи на берегу, смотреть землю, леса, зверей и птиц, а особливо житель, и что усмотрено будет то все описать»[625].

Этой инструкцией и руководствовались моряки судна «Екатерина», посылаемые для осмотра Аляски и снятия карты.

17 октября штурманский ученик Дудин-Большой сообщал Креницыну об объезде им с целью осмотра на трех байдарах острова Унимак[626]. Ему поручено было также «следовать по Аляксинскому берегу для сыскания здешних островов народа и их жила», но он «ко Аляске следовать за недостатком провианта поопасся, чтоб по противности и крепости ветров не поморить людей голодом». Объезд и осмотр Унимака занял у Дудина неделю с 8 по 15 октября.

16 октября для выполнения невыполненного Дудиным задания по осмотру Аляскинского берега послан был на трех байдарах Михаил Крашенников, который прошел к югу вдоль него верст до 150.

В рапорте Креницыну он сообщал, что, согласно его приказанию и инструкции «следовать вдоль берега по южную сторону острова Аляксы к востоку для обыскания на оном жилья и взятья от них для лучшей предосторожности аманатов», он отправился тремя байдерами «и следовал к востоку вдоль берега вышепомянутого острова (Аляски), от проливы между Унимаком и Аляксою примером верст до 150-ти, в котором следовании нашел четыре зимние юрты, людей во оных не застали, кроме оставшейся в них юколы из которой для пищи служителям взята часть, на все на три байдары, а в заплату там бывателям во всех юртах оставлено из подарочных вещей, а именно сукна красного 2 аршина, бисеру 1 фунт, игол одна бумажка да ножей б»[627].

Все подробности и наблюдения записаны были, по словам Крашенникова, в веденный «береговой лагбух».

Другая группа под командованием штурмана Сергея Чиненого послана была на двух байдарах для осмотра Аляскинского берега к северу от стоянки судна.

13 ноября 1768 г. Сергей Чиненый доносил Креницыну «… велено мне ехать на двух байдарах с командою, тридцатью человеками по северную сторону острова Унимака, сколько возможно, – не найдется ли где жилья и людей и взять аманатов. А естли и не найдется по Унимаку, то следовать между и вдоль Аляскинского берега сколь ж возможно будет.

По которому ордеру и по данной инструкции сего ж ноября 6 числа отправился в поведенной путь по проливу между островом Аляксою и Унимаком. Проехав от судна верст 5, увидели мы по проливу едущих 5 байдарок за которыми мы ехали и звали, через толмачей, чтоб приехали к нам, точию на призыв наш не склонились, а настичь их за легкостию их байдарок не можно. 8 числа, едучи мы по проливу подле Униматского берега, увидели мы на мысу алеутов, для которых людей пристали. Оные увидя нас, сев в байдарки уехали, из коих один ушел по морскому берегу пешком. Втаща мы байдары на берег, пошел я с командою 15-ю человеками по берегу за алеутом и шли по следу, точию след потеряли и алеута больше не видали. Прошед по берегу верст 10, видели старые зимние юрты, до осьми, из коих одна сожжена, а людей никого нет и ничего не видали»[628].

Возвратившись к берегу, моряки увидели, что «выехать в море за крепостию ветра и великим с песком на банке и около берегов бурунами никак выехать было не можно; того дня поехали мы вдоль Аляскинского берега проливом. И едучи увидели мы в берегу дорог множество, и дороги большие, для которых пристали к берегу и послано было осмотреть, и усмотрено было, что дороги пошли через хребет». Для осмотра заинтересовавших моряков дорог, ведущих вглубь Аляски, остались ночевать… Дороги привели их к поселку, но людей опять таки они не увидели – видимо, при их появлении алеуты прятались или убегали. Пройдя вглубь верст 15, возвратились обратно к байдарам. 12 октября направились обратно к судну. В одном месте, пристав к берегу, видели группу алеутов человек в 30, но несмотря на уговоры, близко они не подошли и тотчас уехали на своих быстрых байдарах.

Таким образом, попытка познакомиться и договориться о дружбе с алеутами не удалась на этот раз Чиненому. Продолжая исследование Аляски, участники экспедиции часто встречали алеутов, «американцев», как они их называли, но недоверчивого отношения последних изменить не удалось. Из-за неприязни алеутов, углубляться вглубь Аляски ради охоты было опасно, и затруднения с продовольствием возрастали. 22 ноября к судну на двух байдарах приезжали алеуты, но, как выяснилось, с недобрыми целями – они уговаривали толмачей-алеутов перейти на их сторону. Они готовили нападение на зимовщиков. В условиях холодной, дождливой осени, а затем зимы появилось много больных, особенно цынгою. Во время зимовки умерло 36 человек, в том числе штурманы М. Крашенников и С. Чиненый, Дудин – Большой, мореход Степан Гаврилович Глотов и другие.

Лишь в феврале удалось установить с алеутами более миролюбивые отношения. Они стали привозить на судно тюлений и китовый жир и мясо.

10 мая к судну пришли две байдарки, привезшие письмо от капитана Левашова, зимовавшего на Уналашке, а 6 июня прибыло и самое судно «Св. Павел».

23 июня 1769 г. оба корабля вышли из гавани, направляясь на Камчатку. В пути из-за непогоды они снова разлучились: Креницын вошел в устье Камчатки 30 июня, а Левашов 27 августа. В Нижнекамчатске провели еще одну зиму во время которой ослабевший от голода и цынги экипаж немного оправился. Были приведены в порядок тщательно ведшиеся журналы и карты. 3 мая Креницын приказал Левашову веденные «от Болшерецка даже до островов и во время возвратного пути до Нижнего острова журналы и сделав из журналов карту представить ко мне для подання Государственной адмиралтейской коллегии»[629].

Карту «делать» не было необходимости, т. к. она уже была готова, «и того ж числа как журналы, так и карта меркаторская при рапорте к нему представлена»[630].

Все было готово к выходу в Охотск, когда 4 июня 1770 г. случилось несчастие: П. К. Креницын утонул при переправе через реку Камчатку. М. Д. Левашов принял командование и 9 июня 1770 года оба судна вышли из устья Камчатки и прибыли в Охотск благополучно 3 августа 1770 года.

Научное значение экспедиции П. К. Креницынаи М. Д. Левашова заключается в том, что эта правительственная экспедиция подытожила и закрепила открытие Алеутских островов и Аляски. В результате экспедиции составлены их научные описания и точные карты.

Мы видели, что северная часть Тихого океана, включая Алеутские и Курильские острова и западное побережье Северной Америки, после Камчатских экспедиций Беринга и Чирикова постоянно посещается русскими судами.

После того, как об этих открытиях стало известно в Западной Европе, со стороны Англии, Франции и других держав намечается стремление, с одной стороны, – использовать географические сведения, установленные русскими экспедициями, получить русские карты северной части Тихого океана, и, с другой стороны, – попытки оспаривать приоритет русских открытий. Борьба за приоритет русских открытий в северной части Тихого океана приобретает первостепенное не только научное, но и политическое значение в свете борьбы Англии, Франции, Испании и других государств за колониальные владения в Северной Америке и на островах Тихого океана.

В 1778 году, по инициативе Ост-Индской компании, к берегам Северной Америки направилась экспедиция английского капитана Кука. Кук прошел вдоль западного берега Северо-Американского материка, побывал на некоторых из Алеутских островов, затем пытался пройти на Север, дошел до Берингова пролива, и на широте 74°44′ встретив непроходимые льды, повернул обратно. Возвратившись на юг, Кук погиб в 1779 г. на Гавайских островах при вооруженном столкновении с их жителями.

В северной части Тихого океана Кук шел в водах, где русские суда проходили много раз. На Алеутских островах его встретили русские промышленники.

В октябре 1778 г. последовала встреча англичан на Уналашке с представителем Камчатской администрации Герасимом Григорьевичем Измайловым. Об этой встрече подробно рассказывается в журнале путешествия Кука[631], причем сообщается, что английские моряки передали Измайлову несколько писем в Англию, которые просили переслать через Россию.

Интересно описание встречи с англичанами, данное Г. Измайловым в его рапорте Камчатскому командиру.

Штурман Герасим Измайлов, совершивший не одно плавание на Алеутские острова, сообщал рапортом от 14 октября 1778 года в Болыперецкую (на Камчатке) канцелярию о своей встрече с англичанами на Уналашке. Как видно из рапорта, Измайлов прибыл на Уналашку 14 августа 1778 г. с заданием от Болыперецкой канцелярии произвести перепись алеутов, живущих на дальних Алеутских островах, и плативших ясак. Отправившись затем на Умнак, остров Четырех сопок и другие, Измайлов вернулся на Уналашку 23 сентября и встретил там приехавших за это время англичан, которым он и постарался оказать всяческое гостеприимство. Предоставим слово самому Измайлову: «По прибытии моем к здешним Алеутским островам сего 778, августа 14 дня, – пишет он, – но по задолженной меня от реченной (Болыперецкой. – О. М.) канцелярии должности к переписке здешних народов имел я отбыть из гавани со острова Уналашки сентября 2-го числа на острова Умнак, Четырех сопок и прочих. А по отбытии моем сентября 23 числа прибыли на тот же остров Уналашку, и встали не в дальнем расстоянии от гавани моей на полунощной стороне в бухту два пакетбота ко острову Лондону называется англичанами.

А я по исправлении своей должности имел к ним прибыть в крайней скорости, а по прибытии находился там трои сутки, оказывая к ним ласковость и приветствие. Служил, что было собственного, притом приказал алеутам, ясашным платежникам в бытность их промышлять рыбы, и довольствовать»[632]. Измайлов сообщает в Болыперецкую канцелярию названия английских судов, имена старших офицеров и число команды: «На большом пакетботе, называемом «Резулушон»[633], господин полковник Демс Кук, лейтенантов трое, первой – пример Жион Гор, второй – секунд Демс-Кин, третий Жион Вилимсын[634], всего комплекту, что обстоит на пакетботе – 110 человек, в том числе все офицеры. На другом пакетботе называемом «Ескадра», на нем командир в ранге майора сир Тлярк, лейтенантов двое, первой – прмер Димск Бонн, второй – секунд Жион Рикман[635], всех числом на «Ескадре» 70 человек, в том числе и офицеры»[636].

Объяснялся Измайлов с англичанами при помощи, как он говорит, «маячания», т. е. морских сигналов. Они сообщили ему, что имеют намерение зайти в Петропавловскую гавань на Камчатке; Измайлов предупредил англичан, чтобы они не подходили к гавани сразу на кораблях, а выслали вперед «ялбот», т. к., говорил он, «если корабли пойдут без всякого знания, то будут стрелять из пушек».

Рапорт свой Измайлов отправил «на судах в Охотск – со учеником Зайковым, а в Камчатку с передовщиком Сапожниковым». Т. И. Шмалёв, послав рапорт Измайлова в Петербург, пояснил, что Зайков – штурманский ученик компании Орехова, бывший в то время на островах, на судне «Св. Владимир», а Сапожников – суздальский крестьянин мореход и передовщик судна «Св. Евпл» компании купца Трапезникова[637].

Таким образом, на Алеутских островах в это время, как и следовало ожидать, было несколько русских промышленных судов, которые и встретили здесь англичан гостеприимно и оказали им помощь продовольствием.

В 1779 году Кук был убит жителями Гавайских островов. Командование принял капитан Кларк, который решил еще раз отправиться на Север и попытаться пробиться сквозь льды Берингова пролива в поисках Северо-восточного прохода. 18 апреля оба английских судна пришли в Петропавловскую крепость – просить помощи и продовольствия, без которых они не могли двигаться дальше на север.

Камчатский командир Бем и помощник его Т. И. Шмалёв решили оказать англичанам просимую помощь.

Сообщая генерал-прокурору Сената А. А. Вяземскому о пребывании английских судов в Петропавловской гавани, Шмалёв писал, что к нему и Бему в Болыперецк англичане прислали просить о помощи командира второго судна Гора с офицерами, т. к. заменивший Кука Кларк был тяжело болен. Англичане рассказали, что они «прибыли в Петропавловскую гавань для исправления своих кораблей, парусов и перевязывания такелажей. Тоже де надобность имеют в небольшом числе скота и провианта, для коего де провианта они от своего командира Клерка в Болыперецк и присланы»[638].

Шмалёв и Бем объяснялись с англичанами через ссыльного Ивашкина и слугу Бема, который знал немецкий язык. Камчатскими командирами англичане были «с оказыванием благоприятности приняты, и на собственном нашем коште содержаны, и по здешнему месту сколько возможно было довольствованы, и во всех их надобностях, то есть чаем и сахаром и табаком снабжены из нашего кошта без недостаточно, в чем они весьма довольными и отзывались»[639].

«О снабжении ж их, по крайнему недостатку провиантов, показанные господа англичане во первых словесно, а потом и письменно на их диалекте просили»[640]. Несмотря на то, что на Камчатке продовольствие и скот были не в излишке, камчатские командиры решили выдать англичанам просимое, ввиду их тяжелого положения и «дабы они могли остаться наиболее к российском двору благодарными».

Им дано было 250 пудов провианта, о получении которого сохранилась расписка капитана Кларка от 17 мая 1779 г.[641]. 14 быков, 16 коров с телятами, 3 бочонка сосновой смолы, 100 ниток для сшивания парусов, 100 игол, 1000 фунтов корабельных гвоздей[642], а также 4 каменные точила. «Все же вышеписанные припасы, – писал в рапорте в Сенат Шмалёв, – отпущены им по общему нашему с г-ном пример-майором Бемом безденежно в рассуждении, что если со оных потребовать за провиант поставочную с приложением за перевоз и поставку до Петпропавловской крепости, то за каждый пуд получить было должно не менее как по два рубля, по 50 копеек, а скота по продажным здесь ценам которой менее пятидесяти рублев и то не весьма хороший в продаже не бывает, которую сумму естли с них потребовать, а они б по необходимой их нужде и заплатить принуждены были, то б могли счесть за немалое им принуждение»[643].

Кроме того, что суда английской экспедиции Кука были бесплатно снабжены продовольствием, им дан был из Болыперецкой канцелярии открытый указ, согласно которого все русские промышленники, плавающие в Тихом океане, должны отнестись к англичанам «со всякою благосклонною ласкою»[644]. Этот указ англичане приняли «за большое одолжение и удовольствие», и выйдя из Петропавловской гавани, отправились опять к Берингову проливу. Но, несмотря на полученное продовольствие и всяческое содействие, новая попытка была тоже неудачна. По рассказам англичан, они «весь июль месяц в опасности и отчаянии находились», были затерты льдами, и «напоследок с великою нуждою освободясь», повернули обратно, и 13 августа опять пришли в Петропавловскую гавань. Капитан Кларк умер в пути, и во главе судов стал капитан Гор. После похорон Кларка в Петропавловской гавани, последовали новые просьбы к Камчатской администрации о помощи. Шмалёв получил письмо Гора, который просил опять провианта, скота и корабельного снаряжения[645]. И на этот раз они получили просимое, в том числе 400 пудов «ржаного провианта, 18 голов скота, сыромятных сум» 64, смолы 21 флягу, три корабельных троса, игол парусных 100 и тонкого прядева 2 пуда 20 фунтов[646], после чего получили возможность продолжать свое плавание.

Таким образом, ряд фактов, основанных на документальных материалах, – встреча судов Кука с русскими промышленниками на Алеутских островах, помощь оказанная им камчатской администрацией, «открытый указ», данный болыперецкой канцелярией англичанам о том, чтобы русские промышленные суда, встретившиеся им на пути к Берингову проливу, оказывали им «благосклонную ласковость» и содействие, – все эти факты показывают нам положение, в каком находились английские мореплаватели в 1778–1779 гг. в северной части Тихого океана. Они вовсе не были «первооткрывателями», пионерами, напротив – они оказались «гостями», которых, правда, сюда не приглашали, но тем не менее, оказали большое гостеприимство и выручили из тяжелого, бедственного положения, в которое они попали в суровых водах северных широт.

Исследование северо-западной части Северной Америки шло во второй половине XVIII века по двум путям, определявшимся самим географическим положением материков Азии и Америки. Одни экспедиции использовали близость материков друг к другу в районе Берингова пролива, другие направлялись вдоль цепи Алеутских островов, соединяющей Камчатку с Аляскою. Изучение Северо-американского материка, поиски новых морских путей к нему составляют основную их цель. Эта цель сформулирована в инструкции, данной сибирским губернатором Ф. И. Соймоновым в 1760 г. анадырскому и камчатскому командирам, где сказано, что изучение Америки «почитается за великую и интересную пользу», и предлагается организовать для этого экспедиции местными силами. Результатом оказались сведения, собранные анадырским командиром Ф. Плениснером путем расспросов местного населения, русского и чукотского о «Большой Земле» – Америке, сбора материалов в местном архиве, экспедиции Н. Дауркина и С. Андреева. Н. Дауркин, казак Анадырской команды, чукча по национальности, в 1762–1763 гг. переправился с помощью чукчей по льду Берингова пролива на его американский берег и по возвращении сообщил много ценных сведений о жителях американской стороны, о крепости на реке Юкон и т. д. В 1773 г. Дауркин представил проект новой экспедиции, так как чукчи, жившие в районе пролива, обещали ему свою помощь. В 1763–1771 гг. пять раз посещались Медвежьи острова, лежащие к северу от реки Колымы. Причина особого внимания к этим островам заключалась в том, что предполагалось выяснить, как писал анадырский командир сибирскому губернатору Д. И. Чичерину, не удастся ли найти новый путь к берегам Америки, пределы которой к России «ближе всех европейских держав». В 1764–1768 гг. по инициативе Ф. И. Соймонова состоялось плавание Ивана Синдта для исследования американского побережья. Однако, выйдя из Камчатки, судно около месяца боролось с «жестоко-сильными ветрами» и возвратилось, не достигнув Америки.

В 1762 г. Н. П. Шалауров на судне, построенном в верховьях Лены, решил пройти Ледовитым океаном из устья Лены в обход Чукотского полуострова и выйти в воды Тихого океана, тем самым пройдя самую трудную часть великого северного морского пути, о котором мечтал М. В. Ломоносов, а затем направиться к берегам Америки. В 1762 г. ему удалось дойти до Шелагского мыса, откуда он возвратился из-за поломки руля. В 1763 г. Шалауров был в Москве, где, по докладу Ф. И. Соймонова, отметившего, что плавание совершено «по которому пути прежде как поручик Лассиниус, так и капитан Лаптев такого успеха не имели», получил помощь и про-четный указ от Московской сенатской конторы. В 1764 г. Шалауров вновь дошел из устья Колымы до Шелагского мыса и в этом районе погиб вместе с экипажем.

Несмотря на то, что удалось выполнить лишь часть задуманного плана, плавание 1762 г. представляет интерес. Был пройден и положен на карту большой и труднопроходимый район от устья Колымы до Шелагского мыса в соответствии с производившимися во время плавания определениями широт и долгот местности.

С проектами, аналогичными плану Шалаурова, обращались в Иркутскую канцелярию купец Бечевин (1760 г.) и штурман М. Татаринов 1773 г.), чтобы окончательно решить, возможно ли пройти «от реки Лены до Камчатки морем».

Открытие Алеутских островов, последовавшее за второй Камчатской экспедицией, во время которой некоторые из них были открыты – это история многочисленных плаваний русских промышленных судов, которые с каждым годом продвигались все дальше, постепенно осваивают все острова вплоть до Аляски.

Основные этапы открытия Алеутских островов связаны с именами русских мореходов Е. Басова, М. Неводчикова, П. Башмакова, А. Толстых, С. Глотова.

Представляет интерес вопрос о том, каково было положение работных людей – истинных первооткрывателей новых земель, на плечи которых ложились все тяготы далеких плаваний.

Сведения о социальном составе работных, о том, из каких районов они были выходцами, крайне скудны. Анализ цифровых данных, которые удалось собрать, показывает, что основную массу работных составляли выходцы из северных районов Европейской России (Лальский посад, Тотьма, Яренск, Великий Устюг, Вага) – 67,3 % и Сибири – 31,8 %; 50,6 % общего количества составляют крестьяне, 29,5 % – посадские люди; они шли сюда, на край Сибири, в поисках сносных условий жизни, и здесь попадали в жестокую эксплуатацию к купцам – организаторам компаний. Еще не выйдя в плавание, работный, как правило, оказывался должником хозяина судна (50–100 руб.) за теплую одежду, припасы, ружье и т. п. и даже в случае удачного промысла не всегда в состоянии расплатиться за долги. Задолженность работного хозяину являлась для последнего удобным средством удержать его (на Камчатке наблюдалась нехватка рабочих рук).

Открытие Алеутских островов было завершено экспедицией П. К. Креницына (1764–1770 гг.). Важным научным результатом ее было составление новых, основанных на точных измерениях, карт Алеутских островов и западного побережья Аляски.

Таким образом, северная часть Тихого океана, включая Алеутские острова и северо-западную часть Аляски, после второй Камчатской экспедиции неоднократно посещается русскими судами. Борьба за приоритет русских открытий на Тихом океане приобретает первостепенное не только научное, но и политическое значение в свете борьбы западноевропейских государств за колонии в Америке. В 1778 г., по инициативе Ост-индской кампании, совершает свое третье путешествие английский мореплаватель Д. Кук. Кук прошел вдоль западного берега Северо-американского материка, побывал на некоторых из Алеутских островов, и, достигнув Берингова пролива, встретив на широте 74°44′ непроходимые льды, повернул обратно. Во все время плавания в северной части Тихого океана Кук шел в водах, где постоянно бывали русские суда. Это не помешало Куку наносить посещенные им места на карту под новыми, английскими названиями, тем самым претендуя на «приоритет» их открытия. Документы, однако, не оставляют сомнения в том, кому принадлежал приоритет открытий в северной части Тихого океана. Об этом говорит вся история русских открытий в этом громадном районе на протяжении XVII–XVIII вв. Это подтверждают и документы о встрече Кука на Алеутских островах с представителем камчатской администрации Герасимом Измайловым, посланным сюда для переписи алеутов дальних островов, о помощи продовольствием и снаряжением, оказанной камчатской администрацией эскадре Кука в апреле и августе 1779 г., когда уже после его гибели английские суда еще раз безуспешно пытались пробиться на север, и другие документы.

Основные документальные материалы о русских географических открытиях второй половины XVIII в. сосредоточены в Центральном Государственном архиве Военно-Морского флота, Архиве Академии Наук СССР и рукописном отделе Библиотеки Академии Наук СССР.

В Центральном Государственном архиве древних актов ценные материалы содержатся в так называемых «портфелях Миллера». Здесь собраны отчеты, журналы путешествий, рапорты и «сказки», подававшиеся участниками плаваний и экспедиций – мореходами, передовщиками судов, «промышленниками», казаками местных команд в канцелярии: Болыперецкую и Нижнекамчатскую на Камчатке, Анадырскую и Охотскую. В этих документах, составленных непосредственными участниками и очевидцами открытий, заключено исключительное богатство сведений и наблюдений над жизнью местного населения, природными условиями «новоизобретенных» островов. Эти документы отличает наблюдательность, добросовестность и правдивость их составителей, простых, нередко и малообразованных русских людей. В «портфелях Миллера» имеются также копии и извлечения из дел местных канцелярий, содержащие сведения о количестве «упромышленной» пушнины, о порядке отпуска в плавания судов, о постройке судов и т. д.

Эти богатые материалы о русских открытиях собраны в фонде Миллера благодаря его сибирским корреспондентам, на первое место среди которых следует поставить Т. И. Шмалёва. Т. И. Шмалёв (1736–1789) провел в Сибири всю жизнь, был в разное время командиром Нижнекамчатского, Болыперецкого и Анадырского «острогов». Шмалёв подходил к делу собирания материалов о Сибири, как подлинный исследователь, глубоко понимавший все значение этого дела. По его распоряжению наиболее ценные документы и карты копировались в архивах местных канцелярий, он же собирал такие материалы и из частных рук, от самих мореходов, которых знал лично. Кроме того, Шмалёв является автором многих работ, основанных на местных архивных материалах и касающихся географии, экономики и этнографии Сибири. Из писем Шмалёва к Миллеру вырисовывается образ человека, глубоко интересующегося историей Сибири, стремящегося пробудить интерес к ее изучению. Ни при жизни, ни после смерти Шмалёва, его труды не публиковались, за исключением небольшой статьи о Камчатке (1774 г.). Работы Шмалёва во многих случаях могут служить первоисточниками, восполняя утраченные документы. Во всех случаях, когда работы его могут быть проверены по источникам, налицо – тщательность в исследовании, точность и документальная обоснованность приводимых фактов. Т. И. Шмалёв был главным, но не единственным, корреспондентом Миллера, присылавшим ему материалы об открытиях (Ф. И. Соймонов, В. И. Шмалёв, Ф. X. Плениснер).

Разряд XXIV б. Госархива ЦГАДА («Сибирский приказ и управление Сибирью») содержит донесения сибирского губернатора Д. И. Чичерина об открытии Алеутских островов А. Толстых, С. Глотовым, о ходе экспедиции П. К. Креницына и др., а также доклад Ф. И. Соймонова о необходимости дальнейшего изучения Американской земли и значении ее для России.

В делах Тайной экспедиции (ЦГАДА, Госархив, разряд XVII) содержится делопроизводство Болыперецкой канцелярии на Камчатке (в копиях и выписках) за 1773–1779 гг., среди которого есть сведения о происходивших за эти годы плаваниях.

В ЦГАВМФ наиболее интересны материалы Адмиралтейств-коллегий, среди которых имеются и дела Сибирского приказа, переданные сюда после ликвидации приказа в 1765 г. Так называемый «фонд Беринга», содержание которого значительно шире его названия, содержит документы о возобновлении Камчатской экспедиции в 1753–1765 гг., о деятельности по организации экспедиций для сбора сведений об Америке Ф. И. Соймонова в годы его пребывания на посту сибирского губернатора (1757–1763) об экспедиции П. К. Креницына и др.

Изучение материалов Архива Академии Наук позволяет расширить круг источников по теме (письма Ф. И. Соймонова Г. Ф. Миллеру за 1761–1765 гг., относящиеся к последним годам пребывания Соймонова в Сибири и годам жизни в Москве, когда он продолжал получать из Сибири сведения о происходивших там экспедициях и плаваниях и делился ими с Миллером).

Материалы Архива Академии Наук характеризуют работу Географического департамента по составлению опровержения на брошюру французского географа И. Н. Делиля, фальсифицировавшую историю русских открытий на Тихом океане, и работу по подготовке академических карт русских открытий 1754–1758 и 1773 гг.

Особое место среди источников по истории русских географических открытий занимает картографическое собрание Центрального Государственного Архива древних актов, исключительно богатое редчайшими, уникальными рукописными картами, свидетельствующими о высоком уровне русской географической техники в XVIII в. Другое богатое собрание, также содержащее карты, отразившие русские географические открытия на Тихом океане, находится в Рукописном отделе Библиотеки Академии Наук СССР. Некоторые карты, имеющие интерес для темы, хранятся в Центральном Государственном историческом архиве Ленинграда. По происхождению эти картографические материалы распадаются на несколько групп: 1) рукописные карты, составленные участниками экспедиций и плаваний и изображающие посещенные ими земли; 2) сводные карты, составлявшиеся в сибирских и камчатских административных учреждениях в практических целях; 3) карты, составлявшиеся в Адмиралтейств-коллегий на основании полученных с мест сведений для руководства вновь посылаемых экспедиций; 4) итоговые карты русских открытий, публиковавшиеся время от времени Академией Наук.

Большим успехом русской науки было опубликование Российского атласа 1745 г., который был выдающимся явлением для своего времени. Однако, в последующие годы Академия не публиковала новых карт русских открытий на Тихом океане. Итоговая карта открытий второй Камчатской экспедиции, составленная А. И. Чириковым в 1746 г., найденная проф. А. В. Ефимовым и представляющая огромные интерес, в эти годы была секретной и не публиковалась. Между тем интерес в Англии, Франции и других европейских странах к русским открытиям на Тихом океане возрастает. Обозначилось стремление, с одной стороны, воспользоваться добытыми в результате этих открытий сведениями, и, с другой стороны, путем фальсификации пытаться отрицать приоритет России в этих открытиях (издание в 1752 г. французским географом И. Н. Делилем «карты новых открытий на севере Южного моря», фальсифицировавшей историю русских открытий на Тихом океане, похищение журналов второй Камчатской экспедиции английским послом лордом Гиндфордом в 1746 г.). Лучшим ответом на фальсификацию Делиля была подготовка Географическим департаментом Академии Наук и издание «Новой карты об изобретениях, русскими судами учиненных на незнаемых Северной Америки и близлежащих земель берегах» (напечатана в 1754 г., но вышла полным тиражом в 1758 г.), которая давала европейской науке взамен неправильных, фантастических, а иногда и заведомо ложных, правильные, научно обоснованные представления о северной части Тихого океана, северо-западной части Америки и расстоянии Америки от Азии. В этом – выдающееся значение карты 1754–1758 гг. не только для русской, но и для мировой географической науки.

В последующие годы плавания и экспедиции продолжались, приносят новые научные результаты, находившие отражение в картах. Число рукописных карт второй половины XVIII века может быть дополнено следующими неиспользованными или мало известными картами: Н. Дауркина (в копии, сделанной в 1771 году штурманом Иваном Балакиревым). Эта карта значительно полнее, чем известная до сих пор карта Плениснера-Дауркина, содержит сведения о народах, населяющих русский и американский берега Берингова пролива, о растительном и животном мире и более богата географической номенклатурой. Имеется также карта Дауркина, составленная им в 1773 году на Камчатке по просьбе Т. И. Шмалева и пересланная последним Миллеру; Шмалевым же присланы две хранящиеся в ЦГАДА карты мореходов – «карта Андреяновских вояжев», т. е. плаваний Андреана Толстых, и карта А. Очередина.

В одной из карт, не имеющих пояснительной надписи, удалось определить карту, составленную Г. Ф. Миллером со слов алеута Осипа Кузнецова, привезенного для представления Екатерине II в 1771 г. (на основании описания этой карты П. С. Далласом, который ее использовал для составления своей карты 1781 г.).

