Никиту разбудили в 4 часа утра. Было совсем темно, и он долго не мог понять, зачем надо вставать, хотя мама с вечера и говорила ему, что они ночью поедут на поезд. Поезд шел в 6 часов утра. Днем ли, ночью ли, все равно надо было ехать на вокзал через всю Москву на салазках, потому что ни трамваи, ни автобусы по Москве не ходили. Был 1919 год.

Никита спросонья сердился и брыкал свою маму ногами. А мама растерянно и жалобно повторяла:

— Ну Никита, ну Никита же! Ведь дядя Миша за нами приехал.

Мама была очень кроткая и никогда не сердилась, но часто плакала, потому что папа был на фронте.

Никиту все-таки одели, вывели на улицу и усадили на мягкие вещи на салазках.

И когда дядя Миша повез салазки по пустым и сонным улицам, Никита подумал, что ночью ездить лучше, чем днем: все видно, но все другое, на себя непохожее.

Была оттепель, хотя стоял конец декабря. Салазки плохо шли по талому снегу. Дядя Миша часто останавливался и вытирал лоб. Мама подходила сзади и спрашивала:

— Никита, ты не спишь, не упадешь?

Никита отвечал, подумав:

— Не сплю.

В поезде его усадили у окна, и он не спеша пожевал кусочек черного хлеба, который мама достала из кармана.

— Что, Никита, — спросил дядя Миша, — ты рад опять ехать в Сергиево?

Никита сначала поднял брови, потом открыл рот и опять его закрыл, потом открыл и наконец сказал:

— Да.

И через три минуты:

— Там лучше.

— Чем же там лучше? — продолжал спрашивать дядя Миша.

Никита ответил после размышления:

— Там цветы.

— Ну, — сказал дядя Миша, — теперь зима и цветов нет.

— Травка, — сказал Никита, еще подумав.

— И травки нет, везде снег.

Никита думал очень долго и наконец сказал:

— Деревья.

— Вот это так, — сказал дядя Миша. — Но ведь и в Москве есть деревья.

Никита помолчал. Но минут через пять он опять открыл рот.

— Москва — это вроде пустыни, — сказал он.

— Ну? — удивился дядя Миша. — Разве в пустыне есть дома? А люд ей-то в Москве сколько!

Но Никита уже ничего не отвечал. Он подумал, что дядя Миша, наверное, понимает, что он хочет сказать, а только ему хочется поговорить. А это так и было на самом деле.

В Сергиеве Никита с мамой должны были жить при детском клубе, где мама получила место. Но пока комната их была не устроена, дядя Миша взял их к себе. Он жил со своей женой в маленьком домике на краю города. Никите нравилось, что домик и все в нем маленькое, точно игрушечное: маленькие комнатки и кухня маленькая, а печка большая. И тепло.

Разбирали вещи, и день прошел очень быстро. А вечером мама сказала, что у нее есть для Никиты яичко, и пошла его варить. Никита же залез на кровать и нечаянно заснул.

Проснулся он только утром и сейчас же спросил:

— Мама, а где яичко?

— Вот оно, — радостно сказала мама, — кушай с хлебом.

Но Никита долго что-то соображал и наконец заплакал.

— Что с тобой? — растерянно спрашивала мама. — О чем ты плачешь?

— Я хочу вчера съесть яичко, — сквозь слезы отвечал Никита.

И он долго не мог утешиться, потому что понял невозвратимость прожитого дня.

Никите было 4 года.

Сережа только что встал.

Няня его умыла и застегнула ему все пуговицы. После этого он отправился в обход.

Сначала к папе, который как раз проснулся. — Папа, ты сто?

— Я ничего. А ты что?

Сережа тоже хочет сказать «ничего», но у него это выходит так:

— Ни-сю-во.

При этом круглая его рожица расплывается, и папе очень хочется поймать Сережу и поцеловать, но он уже у мамы.

Мама держит на руках новую, недавно родившуюся сестричку.

— Мама, ты сто?

— Я детку кормлю. А ты что?

— Ни-сю-во.

Сережа улыбается, и мама тоже. А детка еще не умеет улыбаться. Она только сосет и косится на Сережу одним глазом.

Теперь в кухню, к няне.

— Няня, ты сто?

— Я самовар ставлю. А ты что?

— Ни-сю-во.

Сережа трогает самовар пальцем и, наскоро обменявшись с няней улыбками, бежит в столовую к бабушке.

— Бабуська, ты сто, сидишь?

— Сижу, милый, чулок штопаю. А ты что?

— Ни-сю-во.

Сережа очень доволен разговором. Он думает, не начать ли обход сначала, но вдруг соображает, что все заняты, а он нет. Он хмурит брови, потом растопыривает пальцы и смотрит на них горестно.

— Пустые юки. Ай-яй-яй, пустые юки.

Может быть, дело дошло бы до слез, но тут как раз няня зовет пить молоко, и Сережа лезет на свой высокий стул.

На столе стоит его старая кружечка с отбитой ручкой. Сережа на нее смотрит любовно и сожалительно, но когда мама по ошибке хочет налить в нее молоко, он протестует:

— Неть. С ай-яй-яй-ем. Не надо с ай-яй-яй-ем.

Все сломанные вещи называются «с ай-яй-яй-ем».

Выпив молоко, Сережа опять озабоченно поглядывает на свои растопыренные пальцы, и мама поскорее дает ему фасольку.

Разноцветная фасоль в высокой жестянке и круглая деревянная чашечка — это одно из любимых Сережиных занятий. Он насыпает в чашечку немного фасоли и спрашивает маму:

— Мало?

— Мало, — говорит мама, наливая папе чаю.

Сережа подсыпает еще и опять спрашивает:

— Мало?

— Мало.

Так продолжается довольно долго. Наконец Сережа насыпает полную чашечку и спрашивает:

— Много?

— Много, — говорит мама, вытирая чашки.

Сережа, просияв улыбкой, высыпает всю фасоль обратно в жестянку и начинает сначала:

— Мало?

Он мог бы заниматься этим еще долго, но в это время звонят, и входит Баб-Вав.

— Погода очень хорошая, — говорит она. — Я пришла погулять с Сережей.

Баб-Вав — неродная бабушка. Она очень толстая и очень добрая. Сережа очень ее любит. Но все-таки он стоит в нерешительности: а как же фасолька? Но Баб-Вав берет его за руку, а мама уже надевает шапку.

— Мы пойдем к пруду, — говорит Баб-Вав. — Хочешь?

— Хотю.

Стоит конец августа, и листья на березах уже желтеют, но на небе ни облачка и на солнышке даже жарко. По дороге встречается много гусей. Совсем недавно Сережа называл их «га-га