Результаты плавания Н. П. Шалаурова 1762 г. представлены двумя картами: одна из них была составлена во время плавания (рукоп. отд. БАН СССР), а другая, за подлинной подписью Шалаурова, была им привезена в Москву в 1763 г. (ЦГАДА).

Имеется несколько карт Медвежьих островов, составленных в результате как путешествия С. Андреева, так и несколькими годами позже посещения этих островов группою «геодезии офицеров», направленных сибирским губернатором.

В результате за годы, последовавшие за опубликованием Академической карты 1754–1758 гг., географические представления о северной части Тихого океана, в результате русских экспедиций, значительно уточнились. В эти годы был составлен ряд карт Алеутских островов, на которых изображение их становилось все более точным (карты П. Шишкина 1762 г., В. Шилова 1667 г., адм. Нагаева 1667 г., Т. Перевалова, Ф. Вертлюгова 1667 г., Г. Ф. Миллера 1770 г., А. Толстых и А. Очередина 1775 г., карты Я. Шабанова, составленные во время экспедиции Креницына и др.).

Уточняется также изображение Чукотского полуострова, Берингова пролива, Аляски, побережья Ледовитого океана (карты Н. Дауркина, С. Андреева, Ф. Плениснера, Н. Шалаурова, Ф. Вертлюгова, Т. Перевалова).

В 1773 г. Академия наук издала «Карту, представляющую изобретения, российскими мореплавателями на северной части Америки с окололежащими местами в разные путешествия учиненные» на русском и французском языках. Цель издания – представить в обобщенном виде новые открытия, сделанные после выхода в свет карты 1758 г. Однако, в полной мере эта задача выполнена не была. Алеутские острова, Чукотский полуостров, берега Берингова пролива, побережье Ледовитого океана – могли быть представлены гораздо точнее, если бы были использованы карты Дауркина, Плениснера, Перевалова, Шалаурова, Шишкина, Шилова и другие. Опечатка в подписи о «путешествии в 1748 г. (вместо 1648 г. – О. М.) трех российских кораблей, из которых один дошел», повторенная в русском и французском изданиях, затемняла и без того неясное упоминание об открытии С. И. Дежнева. Таким образом, карта 1773 г., хотя и давала некоторые новые сведения по сравнению с предыдущей, но не отражала того уровня, который уже был достигнут. Не случайно карта вызвала критику, в частности Т. И. Шмалева, который, указывая на неверное изображение Аляски в виде острова, писал, что это «западный мыс твердой Американской земли».

В 1781 г. появилась статья П. С. Палласа «О российских открытиях на морях между Азиею и Америкой», вместе с которой была опубликована и карта. Основные недостатки статьи, заключавшиеся в недооценке роли русских географических открытий на Тихом океане и переоценке плавания Д. Кука, сказались и на карте. Вместе с тем, при составлении карты Паллас использовал некоторые из русских рукописных карт (Перевалова, Очередина, Антипина, неизвестного «камчатского картографа», имя которого Паллас не назвал, и др.), что дало карте Палласа более правильное изображение Алеутских и Курильских островов, Камчатки, Чукотского полуострова по сравнению с картой 1773 г. Однако, некритическое отношение к плаванию Кука сказалось и здесь в изображении «островов, открытых англичанами» (в той части океана, где в действительности никаких островов нет).

Во второй половине XVIII в., в частности, в период, последовавший за второй Камчатской экспедицией 1733–1743 гг., и до начала 80-х годов, явившихся началом деятельности Г. И. Шелихова по освоению Аляски, были продолжены великие русские географические открытия, начало которым было положено в XVIII в.

В результате этих открытий было уточнено географическое положение, очертания северо-западной части Северной Америки, открыты и освоены Алеутские острова, накоплен значительный опыт мореплавания в Тихом океане. Приоритет этих великих русских открытий является бесспорным.

Русские открытия на Тихом океане имели выдающееся мировое значение, дав географической науке ценнейшие сведения и карты огромного района, который до русских открытий оставался белым пятном на карте мира. Русская картография XVIII в. заняла исключительно высокое положение. Сопоставление русских карт с европейскими показывает, что европейская картография северной части Тихого океана целиком зависела от успехов русских открытий.

1) К. Маркс. Капитал. Том III, часть 1, книга 3. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, том XIX, часть 1, 1939.

2) К. Маркс. Хронологические выписки, тетрадь IV. Обзор истории России до 1613 г. Архив Маркса и Энгельса, том VIII, ОГИЗ, 1946.

3) Ф. Энгельс. Письмо к Марксу от 23 мая 1851 г. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, том XXI, М., 1932.

4) В. И. Ленин. Гонители земства и аннибалы либерализма. Сочинения[647], том V, стр. 23–65.

5) В. И. Ленин. Как социалисты-революционеры подводят итоги революции и как революция подвела итоги социалистам-революционерам. Сочинения, том XV, стр. 302–315.

6) В. И. Ленин. Наши упразднители. Сочинения, том XVII, стр. 39–58.

7) В. И. Ленин. Критические заметки по национальному вопросу. Сочинения, том XX, стр. 3–34.

8) В. И. Ленин. Доклад на II Всероссийском съезде профессиональных союзов 20 января 1919 г. Сочинения. Том 28, стр. 390–406.

9) И. В. Сталин. Доклад об очередных задачах партии в национальном вопросе на X съезде РКП (б) 10 марта 1921 г. Сочинения. Том 5, стр. 33–34.

10) И. В. Сталин. Об индустриализации страны и о правом уклоне ВКП (б). Сочинения. Том 11, стр. 245–290.

11) И. В. Сталин. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом. Сочинения. Том 13, стр. 104–123.

12) И. В. Сталин. О диалектическом и историческом материализме. Вопросы ленинизма, издание одиннадцатое, 1939, стр. 535–563.

13) И. В. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1951.

1) Центральный Государственный архив древних актов

а) Фонд 199 («портфели Миллера»), опись 2.

Портфели: 523,1, дело 1,2,4–12, 15а, 156, 15в, 16–23,25.

534,1; 534,11, дело 1,2; 534, III, 534, IV, дело 3–8, 10–17.

537.

538,1; 538, II;

539,1, дело 1а, 16, 2–8, 12–19.

539,II, дело 2–4.

540, дело 1, 2.

б) 6. Госархив, разряд VII, опись 2

дело 2349, части I–IV; 2552.

дело 2559;

дело 2552.

в) 6. Госархив, разряд XXIV (Сибирский приказ и управление Сибирью), опись 1.

дела №№ 11, 21, 34, 36, 44–50, 52–55.

2) Центральный государственный архив Военно-морского флота.

Фонд 216, опись 1, дела №№ 24,27, 72, 73, 76–78, 80–86.

3) Архив Академии Наук СССР

Фонд 3, опись 10, №№ 136–138.

Фонд 21, опись 1, д. 15, 16, 18, 175, 182.

Фонд 21, опись 3 № 268.

Фонд 21, опись 5, № 159.

Фонд 21, опись 6, № 44.

р. II, опись 1, № 99.

р. V опись Д, № 6.

4) Архив Всесоюзного Географического общества

Разряд 60, опись 1, № 2, № 3 (Неопубликованные рукописи А. С. Полонского «Промышленники на Алеутских островах» и «Перечень путешествий русских промышленных в Восточном океане 1743–1800».

1) Центральный Государственный архив Древних актов.

Карты Иркутской Губернии №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 18, 19, 24, 25, 26, 27, 31, 32, 35, 36, 38, 39, 40, 41, 42, 44, 45, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 88.

2) Картографическое собрание рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР.

Карты №№ 90(326)[648], 92(325), 95(358), 100(337), 101(339), 103(357), 104(362), 109(361), 117(342), 119(615), 122(354), 123(355), 124(359), 125(364), 126(365), 127(366).

А. Дореволюционные издания

1) В. Н. Берх. Разные известия и показания о Чукотской земле. «Северный архив», том 25, XVIII, 22.

2) В. Н. Берх. Плавание купца Шалаурова. «Сын Отечества», 1819, №№ 42, 43. Замечания на эту статью Г. Сарычева и ответ В. Н. Берха. «Сын Отечества», 1819, №№ 46, 47; 1820, №№ 4, 9, 20.

3) В. Н. Берх. Хронологическая история открытия Алеутских островов или подвиги российского купечества. СПб., 1882.

4) В. Н. Берх. Хронологическая история путешествий в северные полярные страны. Часть 1, СПб., 1821.

5) Ф. П. Врангель. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому океану, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 годах. М.;Л., 1948.

6) Ф. Ф. Веселаго. Материалы для истории русского флота. Часть VIII, СПб., 1880.

7) Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией. Том III, СПб., 1848; Том IV, СПб., 1851.

8) С. П. Крашенинников. Описание земли Камчатки. Изд. Главсевморпути. М. 1949.

9) М. В. Ломоносов. Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию. Собрание сочинений, Том VII, Л. 1934.

10) Г. Ф. Миллер. Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю с Российской стороны учиненных. Сочинения и переводы, СПб., 1758, январь-ноябрь.

11) Г. Ф. Миллер. Известие о ландкартах, касающихся Российского государства. Сочинения и переводы, СПб., 1761, ноябрь-декабрь.

12) Н. Н. Оглоблин. К истории полярной экспедиции Бахова и Шалаурова 1757–1760 гг. Журнал министерства народного просвещения. СПб., 1902, июнь, часть 341.

13) Н. Н. Оглоблин. Путевые записки морехода И. И. Соловьева. «Русская старина», 1892, сентябрь и октябрь.

14) Описание Курильских островов, сочиненное секунд-майором Татариновым. Месяцослов на 1785 год. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, часть VI, стр. 63–105.

15) П. С. Паллас. О Российских открытиях на морях между Азией и Америкою. Месяцослов на 1781 г. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, часть IV, 1790, стр. 263–392 (с картою).

16) Памятники Сибирской истории XVIII века. Том II, СПб., 1885.

17) Перечень путешествия штурмана Зайкова к островам между Азией и Америкой находящимся. Месяцослов на 1782 г. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, часть V, стр. 146–164.

18) Перечень путешествия, предпринятого к островам, между Азиею и Америкой находящимся, на судне Св. Михаила. Месяцослов на 1783 г. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, часть V, СПб., 1790, стр. 304–318.

19) Перечень из дневной записки сотника Ивана Кобелева, посыланного 1779 года в марте месяце из Гижигинской крепости в Чукотскую землю. Месяцослов на 1784 г. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, часть V, СПб., 1790, стр. 369–376.

20) Сборник Русского Исторического Общества, том 103, СПб., 1897.

21) Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина. 1906, вып. 5.

22) А. С. Сгибнев. Исторический очерк главнейших событий на Камчатке. Морской сборник, 1869, №№ 4–8.

23) А. С. Сгибнев. Охотский порт с 1649 по 1852 год. Морской сборник, 1869, №№ 11, 12.

24) Сенатский архив. Том X, СПб., 1904. Том XIII, СПб., 1909; Том XIV, СПб., 1910.

25) Г. И. Спасский. Журнал Анадырской команды сержанта Андреева, веденный им во время путешествия по островам Ледовитого моря. Сибирский вестник, 1823, часть IV.

26) А. П. Соколов. Северная экспедиция 1733–1743 г. Записки Гидрографического департамента, том IX, 18, стр. 190–469.

27) А. П. Соколов. Экспедиция к Алеутским островам Креницина и Левашева, 1764–1769 гг. Записки Гидрографического департамента. Том X, стр. 70–103.

28) А. П. Соколов. Карта Чукотской земли Плениснера 1763 г. Записки Гидрографического департамента, том X, стр. 119–123.

29) А. П. Соколов. Экспедиция на Медвежьи острова Андреева. 1763–1764 гг. Записки Гидрографического департамента, том X, стр. 104–118.

30) Г. Циммерман. Последнее путешествие около света капитана Кука, славного нынешнего века морехода. СПб., 1876.

31) Г. Циммерман. Путешествие около света капитана Кука и жизнь его. Часть 1, СПб., 1792.

32) Т. И. Шмалев. Краткое описание о Камчатке. Опыт трудов вольного Российского собрания при Московском университете. Часть 1, 1774 г., стр. 195–215.

33) Я. Штелин. Краткое известие о новоизобретенном Северном архипелаге. Из месяцослова на 1774 г. Собрание сочинений, выбранных из месяцословов, том III, 1789, стр. 335–362 (С картою).

Новое издание классического труда, в данном случае – «Методологии истории» А. С. Лаппо-Данилевского, правомерно тогда, когда оно активизирует рефлексию научного сообщества над актуальными проблемами гуманитарного познания. Целесообразно поэтому обозначить основные направления подобных дискуссий.

В начале XX в. сообщество ученых оказалось перед очевидным фактом, что их общий объект – мир природы и мир человека – неизмеримо более сложен, нежели это представлялось ранее, и, соответственно, традиционные методы неэффективны для его постижения. Критическое переосмысление традиционной позитивистской методологии стало необходимым для дальнейшего развития. Преодоление позитивистской методологии, становящейся тормозом для постижения бесконечной сложности мира природы и мира культуры, и выработка новых познавательных стратегий оказались в центре внимания научного сообщества и, в конечном счете, раскололи его. Преодоление этого раскола, в свою очередь, оказалось главной проблемой методологических и науковедческих дискуссий нашего времени. Позитивистская парадигма, развивавшаяся под влиянием успехов естественнонаучного знания, сформировала определенную иерархию ценностей профессионализма ученого. В ней приоритетным было представление о точности знания, чистоте экспериментального опыта, исследовании эмпирического материала, верификации научного результата прежде всего путем его критического осмысления. К этому идеалу в меру возможностей стремилось и гуманитарное, в том числе и историческое, знание.

В новых условиях, когда потребовался выход за пределы ограниченных предметных областей, возникла дилемма: под вопросом оказывалась либо точность эмпирически выведенного результата, которая ограничивает возможности исследователя, либо возможность постижения более сложных, не выраженных эмпирически, феноменов мира культуры. «Методология истории» А. С. Лаппо-Данилевского актуальна для нас тем, что в своей работе ученый ставит и решает эту проблему применительно к исторической науке, вернее, к гуманитарному знанию в целом.

Гуманитарное знание как строгое знание создает исследовательскую проблему. Строгое знание – это прежде всего знание верифицируемое, т. е. открытое для воспроизведения исследовательских процедур, сохраняющее возможность их повторного проведения, предполагающее контроль научного сообщества над его результатами.

Такое представление о строгом знании существовало в позитивистской парадигме методологии истории начала XX в. «Нет истории без текстов» (документов), – утверждали основоположники данной парадигмы, имея в виду текст документа в его материальном образе. На этом и строится этос научного сообщества данного типа. Изучение свойств материального образа объекта (внешняя критика, подлинность) является одним из важнейших его содержательных постулатов. Однако, образ объекта в его эмпирической реальности, в свою очередь, ограничивает интерпретационные возможности изучения того, что стоит «за текстом», за материальным образом. Данная проблема находится в центре методологической парадигмы неокантианства, возникшей на фоне кризиса позитивизма.

Данная парадигма акцентирует различие возможностей наук о природе и наук о культуре, ставя в центр интерпретацию взаимодействий объекта (в его эмпирической форме) и субъекта познания. Расширяя пространство интерпретаций текста, подтекста, контекста и стоящего «за текстом» содержания информации, эта парадигма определяет новое качество методологии наук о человеке. Но и она имеет свои ограничения, свои проблемные поля: информационный потенциал, будучи оторван от материального образа, оказывается недоступным для верификации, остается в сфере деятельности познающего субъекта, но не науки в целом. Мыслители XX в. предложили два различных выхода из сложившейся ситуации. Наряду с феноменологией, исходившей из представления о единстве мира и научного знания о нем, другая парадигма ставит в центр внимания специфику наук о культуре, в отличие от наук о природе. В рамках данной стратегии познания представители естественных и гуманитарных наук осуществляют поиск собственной идентичности раздельно (деление на науки о природе и науки о культуре и их методологий). Этот подход, как известно, нашел широкую поддержку среди профессионалов-гуманитариев и представителей исторического знания в частности. Данная парадигма, акцентируя высокую степень сложности гуманитарного познания, видела выход в активизации познающего субъекта, его способности к систематизации информационного хаоса разнородных культурных феноменов. В рамках данного подхода снижается роль «вечных значимостей»[795] науки, подвергаются сомнению ее возможности достижения строгого знания и роль научного сообщества в его создании. Естественным следствием усвоения данного подхода стала модификация образовательной модели профессионала историка (за счет снижения роли методологических дисциплин) и снижение статуса истории как науки, обеспечивающей надежность результатов исследования, в общественном сознании XX в.

Став достоянием массового сознания и многократно воспроизводимая вновь под влиянием соответствующей образовательной модели гуманитария (историка), данная познавательная ситуация способствовала окончательному размыванию и без того проницаемой границы между гуманитарной наукой и искусством. Образ Клио как музы истории, возникнув из глубины веков, обрел свои новые воплощения.

Однако, ход мирового развития, усвоение массовым сознанием собственного социокультурного опыта, небывалое ранее ускорение темпов передачи информации (благодаря современным средствам коммуникаций и информационным технологиям) – все эти составляющие существенно меняют социокультурную ситуацию. Необходимость привлечения исторического опыта человечества для принятия новых решений стала осознаваться не только узким кругом интеллектуальной элиты, но и более широкими слоями представителей гражданского общества. Характерно, что в структурах повседневности эта потребность стала теперь реализоваться не столько через обращение к академической науке, сколько через более близкие массовому сознанию формы культуры: среди них – интерес к семейным генеалогиям, региональной истории, этнически или конфессионально ориентированным реалиям прошлых эпох и традиций, коллекционированию бытовых вещей и т. п. Эту новую ориентацию возрастания историзма массового сознания широко используют журналистика, публицистика, литература, искусство. И уже затем происходит переориентация на исторический источник научно-исследовательской и публикаторской деятельности по всему спектру гуманитарных и социальных наук, что, в свою очередь, не остается незамеченным аналитиками науки. Таким образом научное сообщество постепенно меняет свое отношение к идее истории как строгой науки. Ряд господствующих в нем направлений ориентированы отнюдь не на строгость гуманитарного знания. Их сильная сторона состоит в том, что они сосредоточивают внимание на сложности гуманитарного познания – на непознаваемости внутреннего мира человека, на противоречиях психологической, биологической, социальной составляющих его личности и их несводимости к целостности универсума. В результате стало возможным более ясно сформулировать наиболее трудные вопросы познания в науках о человеке. Современный гуманитарий, и прежде всего – историк, оказывается перед лицом этих трудных вопросов. Почему теория исторического процесса и теория исторического знания развиваются как два расходящихся исследовательских направления; почему исследования в области макро– и микроистории идут по разнонаправленным векторам, – в том смысле, что усилия исследователей не складываются в целостную картину, не находят точек встречи. Неясно также, существуют ли, в принципе, типологии и структуры культурных объектов, расширяющих возможности компаративистики. Действительно ли структурный метод, опирающийся на языковые структуры и потому владеющий компаративными возможностями сравнения языковых систем, составляет единственную возможность структурно-типологических исследований в гуманитарных науках?

Современный гуманитарий, знающий, как ставятся и дискутируются эти и подобные им вопросы в структуралистской и особенно постструктуралистской культурной реальности, с особым интересом отнесется к публикуемой здесь классической работе основателя иной, феноменологической концепции методологии истории, и, соответственно, к идеям и методам научно-педагогического направления, развивающего эту концепцию в настоящее время. Данное направление, оказываясь перед лицом общих для гуманитарного знания проблем и методологических трудностей, выдвигает для их решения оригинальный подход. Как увидим далее, в его основе системообразующее значение имеет понятие исторического источника. Данная источниковедческая парадигма методологии истории ставит в центр своего внимания достижение строгого, логически выверенного, последовательного продвижения исследователя от непосредственного данного эмпирического объекта к воссозданию культурного целого, частью которого этот объект является. Этот путь, эта система методов и составляют центральную проблему «Методологии истории».

Осознавая негативные результаты восходящей к неокантианству модели развития науки, акцентирующей внимание на специфике исторического знания как идиографического и на интерпретационных возможностях познающего субъекта, современные гуманитарии проявляют все возрастающий интерес к другим, более конструктивным парадигмам гуманитарного знания.

В условиях кризиса позитивистской методологии научного знания возникла и другая парадигма. Она акцентирует не разделение наук по их познавательным методам, но, напротив, подчеркивает системность мирового целого, единство познавательных целей и методов наук о природе и наук о культуре. Мировое целое выступает как системный общий объект – наук о природе, которые изучают природу, отнюдь не отвлекаясь от того факта, что именно в ней возникло и функционирует человеческое сознание, становясь, по мере развития «геологической силой», изменяющий природу (В. И. Вернадский); и, соответственно, наук о культуре, которые изучают историю человечества как особую часть мирового целого, одаренную сознанием, и в то же время его системную составляющую (А. С. Лаппо-Данилевский). Прогресс в науках связывается ими прежде всего с активизацией исследовательской логики, с формированием системной методологии наук в целом и ее отдельных предметных областей. В этих условиях, подчеркивают мыслители этого направления, раздельное развитие наук и методологическое их разобщение выступает лишь как признак критического состояния научного сообщества. Логика науки должна стать предметом особых теоретических рефлексий, формировать область знания о науке внутри науки, постоянно создавать преемственность и совершенствовать профессионализм через новую образовательную модель. Данный подход вызревает в среде профессионалов-мыслителей, причем некоторые из них делают первые попытки создать соответствующие труды в области точных и естественных наук («Начало геометрии» Э. Гуссерля и ряд работ В. И. Вернадского). Однако системная методология естественных наук не была ими выведена на уровень методов дисциплины высшей школы. Напротив, системная логика гуманитарного знания – в виде теории исторического знания и методологии истории – выходит на этот качественно новый уровень. Концепция Лаппо-Данилевского обосновывалась, аргументировалась и поверялась практикой исследования и преподавания в Петербургском университете с конца 90-х гг. XIX в., благодаря чему ученому удалось найти последователей, способных оценить возможности данной теоретике-методологической парадигмы, разъяснить и интерпретировать ее познавательные идеи и, в дальнейшем, реализовать их в рамках тех возможностей, которые открывала перед ними постреволюционная социальная реальность. Определенные условия для развития данной парадигмы, и прежде всего – ее методологии источниковедческого подхода, позднее сложились в Историко-архивном институте, начиная со времени его создания (1930 г.). Образовательная модель была ориентирована на эффективный поиск, выявление информационных возможностей, оценку исторических источников. Подготовка специалистов, способных эффективно ориентироваться в информационном пространстве культурных объектов – исторических источников любых эпох и регионов, значение которых было вполне очевидно для централизованной административной системы государства, стала той областью социально-педагогической практики, в которой данное направление прошло свое становление и развитие. В современных условиях общегуманитарного и вместе с тем междисциплинарного профиля Российского государственного гуманитарного университета это направление получило новые импульсы своего развития.

Науку надо рассматривать, писал Э. Гуссерль, «как создание коллективного труда исследующих поколений». Философ утверждал: «Наука <…> безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу вечных значимостей, которая должна служить благополучию человечества»[796]. Важно понять «вечные значимости», которые дает «Методология истории» Лаппо-Данилевского.

«Методология истории» Лаппо-Данилевского представляет собой цельную, глубоко продуманную и теоретически аргументированную концепцию. Это – теория исторического знания, которая рассматривает систему методов функционирования науки о человеке – исторической науки как именно науки, т. е. как строгого и достоверного знания. В настоящее время, когда методология истории как строгой науки осознается как одна из наиболее актуальных проблем гуманитарного знания и, соответственно, проблем соответствующей образовательной модели – труд Лаппо-Данилевского стал особенно актуален. Однако важно подчеркнуть, что данная концепция предполагает и достаточно глубокую интерпретацию ее читателем. Это хорошо понимали последователи ученого – его ученики первого поколения, посвятившие интерпретации концепции своего учителя собственные блестящие и глубоко продуманные труды. Прав был С. Н. Валк, когда он, предложив собственный очень интересный труд именно в развитие концептуальной идеи «Методологии истории», высказал следующее суждение о ее последующей судьбе в истории гуманитарной мысли: «…как все научное наследие А. С. [Лаппо-Данилевского. – О. М.] он [этот труд. – О. М.] в той же мере индивидуален и столь же вне сферы господствующих русских исторических направлений. Это последнее, и та высота научного уровня, которая требуется для того, чтобы приобщиться к трудам А. С., заставляет иногда с тревогой следить за судьбой идей А. С. …»[797]. Валк писал об общем замысле «Методологии истории» и одном из его конкретных воплощений – «Очерке русской дипломатики частных актов». Однако последующая историография концепции Лаппо-Данилевского, по существу, отошла от ее цельного восприятия, сосредоточив внимание прежде всего на методологии источниковедения. Для того чтобы обратиться к целостной концепции, необходимо вначале остановиться на проблеме истории самого текста и его публикациях, которыми до сих пор пользовались исследователи.

Методология истории – проблема, над которой ученый работал на протяжении всей своей жизни. Важное значение для создания его концепции имел тот факт, что академик Лаппо-Данилевский, мыслитель и автор исследовательских трудов, ученый-историк, был в то же время выдающимся деятелем высшей школы, лектором, преподавателем, руководителем научного кружка, сформировавшего мировоззрение ряда будущих ученых. В Петербургском университете, на историко-филологическом факультете, начиная с 1906 г., был введен курс методологии истории с семинарскими занятиями к нему, который читал А. С. Лаппо-Данилевский. Впервые курс лекций под названием «Теоретическая методология истории» он опубликовал в 1907–1909 гг. Здесь уже прослеживается общий замысел, который позднее реализовался ученым в более полном и развернутом виде.

Курс состоит из трех частей. Первая задумана как систематическое изложение теорий исторического знания, представленных в мировой гуманитарной мысли. Эта часть представляет собой своеобразное теоретико-историографическое введение в концепцию исторического знания, которую разработал сам ученый. Он показал, что мыслители исходили из двух различных представлений об историческом процессе, ориентированных на выявление в нем двух различных типов информации. Одни были нацелены на поиск закономерностей, типических черт; другие – на выявление индивидуальных черт, но при этом интересовались их системными связями внутри данной индивидуальной целостности. Главная идея самого Лаппо-Данилевского состояла в том, что в историческом процессе надо выявлять и типологические, и индивидуальные черты (типологический и индивидуальный подход, в его терминологии). Лишь их использование по принципу дополнительности дает искомый синтез, открывает возможности постижения целостного объекта. Данная идея проходит в его «Методологии истории» как ключевая, определяя архитектонику труда в целом.

По существу, можно считать труд Лаппо-Данилевского своего рода антитезисом по отношению к неокантианской альтернативе наук о природе (номотетических) и наук о культуре (идиографических). Речь идет, таким образом, о преодолении противопоставления двух способов постижения реальности: отыскания в ней либо повторяемости, либо различия, типического или индивидуального. В живой реальности присутствует и то и другое, и суть подхода Лаппо-Данилевского состоит в том, чтобы, проанализировав возможности обоих методов, достигнуть их соединения, их синтеза на более высоком уровне. В философской литературе его времени для различения индивидуального и типологического подходов стала использоваться терминология мыслителей баденской школы – Виндельбанда и Риккерта, – а именно различение номотетического и идиографического подходов. Эту терминологию использует и Лаппо-Данилевский. При поверхностном прочтении его труда возникает иллюзия того, что автор разделяет не только терминологию баденской школы, но и ее классификацию наук по их методам. Однако структура и содержание «Методологии истории» позволяет понять, что в своей концепции ученый никогда не строил методологию исторического знания односторонне. Его идея – синтез обоих подходов с целью достижения более полного охвата изучаемого объекта в его целостности.

В первой части своего труда Лаппо-Данилевский использовал данную терминологию для классификации теоретических взглядов предшествующей литературы. В ней рассматривается характер исторических явлений либо с номотетической (типизирующей), либо с идиографической (индивидуализирующей) точек зрения. Показав преимущества и критически рассматривая неполноту обоих подходов, ученый тем самым подготавливает читателя к восприятию собственной, оригинальной теории исторического знания. Он раскрывает проблему объекта науки и далее выстраивает системную методологию исследовательского процесса. В ней прослеживается два этапа: на первом фрагмент реальности изучается как историческое, культурное явление (методология источниковедения) и на втором – на основании того, что данное явление возникло, существовало в культурной реальности, становится возможным воссоздать самоё культуру как целостное явление (методология исторического построения).

Наиболее глубокие интерпретаторы концепции Лаппо-Данилевского определяли ее как «феноменологию культуры».

Именно такое определение давал С. Н. Валк, но он же вполне обоснованно высказывал опасение относительно того, как и насколько полно идеи Лаппо-Данилевского будут освоены научным сообществом историков и гуманитариев вообще. Отчасти это опасение было связано с тем, как сложилась история текста «Методологии истории» в реальности и в представлениях историков научной мысли.

Первый вариант своего труда «Теоретическая методология истории» 1907–1909 гг. сам ученый не принимал в качестве завершенного и деятельно работал над совершенствованием текста. Наиболее завершенными являются две части его труда, опубликованные в 1910–1913 гг. под общим названием «Методология истории». В 1915 г. сам автор писал, что вышедшие тома «пока» не охватывают всю концепцию в целом: «Первый – посвящен систематическому изложению теории исторического знания в двух главнейших его направлениях – номотетическом и идиографическом, а также учению об объекте исторического знания; второй – содержит рассмотрение методов исторического изучения, пока [курсив наш. – О. М.] лишь в той их части, которая касается методологии источниковедения, т. е. главным образом, учения об источниках, их интерпретации и критике»[798]. Поскольку общий замысел труда и структура методологии истории в целом изложены ученым во введении первого тома, читатели могли понять этот замысел и без обращения к еще не опубликованному («пока») завершающему тому. Именно так и поступил рецензент издания 1910–1913 гг. молодой мыслитель Н. Д. Кондратьев, опубликовавший очень интересную статью под названием «Теория истории А. С. Лаппо-Данилевского» (1915 г.)[799] К сожалению, сам Лаппо-Данилевский не успел подготовить для издания завершающий том «Методологии истории». Разумеется, наиболее глубокие интерпретаторы идей своего учителя, методологи, как прежде всего сам С. Н. Валк, хорошо понимали сложившуюся ситуацию. Воссозданию замысла в целом Валк посвятил специальную статью. Рассматривая значение последней книги Лаппо-Данилевского «Очерк русской дипломатики частных актов», Валк разъяснял, что эта работа много дает и для понимания методологии истории в целом. В ней представлено применение к целостному видовому корпусу источников, частных актов, общих принципов методологии источниковедения и методологии исторического построения[800].

В историографии методологии истории последующего периода, на протяжении всего XX в. исследователи исходили из наличия двух томов издания. Попытка нового издания «Методологии истории», предпринятая учениками Лаппо-Данилевского, прежде всего А. И. Андреевым, привела к публикации первого тома (1923 г.), но далее была прервана как не отвечавшая новому духу времени. В 1929 г. удалось опубликовать в академической серии «Материалы для биографии А. С. Лаппо-Данилевского», где приведена уже известная нам формула о двух томах «Методологии истории», первый из которых посвящен систематическому изложению теории исторического знания в двух главнейших его направлениях – номотетическом и идиографическом, а также учению об объекте исторического знания; второй содержит рассмотрение методов исторического изучения, пока лишь в той их части, которая касается методологии источниковедния.

За пределами внимания исследователей творчества Лаппо-Данилевского оставался до настоящего времени существенный факт: ученый издал в 1907–1909 гг. первый вариант своего труда, в котором, согласно авторскому замыслу, представлены все три составляющие: систематическое изложение теорий исторического знания, представленных в истории человеческой мысли; методология источниковедения; методология исторического построения[801]. Сопоставление этого издания 1907–1909 гг. с изданием 1910–1913 гг.[802] показывает, что ученый существенно переработал текст первых двух томов. Однако, как уже говорилось, в этом издании третий том отсутствует.

Наша новая публикация представляет читателю все три части «Методологии истории», что позволяет яснее представить авторскую концепцию и соотношение в ней методологии источниковедения и методологии исторического построения. Первые две части публикуются по изданию 1910–1913 гг., где они представлены более полно, нежели в первоначальном варианте. Третья часть публикуется по изданию 1909 г.

Первоначальное издание 1907–1909 гг. носило другое название. Работа называлась «Теоретическая методология истории». Это название, вероятно, лучше отвечало замыслу самого автора. Имеется свидетельство (А. Е. Преснякова), что название курса, который в Университете читал Лаппо-Данилевский, – «Методология истории», ему не представлялось удачным и было дано не им самим, а администрацией факультета (историко-филологического факультета Петербургского университета, где курс и был поставлен). Однако, коль скоро это произошло, ученый читал курс «Методологии истории», то и название издания 1910–1913 гг. было им дано уже в соответствии с этим реальным фактом.

Разумеется, соединяя части из двух разных изданий, публикаторы отмечают, что возможны некоторые редакционные, стилистические, композиционные несогласования. Однако и преимущества такого объединения несомненны. Яснее становится замысел ученого и соотношение теории истории, методологии источниковедения и исторического построения. Возможности более глубокой интерпретации концепции существенно возрастают.

Применительно к ситуации научного наследия ученого его коллеги выполнили образцово первый этап этой работы[803]. Они опубликовали полный список трудов ученого, а также обзор основных тематических групп материалов его огромного архива. Они анализировали главные черты его философской концепции (А. Е. Пресняков[804], Н. Д. Кондратьев, Т. И. Райнов[805]), личности (И. М. Гревс)[806], академической деятельности (С. Ф. Ольденбург)[807], педагогической работы (С. Н. Валк, Б. А. Романов, ранее – Райнов), использование методов социологии, права (Н. Д. Болдырев, Г. В. Вернадский, позже П. А. Сорокин), пытались переиздать его основной труд (А. И. Андреев). Ими было показано, что концепция методологии истории – главное достижение в творчестве ученого, и что она не только изложена в «Методологии истории», но последовательно применена на материале цельного корпуса источников – частноправовых актов, которые показаны методом источнико ведения и методом исторического построения, т. е. как феномен функционирования частноправовых актов и, следовательно, отражение уровня правовой культуры русского общества. Заслуга данной интерпретации «Очерков русской дипломатики», образца применения системы методологии истории к конкретной исследовательской ситуации, принадлежит С. Н. Валку. Коллеги и ученики сделали все, что могли, для раскрытия теоретико-методологической концепции Лаппо-Данилевского. Для последующих поколений открылась возможность лучше понять тот тип научной культуры и научного сообщества, который сформировал концепцию Лаппо-Данилевского и сам испытал его культурное влияние.

Отметим здесь те аспекты научной деятельности ученого, которые позволяют лучше понять замысел и идею его основного труда по теории и методологии исторического знания.

Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский (13/27 января 1863 – 7 февраля 1919 г.) – исследователь теории и методологии гуманитарного знания, мыслитель и историк, автор ряда трудов по истории государства и политической системы России, права и правового сознания, становления и развития научной мысли, причем не только гуманитарной, но и естественнонаучной. Он окончил Историко-филологический факультет Петербургского университета (1886) и был оставлен при кафедре русской истории для приготовления к профессорскому званию. Магистерская диссертация была посвящена теме «Организация прямого обложения в Московском государстве», что сразу выявило преимущественный интерес ученого к проблематике системного подхода, к феномену власти, политической системы и организации управления. Лаппо-Данилевского интересует не только динамика исторического развития явления, но и его структурно-системная организация. Эта особая и для историка непривычная направленность исследовательского подхода не укрылась от внимательного рецензента труда, каким был П. Н. Милюков, и он в критической форме отразил это свое впечатление. Отметим сразу, что определенную настороженность, а подчас и прямое неприятие своеобразного подхода к историческим явлениям со стороны его коллег, можно проследить на всем протяжении творчества ученого.

Рано проявилась в научной деятельности Лаппо-Данилевского особая «теоретическая и методологическая ориентация всего его отношения к исторической науке», которую справедливо отмечает такой аналитик его творчества как А. Е. Пресняков[808]. Он сообщает, в частности (по личным впечатлениям слушателя семинаров и участника методологических дискуссий молодых коллег по факультету), что Лаппо-Данилевский с 1897–1898 гг. вел занятия – по методологии истории, «по теории обществоведения, вернее сказать», а с 1906 г. обязательный курс методологии истории. Лаппо-Данилевский на факультете читал лекционные курсы и вел семинарские занятия по проблематике истории сословий и другим проблемам истории России XVIII в., по историографии, по дипломатике русского частного акта. Курс «Методологии истории» он преподавал с 1906 г., причем, как вспоминает Пресняков, это название ученый не считал удачным, и был немало огорчен тем, что руководство факультета не согласовало с ним это название. Смысл этой неудовлетворенности Пресняков не объясняет, но, по-видимому, речь идет о том, что курс был посвящен теории исторического знания, – именно теория дает подлинное основание для разработки методологии – как пути достижения поставленной теорией цели познания. Таким образом, в качестве системообразующей черты личного творчества ученого выступает его устремленность к исследованию проблем теории исторического знания. Занятия конкретной проблематикой истории России в мировом историческом процессе, историей науки и проблемами дипломатики служили для него конкретным экспериментальным материалом. Они позволяли ему выявлять принципы системности и организации в ходе исторического процесса, российского прежде всего, интерпретировать который он считал возможным лишь в контексте мировой истории человечества в целом. Эта теоретико-методологическая устремленность далеко выходила за пределы менталитета научного сообщества историков его времени, и ставила идеи ученого (как точно заметил С. Н. Валк) «вне сферы господствующих русских исторических направлений» его эпохи[809].

Пространство, в котором функционировала творческая мысль ученого, это – метадисциплинарное пространство гуманитарного знания. Для того чтобы, по выражению Валка, «приобщиться к его идеям», нужна была особая «высота научного уровня». Этот метау-ровень отличает как самого ученого, так и весь круг близких ему мыслителей. «Совокупность этих занятий [по методологии истории. – О. М.] создавала в университете особую школу по философии общественных наук, значительную и влиятельную по ее воздействию на молодые поколения, выходившую при том за пределы историко-филологического факультета»[810]. Есть, с другой стороны, свидетельства о влиянии ученого на Петербургских философов молодого поколения: «Кажется, никого нет среди философов молодых поколений в Петербурге, кто бы не прошел через его школу»[811].

Направленность на формирование строгой науки определила еще одну характерную особенность Лаппо-Данилевского как ученого. Он хорошо понимал, что наука не есть достижение одной, пусть и выдающейся личности, но, прежде всего, она характеризуется состоянием научного сообщества, особого этоса науки. Поэтому он не жалел усилий для научно-организационных мер по созданию такого научного сообщества. Эта направленность объясняет его кипучую и разнонаправленную деятельность в качестве академика. В 1899 г. ученый стал адъюнктом Академии наук, затем экстраординарным, а с февраля 1905 г. – ординарным академиком. Огромные усилия Лаппо-Данилевский предпринимал для укрепления связей русской науки с международной. Сам он являлся членом Международной ассоциации Академий, Международного социологического института, был активным участником всех Международных конгрессов историков, происходивших в его время. В докладе Академии наук о конгрессе историков в Берлине (1908) он особо выделил деятельность секции методологии истории, раскрыв направление дискуссий по проблематике классификации исторических источников и методов вспомогательных дисциплин истории. На Международном конгрессе в Лондоне (1913) он выступал с докладом о русской политической мысли, отношениях общества и государства в России. По его предложению Лондонский конгресс принял решение о проведении очередного конгресса историков в Петербурге. Ученый встал во главе научно-организационной деятельности по подготовке этого конгресса, намеченного на 1918 г. По свидетельству ученого секретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга, Лаппо-Данилевский «хотел сделать этот конгресс образцовым»[812]. На нем, в частности, должен был быть решен вопрос о признании русского языка языком международного общения. Начало Первой мировой войны нарушило планы проведения Международного конгресса, но научное общение прервалось не сразу. В 1916 г. Александр Сергеевич в составе группы русских ученых и общественных деятелей посетил Англию. Здесь он выступал в университетах, с докладом о русской науке[813]. В Кембридже ему было присвоено звание почетного доктора права.

Лаппо-Данилевский был одним из членов-учредителей Русского социологического общества им. М. М. Ковалевского, созданного в 1916 г. при активном участии П. А. Сорокина. Работу по институционализации русской социологии он пытался продолжать и в послеоктябрьский период. Лаппо-Данилевский возглавил проект создания в рамках Академии наук Института социологии (1918), цель которого видел в изучении важных проблем общественной жизни: экономики, статистики, юриспруденции, государствоведения. Однако, этому начинанию не суждено было осуществиться. Социалистическая академия М. Н. Покровского, рассмотрев проект, дала резко отрицательную оценку и отклонила его в августе 1918 г. Одним из важных аспектов деятельности ученого в послеоктябрьский период стало его активное участие в преподавании на Архивных курсах[814]. Результатом стал новый труд, продолживший и в известной мере завершивший многолетнюю работу над проблемами дипломатики частных актов, он был подготовлен к печати уже учениками академика и вышел в свет в 1920 г.[815]

Формирование научного сообщества историков, социологов, архивистов (ученый был председателем Союза архивных деятелей) для Лаппо-Данилевского было одной из главных целей. Он понимал, что высокопрофессиональное, методологически ориентированное и этически единое научное сообщество является необходимым условием функционирования строгого гуманитарного знания. Эта идея вдохновляла и его уникальную по ее содержательной стороне и результатам педагогическую деятельность. В воспоминаниях современников и учеников эта сторона творчества Лаппо-Данилевского освещена с особой яркостью. Об этом писали С. Н. Валк, А. И. Андреев, Г. В. Вернадский, Б. А. Романов, Б. Д. Греков, Т. И. Райнов. Характерно, что его основной труд «Методология истории» известен нам не в виде ученого сочинения, но именно в виде учебного издания, курса лекций. В этом отражается, на наш взгляд, то особое внимание к формированию научного сообщества – и его профессионализма, и особого этоса общения.

Лаппо-Данилевский создал особый научный кружок, отличительной особенностью которого как раз и является, говоря словами Гуссерля, – функционирование «некоторого познавательного сообщества, живущего в единстве общей ответственности»[816]. Каждый исследователь, если он удовлетворяет основным требованиям профессионализма и этоса общей ответственности, находит свое место в подобном сообществе. «Воспоминания ученика» С. Н. Валка[817] хорошо передают эту атмосферу особого равенства в реализации собственных возможностей каждого из участников. Валк вспоминает, что в кружке, члены которого изучали единый корпус русских частных актов, были три различные категории молодых исследователей. Одни создавали, согласно своим склонностям, эвристическую модель объекта. Они формировали то, что можно назвать «банком данных», – отыскивая в архивах и фиксируя в едином формате частные акты. Другие представляли группу исследователей, стремящуюся использовать акты как средство познания, как источник для извлечения ценной информации из частных актов. И, наконец, третьи – склонные к теоретическому, обобщающему подходу, поднимались на уровень осмысления актов как феномена культуры своего времени – правового сознания русского общества в его структурах повседневной трудовой жизни. То, что Валк писал о кружковцах и их работе, составляет своего рода прообраз состава любого истинного научного сообщества. В свою очередь, каждый из его членов получает творческий импульс для самодостаточного творчества. Вот только один из кружковцев: «…тот, что постоянно смешил нас своими выходками», которого Валк по вполне понятным причинам не называет по имени, а только по прозвищу – «Трубка», – есть не кто иной, как П. А. Сорокин, выбравшийся из Советской России в 1920 г. и ставший, как известно, классиком американской социологии.

Итак, идеал Лаппо-Данилевского – сообщество ученых, истинное и разделяющее единство общей ответственности перед обществом, перед наукой. Именно эта ценностная ориентация заставляет его поступаться собственным временем для создания научных трудов, оставляя многое не окончательно завершенным.

Проблематика научных занятий Лаппо-Данилевского на первый взгляд удивляет своим разнообразием. В этом исследовательском пространстве не прослеживается хронологических, региональных, тематических самоограничений: скифские древности, организация налоговой системы Московского государства, русская историческая мысль от нового до новейшего времени, формирование сословий в России, служилые кабалы позднейшего типа – таковы лишь некоторые проблемы, в исследование которых ученый вносит свой вклад. Обращает на себя внимание и широта диапазона исследовательских уровней: от сугубой конкретики – публикации источников, исследования археологических, вещественных памятников и архивоведческих практических задач (например, деятельности архивных ученых комиссий) до философских обобщений по проблемам эпистемологии исторического познания.

Ученый преодолевает ограничения узкопредметной области, будь то историческая наука, социология или психология. И, вместе с тем, верно настойчивое утверждение наиболее вдумчивых интерпретаторов творчества Лаппо-Данилевского о его внутреннем единстве. По мере углубления в содержательную сторону его трудов возникает все более отчетливое впечатление, что все области научной, научно-практической и педагогической деятельности разнонаправленны лишь внешне, а на самом деле – они определенным образом целостны, будучи связанными между собою не столько на предметном, на хронологическом или региональном конкретном уровне, но на уровне метадисциплинарной, философской целостности. Свободное движение в едином информационном пространстве гуманитарного знания, пределы которого, с одной стороны, обозначены фрагментом эмпирической реальности археологического артефакта во всей его убедительной вещественности, и, с другой стороны – открыты для постижения бесконечности интерпретаций исторического, общечеловеческого целого.

Ученый действительно воспринимает фрагмент реальности, «исторический остаток» как часть единого целого, и его исследовательская цель в том и состоит, чтобы увидеть во фрагменте следы его принадлежности к целому своей культуры. Интересно, что этот подход угадывается уже в ранней работе ученого, посвященной скифским древностям[818]. В ней молодой историк рассматривает археологические данные, придерживаясь «строго фактической почвы», но не ради их самих, но для воссоздания той самой культуры, частью которой они являлись. Вначале им воссоздается бытовая последовательность древних скифов (занятия, пища, жилище, одежда, вооружение, утварь), за нею – выявляется более сложный уровень культуры – «обычаи, семейные и общественные отношения скифов» и, далее, «умственное и религиозно-нравственное развитие древне-скифских племен», культурное развитие скифов, нашедшее отражение «во внешних проявлениях быта». Мы упоминаем здесь о работе молодого ученого, к тому же встреченной профессиональными археологами достаточно скептически, для того, чтобы показать смысл его подхода. Цель, которую он ставит перед собой, – выработать особую методологию движения от вещественности фрагмента к его осмыслению как феномена, явления культуры и далее – перейти к интерпретации самой культуры как некоей своеобразной целостности. «…Мы старались, – писал молодой ученый, – изобразить условия, среди которых жизнь эта развивалась, и те обстоятельства, которые способствовали ее развитию; затем пытались представить эту жизнь во всех ее проявлениях и, наконец, обрисовать духовные силы, ее оживлявшие, и степень развития, на которой они находились сравнительно с другими народами»[819]. В этой ранней работе уже выражена главная цель исследователя и будущего методолога: придерживаясь «строго фактической почвы», шаг за шагом наметить путь к воссозданию целого культуры.

Характерно, что первая по времени создания работа – о скифских древностях – и последняя работа, подготовленная к выходу в свет уже учениками Лаппо-Данилевского, связаны между собою общей идеей феноменологии культуры. Работа «Скифские древности» – не методологическая, но сугубо конкретная. Она посвящена проблеме воссоздания культуры скифов на основании фрагментарных, прежде всего археологических источников. Но сама идея – движения от фрагмента реальности к целому культуры явственно осознается молодым ученым, разъясняется им в тексте, реализуется в структуре и содержании работы.

Что же касается последней работы – «Очерки русской дипломатики частных актов», то она, как это хорошо показал С. Н. Валк, представляет собой не что иное, как применение принципов методологии истории (исторического источниковедения и исторического построения) к корпусу русских частных актов. На этом конкретном материале русские частные акты воссоздаются как явление культуры, как правовой феномен своего времени. И затем наступает время для столь же логического, но направленного на воссоздание самой культуры исследовательского этапа – исторического построения.

Принимая идею целостности всего наследия Лаппо-Данилевского как реализации единых принципов теории, методологии и даже техники (говоря словами Преснякова) истории, необходимо прежде всего понять его философскую основу. В своем творческом развитии ученый испытал влияние позитивизма О. Конта, неокантианства Виндельбанда-Риккерта и затем, творчески осмысливая и преодолевая это влияние, создал оригинальную феноменологическую концепцию. В завершенном виде эта концепция обнаруживает определенные совпадения с идеями раннего Э. Гуссерля и, в то же время, выступает как завершенная феноменологическая концепция философии истории как строгой науки.

Научное творчество А. С. Лаппо-Данилевского – философские, конкретно-исторические, методологические труды, его педагогическая практика в Петербургском университете и Историко-филологическом институте, его научно-организационная деятельность в Академии наук составляют единое целое, в котором ни одно произведение – монография, доклад на Международном конгрессе историков, академическая программа или проект – не могут быть адекватно интерпретированы вне этого целого. Анализируя философскую основу творчества ученого, – преодоление контовского позитивизма, отношение к риккертианству, феноменологию, один из наиболее глубоких его интерпретаторов – А. Е. Пресняков – подчеркивал, что «основной задачей этого философствования всегда оставалось построение теории исторического знания»[820]. Феноменологическая концепция исторического знания была вполне сознательно и последовательно развернута как системная методология. Естественно, что теория исторического знания как главная цель, выраженная в многообразных по проблематике и по жанрам трудах, вызывает со стороны представителей гуманитарного знания особый интерес. Лаппо-Данилевский и его последователи вполне разделяли феноменологические представления о гуманитарном знании как знании, способном обеспечивать строгую научность. «Работа ученого должна быть насквозь сознательной и планомерной – таково основное требование методологии; для этого необходимо изучение этой работы в ее приемах, методах и задачах; необходима тщательная, детальная разработка ее техники», – отмечал А. Е. Пресняков[821]. Методологическая устремленность А. С. Лаппо-Данилевского глубоко отразилась и на его личной исследовательской работе и на его преподавании. Те, кто обращался к изучению «Методологии истории» А. С. Лаппо-Данилевского, убедились в том, что текст этой книги обладает удивительным свойством пробуждать в читателе его собственный творческий импульс. Но познавательный потенциал этого классического труда до сих пор не раскрыт еще достаточно полно.

Создание целостной концепции теории исторического знания стало возможным на философском, метадисциплинарном, уровне, на уровне обобщения трех типов социо-культурных практик мыслителя. Это – его собственный исследовательский опыт конкретного изучения культурных объектов (опыт историка, археолога, архивиста, источниковеда, публикатора, правоведа, искусствоведа); это, далее, опыт непосредственного взаимодействия с познавательным процессом других людей и рефлексия над этим опытом – психолога, педагога, лектора, администратора, активного участника научных сообществ. И, наконец, опыт рефлексии над теоретико-познавательными идеями, философскими направлениями, с различных позиций подходящими к ключевым проблемам эпистемологии гуманитарного познания. Все эти компоненты полно и разнообразно реализованы в деятельности Лаппо-Данилевского как мыслителя, академика, педагога и ученого. Он – исследователь крупных проблем исторической науки, практик-источниковед и организатор культурных программ и исследовательских инициатив в области публикации исторических источников, архивного дела, письменных, изобразительных, вещественных источников, интерпретатор культурных объектов, созданных в ходе развития отечественной и мировой истории. Он, несомненно, выдающийся педагог, создатель уникальной по высоте научного и нравственного уровня школы. Полно представлена в его деятельности рефлексия над теоретико-методологическими идеями гуманитарного познания как прошлого, так и современности. Одно из постоянных направлений работы – систематический анализ развития методологии истории, ряда смежных областей науки и преподавания, новых исследований и учебных изданий, выходивших в России и на Западе.

От фрагмента реальности, «исторического остатка», даже археологического артефакта ученый вначале конкретно (как в работе о скифских древностях), а далее – все более и более философски продуманно – продвигается к воссозданию данного фрагмента как явления в его завершенности, в его первоначальном замысле, в его функциональных свойствах. И от явления движется к воссозданию целого культуры – культуры как части системы мирового целого, в котором человечество составляет, конечно, часть, но часть особую, специфическую, одаренную сознанием. Это, несомненно, подход феноменолога, историка-философа, умеющего мыслить в метадисциплинарном исследовательском пространстве.

На раннем этапе становления ученого можно говорить о влиянии на него позитивизма О. Конта. Он высоко ценит эмпирику конкретного объекта, методику и технику археолога, документоведа, архивиста, эмоционально переживает общение с памятником истории, архитектуры, различая, в частности, воздействие на наблюдателя источников изображающих и обозначающих. Становление собственной философской концепции связано в творчестве Лаппо-Данилевского с преодолением позитивизма Конта. Для него несомненный интерес всегда представляла идея фундаментальной общей основы наук, – определенного равенства возможностей познания природы и общества. И, в то же время, вполне очевидна невозможность решения проблем гуманитарного познания путем перенесения в науки о человеке, обществе упрощенных, механистических трактовок. Преодолению контовского позитивизма посвящена специальная работа Лаппо-Данилевского «Основные принципы социологической доктрины О. Конта», о которой его биограф А. Е. Пресняков писал, что в ней Лаппо-Данилевский осуществил «рассчет свой с позитивизмом»[822]. Для ученого актуальна идея «великой индивидуальности человечества», но не как идеи, подавляющей индивида, личность. Для Лаппо-Данилевского, напротив, всегда важна идея личности, оказывающей решающее влияние на тот универсум, частью которого она является[823]. В этике ученого и всего его научного окружения прослеживается влияние социологических и особенно этических воззрений на личность в духе Н. К. Михайловского. «Воздействие индивидуальности на среду», именно результативное воздействие (выражающееся, в частности, в создании культурного объекта, интеллектуального продукта) – ключевая общая идея А. С. Лаппо-Данилевского и В. И. Вернадского. В качестве «индивидуальности» может выступать и «коллективное лицо», «поскольку оно в каком-либо отношении может быть представлено в виде индивидуальности». «Это может быть, – разъясняет Лаппо-Данилевский, – группа народов между собою родственных, или государств, или отдельный народ или союз, или, наконец, отдельное физическое лицо». В наиболее широком смысле, указывал Александр Сергеевич, под «индивидуальностью» можно разуметь и человечество, поскольку оно в качестве носителя сознания воздействует на окружающую его среду, и это воздействие можно, по его мысли, признавать «главным историческим фактом обнимающим все остальные» (Т. 1. С. 354). Эта новая, в сравнении с природной, созидающая деятельность, недоступная другим живым существам, формирует и новую реальность и, в то же время, сама служит способом самовыражения для человечества. В подобном, близком к идее Лаппо-Данилевского смысле, В. И. Вернадский говорит о творчестве разумного человечества как особой «геологической силе», преобразующей планету и ее окружающую среду.

В каком смысле Лаппо-Данилевский производит свой «расчет» с позитивизмом? Здесь мы находим ключ к своеобразию философской концепции Лаппо-Данилевского. Этот вопрос о том, каковы должны быть методы гуманитарных наук, чтобы охватить, познать новую реальность. Ответ на этот вопрос определил развитие главных теоретико-познавательных парадигм XX в.

Мировое научное сообщество рубежа XIX–XX вв. вплотную подошло (через данные своих предметных областей) к пониманию того, что традиционные познавательные методы позитивизма недостаточны для осмысления новой реальности. Для гуманитариев это реальность глобального, информационного мира человечества, индустриального, информационного общества.

Преодоление позитивизма Конта означало в этих условиях признание того факта, что методологии естественных наук не могут быть перенесены на познание гуманитарного пространства культуры. Об этом пишет и Лаппо-Данилевский в работе о социологической доктрине Конта. Человеческую жизнь, пишет ученый, Конт хотел «без остатка объяснить действием механических процессов». Но невозможно механически перенести методы изучения природы на область культуры. Конту не удалось построить ни «биологической психологии», ни «социальной физики»[824]. Именно поэтому Лаппо-Данилевский в «Методологии истории» акцентирует принципиальное различие природы и культуры. Он подчеркивает, что «произведения природы» и «произведения человека» следует четко различать. Одни возникли под влиянием природных сил, другие же – созданы человеком целенаправленно и осознанно. Этот принципиальный момент выступает как обоснование возможности познания человека, его внутреннего мира, овеществленного в интеллектуальном продукте, историческом источнике.

Но не менее важно для Лаппо-Данилевского подчеркнуть и другое. Различие существует, оно несомненно, но это различие системных качеств единого объекта – мирового целого. Единство и системность мирового целого есть то принципиально общее, что исключает абсолютизацию частей, абсолютизацию специфики природы и человечества, а следовательно, и абсолютизацию специфичности методологии исследования. В этом, системном, подходе к предельному понятию объекта – мирового целого Лаппо-Данилевский выступает как феноменолог. Именно феноменология, а не неокантианство составляют единство и целостность его концепции, его мировоззрения. Абсолютизация этого различия приведет, как известно, к идеям неокантианства, к альтернативе наук о природе и наук о культуре. В отдельных работах к этому направлению иногда относят и Лаппо-Данилевского. Важно, поэтому, рассмотреть этот вопрос внимательно. И не только потому, что следует правильно интерпретировать систему взглядов основателя методологии истории в ее феноменологической парадигме, каковым был Лаппо-Данилевский. Гораздо важнее понять, что, собственно, произошло в начале XX в. в научном сообществе, и какие следствия это имело для истории науки и общества.

Итак, было очевидно, что ни социальной физики, ни биологической психологии создать невозможно. Очевидно, что человечество и культура – явления принципиально более сложные, поскольку в отличие не только от «элементарных частиц», но и от «живого вещества» человечество одарено сознанием, волей, свободой выбора. А следовательно, степень разнообразия в мире культуры неизмеримо возрастает и не поддается, по-видимому, прогнозированию. Неокантианская философия разрубила гордиев узел проблем, «разведя» науки о природе и науки о культуре. Первые – ориентируются преимущественно на изучение повторяемостей (номотетические науки), вторые – на изучение специфики (идиографические науки), с соответственным различением и их методологий. Каждая из предметных областей науки принялась решать собственные проблемы отдельно от других.

Научное сообщество позитивистского типа распалось, а образ других наук способствовал дальнейшему расколу. В отличие от «естественных» другие науки представляются «неестественными», – то есть нестрогими. В отличие от «человеческих» – гуманитарных другие оказались «нечеловеческими». Лаппо-Данилевский, Вернадский, несомненно, предвидели такой ход событий в научном сообществе как проявление кризиса (как «кризис европейского научного сознания», по Гуссерлю)[825]. Опыт раздельного существования наук о природе и наук о культуре в XX в. подтвердил их опасения. Наше современное стремление к междисциплинарным контактам можно интерпретировать как осознание этого факта. Весь вопрос, однако, состоит втом, каковы философские основы междисциплинарного сближения. Они невозможны как сближение только лишь предметных областей. Невозможно «объединить» науки о природе и науки о жизни, науки о культуре как предметные области. Возможность существует одна – последовательный выход в мета-дисциплинарное пространство, осмысление универсалий и различий, повторяемости и специфичности как взаимодополняющих свойств единого предельного целого. Именно эта позиция выступает как общая у Лаппо-Данилевского и его школы, в философии естественных наук Вернадского, феноменологии Э. Гуссерля.

Одной из основных идей в концепции Лаппо-Данилевского является идея синтеза, идея применения к изучаемому объекту двух различных методов. Один из них направлен на выявление типических, общих черт явления («типизирующий метод»). Другой направлен на изучение его индивидуальных черт («индивидуализирующий» метод): в этом случае исследователь рассматривает прежде всего принципы связи, организации, механизма соотношения отдельных частей объекта. Данный подход сам ученый признает важнейшим, подчеркивая, что, вообще говоря, мир как целое единичен и системен: и потому изучение его частей, их соотношения и принципов действия для историка, для ученого является и единственно возможным. Однако применительно к отдельным историческим явлениям и проблемам он считает возможным именно соединение двух подходов – и типологического, и индивидуализирующего.

В первой, историографической, части своей «Методологии истории» ученый рассматривает представление в мировой гуманитаристике концепции исторического знания, разделяя их по принципу типизирующего, либо индивидуализирующего подходов. Лаппо-Данилевский применяет здесь для этого различения сложившийся в неокантианской философии понятийный аппарат. Он говорит о теории исторического знания, рассматриваемой им с «номотетической и идиографической» точек зрения. Использование данной терминологии свидетельствует о глубокой проработке им классических трудов Виндельбанда и Риккерта. Эта, легко идентифицируемая терминология становится подчас поводом для отождествления философии истории Лаппо-Данилевского с неокантианством.

Использование в «Методологии истории» Лаппо-Данилевского терминологии, введенной в научный оборот неокантианскими методологами, иногда вызывает впечатление, что сам ученый тоже разделяет противопоставление номотетических и идиографических наук. Именно такое впечатление передает И. Д. Кондратьев в начале своего аналитического разбора теории Лаппо-Данилевского. Однако, по мере углубления в текст книги, в существо взглядов ученого, молодой исследователь более точно раскрывает принципиальное отличие двух философских подходов. Идиографический подход, как обращение к структурным связям изучаемого феномена, и номотетический, как изучение его типических общих черт, не противопоставляются в «Методологии истории», но выступают как два дополняющих подхода к одному объекту, позволяя охватить его более полно. Как бы убеждаясь, что первое впечатление о принадлежности рассматриваемой концепции к риккертианской критической школе не подтверждается, Кондратьев завершает разбор вопросом: «Что собственно скрывается за понятием "отнесение к ценности"?»[826] (оно, как известно, и составляет главный метод наук о культуре в неокантианской концепции). Разумеется, Лаппо-Данилевский оставляет за историком право выбора актуальной для него проблематики (выбора фактов с «историческим значением», по суждению исследователя), но это не изменяет строгой логики движения мысли ученого от эмпирики наблюдаемого объекта к сущности явления культуры.

В изучении объектов культуры Лаппо-Данилевский применяет два подхода: один позволяет поставить объект в сравнение с другими, выявить типологические, повторяющиеся его черты и свойства. Другой подход ориентирован на его индивидуальные, особенные черты и свойства. Ученый называет эти два подхода соответственно – типологизирующим и индивидуализирующим. Они дополняют друг друга, давая в целом своего рода синтез, – более полное представление об изучаемом объекте как явлении. Эта идея подробно раскрыта в «Методологии истории». Так он классифицировал свою историографию теории исторического знания, которой отведена первая часть «Методологии истории». А в последующих частях ученый излагает свою концепцию, в которой последовательно показано взаимодействие обоих подходов к объекту исторической науки, – эволюционному и коэкзистенциальному целому человечества. На это обращает наше внимание биограф Лаппо-Данилевского А. Е. Пресняков. Он пишет, что теория исторического знания рассматривается на противопоставлении «номотетического» и «идиографического» его построения: «…научное знание стремится либо к обобщению данных опыта, либо к их индивидуализированию характерными чертами для выяснения конкретных особенностей изучаемых явлений». Далее Пресняков поясняет: «Было бы, конечно, ошибкой сводить это различение у А. С. Лаппо-Данилевского к заимствованию у Риккерта или Виндельбанда: уже в речи перед магистерским диспутом (в 1890 г.) он говорил о тех же двух основных направлениях исторической мысли – широко обобщающем явления исторической жизни и вырабатывающем индивидуально-конкретные представления о них». Уже тогда было ясно, что речь идет о взаимодополняющих, а не взаимоисключающих способах изучения исторических явлений. «…Причем тогда он пытался установить соответствие этих направлений изучению либо «всеобщей истории», задача которой выяснить «нормы общественного развития, общие всему человечеству», либо «исторического развития отдельной народности, которое стремится к определению ее специфических признаков», – продолжал Пресняков[827].

Итак, в теоретике-познавательном смысле ученый отнюдь не был сторонником альтернативного противопоставления наук о природе и наук о культуре по их методу. Напротив, он проводит весьма последовательную мысль о синтезе, о применении к феноменам культуры обоих типов методов, – в одном случае рассматривающих их типологию, а в другом – выявляющих их индивидуальные, иди-ографические черты. Понимание Лаппо-Данилевским единства человека и природы в «мировом целом» не оставляет возможности противопоставления целого и части в его феноменологии культуры. Данный подход имел своим важным следствием тот факт в истории мысли XX в., что в России нашли глубокое понимание и развитие идеи феноменологической философии Э. Гуссерля.

Данному научному сообществу были особенно близки идеи Гуссерля о единстве научной методологии, о том, что «метод с самого начала приобретает всеобщий смысл», хотя и имеет дело с тем, что «индивидуально и фактуально». Близки позиции Гуссерля и Лаппо-Данилевского о единстве системного объекта науки, которому и соответствует единство научного метода. Этой идеей проникнута «Методология истории», выведенная на уровень своего рода «наукоучения» (по терминологии Гуссерля), которое имеет цель «исследовать находящиеся в нашей власти условия, от которых зависит реализация правильных методов, и установить, с помощью каких методических ухищрений мы можем добиваться истины…»[828].

Гуссерль расценил неокантианское разделение наук по их методам как кризис европейского мышления и сосредоточил внимание на выявлении того общего, что делает познание научным. Он подчеркнул свою главную идею характерным названием труда «Философия как строгая наука». В русском переводе этот труд появился в одном из лучших изданий «Логос» (М., 1911. Кн. 1. С. 1–56), на страницах которого мы встречаем имена ученых, при ближнем участии которых этот Международный ежегодник по философии культуры был издан. Среди них назовем такие имена, как А. И. Введенский, В. И. Вернадский, И. М. Гревс, Б. А. Кистяковский, А. С. Лаппо-Данилевский, Н. О. Лосский, П. Б. Струве, С. Л. Франк, А. А. Чупров. В самом понятии «Логос» выражалось цельное знание, соединяющее понимание и объяснение, анализ и интуицию. Они разделяют идею гуманитарного знания как научного. При всей специфичности гуманитарного познания, феноменологический подход исходит из единства подлинной, синтезирующей, строгой «метанауки», которая должна отвечать критериям объективности, истинности познания, достоверности научных результатов.

В данной связи важно проведенное Гуссерлем различие между миросозерцанием познающего субъекта, его личной картиной мира и объективным научным знанием. Философ пишет: «И подобно тому, как и миросозерцание и наука имеют свои различные источники ценности, так имеют они и свои различные функции и свои различные способы действия и поучения». Гуссерль считает, что «<…> миросозерцание нужно рассматривать как habitus и создание отдельной личности, науку же – как создание коллективного труда исследующих поколений». Русским сторонникам феноменологического подхода должно было быть особенно близко развиваемое Гуссерлем противопоставление ученого глубокомыслия («мудрости») теоретически ясной и четкой позиции подлинного ученого, стремящегося своим трудом уменьшить меру неопределенности и хаотичности в пространстве сложного и многозначного гуманитарного познания. «Глубокомыслие есть знак хаоса, – пишет Гуссерль, – который подлинная наука стремится превратить в космос, в простой, безусловно ясный порядок. Подлинная наука не знает глубокомыслия в пределах своего действительного учения. Каждая часть готовой науки есть некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый непосредственно ясен и совсем не глубокомыслен. Глубокомыслие есть дело мудрости; отвлеченная понятность и ясность есть дело строгой теории»[829].

Для обращения к множественным моделям всемирной истории нужны были новые теоретические подходы. Почти одновременно, в конце XIX – начале XX в., появились неокантианский и феноменологический подходы к проблемам гуманитарного познания.

Неокантианская парадигма связана с именами выдающихся философов Баденской школы – В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Неокантианская парадигма выбирает в качестве руководящего принципа исторического познания антитезу позитивизму. Она утверждает тезис о специфичности гуманитарных наук в отличие от наук естественных, и подчеркивает особую роль субъекта (исследователя) в эпистемологической ситуации познания.

В работах В. Виндельбанда – основателя и главы Баденской школы неокантианства, ректора Страсбургского (тогда – немецкого) университета была впервые обоснована идея принципиального различия предмета и метода наук о природе и наук о культуре: первые – изучают закономерности (это науки номотетические); вторые – изучают индивидуальные, своеобразно связанные явления (это науки идиографические). Г. Риккерт развил и дополнил это противопоставление наук о природе и наук о культуре по их методу отмечая, что истинная форма познания присуща именно последним. В ходе научной деятельности познающий субъект выделяет в идиографической реальности наиболее существенное, руководствуясь представлениями об истинных, временных, по сути – этических ценностях.

Методологическое обособление послужило стимулом для гуманитарных наук, поскольку оно высвобождало ученых от диктата механистических, упрощенных подходов к общественным явлениям. Акцентировались специфические трудности познания человеческой психологии, жизненного мира, скрытого от наблюдателя.

Обозначенная основателями неокантианства эпистемологическая проблема действительно была центральной. Для профессиональных историков, исследователей культуры она давала возможность преодолеть упрощенность эмпирически ориентированной методологии. Как отмечал позднее Р. Коллингвуд, «это было своего рода сепаратистским движением, движением историков от цивилизации, порабощенной естественными науками»[830]. Конечно, намеченная неокантианским подходом грань между науками о природе и науками о культуре не была абсолютной в интерпретации ее основателей. Однако, по мере проникновения этой идеи в более широкие слои общественного сознания XX в., это разделение абсолютизируется, укореняясь в ходе развития интуитивистских течений, борьбы за преодоление позитивизма в сознании историков. Этому способствовало снижение престижности гуманитарного знания, ставшее явным после Первой мировой войны. Становление информационных наук, имеющее столь значительное влияние на культуру XX в., произошло под знаком технологических приоритетов и не сопровождалось соизмеримыми мощным технологиям гуманитарными идеями, прежде всего – в области фундаментальных понятий. В свою очередь, науки о культуре, по сути отказавшись от сравнительных исследований мира природы и мира культуры, искусственно ограничили возможности исследований системного подхода, природы информации, поведения. Стало общепринятым стереотипом представление о неприемлемости для гуманитарных наук общенаучных критериев объективности познания, верификации и общезначимости критериев научного сообщества, воспроизводимости результатов исследования.

Отношение типа «субъект – объект», какой бы из двух составляющих компонентов ни поставить на первое место, не охватывает целиком того познавательного пространства, которое характерно для гуманитарного познания. Необходимо его исследование с позиций феноменологии, когда рассматривается ситуация самодостаточных величин и в центре внимания оказывается сама логика процесса познания – движение познающего субъекта от предметной эмпирики наблюдаемого им объекта к пониманию сущностной природы стоящей за ним реальности. Познавательный импульс при этом должен исходить не столько от мировоззренческих установок и концепций исследователя, но «от вещей и проблем»[831]. Сам процесс движения мысли от эмпирики объекта к научным абстракциям выступает в качестве общего принципа научного знания вообще, но в гуманитарном познании имеет и свою специфику. Этот процесс движения от эмпирики объекта (произведения, исторического источника) к воссозданию исторической реальности прошлого проанализировал и представил в виде логической системы – методологии истории – А. С. Лаппо-Данилевский. Данный подход позволяет рассматривать процесс гуманитарного познания (познания внутреннего мира другого человека в дильтеевском смысле) как процесс логического исследования, а не интуитивного постижения. В рамках данной методологии базовое значение имеет принцип «признания чужой одушевленности», то есть признание «другого» не просто как иного (так называемая «инаковость»), но прежде всего как равновеликого и самодостаточного индивида, а следовательно, носителя социальной информации. Человек лучше всего выражен в своем сознательно целенаправленном творчестве и создает произведения, служащие, в свою очередь, основным источником гуманитарного познания. Следовательно, в центре внимания оказывается не отношение субъект-объект, но триада: человек – произведение – человек. Этим и объясняется то значение, которое данная феноменологическая парадигма придает понятию произведения, исторического источника, а следовательно, и документа. Развивая данную философскую идею, В. И. Вернадский говорил о преобразовании земли, мира под влиянием целенаправленной осознанной деятельности человечества[832]. Познавательная ценность данного подхода становится в настоящее время вполне очевидной в свете развития ряда междисциплинарных направлений гуманитарного познания – исторической антропологии, этнологии, наук о языке, семиологии, социологии, исторической географии. Формируется исследовательская проблематика, охватывающая «всего», «тотального» человека. Социологически ориентированная мысль взаимодействует с философской антропологией, стремясь в постоянном диалоге с историей и философией изучать «общество как часть человеческого мира, как созданное людьми, ими населяемое, и в свою очередь создающее людей в непрестанном историческом процессе»[833].

Идею целостности научного познания и единства естественнонаучного и гуманитарного познания разделял с Лаппо-Данилевским его единомышленник В. И. Вернадский. Взгляды обоих ученых объединяет идея целостности и единства науки и ее объекта – мирового целого, в котором человечество составляет особую, наделенную сознанием часть. Науки о природе изучают мировое целое, в свою очередь исходя из того, что в нем существует разумное человечество. Сознательная, разумная человеческая деятельность выступает как преобразующая природу сила. В этом состоит один из принципиальных постулатов естественнонаучной концепции Вернадского. Единство гуманитарного и естественнонаучного знания, противостоящее альтернативному обособлению наук о природе и наук о культуре, важно в равной мере как для ученого-гуманитария, так и для исследователя природных явлений. «Благодаря историческому ходу развития мысли натуралист нередко выключает человека из других явлений природы, привыкает противопоставлять природу и человека и благодаря этому в значительной степени искажает то представление о природе, которое лежит в основе его научной работы»[834].

Значение идей Вернадского и Лаппо-Данилевского возможно более полно раскрыть при условии взаимосвязанного рассмотрения их общефилософской основы. В качестве ключевых выступают здесь идеи разумной творческой деятельности человечества, формирующей рукотворную окружающую среду. Человечество – не просто часть «живого вещества» вселенной, но и ее творческая, преобразующая, наделенная сознанием часть.

В процессе целенаправленной человеческой деятельности создаются произведения, они, в свою очередь, выступают как источники познания, реально существующие объекты, доступные для научного исследования. «А в первых [редакциях «Методологии истории». – О. М.], - писал один из интерпретаторов философских взглядов Лаппо-Данилевского, А. Е. Пресняков, – он <…> говорил «о космическом смысле социального развития», о предельном моменте исторического процесса – «реорганизации вселенной», т. е. мирового целого, сознательным воздействием «великой индивидуальности» человечества». Пресняков отмечал в этой связи созвучие идей ученого «подвигам мощного теоретического обобщения»[835]. Еще более очевидно и подтверждено многими документальными свидетельствами научное общение и взаимное духовное влияние Лаппо-Данилевского и Вернадского. В данном культурном единстве философская парадигма Вернадского получает более полную и точную интерпретацию. Объединяет взгляды обоих ученых их представление о связи науки и жизни, о необходимости работать для культурного роста личности и народа, о чем неоднократно писал Вернадский. Историк и исследователь культуры И. М. Гревс в статье о Лаппо-Данилевском, которую он назвал «Опыт истолкования души», писал о том, что его друг был «убежденным представителем так называемого исторического идеализма, т. е. такой концепции истории, которая движущую, творческую силу ее процесса видит вчеловеческих сознаниях и, стало быть, активным носителем в нем движения определяет человеческую личность, индивидуальную и коллективную, в ее разуме и свободе»[836].

Методология истории (по существу являющаяся методологией любого гуманитарного исследования) Лаппо-Данилевского цельна и поэтому проста в общем ее изложении: действительно существуют фрагменты реальности («доступные чувственному восприятию»), изначальная системность мирового целого и человеческой деятельности в нем позволяют отыскать в этих фрагментах следы их системного качества, выявить их во всей возможной полноте (методология источниковедения); в результате эмпирические фрагменты выступают на свет как явления, феномены культуры. Тогда наступает время синтеза культуры: если в ней стал возможен подобный (данный) феномен, то возможно логически выстроить и самое целое культуры (методология исторического построения).

Каковы же главные компоненты концепции – ее феноменология и основанная на ней система исследовательских методов гуманитарного познания? Фундаментальный постулат – представление о системном характере объекта научного исследования. Предельным является понятие о мировом целом. Действительность представляется «как бы в виде единого целого, которое вмещает в себя все ее части, связанные между собою, в котором каждая из них находит свое положение». «Понятие о мировом целом – предельное», подчеркивал ученый, историк же «рассуждает не о мире как о целом, и не о воздействии на него каждой его части, а ограничивает объект своего изучения именно тою индивидуальной частью мирового целого, которая преимущественно известна ему как носительница сознания, воздействующая, в качестве таковой, на мировое целое и в зависимости от него действующая» (Т. 1.С. 361). Таким образом, для гуманитария возникает возможность рассматривать человечество как особую подсистему в масштабах мирового целого, а для представителя естественных наук – мыслить о природе, в которой возникает жизнь, «живое вещество», а потом и человечество, воздействующее на мировое целое создаваемой в сфере разума новой реальностью – ноосферой. Идеи В. И. Вернадского и А. С. Лаппо-Данилевского фундаментально родственны в своей основе, и интерпретировать эти идеи вне данной общности невозможно.

Человечество, таким образом, выступает как подсистема мирового целого. Оно обладает реальным единством состава («реальное единство состава этого целого – история человечества»). Оно обладает системообразующим признаком – сознанием. Человечество, в свою очередь, рассматривается как целое («коэкзистенциальное» и «эволюционное целое»): «Развитие человечества представляется нам, однако, не разрозненными фактами, и даже не группами и сериями их, а единым непрерывным процессом, звенья которого связаны изнутри, т. е. образуются не в одной только зависимости от внешнего воздействия такой индивидуальности на окружающую среду, или от действия на нее среды; человечество является, конечно, индивидуальной частью, все более воздействующей на мировое целое, но, вместе с тем, взятое в одном из временных состояний своей культуры, оно же становится частью, образующей все с большей сознательностью и то историческое целое, которое, по содержанию своему, оказывается историей человечества и получает приписываемое ему значение в его взаимодействии с мировым целым» (Т. 1. С. 363). Возрастающее воздействие человечества на мировое целое становится, в свою очередь, у Вернадского одним из главных направлений общемирового развития. Самодостаточность наук, в том числе и наук о человеке, о его сознательной деятельности, еще более отчетливо выступает, когда рассматривается их реальный, эмпирически данный объект. Человек реализует себя, свое сознание через творчество, он творец, создатель интеллектуального продукта. Через него он и может быть познан, понят другим человеком (постулат «признания чужой одушевленности»). Так ученый логически выводит ключевое понятие – исторического источника. «Источник есть реализованный продукт человеческой психики» – в том смысле, что это продукт целенаправленной, осознанной деятельности человека. Источник реально существует, он доступен «чувственному восприятию» и, следовательно, выступает как факт реальности.

Творчество рассматривается как системообразующее, специфическое свойство именно человека, и также является средством для его самовыражения и его идентификации, познания, существенное значение приобретает степень реализованности (завершенности) продукта творчества. Она, разумеется, может быть различна. Высшей степенью целенаправленной, осознанной деятельности становится научное творчество, наука, а вместе с нею и личность ученого. Завершенный творческий продукт выступает как источник познания, как источник для идентификации индивидуальности любого типа, – будь то индивидуальная личность, или «коллективная индивидуальность». Это необычное понятие, несущее в себе, на первый взгляд, противоречие, на самом деле в рамках данной концепции вполне определенно: источник может выражать особенности типа культуры и специфику личности. Эту черту концепции Лаппо-Данилевского одним из первых понял Н. Д. Кондратьев. Он подчеркивал идею творчества: «…включенная в целое индивидуальность не теряет присущего ей своеобразия и незаменимости», при этом творчество выступает как ее самовыражение. В данном случае не менее важен для Кондратьева и принцип системности связи. Он применяет понятие «консенсус» как «понятие о взаимосвязанности элементов изучаемого исторического целого». Творчество является не только способом самовыражения личности, но и понимания другого, что в рамках данной концепции происходит через «признание чужой одушевленности». «Основным принципом интерпретации, – отмечал Кондратьев, – является единство чужого сознания», и именно поэтому «основным методом интерпретации является метод психологический»[837]. Особая роль сознания, отрефлексированного через науку, через научное творчество в рамках данной концепции также является ключевой. Это – важнейший принцип для самоидентификации личности, и для идентификации культурного типа – группы, государства, народа. На Международных конгрессах Лаппо-Данилевский избирал темы своих выступлений, связанные с историей научной мысли, историей науки. Ольденбург вспоминал, что перед поездкой в Англию в 1916 г.[838] Лаппо-Данилевский объяснял другу, почему он выбрал темой своего выступления историю науки в России. Ее главная черта, – считал Лаппо-Данилевский – связь ученого с жизнью, реализация творчества в конкретных условиях жизни. Эту черту он считал характерной для личности русского ученого, – для него нет науки без жизни, вне жизни[839]. Проблематика науки и личности ученого нашла выражение и в творчестве В. И. Вернадского. Тема науки, научного творчества, влияния ученого на окружающую его среду находит видное место в работе Лаппо-Данилевского, Вернадского, Ольденбурга. Академик Лаппо-Данилевский был основателем и первым председателем Комиссии «Русская наука» (1915–1919), его на этом посту сменил С. Ф. Ольденбург (1919–1921), а затем В. И. Вернадский (1921–1929)[840]. В «интегральной социологии» П. А. Сорокина, по праву считающегося одним из основателей такого направления как социология познания, социология науки, эти идеи также нашли свое развитие и продолжение[841].

Отметим еще один принципиально важный момент: если личное общение людей ограничено временем и пространством, то произведения, целенаправленно и осознанно созданные людьми, несут информацию о своем создателе и, следовательно, дают реальную возможность культурного общения с человечеством, с мировым целым. Произведения – продукт человеческой созидательной деятельности, явление культуры. Система методов его познания и есть предмет методологии источниковедения как цельного и систематического учения об источниках. Лаппо-Данилевский писал: «всякий источник – реализованный продукт человеческой психики… он обладает характерными особенностями, отличающими его от произведений природы, вместе с тем оказывается результатом целеполагающей деятельности человека или намеренным его продуктом…» (Т. 2. С. 79). Именно исторический источник дает науке возможность связывать конкретные явления с целостностью социального развития. Л. П. Карсавин по-своему формулировал взаимосвязь источника и мирового целого в «Теории истории»: «В истории всякое, даже самое частное исследование, даже исследование отношений между несколькими рукописями единого источника, – само по себе будет исследованием общеисторического характера и возможно только на почве его связи с познанием целокупности социального развития». Источники, по мысли Карсавина, обеспечивают реальную основу объективного социального познания: «При достаточном понимании и правильной оценке источников как частей прошлого сами собою бледнеют и теряют силу жалобы на субъективность и ненадежность по сравнению с методами естественных наук метода исторического, жалобы, столь характерные для французских методологов»[842].

Обращаясь к проблеме феноменологии объекта в творческом наследии А. С. Лаппо-Данилевского, важно подчеркнуть, что ученый, на основе представления о человечестве как части мирового целого сумел логически выстроить системную методологию исторического, гуманитарного познания. В создании цельной методологии состоит его главное научное достижение, в этом и сам ученый видел свою главную, хотя и очень сложную задачу. Это хорошо понимали его коллеги, постаравшиеся донести основное содержание концепции до будущих поколений. Книга А. Е. Преснякова и ряд его статей неизменно обращены к тому, чтобы раскрыть цельность мировоззрения ученого, тесную связь и обусловленность его феноменологии, методологии исторического познания и практической реализации эпистемологических принципов в исследовательской и даже научно-организационной деятельности.

«"Методологические" интересы брали как бы верх над "феноменологическими". – писал Пресняков. – Однако, не по существу, но в силу состояния данной науки с ее неразработанными методами, с ее необоснованными предпосылками, с роковой неполнотой ее разработки, с ее зависимостью от интуиции историка, заменяющей строго методический путь анализа и синтеза»[843]. Концепция Лаппо-Данилевского активно противостоит интуитивизму (в его труде есть и прямая полемика по этому вопросу). Она основана на представлении о единстве науки и соответствующих критериев научного сообщества, исключающих наивные интерпретации в духе противопоставления гуманитарных наук естественным по их методам. И в тех, и в других исходным общим принципом является системность их общего – предельно общего объекта – мирового целого, системность его особенной части – коэкзистенциального и эволюционного целого – человечества и реальность факта. «Слово factum, – писал ученый, – означает то, что сделано; но историк не может довольствоваться таким чисто механическим пониманием факта: для него factum означает то, что кем-либо сделано; под фактом он преимущественно разумеет воздействие индивидуальности на окружающую среду, мертвую и в особенности живую. В таком смысле, например, скребок, сделанный из кремня, есть факт; удар, нанесенный А его врагу И, есть факт, слово, сказанное А его другу С, есть факт и т. п.» (Т. 1. С. 353). Источник есть реальность, факт деятельности человека. То есть и здесь существует реальность факта, доступного чувственному восприятию, как и при изучении природных явлений. Данный постулат хорошо разъясняет в своей «Теории истории» Л. П. Карсавин. В его понимании исторического метода многое не совпадает с концепцией Лаппо-Данилевского: визионер Карсавин и строгий систематик Лаппо-Данилевский не были близки друг другу по духу. Однако суть общенаучного метода Карсавин вполне разделяет с его пониманием. Реальность факта – залог познаваемости в истории, ее научности. «Казалось бы, это невозможно, – разъясняет Карсавин, – ведь история изучает прошлое, а прошлое нам не дано непосредственно; то, что мы имеем, – это лишь реальные остатки, оторванные от того единства, в котором они находились»[844]. Подчеркнем главное – констатацию того единства, в котором они находились. Принцип системности, целого дает и возможность познания: «через источники, как часть минувшего, мы втягиваемся в единство этого минувшего, познав часть, познаем и целое». Грань, разделяющая субъективистский подход (при котором разрозненные фрагменты обретают связанность лишь в сознании историка, познающего субъекта) и методологию научного построения, обозначена Л. П. Карсавиным достаточно точно.

Феноменология системного подхода к явлениям природы и общества дает возможность создать целостную методологию гуманитарного (исторического) познания, которая охватывает все пространство деятельности практикующего исследователя, начиная от эмпирики фрагмента реальности до ее построения как целостности. Ключевая идея методологии состоит в своеобразной интерпретации объекта исторического познания, его свойств и в построении, в соответствии с этими свойствами, целостной логической системы методов его изучения. В труде А. С. Лаппо-Данилевского разработан теоретический подход к созданию глобальной истории. В отличие от субъективистского подхода, при котором единство исторического процесса мыслится как результат переживания прошлого опыта в сознании историка (познающего субъекта), и от позитивистского подхода к историческому синтезу как к сумме эмпирических данных, систематизированных субъектом, феноменологический подход обращен к сфере взаимодействия объекта и познающего субъекта. При этом принципиальное значение имеет вопрос о том, как определяется объект гуманитарного познания. Лаппо-Данилевский говорит об истории и о методологии истории, но постоянно подчеркивает широту этого понятия. По существу, речь идет о единой науке о Человеке, именно так понимает историю гуманитарная концепция Лаппо-Данилевского. Сам ученый часто раскрывает смысл этого понятия, говоря о взаимодополняющем взгляде на историю трех типов исследователей: историка, психолога, социолога. Синтез этих трех аспектов рассмотрения единого объекта и обеспечивает необходимую полноту освещения проблемы человека и человечества. Лаппо-Данилевский определяет в качестве объекта исторического исследования – человечество как часть мирового целого. Это особая, наделенная сознанием часть: она, в свою очередь, целостна. Объект исторического изучения – человечество во всей полноте своего развития (эволюционное целое), и в единстве системной взаимосвязи на каждый данный момент развития (коэкзистенциональное целое). Соответственно методология истории трактуется им как методология познания человечества, познания культуры. Ученый постулирует в качестве необходимого эпистемологического принципа утверждение гуманитарного знания именно как знания строго научного, логически выведенного, «построенного» (в логико-математическом смысле данного слова). Он исходит из признания единства и целостности объекта в себе самом, и потому, соответственно, – единства и целостности познания каждого исторического явления. История отдельного народа, государства, личности возможна лишь как его интерпретация по отношению к целостности мира природы и человечества. Эта идея через П. А. Сорокина была воспринята А. Тойнби. Он позднее также будет писать об «умопостигаемом поле» историка, в котором Великобритания является частью. «Таким образом, английская история не прояснится до тех пор, пока она не будет рассмотрена в сопоставлении с историями других национальных государств <…> В каждом случае мы должны мыслить в терминах целого, а не части, видеть главы повести как события жизни общества, а не отдельного его члена, следить за судьбами его представителей – не за каждым в отдельности, а в общем потоке, – воспринимать их как голоса единого хора, которые имеют значение и смысл в общем строе гармонии, но теряют их, как только становятся набором отдельно звучащих нот»[845]. В наши дни, когда идея глобальной (общемировой и многополюсной) истории стала достоянием историков и их конкретной задачей, еще яснее стала величайшая трудность ее реализации. Мы уже говорили о том, что европоцентристская модель исторического познания создавалась постепенно, эволюционным путем, когда источники изучались, публиковались веками, интерпретировались целыми поколениями ученых исследователей. В отношении многополюсной истории человечества в целом эта задача (в принципе, конечно, выполнимая) изучения источников, подготавляющая такое положение вещей, еще далека от реализации. Она потребует усилий многих ученых исследователей разных стран и народов. Но уже сегодня ясна и главная трудность, которая встанет при обобщении этого материала, выведенного из неизвестности представителями разных исследовательских школ и методологий. Уже теперь ясно, что самая трудная проблема глобальной истории – не собирание фактических данных, и даже не их критический анализ, а полноценный исторический синтез.

Неокантианская модель решения задач исторического синтеза отдает приоритет в его достижении познающему субъекту. Он, по принципу «отнесения и ценности», отбирает главное, ставит проблему и, согласуясь со своими целями и возможностями, обеспечивает себя необходимыми и достаточными основаниями и доказательствами. Феноменология А. С. Лаппо-Данилевского предлагает принципиально единый и целостный теоретико-познавательный подход к ее решению.

Общую основу гуманитарного познания составляет реально существующая совокупность произведений (изделий), созданных людьми в процессе их целенаправленной, осознанной деятельности. Это – «реализованные продукты человеческой психики», исторические источники. В общей концепции методологии истории Лаппо-Данилевского различаются два этапа (уровня), каждый из которых в принципе самодостаточен; но наиболее результативен их синтез, открывающий возможность логического построения феноменологии общечеловеческой культуры. Первый этап «методологии источниковедения» имеет целью рассмотрение произведения, созданного человеком, как явления культуры определенного времени, социального и географического пространства. Принципиальное значение в рамках данной методологии имеет эпистемологический принцип «признания чужой одушевленности». Источниковедение рассматривает триаду «человек – произведение – человек», сосредоточивая главное внимание на анализе взаимодействий, которые в ней реализуются. Особое внимание ученый уделяет проблеме интерпретации смысловых значений, стоящих за эмпирической данностью произведения и текста (психологический и технический, типизирующий и индивидуализирующий методы интерпретации). Принципы и методы типизирующей и индивидуализирующей критики и интерпретации источников раскрыты Лаппо-Данилевским на материале произведений различных типов и видов – от памятников археологии до произведений современного искусства, правовых актов и законодательства, нарративных историко-философских текстов, на основе широкого компаративного подхода. Методология Лаппо-Данилевского раскрывает природу взаимодействия в труде исследователя эпистемологических принципов теоретике-познавательной и конкретно-практической деятельности. На эту черту научного творчества обращали внимание многие его последователи, говоря о «естественном союзе философии и эмпирической науки»[846] в его собственном научном творчестве и методологической рефлексии. Ученый реализовал поставленную им цель создания «цельного и систематического учения об источниках», поскольку произведения, созданные людьми (исторические источники), составляют в своей совокупности объект гуманитарного знания как научного. Итак, первый этап в рамках данной концепции составляет методология источниковедения, позволяющая рассматривать произведение (продукт целенаправленной человеческой деятельности) как явление культуры. Второй, высший этап, в свою очередь, составляет методология исторического построения. Целью данной методологии является достижение целостного знания о самой культуре, которая проявляет себя тем, что в ней создано данное произведение. Раскрывая более конкретно методологические принципы своей концепции, ученый на материале такого вида исторических источников, как частноправовые акты (русского права) показал как цели исследования на каждом из этих этапов, так и реальные приемы их достижения. Частные акты рассматриваются как явления культуры своего времени и, затем, на том основании, что они существовали в России и устанавливали определенные нормы правовых отношений, «выстраивается» типология правовой культуры и правовой менталитет русского общества в соответствующих временных, региональных и социальных условиях. При этом возникновение и степень распространенности частных актов в практике социального функционирования становятся фактами большого научного значения. Они выступают как датирующий признак, как убедительное свидетельство состояния правовой культуры соответствующего уровня и типологии. Исторический синтез становится достижимым, а выводы о состоянии культуры – научно доказательными и воспроизводимыми.

Источниковедческая парадигма гуманитарного познания ориентирует исследователя на изучение конкретных объектов – явлений культуры, произведений (изделий), которые дают возможность получить знание о человеке путем интерпретации эмпирических данностей – фрагментов изучаемой культуры. Данный подход, в свою очередь, создает возможность более углубленного, специализированного исследования видовых (жанровых) особенностей произведений, возникающих в процессе функционирования – в правоведении, истории искусств, истории науки[847].

А. С. Лаппо-Данилевский создал свою научную школу, последователями которой стал ряд социальных мыслителей – историков, правоведов, филологов, социологов и историков науки в России и за ее пределами. Данную научную школу характеризует единство представлений об объекте гуманитарного познания и, в то же время, ярко выраженная междисциплинарность[848]. Среди наиболее близких по научным воззрениям исследователей, составлявших научное сообщество, в котором Лаппо-Данилевский излагал и обсуждал основные принципы своей концепции гуманитарного познания, были – философ И. И. Лапшин, экономиста. А. Кауфман, филолог С. Ф. Ольденбург, медиевист И. М. Гревс, историк науки Т. И. Райнов, историки А. Е. Пресняков, С. Н. Валки А. И. Андреев, М. А. Полиевктов, в сфере влияния находились автор «Системы социологии» П. А. Сорокин и Н. Д. Кондратьев, ряд идей воспринял Л. П. Карсавин.

Трудно теперь восстановить с достаточной полнотой тот ареал влияния, который оказывала целостная методология Лаппо-Данилевского на окружающее его научное сообщество, поскольку реализация его замыслов прервалась. Во всяком случае, некоторые данные об этом имеются. Безусловно, концептуальная общая идея создания коллективного научного труда по всеобщей, многополюсной истории человечества говорит о многом. Характерна масштабная идея создания крупного коллективного труда, который обобщил бы методологию глобальной истории. В качестве главной цели издания выдвигалось «ознакомление с методом и духом истории, усвоение исторического мышления». Инициаторы издания – С. А. Жебелев, Л. П. Карсавин и М. Д. Приселков считали, что для серьезных занятий историей «необходим цельный научный труд, передающий методы и дух исторического познания, необходимо усвоение исторического мышления». Замысел «Введения в историю», а по существу концептуального обобщающего труда предполагал издание 20-ти томов, охватывающих такие проблемы, как: первобытная культура, классический Восток (Египет и Передняя Азия), Греция и Рим, Западная Европа в Средние века, Западная Европа в Новое время, XIX век, а также – Византия, Славяне, Мусульманский мир, Иран, Индия, Китай, Япония, Средняя Азия, христианский Восток, Кавказ, Америка и колонии, Россия. Авторами серии этой многополюсной истории должны были стать крупные ученые, специалисты в области мировой истории и культуры – Б. А. Тураев, Л. П. Карсавин, С. А. Жебелев, О. А. Добиаш-Рождественская, Е. В. Тарле, В. В. Бартольд, С. Ф. Ольденбург, Б. Я. Владимирцов, Н. Я. Марр, М. Д. Приселков. Первым томом издания, посвященного методологии исторического исследования, и была работа Л. П. Карсавина «Теория истории». Для этой книги характерен широкий культурологический подход, охват, по существу – философское видение исторического пространства и исторического процесса в целом, развитое ранее в работах А. С. Лаппо-Данилевского и В. И. Вернадского. А. С. Лаппо-Данилевский полагал, что предельное понятие о целом «…есть понятие о мировом целом: оно представляется нам целостной действительностью, части которой, однако, мы можем, в свою очередь, называть относительными целыми <…> С такой точки зрения историк, например, может изучать все (культурное) человечество как единственное в своем роде целое…» (Т. 1. С. 317–318). В духе данной концепции Карсавин определяет предмет истории: это – «человечество в его социальном (т. е. общественном, политическом, материальном) и духовно-культурном развитии». Субъект развития – социально-деятельное человечество – обладает всевременным, всепространственным единством исторического процесса от его начала до его конца: «ни горизонтально, ни вертикально исторический процесс не может быть разрезан». Одним из труднейших вопросов эпистемологии гуманитарного познания является вопрос о том, каким образом связывается в исследовательском процессе работа с эмпирически данным объектом, фрагментом реальности и построение абстрактного, идеального объекта. Позитивистская методология исходит из того, что анализ и синтез – два разнородных исследовательских процесса, и ими занимаются люди различного психологического типа. Неокантианская методология исходит из того, что это связывание происходит в сознании субъекта, создающего свой индивидуальный образ объекта. Феноменолог Гуссерль прослеживает целостный познавательный процесс на материале геометрии – движении мысли от наблюдения конкретного фрагмента реальности к абстрактному математическому понятию. Лаппо-Данилевский выстроил собственную оригинальную методологию движения от реальности объекта (исторического остатка, фрагмента) к его пониманию как явления культуры (источниковедение) и от него – к целому культуры. Именно поэтому ученый так детально разрабатывает логику системообразующего понятия – исторического источника – реализованного продукта человеческой психики. Через него является, объективируется человеческая одушевленность. Данное понятие – фундаментально, оно устойчиво. Беря за основу данную логику, гуманитарий может профессионально работать в любых условиях: он обращен к источнику, он возводит его в ранг явления, этот труд осмыслен и его результат непреходящ – будь то типология источников (как в учебниках М. Н. Тихомирова, С. А. Никитина, которые были первыми в этом ряду), или монографические теоретико-пространстственные, страноведческие, региональные труды (А. И. Андреев), видовые и типологические комплексы (частных актов, начиная от семинаров Лаппо-Данилевского) и многое другое. Накопление эмпирических данных и их теоретическое обобщение открывает возможности компаративных исследований больших исторических длительностей, исторической географии, исторической антропологии.

Значение методологии гуманитарного познания А. С. Лаппо-Данилевского мы видим в том, что именно она рассматривает общую проблему объективированного в материальной форме продукта человеческой деятельности (сознательной, целенаправленной) как самодостаточную и фундаментальную и предлагает целостную философскую концепцию методологии исследования этой проблемы. Она дает метод, который обусловлен единством общего объекта гуманитарных наук. Фрагмент реальности («остаток культуры») воссоздается (методология источниковедения) в качестве явления культуры; на следующем, более высоком уровне (методология исторического построения) явление культуры становится тем источником, на основании которого можно выстроить данную культурную целостность. Этот метод Лаппо-Данилевский обосновал теоретически («Методология истории»), а затем показал и его применение на материале русских частных актов («Очерк русской дипломатики частных актов»): выявив произведения-источники и рассмотрев их как явления культуры конкретного времени, возможно затем вывести логические достоверные заключения о самой культурной ситуации, в которой подобные явления культуры были возможны и создавались реально. Прежде всего – это представление о культурном пространстве эпохи и творческом потенциале, уровне индивидуального и коллективного сознания группы, о сознании общества и индивидов, человечества в целом.

И, наконец, еще одна сторона познавательного потенциала данного антропологически ориентированного метода: будучи ориентирован на изучение источников (в которых личность объективирует в материальной форме свой творческий потенциал), данный метод приближает к пониманию фундаментальной идеи человека: он выражает себя в культуре не тем, что он говорит, но тем, что он реально и творчески создает. В этом ярко выражается профессиональное, философски ориентированное значение данной феноменологии культуры.

Таким образом, если кратко определить системообразующий момент антропологически ориентированной парадигмы, в рамках которой работает школа, основанная Лаппо-Данилевским, то это – момент человеческого творчества, создания интеллектуального продукта, – в обычном профессиональном языке называемого историческим источником. В отличие (разумеется, отличии относительном, поскольку вернее говорить о взаимодополняемости двух парадигм) от феномена речевого общения семиологической парадигмы, источниковедческая парадигма схватывает человека в момент его наивысшего творческого подъема – в создании произведения. «Признание чужой одушевленности» имеет в своей основе именно данный подход к человеку и его познанию.

Это – главное, что один из наиболее ярких представителей данной школы первого поколения понял сразу, как только приступил к рефлексии над «Методологией истории» Лаппо-Данилевского (1913). Будущий классик философии экономики молодой Н. Д. Кондратьев написал тогда: «Но раз он [исторический источник. – О. М.] реализованный продукт психики, то, значит, он результат творчества (в широком смысле), значит, он есть и некоторое телеологическое единство, единство реализовавшегося в нем сознания творца»[849]. Точнее сказать невозможно. Важно лишь, чтобы знаменитые «циклы Кондратьева» – прообраз моделей исследования длящихся реальностей человеческой истории как части мирового целого, и другие прозрения методологов данной парадигмы интерпретировались более полно в связи с той целостной концепцией человечества как части мирового целого, о которой идет речь. В рамках данного подхода решаемы трудные вопросы современной гуманитаристики; применительно к цели создания вполне определимы и понятия автора, и понятия произведения, и, что самое главное – проблема достоверности и определения качества личности в рамках данной методологии и «здравого смысла» массового сознания полностью совпадает. Наука и человеческий опыт взаимодополняемы.

К данной феноменологической парадигме восходит научно-педагогическое направление, институционально представленное кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета (ранее, с 1939 г. – Московского государственного историко-архивного института)[850]. Это научно-педагогическое направление объединено единством теории, исследовательской методологии и образовательной модели историка и гуманитария других специальностей[851]. В основе теория имеет антропологически ориентированную источниковедческую парадигму, создающую возможность строгого (верифицированного) знания о человеке и обществе. Разрабатывает единые принципы методологии исследования: от эмпирики непосредственного объекта – (вспомогательные науки истории); к анализу и синтезу информационных возможностей исторического источника (методология источниковедения); и, далее – к воссозданию феномена культурной целостности (методология истории).

Теоретически и методологически целостная образовательная модель в то же время различно ориентирована на различные предметные области.

Источниковедческая парадигма представляет собой надежный метод получения новой верифицируемой информации в науках о человеке. Важно подчеркнуть, что этот метод опирается на наличие реального объекта (исторического источника или их совокупности), и потому полученные результаты вполне могут быть воспроизведены, проверены, верифицированы. Это создает реальный путь к строгому знанию.

За последние годы успешно разрабатываются новые направления компаративного источниковедения.

Одно из них исходит из фундаментального постулата феноменологии – системного характера общего объекта естественных и гуманитарных наук – мирового целого, и междисциплинарного взаимодействия этих наук на общей основе: источник как реальный культурный объект, который рассматривают со своих предметных позиций естественные и гуманитарные науки. В этом случае источники, созданные людьми, выступают как объект, который содержит информационный потенциал для изучения природы (историческая география, историческая картография, история наук) и проблематики взаимодействия природных сил и человеческой деятельности.

Ряд аспектов взаимодействия специалистов в изучении информации источников рассматривается в рамках проблемы «Человек и пространство»[852]. Исторический источник в феноменологической парадигме интерпретируется как культурный объект, обладающий структурными свойствами, и на этой основе формируется ряд направлений компаративистики. Они рассматриваются в частности в рамках проблемы «Исторический источник и компаративистика»[853].

Широкие возможности для структурно-функциональных исследований на основе источниковедческой парадигмы имеет историческая антропология[854].

Глобальный социальный конфликт новейшего времени оказал существенное влияние на ситуацию как в исторической науке, так и в гуманитарном знании в целом, сформировав центробежные тенденции в их отношении к познанию прошлого. Новая социальная реальность вела к изменениям традиционного механизма политической и культурной организации общества. На протяжении жизни нескольких поколений распалось традиционное единство старого общества «с его естественными связями и с его, так сказать, органическим сцеплением. Пришествие демократии разрушило существовавшие рамки политического общества. Иерархия классов и их внутреннее соотношение были уничтожены, и традиционные социальные узы, соединявшие индивида с коллективом, порвались»[855]. В новейшее время произошло и происходит нивелирование общества, разрушение прежних связей, изменение положения индивидов и групп по отношению к власти, государству, друг другу. Высвобождая индивида от традиционных отношений, новая реальность его изолирует, вызывая соответствующие умонастроения дегуманизации, деперсонализации культуры. Решающим фактором для формирования феноменологического направления и явилось это изменение общей ситуации в мире конца XIX – начала XX в. Новая ситуация отношения масс и власти, общества и государства, центра и периферии поставила ученых и политиков перед необходимостью выявлять закономерности и механизмы глобальных процессов в истории человечества – мировой экономики, единого информационного пространства, многополюсного политического процесса. Появилась необходимость преодолеть сложившиеся под влиянием позитивистской познавательной парадигмы методы исследования. «История пишется по документам: нет их – нет и истории», – в такой категоричной форме звучал методологический тезис «знаменитой формулы» позитивистской эмпирической историографии[856]. Но о каких документах глобальной общечеловеческой истории могла теперь идти речь? Перед лицом новых исследовательских задач добротный профессионализм европоцентристской модели оказался неэффективным. Он формировался в ситуации, когда существовала изученная эмпирическая база источников, а методы их изучения были многократно реализованы, обобщены и воспроизведены в ясных и относительно простых исследовательских приемах. В новой ситуации о разработанной базе источников глобальной истории говорить не приходилось. Прорыв в непознанную еще область истории глобальных цивилизаций требовал нетрадиционных методологий. Это меняло сознание исследователей. Как вспоминал позднее один из основателей концепции новой глобальной истории Л. Февр, на глазах разрушилось «неоспоримое основание всякой позитивной науки, этот несокрушимый столп старой классической истории <…>. Познания наши внезапно превысили меру нашего разумения. Конкретное вдребезги разбило рамки абстрактного. Попытка объяснения мира с помощью ньютоновской, или рациональной, механики, окончилась полным провалом. Старые теории необходимо было заменить новыми. Следовало пересмотреть все научные понятия, на которых покоилось до сих пор наше мировоззрение»[857].

Итак, на протяжении XX в. произошли значительные сдвиги в отношении к проблематике гуманитарного знания и особенно – к его методологии. Научную и философскую мысль активизировала реальная необходимость выхода за пределы европоцентристского мировосприятия, обращения к новым моделям многополюсной глобальной истории человечества и его культуры. В мировом сообществе в первой половине XX в. была наиболее влиятельной модель субъективистского преодоления возникших исследовательских трудностей: переход от европоцентристской к глобальной исторической науке представлялся возможным путем небывалой интенсификации личных познавательных возможностей практикующего исследователя. В рамках данной парадигмы он, отринув традиционные формализованные («позитивистские») критерии исследовательской методики, осуществляет прорыв к новой проблематике, восполняя неизбежные при существовавшем состоянии науки в целом пробелы в информации о реальностях многополюсного мира интуитивным, почти иррациональным импульсом, своей способностью к сопереживанию, симпатии к миру прошлого. Он осуществляет подбор не столько источников, сколько «оснований», а затем осуществляет индивидуальный синтез рассмотренных очевидностей, переживая опыт прошлого в своем сознании.

Вызов XX в. состоял в необходимости осмыслить, отрефлексировать то совершенно новое и по-иному структурированное информационное пространство, которое возникло в новейшее время. Процессы глобализации, новые средства передачи информации, ее фиксации и воспроизведения обрушились на общество, индивида, оказавшегося в условиях утраты своих традиционных социальных, культурных, информационных связей и отношений. Отрефлексировать эту новую информационную реальность стремился еще Н. Винер, ее анализировал Р. Барт[858]. Для того, чтобы освоить, как-то приспособиться к информационному обществу, его необходимо структурировать. Очевидно, что это необходимо выполнить «совершенно иначе, нежели методами традиционной экзегезы или методами лингвистического формализма…», – писал М. Фуко[859]. Интеллектуальный успех работ Фуко не в последнюю очередь можно объяснить той точностью, с какой он выразил столь понятный человеку XX в. «страх» перед беспредельным размахом сказанных слов, высказываний, дискурса. Ученый характеризует цивилизацию, где дискурс «радикально освободили от принуждений и универсализировали». Словесный поток подавляет индивида, неспособного его упорядочить, систематизировать. «В нашем обществе, как впрочем, я полагаю, и во всех других, несомненно, существует, но только по-другому прочерченная и расчлененная, глубокая логофобия, своего рода смутный страх перед лицом всех этих событий, перед всей этой массой сказанных вещей, перед лицом внезапного появления всех этих высказываний, перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного, перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необузданного бурления дискурса»[860]. Суть проблемы состоит в том, что индивид, оказывающийся перед лицом информационной избыточности, неопределенности, испытывает потребность в систематизации этого информационного пространства. Для этого, в принципе, у него есть две теоретические возможности. Он может систематизировать информацию по степени своего отношения к ней: это метод «отнесения к ценности», как известно, в рамках неокантианской методологии примененный именно к наукам о культуре, прежде всего исторической науке, и декларированный как ее специфический способ познания. Но такая систематизация будет сугубо индивидуальной и может быть принята другими индивидами лишь на конвенциальной, согласительной основе. Эта ситуация, хорошо знакомая и часто используемая в постмодернистской культурной реальности, для научного познания менее продуктивна. Вторая теоретическая возможность систематизации информационного пространства состоит в поиске объективных, реальных свойств наблюдаемых объектов. Она труднее, но зато сулит возможность движения к истине. Весь вопрос в том – как это сделать, как выявить эти объективности, как их интерпретировать, систематизировать, создать надежный метод. Гуманитаристика XX в. трудами своих классиков настойчиво ищет ответа на этот главный вопрос. Возможно ли от высказывания, дискурса перейти к истине? «Новый век очертил свое поле исследования, не ограниченное рамками одной национальности, и ученые вынуждены будут приспособить свой метод к интеллектуальным операциям более широкого масштаба» – писал Тойнби[861]. По мере освоения научным сообществом идеи безальтернативности такого изменения, проблематика компаративного метода все яснее выступает и в своей привлекательности, и в своей методологической противоречивости. Расширение личностного знания историка и его способность к индивидуальному, миросозерцательному историческому синтезу не беспредельны. «Всеведение, – пишет Тойнби, – как обнаружил Фауст своим прозорливым умом, не может быть достигнуто через последовательное прибавление знания к знанию, искусства к искусству, науки к науке, образующих дурную бесконечность»[862]. Как мыслитель, как основатель цивилизационного подхода, А. Тойнби включает компаративный подход к интерпретации глобального исторического процесса в качестве имплицитного компонента своей парадигмы. Исторический процесс – умопостигаемое пространство человеческой истории независимо от априорных суждений историка, от особенностей его восприятия. Это пространство имеет свои типологии, свою динамику их развития, и цель историка состоит в том, чтобы постичь, выявить, прояснить эти типологические черты. Цивилизации как единые социальные целостности рассматриваются в динамике, модификациях, отделении от предшествующих и реакциях на мощные воздействия извне, из окружающей природной и социально-культурной среды. Цивилизационный подход дает подвижную познавательную модель для возможных философских интерпретаций многополюсного мира в его движении и незавершенности. Игра ума, «побуждаемого к действию интуицией, уловившей связь между историческими фактами», определяющего параметры умопостигаемого пространства, очерченного Тойнби.

Теоретическая возможность систематизации информационного пространства культуры состоит в выявлении объективных, реальных свойств изучаемых феноменов: «… ухватить дискурс в его способности к утверждению <…>, способности конституировать область объектов – таких, по поводу которых можно было бы утверждать или отрицать истинность или ложность высказывания»[863], – так формулировал цель научного поиска М. Фуко. Культурная ситуация очерчена достаточно ясно. Лучшим из путей к знанию, к его определенности является путь отыскания структурных позитивностей. Структуралистский подход, в свою очередь, открывает возможности применения компаративистики – мощного инструмента точного и достоверного знания. Тогда становится возможным «разредить» туман дискурса, выйти из круга противоречивых конфликтов интерпретационных вариантов. «Разреженность и утверждение, разреженность, в конечном счете, утверждения, а вовсе не нескончаемые щедроты смысла, вовсе не монархия означающего», – определяет Фуко магистральный путь позитивного знания. И тут же снижает эффект сказанного иронической концовкой: «А теперь, пусть те, у кого пробелы в словаре, говорят – если петь эту песню им милее всего остального, – что вот это и есть структурализм»[864].

Суть познавательной проблемы состоит в противоречии – между структуралистскими ожиданиями точного знания и неопределенностью самого понятия структуры. Без структуры нет и компаративистики.

Р. Барт в ключевой работе «От произведения к тексту»[865] подчеркнул необходимость сложных и тонких интерпретаций текста произведения. В принципе гуманитарии не отказались бы от традиционных методик исследования как литературных, так и исторических текстов, но при ближайшем рассмотрении те оказывались малоэффективными. Позитивистские классики убежденно говорили и об изучении автора, и произведения, и необходимости установления достоверности. Но теперь приходится думать о том, что необходимо «анализировать внутреннюю экономику дискурса совершенно иначе, нежели методами традиционной экзегезы или методами лингвистического формализма»[866]. В самом деле: «Что такое автор?» – рассуждает М. Фуко, – ведь «все дискурсы, наделенные функцией – автор, содержат эту множественность Эго»[867]. Иначе говоря, разве любой автор равен самому себе? А произведение? Как можно отделить то, что составляет произведение? Теории произведения не существует – к такому выводу приходит Фуко: «Слово «произведение» и единство, которое оно обозначает, являются, вероятно, столь же проблематичными, как и индивидуальность автора»[868]. Итак, главную трудность для данного направления гуманитарных методов составляет неопределенность, изменчивость, неустойчивость предмета изучения. П. Рикер пишет о «конфликте интерпретаций»[869], Р. Барт предпринимает «попытку систематического размышления о некоторых мифах повседневной жизни»[870]. Эта критика сильна своей негативной стороной, но она не создает системной методологии. Особенно ярко подчеркивает сложность современной ситуации гуманитарного познания попытка перенести методы деконструкции художественного, литературного текста на текст исторического нарратива – тексты трудов профессиональных историков.

Обращение к феноменологической источниковедческой парадигме дает новые возможности исследования. Выявление общих свойств источников, прежде всего, видовых структур, проводится здесь с целью формирования исследовательских норм и соответствующих им методик для освоения в процессе преподавания дисциплины. Усваивая основные нормы и соответствующие им исследовательские приемы, возможно добиваться общепринятого для научного сообщества представления о профессионализме, выводя уже отрефлексированный и обоснованный метод на уровень «техники». «Где основная норма есть цель или может стать целью, – пишет Гуссерль, – там из нормативной дисциплины, путем легкого понятного расширения ее задачи, образуется техническое учение»[871]. Данный аспект развития нормативной дисциплины особенно важен для формирования общенаучных критериев, разделяемых научным сообществом. «Ибо задача технического учения предполагает решение более узкой задачи, состоящей в том, чтобы, вне всякого отношения к практическому достижению, установить нормы, сообразно которым определяется, соответствует ли реализуемая цель общему понятию, обладает ли она характеризующими данный класс действий признаками»[872]. При условиях, когда нормы и соответствующие им критерии отрефлексированы, репрезентированы на уровне технического учения, разделяются научным сообществом, вполне возможно реализовать, в частности, компаративные подходы, не обосновывая вновь и вновь саму возможность постановки данной цели и соответствие ей используемых приемов. Этот способ действий наблюдается и реализуется в развитых, продвинутых областях гуманитарного знания.

Источниковедение, накопив определенный опыт эмпирического типологизирования источников «по видам» и обогащая опыт исследования видовых структур в отдельных, наиболее изученных видах источников, на определенном этапе начинает испытывать возрастающую потребность в развитии теоретических оснований своей науки. Именно так обстояло дело с применением видового подхода к изучению корпуса источников отечественной истории. Используя интуицию и практический опыт, исследователь издавна различает типы и виды объектов культуры, исторических источников. Однако по мере расширения исследовательского пространства возникает вопрос о том, в какой мере правомерно распространение принятых норм на новую реальность? Именно этот вопрос возник, когда выяснилось, что видовая классификация источников была использована не только для структурирования источников российской истории средних веков и нового времени, но и распространена на такую специфическую реальность, как источники «советского периода». В принципе не возражая против такого подхода, авторы проблемной статьи «Источниковедение и изучение истории советского общества» поставили вполне логичный вопрос: что, собственно, такое «вид» источника? В какой мере возможно применить эту классификацию как общезначимую? Почему она применена непоследовательно? И делали вывод о том, что «разработка общих принципов классификации исторических источников составляет в настоящее время одну из первоочередных задач теоретического источниковедения»[873].

Вопрос об объективных критериях классификации источников имеет, как известно, огромную литературу. В зависимости от цели исторического исследования, историк может, разумеется, группировать источники любым приемлемым для него образом. Это и будет классификация «по содержанию». Понимая это, теоретики спорили не об этом, они стремились выявить свойства «вида» и природу видообразования, обращаясь и к форме, и к содержанию, и к происхождению и способу кодирования информации источника, «аналогичным приемам исторической критики» и даже «специфическим особенностям».

Важен, однако, прежде всего вопрос о системообразующем признаке. Вид – это структура источника, способ организации его элементов, а она определяется практической функцией, ради которой он создавался. Обосновав эту идею, можно было сразу констатировать потенциальные возможности компаративистики на основании изучения типологии видов источников. Тогда же удалось отметить и актуальность наблюдения процессов формирования видов как способа выявления специфики культурной ситуации или ее изменения. Структуралистский видовой подход позволяет вести компаративные исследования. Они только начаты, но сразу открывают большие возможности данной познавательной модели. В то же время, вопрос о видовой структуре и соответствующих возможностях компаративистики есть лишь один из аспектов более общей проблемы – теоретического обоснования феноменологии культуры. А эта проблема, в свою очередь, выходит далеко за пределы собственно источниковедения как нормирующей дисциплины, выходя в общее пространство гуманитарного познания наук о человеке. Это общегуманитарное теоретическое содержание изначально выступает в методологии данного направления, которое объединяло в свое время наиболее ярких представителей разных наук, какими были С. Ф. Ольденбург, И. М. Гревс, А. Е. Пресняков, П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, С. Н. Валк, А. И. Андреев. Об этом соотношении нормативных и теоретических аспектов науки в ее связи с жизнью Э. Гуссерль написал: «… каждая нормативная дисциплина имеет свою собственную основную норму, которая в каждом данном случае является объединяющим принципом ее. В теоретических же дисциплинах, наоборот, отсутствует эта центральная связь всех исследований с основной мерой ценности, как источником преобладающего интереса нормирования. Единство их исследований и порядок их познаний определяется исключительно теоретическим интересом, направленным на исследование того, что связано по существу (т. е. теоретически, в силу внутренней закономерности вещей) и что поэтому должно быть исследовано совместно»[874].

Развиваясь как нормативная дисциплина, источниковедение разрабатывает познавательные модели для выявления типологии культурных объектов. Произведение создается целенаправленно и осознанно. Единство цели создания формирует структуру произведения, выражает себя в ней. В определенном смысле оно есть реализованный продукт человеческой психики (как известно, именно таким образом определяет произведение – исторический источник Лаппо-Данилевский). Но произведение есть и явление культуры, часть системного целого, условия появления и функционирования в ней шлифуют его структуру, формируют видовые свойства, сходства и различия.

В динамике современного гуманитарного знания компаративный подход выступает как своего рода опознавательный признак, выявляющий моменты выхода на метадисциплинарный теоретико-познавательный уровень. В принципе компаративный подход устремлен к постижению системного единства человечества в его коэкзистенциальной и эволюционной целостности. От эмпирики конкретных объектов, изучаемых отдельной дисциплиной, осуществляется переход к новому качественному уровню – пониманию универсалий, интерпретации структурных свойств объектов, через которые эти универсалии дают о себе знать. Так, антропологическая общность человека создала возможность компаративных исследований глобального разнообразия условий человеческого существования и жизнедеятельности: здоровья, способов питания, спорта, структур родства и социокультурных общностей. В свою очередь, при переходе от наук о языках к науке о языке, основанной на общечеловеческой способности речи и ее понимания, сформировались компаративистские направления, охватывающие процессы эволюции человечества в глобальных рамках. Мы обозначили аналогичный процесс восхождения от эмпирики первичного объекта к пониманию общечеловеческих универсалий. В рамках исследовательских методик исторических наук, а затем все более целенаправленно примененного структурного подхода в источниковедении, – выявлялись типологические свойства культурных объектов – произведений человеческого творчества, исторических источников и их видовой специфики. Структурная модель на основании характерных видов источников имеет познавательное значение, она дает возможность идентификации культурной общности, важна и для ее самоидентификации. Возможность источниковедческой компаративистики на основе видовых структур источников основана, как мы стремились показать, на общечеловеческой универсалии фундаментального характера. А именно – способности к целенаправленному осознанному творчеству, созданию произведений, которые затем в процессе функционирования в социальной практике, повторяемости социокультурных ситуаций приобретают и закрепляют устойчивые общие структурные параметры. Таким образом, источниковедческая парадигма служит основанием для интерпретации видовых свойств культурных объектов (исторических источников) методом структурного анализа. Это создает познавательную модель для более полного раскрытия меняющихся, динамических взаимодействий реальных свойств культурных объектов и тех знаковых функций, в которых они выступают в процессе функционирования в различных культурных коммуникациях.

Соотношение между «телесностью вещи»[875] и ее знаковыми функциями – одна из самых сложных познавательных проблем гуманитаристики, на основе методологии источниковедческого видового подхода получает определенные возможности для типологизации. Одна из таких познавательных методологий положена, в частности, в основу концепции изучения вещи в культуре. Структурный анализ видовых свойств источников используется для типологизации системных связей отношения объекта и знака в конкретных культурных ситуациях. Это, в свою очередь, открывает возможности применения компаративных методов сопоставления самих культурных ситуаций и социо-культурных целостностей, проявляющих себя видовыми структурами своих культурных объектов.

Таким образом, идеи «Методологии истории» могут рассматриваться в двух основных аспектах: прежде всего, в связи с условиями их возникновения, когда традиционные методологии исторического изучения выявили свою несостоятельность перед лицом качественно новой познавательной ситуации глобального, массового информационного общества, и, далее, они открывают возможности компаративного подхода к тем проблемным ситуациям гуманитарного познания, которые яснее выявляются в междисциплинарных взаимодействиях гуманитарных и естественных наук XX в. Это позволяет более полно раскрыть познавательный потенциал «Методологии истории» и рецепции ее идей в метадисциплинарном пространстве современных наук о человеке.

Концепция «Методологии истории» представляет теорию, ориентированную на достижение знания о человеке и обществе как знания научного, т. е. строгого. Иначе говоря – знания логически выводимого, открытого для верификации достигнутых результатов, и отрефлексированного для его включения в образовательную модель профессионала. Именно поэтому главный акцент «Методологии истории» сделан на последовательном, тщательно выстроенном изложении системы методов достижения такого знания (методологию).

Фундаментальным постулатом теории является вопрос об объекте гуманитарного знания. В качестве предельного понятия выступает понятие «мирового целого», в котором человечество (в свою очередь, эволюционное и коэкзистенциальное целое) выступает как особая, наделенная сознанием часть. Здесь отметим соотношение части и целого, что предполагает утверждение о системности объекта. Именно системность открывает возможность научного познания – с использованием потенциалов системного подхода. Это выравнивает познавательные возможности естественных и гуманитарных наук, единство познавательной ситуации и научного метода.

Для научного познания необходимо наличие фиксированных в материальной форме реалий, что открывает возможности выявления повторяемостей и различий, типологий, компаративных подходов, верификации результатов совершенствования методологий. Данный вопрос потребовал глубокого теоретического обоснования. «Методология истории» не рассматривает специально феномен непосредственного наблюдения, устного общения, поскольку, являясь источником информации, такие феномены не достаточны для изучения. Главное внимание уделяется «реализованным продуктам человеческой психики», создающим такую потенциальную возможность. Системообразующим становится постулат «признания чужой одушевленности», что дает возможность получить информацию о человеке и обществе через созданный им целенаправленно и осознанно интеллектуальный продукт – произведение. Произведение и выступает как исторический источник. Лаппо-Данилевский проводит четкое различение «произведений природы» и «произведений человека». Способность к творчеству, выявлению своего внутреннего мира в материально фиксированной форме является свойством человека. «Исторический остаток», фрагмент реальности, созданной человеком, в процессе исследования воссоздается как феномен, как «историческое явление» (методология источниковедения) и от явления возможно перейти к воссозданию целого той культуры, в которой это явление возникло (историческое построение). Данная теория и основанная на ней методология носит общегуманитарный характер, поскольку исходит из общечеловеческих универсалий.

В историческом процессе всего интереснее сам человек, его деятельность и мышление, его опыт постижения смысла, который он овеществляет в создаваемых им интеллектуальных продуктах. Человеческое мышление может быть познано в той мере, в какой человек захотел и смог запечатлеть свои мысли вовне, в продуктах своего творчества. Окружающая действительность меняется, меняется и человек, но универсальная потребность в постижении смысла сохраняется.

Наблюдая в рамках своих возможностей признаки происходящих в реальной действительности процессов и постигая механизмы их взаимодействий (смысл происходящего), индивид соответственным образом выстраивает свою деятельность. При этом он фиксирует этапы своего целенаправленного поведения, создавая вещи. Вещь в данном определении характеризует свою материальность и свою структурированность, что и фиксирует ее информационный ресурс, который может быть закодирован в виде изображающих знаков или обозначающих символов или их сочетаний. Константность, устойчивость бытования эмпирической вещи изначально создает условия для опосредованного информационного обмена, что делает возможным живое функционирование человеческого сообщества. Следовательно, человек имеет условия для познания другого, себе подобного, как на повседневном, бытовом уровне, так и на уровне научного познания.

Вот тогда возникает возможность для науки, исследующей ретроспективу, через интеллектуальный продукт понять проект, замысел, ради которого осуществлялась деятельность, установить, как постигал смысл своей реальности исторический человек, понять также и смысл его выбора. И следовательно, появляется возможность приблизиться к тайне человеческого мышления, тайне внутреннего мира другого человека. Он был таков же, как и все люди, но в то же время совершено другой, и действовал он, осуществляя свой выбор в условиях реальности. Она, в свою очередь, в фундаментальных параметрах бытия всегда та же, но в то же время совершенно иная.

Постижение человеческого мышления и его опыт на всем протяжении существования человечества есть главная проблема науки вообще. Но только одна из наук рассматривает в качестве своего эмпирического объекта всю совокупность интеллектуальных продуктов, когда-либо созданных целенаправленно и осознанно в ходе исторического процесса. Предмет этой науки – человеческое мышление, человеческое познание, в той мере и поскольку оно являет себя в деятельности. Это – когнитивная историческая наука.

В данной главе поставим следующие вопросы, которые далее будем рассматривать с разных сторон на протяжении всей книги: возможность эмпирической пауки о человеческом мышлении; проблема соотношения деятельности и ее интеллектуального продукта; параметры изучения исторического процесса путем интерпретации реального, единого и целостного макрообъекта.

Современные науки выделяют в качестве центральной проблемы процесс познания, процесс человеческого мышления. Импульсом для выхода данной проблемы на новый, а, по существу, – на междисциплинарный уровень, стало развитие компьютерных технологий. В ходе исследования связей человека и машины, первоначально развивавшегося на технологическом уровне, возникла идея о том, что между человеческим мышлением и работой компьютера существуют некоторые аналогии. Возникло такое понятие, как «компьютерная метафора», в рамках которого работает целое направление – так называемое направление искусственного интеллекта. В процессе исследования работы компьютера используются такие понятия, как ввод информации, ее преобразование, ее сохранение. Появилось даже понятие «компьютерная память», под которой имеется в виду сохранение информации. Продолжает эту схему выведение конечного интеллектуального продукта на выходе системы. Аналитики увидели в этой аналогии определенную возможность схематически представить модель информационного процесса, которая существует в человеческом организме. Внешнее сходство состоит в том, что мыслящее существо получает информацию извне, по-видимому, определенным образом перерабатывает ее и в результате каких-то преобразований выдает новый готовый интеллектуальный продукт. Заметим, что на языке компьютерных технологий любое произведение выступает именно как продукт.

Когда такая схема возникла эмпирически, она обозначила новое исследовательское пространство. Оказалось, что в этом пространстве могут присутствовать со своим профессиональным исследовательским опытом многие науки, прежде всего естественные, которые до того занимались каждая своим отдельным предметом. Так например, психология исследовала процессы восприятия, представления, формы человеческого поведения, их нормы, вариации. Науки о мозге рассматривали структуру мозга с естественно-научной точки зрения. Информационные науки пытались совершенствовать технологические процессы преобразования с помощью компьютерных технологий. В данной схеме каждая из этих наук увидела определенное место для изучения отдельных секторов этой технологической модели. Исследовательское пространство было обозначено как направление «искусственного интеллекта». В настоящее время оно понимается более широко – именно как пространство, в котором компьютерная модель ввода, переработки и выхода информации сопоставляется с вводом, переработкой и выходом нового интеллектуального продукта в процессе познавательной деятельности человека. Условность аналогии хорошо передается возникшим тогда термином «компьютерная метафора». Метафора означает лишь фигуру речи, с помощью которой язык пытается передать впечатление от нового невиданного, необычного явления. Метафора не дает ни понимания природы явления, ни нового понятийного аппарата и поэтому пользуется тем, что есть, т. е. сравнивает с тем, что новое явление ему напоминает.

Привычный стереотип рассмотрения мышления как абстрактной философской категории мешает гуманитариям увидеть целиком свою главную эпистемологическую проблему: неразделимость этапов динамической ситуации «мышление – продукт» или, в обратном порядке (источниковедческий метод), «продукт – мышление его автора». Любое (пусть и условное, метафорическое) представление о наличии этих связей информативно.

Обозначилось единое пространство наук, которые осознали необходимость и в то же время ограниченность возможностей каждой для исследования феномена человеческого мышления. Некоторые из этих наук более четко осознали свою ориентированность на данную проблематику. Так, в частности, произошло в психологии, где закрепилось новое понятие «когнитивная психология», которая этим названием обозначила приоритетность проблем человеческого мышления как наиболее актуальных. На современном этапе очевиден междисциплинарный характер этих проблем, что передается понятием «когнитивные науки» – под не вполне определенным термином понимается как раз проблемная ориентированность данного познавательного пространства. Интегрирующую роль в нем пока не удалось занять ни одной науке.

Исследование мыслительных, познавательных возможностей человека в каждой из наук, относящих себя к когнитивным, затруднено тем, что эмпирический материал ограничен. На это в принципе уже обратила внимание психологическая наука. Вначале ее когнитивные идеи стали реализовываться посредством постановки новой серии экспериментов. Анализируя данный этап, аналитики обратили внимание на то, что эти эксперименты не адекватны замыслу целостного исследования природы человеческого мышления. Во-первых, процессы восприятия мышления и преобразования информации, которые можно наблюдать в эксперименте, принципиально отличаются от ситуации человеческого мышления в его естественной вне-экспериментальной форме. Кроме того, и это как раз и есть самая главная проблема, современный психолог может говорить о природе человеческого мышления – категории общечеловеческой – лишь на основании относительно ограниченного и узкого поля наблюдения мышления отдельных индивидов современного общества. Основатели когнитивной психологии сформулировали эту противоречивую ситуацию, но они, правда, не предложили возможного выхода из нее. Тем не менее в их идее была обозначена актуальная тенденция – человеческое мышление исторично, оно проявляет себя на всем протяжении существования человеческого рода. Осталась открытой проблема привлечения исторического материала, без которого выводы психологии навсегда остаются нерепрезентативными, поскольку охватывают только текущий период времени[876].

Общие принципы человеческого мышления рассмотрены в рамках философии и философской антропологии. Но эти общие принципы необходимо в рамках философского метода познания соотнести с эмпирическим материалом.

Вопрос о познавательных возможностях исторической науки оказывается ключевым для всего научного сообщества, для перспектив развития когнитивистики. Получение строгого, доказательного знания о человеке в истории, в свою очередь, зависит от того, имеет ли эта наука эмпирический объект. Существует только одна наука, предметом которой является исторически сложившаяся совокупность человеческой деятельности. Эта наука – история. Она рассматривает человека в его эволюционном единстве и в глобальном единстве сообществ. Иначе говоря, для того чтобы, с одной стороны, рассматривать процессы человеческого мышления в их основных фундаментальных параметрах и с другой – прослеживать динамику развития на протяжении всего исторического процесса, необходимо обращение к основной науке о человеке. Вне такого информационного охвата всех форм и способов человеческого мышления общая модель этого феномена не может быть репрезентативна по определению. Что же препятствует применению этого исторического подхода к пониманию проблемы человека? Этому препятствует традиционное представление о возможностях исторической науки, согласно которому эта наука не имеет эмпирической базы и, если продолжать логику данного подхода, вообще не имеет объекта, доступного познанию с помощью научных методов. Человек определяется нами как живая система, имеющая дополнительные (по сравнению с тем, что имеют другие существа) возможности. Информация, воспринятая из окружающего мира и преобразованная человеческим мышлением в идеи и понятия, сохраняется не только в памяти, как у других существ, но преобразуется в особую опосредованную форму, форму вещи. Иначе говоря, человеческая деятельность воплощает себя в окружающем мире, создавая интеллектуальные продукты. При такой постановке вопроса можно утверждать тезис о познаваемости исторического процесса. Человеческое мышление проявляет себя в том, что человек создает в качестве интеллектуального продукта. Таким образом возникает возможность исследования феномена человеческого мышления, человеческого познавательного процесса по его осязаемым, вещественным результатам. В пространстве когнитивных наук история занимает свое место, которое никакой другой наукой не может быть заменено. Историческая наука по характеру своего объекта может и должна быть наукой о человеческом мышлении. Необходимо реализовать эти возможности истории как когнитивной науки. Историческая наука исследует процессы человеческого мышления по их целенаправленным, осознанным и познаваемым результатам.

Данная постановка вопроса об истории как когнитивной науке нисколько не противоречит тому, что нам об этой науке известно. Она лишь акцентирует внимание на главном. Суть дела состоит в том, что в рамках исторической науки уже нашли свое институциональное оформление дисциплины, предметом которых как раз и является методология изучения человека через созданные им интеллектуальные продукты. Историческая наука рассматривает проблемы исторического метода достаточно давно и накопила в этом отношении уникальный познавательный опыт. В рамках собственно исторического изучения данный методологический опыт традиционно рассматривался в его относительно узких дисциплинарных рамках: считалось, что историк изучает продукты целенаправленной человеческой деятельности для узкопрофессиональных целей. При этом данный род занятий интерпретировался вне философской системы определений. В настоящее время возникла возможность исследовать проблемы познавательных методов исторической науки в рамках феноменологической парадигмы, которая рассматривает человеческую природу, феномен человека именно как творца интеллектуального продукта. Все это позволяет представить историческую науку как науку о человеческом мышлении, т. е. как науку когнитивную, а ее метод познания феномена человеческого мышления увидеть в его единстве и исторической динамике. Метод истории как когнитивной науки является таким образом одной из важных проблем современного научного знания.

Определение феномена человека, вопрос его сущностной природы и его отличий от других живых существ долгое время рассматривался на уровне философских абстракций, хотя и стал центральным в XX в. как вопрос исторической антропологии[877]. Развитие компьютерных технологий и информационных сетей, изменив привычные соотношения времени и пространства, оказало глубокое воздействие на научное сообщество, способствовало смещению акцентов исследований с традиционного диахронического подхода, рассматривавшего явления во времени, на синхроническое исследование системных связей исторического настоящего. Вектор модификации общего исследовательского пространства гуманитарных и естественных наук способствовал их сближению. Он особенно важен для исторического сообщества, профессионализм которого слишком прямолинейно связан был с изучением «периодов», динамики изменений во времени.

Постановка вопроса об истории как когнитивной науке, т. е. науке, имеющей своим предметом человеческое мышление, требует прежде всего ответа на главный вопрос: что такое человек – в широком смысле? Как этот вопрос рассматривается в философской антропологии? Что составляет системообразующее, существенное качество человека и по каким основным проявлениям можно судить об этой его сущности? Философская антропология исследует такие понятия, как человек говорящий, создающий орудия, рисующий, человек, играющий в игры (в том числе языковые «игры»), и, разумеется, – человек разумный, человек мыслящий. Все эти определения так или иначе интерпретируют философское понимание человеческой природы и способов ее познания. Нельзя, однако, не заметить, что каждый из этих подходов встречает трудности при попытках перейти от общей концепции к познавательной модели, позволяющей в каждом конкретном явлении отделить то, что «не есть», т. е. найти собственно термин (по смыслу этого слова – четкую эмпирически данную границу определения). Напротив, возникает своя логическая «кайма неточности», отделяющая переходы – говорящего существа, или рисующего, или тем более играющего и даже мыслящего и чувствующего существа, – от собственно человека. В мировом универсуме с его открытыми, недискретными переходами от одного процесса к другому границ не существует по определению: недискретный мир открытого универсума не поддается, не укладывается целиком в логику дискретного человеческого упорядочения.

Принято различать три типа наук, каждая из которых имеет в целостном мире действительности свой, в какой-то мере различимый от остального объект: науки о природе, науки о живом (о «жизни» в ее реальных формах) и о человеке. Но, очевидно, и эти границы прозрачны.

В данной познавательной ситуации ясность необходима: какое сущностное, системообразующее и в то же время эмпирически наблюдаемое свойство человека следует взять за основу?

Для обоснования исследовательского метода науки о человеке необходимо теоретически аргументировать представление о том, что составляет фундаментальное качество этого феномена. Исходная позиция, взятая нами для различения свойства живых систем вообще, состоит в том, что этим общим свойством является информационный обмен. Под информационным обменом понимается способность любой системы преобразовывать воздействия окружающей среды в образы и представления. Они, в свою очередь, обусловливают поведение системы, а оптимальная стратегия поведения, закрепленная естественным отбором, становится ее главной характеристикой. Рассматривая далее специфику информационного обмена, характерную для человеческого индивида, мы выделили в качестве главного положение о том, что этот информационный обмен имеет особую схему. Информационный обмен любого индивида дискретен: наряду со свойственными и другим живым системам биологическими когнитивными способностями, этот обмен включает в себя также новый момент. Он состоит в том, что индивид способен не просто преобразовать воздействия внешней среды в идеи и представления, но и добиться качественно нового типа этих преобразований. Живая информация приобретает стабильную форму сохраненной информации как целенаправленно созданный материальный (в качестве физического тела) объект.

Подчеркнем различие двух форм информационного обмена, – информации живой и информации сохраненной (стабильной). Под живой информацией будем в дальнейшем понимать динамичный и подвижный процесс, суть которого определяется когнитивными способностями интеллекта индивида. В процессе восприятия воздействий внешнего мира, а также воспроизводства информационного ресурса, хранящегося в памяти, происходит живое и непрерывное изменение той картины мира, которую данный интеллект в себе создал. Эта картина беспрерывно пополняется новыми данными, а моменты наибольшей информационной активности связаны с общим подъемом сил организма. Такие моменты мы назовем информационной энергетикой. Соответствующие состояния психологам известны, и при изучении психологии творчества они обычно обозначаются как вдохновение, озарение и т. п. В этих приблизительных терминах выделим присущую им общую черту – получение новых идей и представлений, нового знания о мире. Особенность информационного обмена, характерная прежде всего для человека, состоит в том, что человек имеет возможность не только использовать в качестве дополнительного информационного ресурса свою память (соотносимую с непосредственным наблюдением), но и информацию в ее сохраненном, стабильном, овеществленном виде. Различие живой информации и информации сохраненной является весьма существенным, поскольку именно данная способность для понимания феномена индивида и социума становится системообразующей.

В качестве общей постановки вопроса и аксиоматического положения будем исходить из того, что человек – живая система. Но человек – не единственная живая система: необходимо определить и то, что позволяет относить человека к общему классу живых систем, и то, что в этом общем понятии позволяет его выделить в качестве особой живой системы. Эволюционная эпистемология исходит из представлений о сходстве механизмов развития биологической эволюции (биоэпистемология) и соответственно рассматривает развитие когнитивных механизмов в их эволюции. В познавательной активности человека и других живых организмов выявляются универсальные механизмы, характерные для тех и других, т. е. утверждается их сходство. Что отличает природу в широком смысле от собственно живой природы? В качестве исходной аксиоматической позиции возьмем общую идею информационного обмена, рассматривая его как один из признаков живого организма. Живые организмы, живые системы способны преобразовывать воздействия окружающего мира в ощущения, представления, образы. Иначе говоря, живые системы способны формировать протоинформацию (к понятию информации и ее отношению к когнитивному и коммуникативному аспектам человеческого мышления мы обратимся позже).

Человек – живая система, но в реальном мире она существует иным образом, нежели другие (известные нам) живые системы. Все системы приспосабливаются к окружающему миру – а этот мир подвижен, текуч и недискретен. Человек (как человек) в подобном мире жить уже не может, он вынужден постоянно изобретать, т. е. создавать вокруг себя, иной, ранее не существовавший мир, и это – мир вещей. Силой своего разума и мастерством своих рук человек ежечасно творит, превращая недискретный, текучий и подвижный мир в мир вещей, т. е. мир намеренно созданных интеллектуальных продуктов. Эти продукты представляют собой определенные целостности, их структура искусственно создана для целей выполнения заранее запланированных функций. Вещь – как она определяется в юридическом «вещном праве» – физическое тело, имеющее относительную самостоятельность и «доступность для человеческого присвоения». В этом (разумеется, профессионально ориентированном) определении тем не менее схвачены и важные общие особенности вещи: она имеет свою целостность, т. е. ее (в отличие, например, от другого юридического понятия – «недвижимое имущество») можно мыслить как отдельный предмет, что также важно. Вещь как категория мыслима и существует не в природе, но в человеческом мире.

Человек – живая система, способная творить («обретать из» ничего, а точнее из фрагментов текучего, подвижного и недискретного природного вещества, отобранных целенаправленно) цельные по замыслу и структурно и функционально ориентированные на эту цель интеллектуальные продукты: вещи. Понятие «вещь» в принципе отвечает этому же определению, но оно употребляется в его более широком и размытом значении. Употребляя понятие «вещь», приходится каждый раз уточнять его подлинный смысл. Будем называть вещи (далее) интеллектуальными продуктами, ибо они именно продуцированы, т. е. замыслены и созданы, и системообразующими для их структур и функций является человеческий интеллект, ставящий себе цель и достигающий ее.

Историческое настоящее, окружающий мир первого человека («первого геометра») в качестве своего «инвариантного, сущностного состава» был всегда «миром вещей» с присущей им эмпирической «телесностью», отмечает философ, хотя и уточняет далее, что «культурные объекты не исчерпывают своего содержания в телесном бытии»[878].

Вопрос о том, почему понятие «вещь» имеет и более неопределенный смысл и принимается к физическим объектам природного происхождения, важен сам по себе, он позволяет приоткрыть связь мира вещей с мышлением человека. Вещь в человеческом сознании связывается со структурно-функциональной целостностью, и этот подход позволяет человеческому сознанию воспринимать подвижный недискретный мир дискретным. Происходит своего рода перенос привычного представления о рукотворной, сделанной вещи на природный мир и тем самым его уподобление человеческому миру. Так, например, это можно показать в значении слова «небосвод», когда текучее пространство видимой части космоса употребляется «своду», функционально структурированному строению, и становится поэтому более постижимым и даже более стабильным.

В виде «вещи» человеческое сознание воспринимает и другие природные явления, очеловечивая и приспосабливая их к своему сознанию. То, что человеческое сознание мысленно «структурирует» недискретный мир, чтобы освоить его в своих представлениях, хорошо видно при обращении к миру слов, к языку В человеческом языке первые и основные слова – и есть «вещи», т. е. существительные, они либо вещи «неодушевленные», либо люди, живые существа, «одушевленные» (и те и другие в языке интерпретируются как объекты, на которые распространяется человеческое действие, ибо сами действуют, как могли бы действовать все люди).

Дискретность человеческого восприятия недискретного мирового универсума проявляет себя в создании вещей, т. е. таких материальных объектов, которые представляют собой единство замысла (идеи), функции, для выполнения которой вещь предназначена создателем, и структуры, которая соединяет вещи в одно функционирующее целое. В результате человеческой деятельности в недискретном универсуме возникает и искусственным образом поддерживается дискретный мир вещей.

Один из аспектов этой принципиально важной ситуации был проанализирован исследователями языковых явлений. Они обратили внимание на дискретность языка, который вынужден применять свои дискретные определения к недискретным, текучим и подвижным процессам недискретного мирового универсума. Исследователи языка, рассматривая эту проблему, отмечают возникающую в данной ситуации неточность научного языка, его неполную адекватность реальному миру. Другой аспект данной проблемы рассматривается исследователями в связи с иной стороной дела: эталоны дискретных определений различаются в разных языках в силу того, что различен повседневный быт людских сообществ: так, например, известно о том, что язык эскимосов имеет множество определений различных состояний льда, отсутствующих, разумеется, в языках сообществ, для которых это состояние внешней среды не имеет важного значения.

Если сопоставить замеченные лингвистикой ситуации проявления дискретности языка, о которых здесь упоминалось, с анализируемой нами ситуацией дискретности вещей по отношению к реальному миру (вещь, которая имеет «отдельное» от других существование, может быть «отделена»), то становится понятно, что оба проявления, и дискретность определений и дискретность вещей, имеют общую природу – мышление. Будем утверждать поэтому, что дискретность восприятия мира человеческим сознанием – это его общая, универсальная особенность.

В процессе эволюции эта способность получила ключевую роль в естественном отборе, поскольку преимущество имеют те организмы, которые могут отслеживать изменения быстрее во времени, шире в пространстве, что и дает им возможность находить эффективные варианты поведения. Запоминание, сопоставление прошедших представлений с текущими – важные характеристики высших живых систем, которые могут прогнозировать динамику развития происходящих изменений.

Итак, для того чтобы определить феномен человека, мы рассмотрели его общие черты как живой системы и затем уже выделили то, что специфично для него. Это и будет означать системообразующее свойство человека. Человек, несомненно, живая система. В реальном мире все его объекты испытывают определенные воздействия, но живая система находится с реальным миром в состоянии информационного обмена. Свойство живого – это свойство преобразовывать воздействия окружающей среды в ощущения и восприятия, в представления об окружающей среде и соотносить с ними свое поведение. Жизнеспособность системы зависит от этого свойства, и в ходе естественного отбора диапазон информационного обмена с окружающей средой расширяется. Важным качеством более высоко организованных живых систем является способность удерживать личный опыт в фиксированном состоянии определенное время и затем вновь активизировать его. Это качество определяется, как известно, термином «память». Объем памяти имеет для живой системы огромное познавательное значение, поскольку дает возможность не только наблюдать явления в данный момент, но, соотнося наблюдения с памятью, получать представление о динамике процессов в окружающей среде. Так открываются возможности для выявления динамики процессов и, следовательно, свойств окружающего мира.

Проблема памяти – основная проблема когнитивных наук, которые различают типы памяти, – кратковременную и долговременную, возрастные особенности памяти и пр. Возможность наблюдать окружающий мир в его динамике является решающей, но она имеет для всех живых систем свои ограничения. Живые системы в процессе естественного отбора вырабатывают различные способы преодоления этих ограничений, для того чтобы получить из окружающего мира возможно большее количество информации. Более организованные живые системы используют подражание и научение. Природа этого феномена состоит в том, что живая система получает дополнительные возможности для выработки модели рационального поведения, которая будет не только результатом личного опыта, но и стереотипом восприятия чужой модели непосредственно, путем подражания. Вспомним, что высшие приматы обладают уникальными подражательными способностями. Отметим также преимущества таких живых систем, в среде которых происходит общение между поколениями или которые живут группами, поскольку в этом случае способности к подражанию и научению качественно возрастают. Мы упоминаем здесь об этом потому, что человек как предмет нашего специального внимания располагает всем необходимым для информационного обмена с окружающей средой, что и другие живые системы. Он обладает генетической памятью, собственной биологической памятью, высокими способностями к подражанию, научению и преобразованию внешнего мира в свой личностный опыт.

Обмен сигналами, информационный обмен в высокоорганизованных живых системах настолько сложен, что наука обращает внимание на многие пограничные области феномена или обмена сигналами. Личностная биологическая память человека не только более высоко организована, но она охватывает значительно более длительный период жизненного цикла (по сравнению с большинством животных). Когнитивные науки особенно пристально изучают в настоящее время переходные ситуации, например такие, как: возможно ли научить животное говорить или понимать язык? в каком качестве выступает для него слово – в качестве знака, сигнала или чего-то иного? На этом направлении очевидный и бесспорный водораздел между человеком и другими высшими животными не вполне очевиден. Если принять распространенную гипотезу, что человек – это существо, которое говорит, и что речь является его определяющим свойством, то четкого определения на данной основе не возникает.

Качественное отличие феномена человека связано с системообразующим для живых организмов уровнем информационного обмена. Обладая информационными возможностями высокоорганизованной биологической системы, человек имеет от нее существенное качественное отличие, которое делает его информационный обмен уникальным. Это отличие состоит в том, что человек способен к целенаправленной деятельности по созданию культурных объектов, вещей. В них он фиксирует информационный ресурс, который, уже в виде вещи, в виде объекта, можно затем хранить неопределенно долгое время. Человек может не только зафиксировать информационный ресурс, но и раскодировать эту информацию, включая ее снова в процесс своей целенаправленной деятельности. Таким образом, человек – это живая система, обладающая уникальным свойством осуществлять опосредованный информационный обмен через целенаправленно создаваемые им интеллектуальные продукты. Рассмотрим подробнее данное ключевое положение и те логические следствия, которые из него выводятся. Создание интеллектуального продукта – особая универсалия человеческого индивида. Здесь возможна аналогия с современными представлениями о языковых универсалиях человека. Ученые говорят о некоем универсальном грамматическом ядре, которое свойственно всем человеческим языкам. Действительно, каждый человеческий индивид обладает врожденной способностью говорить и понимать язык. На каком языке он заговорит, зависит от его социального окружения. Но сама способность присуща ему изначально. Есть и другая способность, также присущая человеку изначально. Человек может создавать интеллектуальный продукт, и в этом заключается его основное качество. Как и в ситуации с языком, эта способность реализуется в социальном окружении. Будет ли человек обучен создавать интеллектуальный продукт и воспринимать информацию аналогичных интеллектуальных продуктов другого человека или эта способность окажется нереализованной – это зависит от его окружения.

Человек – существо не только биологическое, но и социальное. Есть врожденная (исходная) способность, которая также реализуется в социальном окружении. Это способность прямохождения, способность встать на ноги (и, следовательно, освободить руки для творческой деятельности). Человеческий детеныш, лишенный социального окружения, не может стать человеком, он даже не будет способен встать на ноги, говорить и, следовательно, творить. В его генетической памяти есть только основа, она реализуется социальным окружением. Следовательно, констатация того факта, что человек – существо социальное, из области философской абстракции переходит в область эмпирически подтверждаемой реальности опыта.

Способность человека создавать интеллектуальный продукт, по-видимому, фундаментальна в сравнении с другими живыми системами, также способными на определенные активные действия по отношению к окружающей среде. Возникает синтез всех трех особенностей, реализуемых в социальной среде: вставая на ноги, человек высвобождает руки для творчества и создает язык для информационного обмена с другими членами сообщества. Возможна гипотеза, что язык формируется для общения в процессе создания интеллектуального продукта – сферы чувств, эмоций, психики, бессознательного. Человек имеет чрезвычайно богатый язык информационного обмена. В указанных выше сферах человеческого существования общение осуществляется свободно и полно, не требуется его превращения в слова. Более того, при попытке выразить в словах этот изначально существующий язык, как известно, поэт или переводчик сталкивается с огромными (и неоднократно отмечавшимися) трудностями. Для чего же тогда язык, если без слов достигается более точное понимание? А вот в сфере создания интеллектуального продукта как раз и необходим технический язык с обозначением предмета и действий, которые с ним производятся.

Размышляя над трудными проблемами человеческой разумности, следует искать такие подходы к проблеме, которые позволят сблизить абстракции философской антропологии с реалиями, доступными эмпирическому наблюдению. С данной точки зрения интересен вопрос о смысле соотношения биологического (генетически наследуемого) и социального в человеке. Известно, что индивид лишь в сообществе достигает нормы разумности. Следовательно, человек – социальное живое существо. Но важно оттенить и другой аспект проблемы: генетически он подготовлен не только к прямо-хождению и речи (обучается относительно легко), но столь же легко обучается мыслить, создавая продукт[879]. Связка «мысль-продукт» генетически подготовлена, равно как и связка «мысль-речь». Трудно переоценить значение данной познавательной ситуации: ведь речь «исчезает», а продукт остается как эмпирическая данность.

Включение опосредованного интеллектуального продукта в сферу человеческого общения создает особую информационную ситуацию, ситуацию чисто человеческую, которую мы обозначаем как деятельность. Понятие деятельности, разумеется, существует как некая абстракция, но, если вдуматься, это понятие не наполнено конкретным эмпирическим содержанием. В обыденном сознании наблюдается синонимическое использование слов «деятельность» и «жизнедеятельность» (в последнем случае речь может идти, естественно, только о биологических функциях живого организма).

Что же такое деятельность? С позиций уже названного системообразующего признака человеческой природы вполне возможно наполнить это понятие конкретным содержанием. Любая живая система функционирует в режиме «мышление-действие». Долгое время это явление интерпретировалось как ключевое для изучения также и человека. Особенно важно было включать в процесс наблюдения за соотношением мышления и действия человеческую речь. Именно она приоткрывает тайну мышления – окно во внутренний мир человека.

Связь мысли и слова, мышления и речи очевидна и издавна исследуется философами, психологами, лингвистами. Однако эта связь слишком «очевидна», что мешает различать опосредованность когнитивно-коммуникационных аспектов этого явления. Достигнув своих вершин в прошедшие века, философия языка теперь яснее осознает пределы своих эпистемологических возможностей как философия человека. «Хотя связь языка и мышления никем не подвергается сомнению, многие основные вопросы так и не имеют однозначного ответа. Это касается… даже самого, пожалуй, принципиального вопроса: возможно ли мышление вне языка»[880]. Критик кантианской эпистемологической парадигмы философии языка точно определил, какой главный вопрос в ее рамках остался без ответа: «Философия XX века была по преимуществу философией языка и изучала то, как язык соотносится с миром»[881]. Действительно, оставаясь в пределах системы языка, нельзя понять, как язык «прицепляется» к миру. Для получения ответа необходимо рассматривать феномен человека в его связи с реальным миром. В кратком виде ответ таков: язык соединен с миром через вещь. Но нас в данном случае больше интересует феномен человека в его истории.

Философия человека не может игнорировать его главного свойства: способности к интеллектуальной деятельности, созданию продукта. Даже ограничиваясь изучением связи языка и мышления как своей главной проблемой, исследователь, сам того не замечая, непременно так или иначе обозначает присутствие этого «продукта» в своей познавательной ситуации. Рассмотрим один из примеров подобной ситуации. Философ-лингвист XIX в. А. А. Потебня в своем труде «Мысль и язык» обратился к наиболее важным для него идеям классики своей проблемы. И это была идея В. фон Гумбольдта о двух основных понятиях – речи как живой, исчезающей энергии человеческого духа и противопоставленного ей понятия уже созданного, завершенного произведения. Гумбольдт противопоставил два явления, чтобы ярче подчеркнуть живую энергетику речи. Лингвист XIX в., взяв идею в качестве исходной, дал другую интерпретацию: стремясь показать читателю структурные свойства слова, ученый обратился к примерам творения искусства, произведениям, в которых подобные свойства более очевидны для восприятия: в произведении он находит «те же признаки, что и в слове, – внешняя форма, внутренняя форма и содержание»[882]. Задолго до структуралистских поисков XX в. ученый не только обратился к проблеме слова как единицы в системе языка, но, более того, фактически угадал присутствие аналогичных структурных свойств продуктов человеческого творчества.

Итак, продукт человеческого творчества обнаруживает свое присутствие в пространстве познавательной ситуации «мысль и язык». Но, разумеется, не находит там логического объяснения.

Деятельность и ее интеллектуальный продукт следует рассмотреть особо. Направленное творческое поведение индивида, создающего интеллектуальный продукт, заслуживает подробного рассмотрения. Подойдем к этому вопросу через анализ деятельности. Определим деятельность как специфически человеческий тип поведения, творческого поведения, в котором реализуются как когнитивные способности природного интеллекта индивида, так и способность создавать интеллектуальный реализованный (материальный, технический по сути) продукт; отметим такую характерную особенность феномена деятельности, как ее дискретность. В отличие от импульсивного действия, деятельность четко разделена на этапы, эмпирически выраженные созданием промежуточного интеллектуального продукта.

Проблема человеческого поведения и соотношения в нем мышления, действия и речи уже обозначена как исследовательское пространство когнитивных наук, подходящих к данной проблеме с разных сторон, таких как лингвистика, психология, социальная психология, информационные науки, естественные науки.

Особенно плодотворны те научно-конфликтные противоречивые и парадоксальные ситуации, которые вызывают дискуссии представителей разных предметных областей сообщества. Обратимся к некоторым из них, поскольку именно дискуссионные области и столкновение на первый взгляд противоречивых точек зрения более точно обозначают проблемные ситуации.

Общей характерной чертой познавательной ситуации, в которой гуманитарные и естественно-научные направления стремятся отыскать общие фундаментальные закономерности, является интеллектуальное влияние лингвистической парадигмы. Это объясняется, с одной стороны, тем, что способность к речи, языку представляет собой наиболее очевидную особенность человеческого поведения, издавна находящуюся по этой причине в поле зрения представителей научного сообщества. Другой, также объективной причиной данной ситуации является то, что технологические возможности вербального общения (т. е. общения с помощью слов) в информационном обществе оказались многократно умноженными, фактически превратив письменный способ интеллектуальных коммуникаций Нового времени в возрожденный и преобразованный устный способ обмена высказываниями в новейшее время. Массовые коммуникации новейшего времени превратили феномен говорения в способ управления сознанием что, в свою очередь, привлекает к данному явлению внимание исследователей.

Науки о культуре, и прежде всего главная из них – история, долго находились под влиянием тех философских парадигм, которые исключили перспективы выявления структур, типологий и законов в данной области (так называемые идиографические науки, метод которых состоит в упорядочении в сознании субъекта индивидуальных неповторимых явлений). Данная познавательная ситуация стала меняться под влиянием структурной лингвистики, показавшей, что в культуре существует системный объект, к которому возможно применить структуралистский, т. е. типологический, сравнительный подход. Этот объект – язык, конкретные исследования которого придали структурной лингвистике совершенно особый статус. В массовом сознании под влиянием структурализма 60-х годов XX в. это вело к переоценке связей языка и мышления.

Явление творческой способности человека настолько фундаментально, что оно не может не возникать в качестве своего рода фона в дискуссиях о когнитивных способностях человека. Пример неточного употребления понятия «деятельность» находим в словосочетании «речевая деятельность». В контексте это всегда требует уточнения: имеется ли в виду речевая коммуникация или же «речевая деятельность в контексте деятельности вообще», т. е. имеет место неразличение коммуникации и творчества в познании. Традиционная связка «язык-мышление» как обозначение исследовательского пространства для когнитивистики недостаточно, оно односторонне. Это связано с тем, что сильное влияние лингвистического мышления на гуманитариев оставляет вне их внимания содержательные когнитивные связи «мышление-творчество». Остается в стороне вопрос о содержательном изучении деятельности, в рамках которой происходит речевая коммуникация. Это сразу становится заметно, когда исследование ведется с помощью интерпретации экспериментального опыта, например в изучении детской психики. В классических трудах Пиаже и Выготского (в частности, когда Выготский выдвигает свою интерпретацию экспериментального опыта Пиаже) – в центре внимания речевая активность детей, непосредственно вовлеченных в творческий процесс (например, рисование). И тогда видно, что само общение содержательно вызвано ситуацией, связанной с инструментом творчества, материалом, практикой создания произведения, т. е. именно с деятельностью в ее прямом смысле – творческим целенаправленным поведением, фиксирующим этапы продвижения в процессе создания вещи[883]. Эта практическая, творческая сторона человеческого поведения находит более полное освещение также в концепции С. Л. Рубинштейна.

Структурообразующим фактором является процесс творчества, в котором мышление и действие направлены на преобразование исходных материалов деятельности. Все они коррелируются целенаправленным замыслом. В свое время М. А. Булгаков справедливо заметил, что если нет заглавия произведения, то нет и произведения. Смысл состоит в том, что все, что не есть основная идея, отбрасывается, а структура произведения (и его содержательная, информационная сторона) конструируется соответственно замыслу.

Можно определить деятельность как последовательное целенаправленное поведение, включающее в творческий процесс создание промежуточных овеществленных интеллектуальных продуктов. Этим деятельность и отличается от действия, не содержащего данного созидающего компонента. Важно подчеркнуть, что человек в своей целенаправленной деятельности спонтанно, даже неосознанно, фиксирует свой путь, обозначает его вещественными вехами. Данный вывод имеет ряд важных следствий. Деятельность выступает как процесс самопознания личности. Она выступает также как способ соотнесения целей, средств и возможностей, их корректировки в конкретной исторической ситуации. И наконец, выступает на первый план социальная сторона процесса индивидуальной человеческой деятельности. Момент создания интеллектуального продукта есть момент, когда личность реализует себя как социальная единица, как часть социума. Информационный обмен становится возможным в принципе сразу, немедленно, как только внутренний мир человека находит свое выражение в той овеществленной форме, которую человек ему придает. Связь между человеком и социумом овеществляется, становится стабильной и уже не исчезает («рукописи не горят»).

Важно подчеркнуть, что связь между человеком и социумом через созданный одним и прочитанный «другими» интеллектуальный продукт предстает как эволюционно и глобально значимая: каждый созданный интеллектуальный продукт уже в момент своего создания пополняет совокупный ресурс человечества и может быть актуализирован теперь и всегда. Введем еще несколько обозначений, которые помогают зафиксировать некоторые аспекты данной эпистемологической проблемы. Это информационная энергетика, прежде всего, и «информационный магнетизм». Творческий процесс сопровождает определенная ситуация подъема: индивидуальная психика переходит в новое качественное состояние – вдохновение («руки тянутся к перу, перо к бумаге, минута, и стихи свободно потекут»).

«Информационный магнетизм» – термин, вводимый нами для того, чтобы обозначить несомненно существующую, но недоступную эмпирической проверке реальность информационной связи социума. Ранее мы говорили, что особенностью феномена человека является его способность создавать интеллектуальный продукт. Теперь важно отметить дополняющую ее или встречную способность человека прочитывать информационный ресурс, заложенный другим представителем человеческого рода в его интеллектуальный продукт. Эта способность воспринимать информацию из вещи проявляется как универсальная черта и не зависит от каких-либо разделяющих человечество классификаций. С данной точки зрения некорректно разделение обществ, еще не создавших развитые системы письменности и обществ, уже обладающих ими («дописьменные» и «письменные» народы, имеющие поэтому «историю» и не имеющие таковой). Информационный обмен через интеллектуальные продукты, целенаправленно созданные людьми, есть первый фундаментальный и универсальный признак присутствия человека. Более того, он наиболее результативен, надежен и его возможности для обогащения человеческой личности ни с чем не сравнимы. Исторически он, вероятно, развивается первым, потому что действие по преобразованию предметов реального мира зарождается на инстинктивном уровне.

Данный способ познания сообщает такую полноту информации, которая одновременно воспринимается сенсорно (через органы чувств) и аналитически. Стремление «глазам не верить», но «пощупать», а еще лучше – «разобрать, а потом собрать» есть не свойство первобытного или цивилизованного человека, а общечеловеческое свойство. Можно заметить те ограничения, которые претерпел информационный обмен с возникновением письменности, приучающей индивида не к объемному, но плоскостному восприятию реальности. Велики потери информационного ресурса, связанные с культурными запретами, разделяющими чувственно-эмпирическое и духовное познание мира. Недостаточно изучена смена способов информационного обмена, которую привнесли телевидение, кино и радио, отделяющие потребление информации от деятельности. Информационный магнетизм – это естественное, интуитивное ощущение полезности информации (ощущение деятельного интереса), которое позволяет включить в формируемую картину мира те или иные информационные сигналы.

В современной информационной ситуации существуют яркие, но еще не интерпретированные социальные явления, связанные со спецификой так называемого информационного общества (поскольку для нас всякое общество является информационным). Это возрастающая мода на коллекционирование старинных или уникальных вещей и интеллектуальных продуктов, чья ценность только в том и состоит, что они имеют свой особый информационный ресурс, который может быть выявлен с помощью непосредственного чувственно-эмпирического восприятия. Ценность этого ресурса со временем не только не ослабевает, но стремительно возрастает, как бы восполняя огромные информационные потери и пустоты. Примером может служить мода на старинные фотографии: понятно, что их информационный ресурс велик, поскольку они сохранили некоторые параметры вещественного мира прошлого. Но заметим также, что знатоками ценится не только изображение (поскольку само изображение современными средствами может быть воспроизведено едва ли не в лучшем качестве), а прежде всего материал, фактура, подлинность.

Информационный магнетизм имеет и другие проявления: любое описание встреч цивилизаций, диалога культур сопровождается информационным обменом через вещи и всегда сопровождается подлинной информационной энергетикой познавательного процесса. Феномен вещи как некоего необычного для современной культуры явления вернулся в проблематику современной культуры. Но он лишь обозначает некоторое методологическое беспокойство: попытка его объяснить и вывести из него понимание человеческой природы в рамках потребительских интерпретаций не дают нового результата. Социальное конструирование реальности как реальности индивида, стремящегося исключительно к потреблению, не плодотворно.

По-видимому, речь идет просто о разных информационных уровнях линейного и пространственного, объемного мышления. Потому что никакой письменный текст не сможет передать информационного ресурса пространственных отношений вещи или пространственных отношений создаваемой вещи и того окружения, в которое она вписана. Произведения древнейшей архитектуры, культовые сооружения прежде всего, есть часть пространства, что улавливается при непосредственном общении с таким произведением. Возникает впечатление осознанного стремления архитектора включить наблюдателя в информационное пространство природных и архитектурных соотношений объекта. Формируется определенный диалог между зрителем или участником наблюдения и теми интеллектуальными продуктами, которые создаются на этом уровне. Исследователи психологии искусства и истории искусства полагают, что постижение такого произведения, раскрытие его информационного ресурса становится возможным при непосредственном участии зрителя в качестве действующего персонажа в данном информационном пространстве. Главным образом эти проблемы ставились и истории искусства, поскольку целью их было не исследование познавательной ситуации, но открытие структур восприятия искусства.

Опосредованный обмен (через вещи) – свойственная человеку форма общения и распознавания информационного ресурса. Оценка познавательных перспектив индивида в дописьменных и письменных (в широком смысле) сообществах не однозначна в пользу последних, как это ранее представлялось. Дело в том, что сущностная составляющая сообществ – это мир вещей, который изначально формирует когнитивные способности в любом обществе. Неслучайно сама атмосфера взаимного узнавания людей разных культур через вещественный мир исполнена информационного магнетизма и эмоционального подъема, если, конечно, это атмосфера деятельностного, а не потребительски пассивного, не связанного с деятельностью наблюдения. Абсолютизация семиотической, знаковой составляющей сообществ для их интерпретации неконструктивна. Разумеется, для функционирования сообществ знаковая система необходима, и умение ее распознавать (чтение-письмо как распознавание текста и его создание) составляет необходимое условие социализации. Но сам знак изначально отсылает к реальному миру и познавательной деятельности в нем (изображающий идею знак или обозначающий ее символ): сам знак уже материален как продукт[884]. Вне связи с деятельностью знак не интерпретируется однозначно (как, например, понятие «дар»). Важно поэтому выявить изначальную реальную связь с миром вещей, его имплицитной достоверностью. Этому помогает, в частности, категория меры: «Измерение – часть любой культуры, все дело в более низкой или более высокой степени ее развития»[885]. Оказывается, когнитивная устремленность различна при «зрелищном» подходе, лишь имитирующем процесс познания, и при реальной вовлеченности в деятельностный процесс.

Итак, основное отличие феномена человека от других живых систем состоит в особом типе его информационного обмена. Этот обмен индивид (в своем человеческом, а не только биологическом качестве) осуществляет опосредованно, через вещи – интеллектуальные продукты, в которых он, с одной стороны, фиксирует и выражает (в образе или знаке) свои идеи, и через которые, с другой стороны, извлекает информацию о других людях. Это человеческое качество фундаментально. В открытом, разомкнутом и недискретном универсуме существует замкнутая и изолированная (разумеется, относительно) система человечества, которая имеет тенденцию к поддержанию стабильности и организованности как условию своего существования. Индивидам как единицам этой системы свойственна универсальная способность к дискретному восприятию реального мира и соответственно – к созданию дискретных и структурированных интеллектуальных продуктов своей целенаправленной деятельности.

Замкнутая на самой себе система человечества функционирует в режиме, от воли и намерений отдельных индивидов или сообществ не зависимых. Это не значит, однако, что эти фундаментальные принципы невозможно определить и понять. Итак —

1) создание интеллектуального продукта есть безальтернативное условие существования человеческого сообщества, поскольку в отличие от других живых систем оно уже не может лишь приспосабливаться к реальным условиям биологического существования и вряд ли способно выжить в них: оно создает интеллектуальный продукт, функционально служащий для обеспечения более приемлемых для выживания рукотворных, искусственных условий существования, начиная от изготовления огня для приготовления пищи и т. д. Иначе говоря, непрерывное изобретение и воспроизведение интеллектуальных продуктов происходит спонтанно или, по выражению Г. В. Вернадского, «геологической силой»;

2) генетическая предрасположенность к созданию интеллектуального продукта присуща человеческому индивиду, но «запуск» этой способности происходит в условиях сообщества и выступает поэтому как социобиологическое отличительное свойство человека. Эту ситуацию можно лучше представить себе по аналогии с другой генетической предрасположенностью – способностью говорить, которая проявляется только если окружающие индивида другие индивиды будут этому способствовать. Не следует также забывать, что подобный «запуск» генетической способности наблюдается и в прямохождении. Таким образом, поставить человека на ноги, научить его говорить и создавать продукт есть три проявления его когнитивных способностей, способностей человека разумного, реализацию которых обеспечивает общество ему подобных. Однако первостепенное значение имеет, по-видимому, все же способность создавать продукт. Оно и только оно связывает мышление с действием на уровне создания продукта, а именно превращает действие (в ответ на спонтанный биологический импульс) в осмысленную целенаправленную деятельность. Освоенный на личном опыте алгоритм создания продукта, с помощью сообщества и, разумеется, с помощью языковых средств общения, позволяет индивиду постичь информацию из продукта, созданного другим индивидом. Таким образом, обладая информационным магнетизмом, индивид является пользователем открытого для его интерпретаций информационного ресурса всего человеческого рода;

3) информационный ресурс человека, запечатленный в материальной форме вещей, интеллектуальных продуктов, составляет непрерывно пополняемый тезаурус человеческого рода. Он имеет вектор постоянного прирастания. Каждое новое поколение имеет информационный ресурс более полный, нежели предшествующее, что обеспечивает прогресс развития.

Дискретность восприятия мира – одна из универсалий человеческого мышления. Обращение к понятию целенаправленной человеческой деятельности, фиксирующей себя созданием продукта, дает повод поразмыслить над вопросом о том, каким образом эта идея может помочь сблизить абстракцию философской антропологии с эмпирической исторической практикой. Философы, как известно, обозначили главное изменение, которое вносит в природный универсум присутствие человека: он превращает природную биосферу в ноосферу, сферу разума.

Языкознание XX в., в свою очередь, рассматривает вопрос о том, каким образом различные языки создают картину мира, формулируя соответствующие понятия, как они осмысливают мир, набрасывая на него свою сетку понятий. Различие этих понятийных сеток – перспективный способ создания языковой компаративистики разнообразных языков и народов.

Подходя к данной проблеме с позиций создания продукта как непременного компонента целенаправленного человеческого поведения, возможно сделать еще один шаг к сближению философской антропологии и эмпирики. При всех лингвистических различиях концептов восприятия мира отметим их общую черту: человек обязательно разделяет, разграничивает познаваемый мир. Так проявляется дискретность восприятия мира – когнитивная способность человека. Текучий, подвижный недискретный окружающий мир он конкретизирует, приближает к себе, присваивает, очерчивая границы. Человеку свойственно смотреть в этот мир как в магический квадрат, прорубив в него «окно», создав раму, кадр, фрейм. Пейзаж, заключенный в раму, для него интереснее природного, в нем уже есть человеческий взгляд. Эти рамки человек очерчивает и в реальном мире, создавая город, огород, поле, сад, посад. Информативны человеческие меры пространства – например день пути, он мерит поле меркой зерна, высеваемого на его пространство. Все эти эмпирические данности выражают способ активного, деятельностного мышления.

Дискретность человеческого восприятия порождает два типа дискретных же производных: определения в языке и вещи в виде интеллектуального материального продукта. Этот универсальный «эталон», который порождает соответствующие феномены, позволяет понять, каким образом индивиды способны, с одной стороны, производить слова и вещи, а с другой – воспринимать то, что говорят и создают другие.

По аналогии с «универсальной грамматикой» языка следует ввести понятие универсальной стратегии творчества, алгоритма создания вещи как интеллектуального продукта. Наличие универсальной стратегии говорения позволяет понимать язык. И даже более того – позволяет понять человека творящего. Еще более важна возможность, благодаря общей стратегии творчества, как понимания одним индивидом другого – как создающего, творящего и изобретающего, так и понимания созданной вещи как выражения личности индивида.

Стратегия создания, по-видимому, универсальна в своих основных параметрах, ибо она доступна человеческому пониманию. В рамках, приближенных к общечеловеческому пониманию, приоритетна идея, затем следует отделение того, что есть, от того, «что не есть»: преобразование недискретного универсума в дискретный (отделение одного от другого), далее следует формирование структур, и наконец, взгляд творца «извне» на итоговый созданный, воплощенный результат. В таком именно, приближенном к человеческому пониманию, виде способ творения согласуется с опытом индивида, создающего свой интеллектуальный продукт именно по эталонной (общепонятной) схеме. Существует универсальность творческого человеческого алгоритма, а следовательно, универсальна и способность индивида воспроизвести ее в обратном порядке, от материального образа вещи – к пониманию мастера.

Человек – живая система, способная целенаправленно и осознанно создавать продукт, придавая ему структуру, пригодную для выполнения функций, к осуществлению которых этот продукт предназначен. Это основное определение, из него вытекает ряд не менее важных следствий. Интеллектуальный продукт материален в отличие, например, от речи. Если бы человек производил только слова, имел бы в качестве своего определяющего (выделяющего его из других систем) параметра именно эту способность, то никто никогда ничего не узнал бы о нем, за исключением тех, кто мог с ним общаться в данный момент и в данном месте. Но, к счастью, это не так. Человек создает материальный продукт, и этот продукт сохраняется, остается в сообществе людей и может быть востребован вновь и вновь. Он функционирует в обществе, оставаясь в нем навсегда.

Продукт структурирован в соответствии со своим предназначением, эта структура регулируется его функцией, а функция определяется целью его создания. Получается, что все многообразие интеллектуального продукта, который создан человеком, представителями человеческого рода, где бы и когда бы они ни жили и ни действовали, представляют собой единство объекта. Единство цели создания, структуры и функции составляет универсальное общее свойство любого интеллектуального продукта, созданного человеком, человеческим мышлением. Системообразующий принцип любого интеллектуального продукта универсален. Иначе говоря, человеческое мышление как особый феномен живой человеческой натуры, имеет свое материальное, эмпирическое воплощение. И, следовательно, доступен человеческому познанию.

Размышляя о познаваемости исторического процесса, приходится уделить главное внимание той познавательной модели, которая ставит в центр внимания интеллектуальные продукты в виде вещей. Вещественная природа культурных объектов едина для всего исторического процесса. Общая цель их создания – фиксирование информационного ресурса, овеществление его. При данном подходе снимается то неправомерное противопоставление различных исторических эпох в истории человечества, которое выражено в дописьменной эпохе (собственно неисторической) как альтернативе эпохам последующим. Представляется более методологически оправданным понимание единства человеческой истории, которая на всем протяжении обнаруживает единство обмена фиксированной информацией в виде вещей. Вполне очевидно, что письмо как запись речи открывает новые возможности для более информативной передачи идей и представлений, чем прежде. Но суть дела состоит в другом: любой интеллектуальный продукт представляет собой вещь, и только в этом случае он выступает как стабильный и доступный для общества в целом информационный ресурс. Поэтому вещь, изделие, рассматривается нами как общее понятие интеллектуального продукта. В нем может быть письменный текст, а может и не быть, или, вернее, он не всегда может быть опознан историком в этом качестве, но он всегда прежде всего – изделие, произведение, продукт целенаправленной осознанной человеческой деятельности. Отметим, что практикуемое в некоторых гуманитарных науках изолированное рассмотрение лишь письменного текста значительно снижает возможности раскрыть информационный ресурс произведения в целом. Каллиграфия, материал, переплет несут свой информационный ресурс, вне которого трудно интерпретировать смысл целого. Поэтому необходимо подробнее остановиться на фундаментальных проблемах формирования интеллектуального продукта, с одной стороны, и интерпретации информации, которая в нем сохранена, – с другой.

Рассматривая понятие о вещи как основном информационном ресурсе для изучения исторического процесса, необходимо задаться прежде всего вопросом о том, в какой мере создание интеллектуального продукта, создание изделия может выступать как общечеловеческое свойство. Мы исходим из того, что способность остановить мгновенную мысль, воплотить ее в образ и сохранить в вещественной форме представляет собой сущностную характеристику исторического индивида на всех этапах развития. В глубинах архаического сознания уже проявляется понимание ситуаций творения.

Что позволяет говорить об этом? Исследования новейшего времени, в том числе исследования исторической антропологии, при различии их подходов, объединяет заметное стремление понять те познавательные процессы, которые являются общим для человеческого индивида. Одним из источников, которые антропология использовала, чтобы приблизиться к пониманию этого феномена, стали мифологические сюжеты, восходящие к первобытному мышлению. Приводимый в этих исследованиях материал показывает, что в архаических мифах прослеживается попытка объяснить возникновение окружающего их мира. Это, как известно, мифы о творении окружающего мира из «чего-то неопределенного», того, что в древней мифологии определялось как «хаос». Подойдем к вопросу с несколько иной стороны. Каждый из таких мифов представляет собой своего рода метафору. Метафора есть способ передать впечатление о небывалом, невиданном явлении через те понятия, сравнения, которые слушателям хорошо знакомы. Если задаться вопросом, какой информационный ресурс передает нам метафора, то можно сказать, что наиболее достоверно мы узнаем о том, что же собственно знали эти слушатели. Так, например, из метафоры «говор волн» можно извлечь достоверную информацию – слушатели знают, что такое говор, как он звучит. Если мы применим такой подход к архаическим мифам, то увидим, что и рассказчики, и слушатели мифа хорошо знают: из неструктурированного, хаотического состояния творец, создатель, мастер может, задавшись определенной целью, создать нечто новое, представленное в материале, в структурированной форме. Создатели древнего мифа с ситуацией подобного рода хорошо знакомы, принимают ее как данность, без всяких объяснений. Более того, ситуации иногда конкретизируются в этом смысле, миф рассказывает, из какого материала, а иногда и как именно возникает мир как «изобретение творца». Таким образом, можно считать, что ситуация творчества есть общечеловеческая типологическая ситуация, которая осознается и соответственно конкретно-историческим условиям конкретизируется в первобытном сознании.

Вопрос о соотношении творения и языка может рассматриваться лишь взаимосвязанно. Трудно представить, как формируются новый язык, понятия, но можно предположить, что творческий процесс является основным источником для формирования живой информации. Преобразование материи для создания вещи сопровождалось подъемом информационной энергетики. Ассоциации и отношения, истинные или мнимые, обращают индивида в процесс творчества к самым основам картины мира, позволяют выстраивать, выявлять сходства, прогнозировать будущее развитие преобразовательного процесса. Из пространства ремесла и техники действующий индивид обращен к основам материального и не отделенного от него духовного мира. Каждая сторона ремесленного творчества открыта для восприятия и интерпретации того огромного информационного ресурса, частью которого действующий индивид ощущал себя. Преобразовательный процесс связан с энергетическим подъемом, об этом говорит отождествление ремесленных производств с магией, колдовством, алхимией. С данной точки зрения можно высказать некоторые предположения о связи творчества и ремесленного языка, его особенностях. Новые и неожиданные модификации, происходящие под влиянием употребления огня, плавки металлов, превращения сырых продуктов в продукты питания или снадобья с неизвестными ранее свойствами – все это вызывало удивление, восторг или неожиданные ассоциации и тревоги. Информационный энергетический подъем, рождающийся в процессе творчества, догадки, физические и химические преобразования исходных материалов – все эти явления еще не имеют названий, понятий, не имеют языка. Наиболее важным в процессе словообразования выступает поиск путей для сохранения полученной и усвоенной новой информации.

В процессе деятельности естественное и живое возникновение новых образов, представлений и идей в какой-то момент переходит в новую фазу. Только что размышлявший, мечтавший или грезивший человек оказывается в новой познавательной ситуации – озарения. Ему необходимо сохранить, овеществить возникший образ, передать те ассоциации или идеи, которые он хотел бы перевести в осуществленную форму. Этот разрыв в ходе деятельности и есть самый сложный ее этап. То, что иногда называют «муками творчества», становится более понятным в данном контексте. Индивид может опираться здесь на когнитивные процессы возникновения живой информации, которые происходят во взаимодействии с реальным миром как бы сами собой. За ними стоит генетическая память, эмоции, опыт. Но перевести возникший образ в новую форму, воплотить ее в вещи или, что еще сложнее, перевести образы в слова – этот этап деятельности является наименее естественным и привычным для живой системы. Это состояние уже собственно человеческое. И в этом смысле – не только состояние живой системы, но и системы социальной. Умение перевести мысль в материальный образ воспитывается в человеческом сообществе: индивид не заговорит, если не окажется в сообществе людей, подобным образом он и не научится создавать продукт – и, соответственно, опустится на ступеньку ниже, что, в свою очередь, создаст состояние психологического дисбаланса. Не говоря уже о том, какие последствия имеет недоведенность индивидов до состояния человеческой творческой нормы для самого сообщества и шире – человечества в целом.

Метод исследования, основанный на общечеловеческой ситуации творчества, вполне может быть рассмотрен как фундаментальный и опирающийся на определенную универсалию исторического процесса – универсалию творчества как изобретения. Другая сторона данного вопроса – коммуникация. Она заключается в том, что, будучи понятым как интеллектуальный продукт, любой продукт человеческого творчества открывает перед другим человеком свой информационный ресурс. Здесь можно применить определенные понятия, выражающие это общечеловеческое свойство, например «информационный магнетизм», под которым понимается интуитивное, далеко не всегда или не сразу осознанное стремление получать информацию, рассматривая вещи (в самом широком смысле), созданные другими людьми. Интересно, что любому индивиду в принципе свойственно такого рода стремление, причем оно проявляется именно как общечеловеческое свойство, оно даже способствует сближению, пониманию, нахождению «общего языка» между представителями различных уровней культуры в самых различных ситуациях.

Информационный магнетизм есть та типичная ситуация, которую в той или иной форме передают все свидетели цивилизованных контактов, встреч людей самого разного культурного уровня, образа жизни и происхождения. Более того, чем экзотичнее, неожиданнее информационный ресурс, обнаруживающийся при этих информационных контактах, тем интенсивнее проявляет себя своеобразный магнетизм. Возникает эффект интенсивного соотношения той картины мира, которая существовала у данных изолированных представителей сообществ, с новыми изделиями, новыми вещами, интеллектуальными продуктами человеческой деятельности. Неизменно возникает информационная энергетика, т. е. процесс душевного подъема, связанный с интенсивным процессом возникновения живой информации о новом и ранее неизвестном образе жизни и результатах деятельности. Информационный магнетизм, на наш взгляд, безусловно является индикатором универсального человеческого свойства – способности извлекать информацию, эффективно интерпретировать всякого рода продукты целенаправленной человеческой деятельности.

Эта способность до настоящего времени специально не рассматривалась как особый предмет исследования. Однако такой анализ необходим, и прежде всего для разработки основ исторического метода. Мы имеем здесь дело с явлением, которое можно сравнить со способностью человеческого индивида к разговору и пониманию языка. В течение долгого времени науки о языках развивались изолированно, рассматривая различные языковые системы как уникальные и специфические, но наконец накопленный материал позволил выйти на метауровень обобщения – уровень единой науки о языке. Способность к языку рассматривается как общечеловеческое свойство. Даже делаются попытки выявить основные параметры, свойственные грамматике любого языка, открыть общечеловеческую грамматику языка, ее механизмы. Не менее, если не более, важно выйти на новый уровень понимания принципов, которые положены в основу извлечения информационного ресурса. Создавая свою модель исторического метода, мы убеждаемся, что и здесь присутствуют общие принципы исследования информационного ресурса источника.

Обозначим эти основные принципы. В основе понимания лежит, как уже отмечалось, общий принцип единства моделей человеческой деятельности, принцип ее целенаправленности. Человек всегда творит целенаправленно, он ставит себе определенную цель и по мере продвижения к ней стремится сохранить накопленный информационный ресурс, создавая интеллектуальные продукты. В качестве основного принципа выделим принцип формирования структуры, соответствующей цели, для которой создается изделие. За любой (завершенной) вещью угадывается цель ее состояния. Соответственно этой цели целенаправленно отбирается материал с теми свойствами, которые отвечают замыслу. Далее изделию придается структура, оптимально отвечающая этому замыслу, и, наконец, мастер, творец целенаправленно отбирает и фиксирует тот информационный ресурс, который отвечает общему замыслу.

Раскрытие информационного ресурса изделия опирается на идею о том, что все эти три параметра должны находиться в полном соответствии друг другу: если они находятся в противоречии друг с другом, то вполне логично возникает сомнение в том, что замысел изделия интерпретирован нами правильно. Так, например, изделие, воспроизводящее все внешние формы инструмента для обработки, например, дерева, но выполненное из иного (мягкого) материала, уже не может рассматриваться в качестве инструмента. Это, скорее всего, его имитация (макет, игрушка и т. п.). Такое соответствие отбора материала, структуры и информационного ресурса, намеренно включенного в это изделие, говорит исследователю о единстве замысла и поэтому становится исходным отправным пунктом для его изучения.

Исследование изучаемого продукта в целях получения информации начинается с определенного методологического принципа. Этот принцип – единство сознания его автора, единство его картины мира. Здесь мы обращаемся к идее, о которой речь шла раньше: определенная эпоха (или при более конкретном различии тот или иной конкретный изолированный социум) является частью определенного информационного пространства. Для этого информационного пространства характерна общая картина мира. Разумеется, внутри нее существуют различия и отклонения, однако это единство опирается на тот уровень культуры, практических знаний и умений, которые достигнуты в соответствующий период и являются общими.

Каждый интеллектуальный продукт несет в себе, с одной стороны, отражение целеполагания создавшего его автора и с другой – отражает ту общую картину мира, то информационное пространство, в которое данный продукт органично вошел после его создания. Человеческая деятельность имеет очень важную типологическую черту. Человек – целеполагающий субъект, и он создает вещи, соотнесенные с целью его осознанной, целенаправленной деятельности. Этот момент чрезвычайно важен, поскольку, опираясь на него, мы можем с определенностью утверждать, что все интеллектуальные продукты структурированы, – представляют собой структурное целое. Это очень важный момент, потому что наука, располагающая структурированными объектами, открывает для себя возможности выявления типологий, построения моделей, прослеживания серийных рядов большой исторической деятельности. Такая наука получает возможность выявлять закономерности, а данная возможность, в свою очередь, предполагает корректность прогнозирования. Науки о человеке долгое время развивались в условиях, когда не видели для себя возможностей подобного рода. Открытие систем и структур речевой деятельности показало, что в принципе науки о человеке имеют некоторые возможности для изучения структур. Однако область применения структуралистских подходов не выходила за пределы изучения феноменов языка. Стремясь расширить эти возможности в рамках лингвистической концепции, гуманитарные науки обратились к изучению феноменов, связанных с различными сферами применения лингвистических методов. Наиболее активно стали разрабатываться направления, в которых лингвистические методы были применены к текстам различного характера, прежде всего к текстам научного характера. Лингвистический поворот в исторической науке возник в условиях, когда недостаточность традиционных методологий исторического изучения выявилась особенно рельефно, но возможности его использования в исторической науке показали ограниченность области своего применения.

Совершенно иные перспективы открываются перед историками, которые связывают исследование закономерностей и сравнительных типологий не с исследованием собственно языковых структур (хотя, естественно, они имеют свое определенное значение), но с исследованием фундаментального для исторического процесса феномена структурообразования. Если исходить из того, что исторический процесс есть совокупность человеческих деятельностей, а человеческая деятельность, как мы показали, формирует интеллектуальные продукты в виде структур, то открываются перспективы изучения закономерностей и формирования компаративистских методологий.

Информационный обмен между представителями человеческого рода изначально имеет дискретный характер: это опосредованный, независимый от времени и пространственных разделений обмен информационным ресурсом, сохраненным в виде интеллектуальных продуктов, вещей. Данная познавательная ситуация настолько важна, что необходимо проанализировать теоретические основания модели такого опосредованного обмена. Для этого необходим метауровень, уровень теории, на котором мы рассмотрим механизмы, модели опосредованного информационного обмена.

От конкретных данных о языках гуманитарные науки обратились к идее выработки определенной модели, которая существует пока еще лишь гипотетически, как универсальная общая модель вербального общения. Специалисты обозначили ее как универсальное человеческое свойство говорить и понимать язык. По аналогии с лингвистической ситуацией необходимо рассмотреть универсальное человеческое свойство создавать вещи как рукотворные физические тела и извлекать из этих вновь обретенных вещей тот информационный ресурс, который в них вложен автором, действовавшим в ситуации определенной, исторически обусловленной картины мира. Прежде чем перейти к ее более детальному рассмотрению, необходимо достаточно четко провести разделительную грань между двумя ситуациями, каждая из которых в принципе свойственна индивиду, и которые в его деятельности выступают как взаимодополняющие. Одна – непосредственное общение, общение с помощью слов и жестов, вербального и невербального языков. Другая, – о которой мы и будем говорить, – ситуация опосредованного общения, т. е. общения через вещи. Подчеркнем, что здесь речь идет о вещах в собственном смысле – об интеллектуальных продуктах человеческой деятельности. Могут спросить, разве структурная лингвистика не использует документы, в которых зафиксирована живая речь (ведь она не ограничивается изучением только устной речи)? Совершенно верно: исследователи языков рассматривают речевую деятельность и того и другого типа – и устную и фиксированную в письме.

Но они не придают значения моменту, который на самом деле очень существен. Звучит ли речь или она записана – для специалистов данного типа такого различения теоретически нет. Это, в свою очередь, ведет к теоретической неясности. Специалисты в области гуманитарных наук прошлого века открыли для себя ситуацию «письма», и в ряде достаточно известных трудов философов-методологов высказали ряд суждений по проблематике письма[886]. Это положение можно понять как индикатор того состояния, при котором гуманитарии уже ощутили необходимость отделить ситуацию устной речи от ситуации письменной фиксации. Однако здесь недостаточно лишь обозначить отдельные аспекты, как общие, так и различные в данной познавательной ситуации, но с теоретической ясностью важно разъяснить суть данного феномена.

В первом случае – случае вербального и невербального, но непосредственного общения индивидов, мы имеем дело с ситуацией, в которой возникает подвижная живая информация. Информационно подобное общение не предстает как завершенное. Выяснение позиций сторон, выдвижение аргументов и т. п. в принципе должны иметь результатом некий новый интеллектуальный продукт, причем он, как правило, и фиксируется, т. е. возникает ситуация сохранения только что выработанной подвижной информации. Если этого не происходит, то обмен суждениями остается неизвестным для истории. И, следовательно, научному анализу он недоступен. Понятия и термины, не различающие высказывания устные (живая подвижная информация) и высказывания сохраненные, зафиксированные, оказываются теоретически недостаточно четкими. Разумеется, они очерчивают рамочные границы ситуаций (разговор, беседа, рассказ), но не разграничивают зафиксированный и незафиксированный в источнике обмен информацией. Именно поэтому мы и возвращаемся к проблеме эмпирических оснований науки о человеке. Для науки необходимо возвращение к исходным данным столько раз, сколько это потребуется. А это возможно только при условии, что исследователь имеет дело с ситуацией общения, так или иначе зафиксированной. Новые технологии XX в. выступают своего рода индикатором наиболее актуальных для человечества познавательных проблем. Одной из таких ситуаций и является как раз проблема фиксирования информации. Эта проблема была решена в то время, когда появилась возможность записи звучащей речи. Современная культура настолько широко использует это техническое средство, что сомнений в том, различает ли она информацию подвижную и ускользающую от информации фиксированной и стабильной, уже не остается.

Проведя это разграничение, отметим, что каждая из этих двух познавательных ситуаций информационного обмена может и должна рассматриваться специально. В дальнейшем изложении основное внимание, как уже отмечалось, будет уделено второй из них. Это отнюдь не означает, что их возможно рассматривать по отдельности. Лишь выход на метауровень позволил показать, что особенности того информационного обмена, который осуществляется именно человеком, как раз и состоят в том, что обе эти формы выступают в едином процессе человеческой деятельности. Живая информация спонтанно фиксируется, созданный интеллектуальный продукт открывает для продолжения деятельности новые возможности продвижения к изначально намеченной цели. Возникает вопрос об универсальной модели опосредованного (через вещи) информационного обмена.

Лингвисты обозначили свою ситуацию – а это ситуация «человека говорящего» – как поиск универсальной грамматики. Они исходили из предположения, что когнитивные способности человека создают для него потенциальную возможность научиться говорить и понимать речь. Именно поэтому реализация данной универсальной программы выступает в той или иной конкретной форме (когда индивид начинает говорить на том языке, который он слышит или далее на нескольких языках сразу). По аналогии может рассматриваться проблематика универсальной модели восприятия сохраненного информационного ресурса. Способ восприятия вещи как информационного ресурса, очевидно, является врожденным. Информационный обмен в социуме включает в себя свободное обращение к физическим объектам рукотворного происхождения, к вещам как необходимому источнику постоянного пополнения информационного ресурса индивида и социума.

Во-первых, вещь возникает в данной познавательной ситуации как продукт деятельности другого индивида, во-вторых, как функция другого социума (в рамках которого оказалось возможным задумать и реализовать вещь) и, наконец, в-третьих, вещь воспринимается как объект, в котором уже состоялось некое изобретение и, следовательно, эта вещь выступит как объект подражания и присвоения. Таким образом, универсальная модель восприятия вещи как информационного ресурса существует, вполне может быть представлена, более того, она имеет значение для социума. Это позволяет говорить о совокупном вещевом ресурсе человечества. Научный метод исследования данного совокупного ресурса человечества и определяет специфику гуманитарного познания наук о человеке.

В основе научной методологии истории и должно, следовательно, лежать изучение этого информационного ресурса. Принципиальный вопрос, который при этом возникает, – какова природа этого информационного ресурса? Представляет ли он собой некую разрозненную массу или, напротив, он изначально структурирован и, следовательно, открывает перспективы сравнения и развития исторического знания. К рассмотрению этого вопроса мы и переходим.

Для ответа на него нам необходимо возвратиться к понятию деятельности. В данной связи особое значение имеет ее точное определение. Итак, деятельность есть протяженная во времени последовательность ситуаций поведения индивида, направляемых общей целью, которая изначально намечена целеполагающим субъектом. Деятельность направлена к цели, и, следовательно, каждая из поведенческих ситуаций может быть понята лишь в связи с ней. Но внутри данного процесса имеются отдельные задачи, которые последовательно выполняются или, наоборот, корректируются. Каждая задача вполне может быть отделена от другой по времени и по доступному для наблюдения индикатору: она завершается сохранением информационного ресурса, возникшего в связи с выполнением данной задачи. Иначе говоря, здесь можно предполагать, что возникший в движении к намеченной цели промежуточный результат, по мнению целеполагающего субъекта, имел какое-то значение, поскольку он счел его заслуживающим фиксации. Цель или замысел необязательно состоят в создании некой вещи, цель может быть совершенно другой, возможно, более широкой или даже идеальной. Важно то, что в процессе деятельности неизбежно возникают вещи – объекты фиксированной информации. Эмпирическая наука работает именно с ними, и задача научного метода состоит в том, чтобы понять, с чем мы имеем дело и каковы наши возможности. О трудностях проникновения в жизненный мир субъекта, даже и современника, а тем более иной, отделенной от исследователя временными или пространственными границами, личности, достаточно хорошо известно. Ограничимся поэтому иной постановкой проблемы: каковы реальные возможности исторического познания? Из всего сказанного ранее о человеческой деятельности мы можем выделить один существенный момент: поскольку человеческая деятельность целенаправленна, то можно утверждать, что человек создает функционально ориентированные объекты – изделия. Интеллектуальные продукты человеческой деятельности имеют системные качества. Они могут интерпретироваться лишь как часть более общей системы, в которой живет и действует данный социум. Вещи, которые вышли из употребления, соответственно выпадают из той системы, в которой они возникли как его часть. Мы обращаемся здесь к проблеме соотношения структуры и функции. Каждый социум живет и действует, представляя собой некую целостность. Следует различать в каждой вещи ту практическую функцию, ради которой она была создана, и более общую – информационную, присущую ей в качестве источника исторической информации. Эта первая практическая функция представляет особый интерес и заслуживает более пристального рассмотрения. Следствием того, что вещь создается для практического использования в рамках определенного социума, является то, что ей (вещи) придается определенная структура. Поскольку потребности социума, как правило, являются достаточно общими, часто повторяющимися в рамках конкретных исторических условий, то и цели создания вещей возникают вновь и вновь. Следовательно, неоднократно повторяются и те структурные параметры вещи, которые в рамках именно данных исторических условий представляются оптимальными для выполнения функций. Возникает ситуация, при которой совокупная деятельность изучаемого исторического социума предстает перед исследователем в виде структурно определенных видов вещей. Их форма, их материал, их общие параметры не могут быть случайны. Автор формирует вещь, оптимально отвечающую той функции, для которой она предназначена. Следовательно, вполне возможно, рассматривая исторически обусловленный информационный ресурс социума, выделить в нем типологии, повторяемости, структуры.

Данный момент является принципиально важным для гуманитарного познания. Если вспомнить о философских концепциях, в которых исторический процесс, культура рассматривались как неопределенная совокупность единичных и неповторяющихся явлений, своего рода хаос, то можно обнаружить, что из такого представления вполне логично был сделан вывод о невозможности выявления в человеческой истории типологий, закономерностей и повторяемости. При данном подходе не оставалось перспектив для корректного сравнительного метода, хотя сами возможности сравнительного изучения существуют. Теперь мы видим, что культурные объекты изначально создавались под влиянием определенных функциональных потребностей социума и представляют собой поэтому те или иные структурные модели.

Положение о том, что историческому процессу соответствует адекватная эмпирическая основа меняет познавательную ситуацию в исторической науке. Вполне логично, что в основании исторического метода при таком подходе оказывается проблематика исследования этого овеществления в продукте совокупного интеллектуального ресурса.

Исторический процесс предстает как совокупность деятельности людей, реализовавшейся в пределах времени и пространства существования человечества. Поскольку, как мы видели, каждый из индивидов овеществлял свои поступки, возникает общий информационный ресурс, адекватно представляющий эту совокупность. И, следовательно, исторический процесс в целом оказывается вполне доступным для научного познания, имеет свой эмпирический макрообъект.

Этот подход далее позволяет наполнить конкретным и также эмпирическим содержанием ключевые абстрактные понятия, связанные с феноменом человека, и прежде всего это понятие человечества. Поскольку индивид создает интеллектуальный продукт, фиксируя в нем информационный ресурс, то этот продукт изначально доступен для сообщества вне зависимости от намерений отдельных индивидов. Будучи овеществлен, этот информационный ресурс сразу превращается из личного ресурса индивида в общедоступный ресурс. Пределов для его использования во времени или пространстве более не существует. И здесь мы подходим к следующему важному положению. Каждый индивид изначально приобщен к совокупному интеллектуальному ресурсу, добытому человечеством на данный момент времени. Данная ситуация может быть легче понята в наше время, когда каждый индивид действительно может воспользоваться совокупным интеллектуальным ресурсом человечества, когда понятие «информационная сеть» стало технологически реализованным. Создалось даже представление об особом типе информационных связей – связей «информационного общества». Абсолютизируя специфичность и технологию современной информационной ситуации, аналитики совершенно упускают из виду, что сама ситуация есть не исключение, а правило: человек изначально подключен к информационному ресурсу человечества.

Рассмотрим некоторые следствия выдвинутого положения. Способность получать информацию из вещи присуща человеческой природе. Она глубже и органичнее, нежели способность к речевому общению, которая ограничена языковыми барьерами. Описания контактов разных сообществ всегда представляют единую информационную ситуацию – жадное разглядывание вещей, орудий, одежды, еды и других интеллектуальных продуктов Другого. Здесь работает человеческая универсалия – способность понимать язык вещей (т. е. раскрывать информационный ресурс опосредованного интеллектуального продукта), которому языковое общение только способствует, но в ограниченной мере. Можно отметить своеобразный информационный магнетизм, отличающийся тем, что восприятие информации сопряжено с появлением особой энергетики (любознательности, неудержимого любопытства и пр.). Рассматривая опосредованный информационный обмен как общечеловеческое фундаментальное свойство, можно лучше понять постоянно повторяющиеся явления обмена вещами, дарения, жажду обладания любыми способами. При информационном подходе парадокс наивного обмена (например, обмен бус на золотой слиток) оказывается на самом деле вполне рациональном обменом одного информационного ресурса (известного) на другой (неизвестный, и потому уникальный и неоценимый).

Общность информационного ресурса, к которому «по праву рождения» подключен каждый индивид, создает особую качественную характеристику феномена человека. Подобным информационным ресурсом не обладает ни одна из известных нам других живых систем. Становится понятным принципиальное отличие человека от всех других живых систем, поскольку только он может использовать в своей деятельности все уже сделанные открытия и изобретения. Общность информационного ресурса наполняет конкретным содержанием понятие человечества. Это не только абстрактное понятие, но и потенциальная возможность информационного обмена, а следовательно, духовной связи между индивидами и социумами, принадлежащими к различным эпохам, странам и регионам.

В русле данной концепции конкретным содержанием наполняется другое абстрактное понятие – прогресс: ведь каждое поколение и каждый индивид начинает (в принципе может начать) свою деятельность, осваивая в качестве исходного порога уже достигнутый человеком уровень. Перенимая сделанные уже изобретения, человечество развивается гораздо быстрее и эффективнее. Рост совокупного информационного ресурса человечества, его сведений об окружающей действительности происходит непрерывно, и вектор накопления информации – важная составляющая научного прогресса – направлен только в одну сторону: ее возрастания. Поэтому понятие «научный прогресс» приобретает объективный характер, на каждый данный момент исторического процесса информационный ресурс человечества выступает как обновляемый, дополняемый, что, безусловно, не может не оказывать фундаментальное позитивное влияние на судьбы человечества.

Рассматривая статус науки о человеке как науки эмпирической, мы видим теперь, что объективная возможность превращения ее в подлинную науку существует. Во-первых, человек создает интеллектуальный продукт в его реализованной форме и этот продукт существует стабильно. Возможен необходимый для научного исследования процесс повторного обращения к данному продукту, что открывает возможность более глубоких интерпретаций, сопоставления результатов и, следовательно, создает перспективы достижения все более глубокого и точного знания. Совокупный интеллектуальный продукт человечества соотнесен с историческим процессом и это позволяет говорить о репрезентативности макрообъекта для исторического процесса в его целостности.

Возникает еще один вопрос: в какой мере создание интеллектуального продукта можно считать адекватно представляющим человеческое мышление, внутренний мир человека, который в принципе остается ненаблюдаемым. И следовательно – может ли раскрытие информационного ресурса дать адекватное представление об историческом процессе и о человеческой личности. На наш взгляд, способность целеполагания, способность деятельности и создание интеллектуального продукта, хотя и не является полной характеристикой индивида, а следовательно, и социума, однако предстает его системообразующей составляющей. Именно в деятельности индивид выражает себя в своей человеческой – не когнитивной – сущности.

В моменты высшего подъема творчества человек существует наиболее полно. Различия между творчеством и работой, вообще говоря, не существует; существует различие в результате, а результат зависит от того, в какой мере человек вкладывает в изделие свои способности. В любом варианте то, что является интеллектуальным продуктом, представляет собой реализацию определенной цели, создание того, что можно назвать изделием. Это изделие (и предметы искусства отнюдь не являются исключением, подпадают под это правило) имеет свое практическое назначение – служить орудием, инструментом, предметом потребления и т. д. Применительно к функции оно структурировано и в этой структуре оно может адекватно интерпретироваться и служить источником надежной, достоверной информации о своем создателе.

Реальный мир «вещей», т. е. информационный ресурс, возникший в ходе исторического процесса, взаимосвязанных человеческих деятельностей, лишь на первый взгляд предстает как неструктурированный массив, хаос рукотворных «остатков». На самом же деле он представляет собой целостный взаимосвязанный информационный корпус, в котором прослеживаются коммуникации, взаимосвязи, структуры. Поэтому вещественная проекция исторического процесса обладает особым информационным потенциалом, использование которого действительно дает возможность получить надежную информацию о человеке, социуме и в целом – реализованном опыте человеческого существования. Следовательно, наука о человеке в рамках данной логики рассматривается как имеющая сопоставимые возможности в сравнении с науками о природе и науками о жизни. Правомерен и актуален вопрос о методе, с помощью которого эти возможности могут стать реальностью. Опыт повседневности не противоречит оптимизму исследователя.

Информационный ресурс вещи как модели воспринимается индивидами вполне естественно, с большой информационной энергетикой. Английский путешественник по России XVI в. вспоминает, как любознательные аборигены чуть ли не бросались под колеса иноземной повозки, чтобы рассмотреть ее подробнее и понять ее «идею». Но тот же интерес характерен и для обществ с развитыми знаниями. Вот ироническая зарисовка (XX в.), с ясностью показывающая, как именно работает тот же принцип восприятия индивидами информационного ресурса только что возникшей «вещи». Перед ними, – пишет наблюдатель, – новая модель «Ситроена», которая упала к нам прямо с небес. Не следует забывать, – продолжает он, – что вещественный объект есть первейший вестник сверхъестественного, в нем легко сочетаются совершенство и происхождение «ниоткуда», замкнутость в себе и сияющий блеск, преобразованность жизни в неживую материю (еще более магическую). И, наконец, «таинственно волшебное безмолвие» (отсутствие вербальной информации, получение информации непосредственно из цельности вещи. – О. М.) дает эффект восприятия идеальности соответствия формы, структуры и функции продукта. Это соответствие завораживает наблюдателя: «Публика… стремится стать на позицию усвоения и инструментализации непривычного предмета… Люди ощущают металлические поверхности и сочленения, проверяют мягкость сидений, пробуют на них садиться, имитируют езду»[887].

Таким образом, опосредованный информационный обмен выступает как повседневная практика, основанная на интуитивном признании возможности постижения продуктов целенаправленной человеческой деятельности как источников самой разнообразной информации. Не противоречит этому представлению и интроспективный опыт самонаблюдения любого индивида. В то же время, данный подход, хотя и присутствует постоянно в различных областях знания, в качестве предмета теоретического изучения выступает достаточно редко.

В данной главе мы рассмотрели феномен человеческой разумности, которая проявляет себя вовне как способность, познавая мир, воплощать идею этого постижения в виде творческого, интеллектуального продукта. Единство мышления и творения, в свою очередь, создает особый тип опосредованного информационного обмена, соединяющего индивида с его исторически-конкретным сообществом и шире – с совокупным информационным ресурсом всего человечества.

Данный подход к феномену человека имеет ряд логических следствий: если принять гипотезу мышления-творения как единого когнитивного цикла, то творение, выражая единство замысла, целеполагания, может служить источником для изучения данного типа мышления;

– в свою очередь, совокупность продуктов человеческого мышления-творчества обладает свойствами типологической однородности, адекватности и целостности, поэтому история человечества адекватно представлена в виде эмпирического репрезентативного макрообъекта;

– историк обращен к этому макрообъекту как к источнику информации (в соответствии со своим предметом научения) об историческом процессе в его глобальной и эволюционной целостности. Когнитивная история, также в соответствии со своим предметом изучения, может дать когнитивистике данные о человеческом типе мышления в пределах уже реализовавшихся вариантов;

– единство целеполагания придает данному макрообъекту структурные свойства и, следовательно, допускает компаративистский подход.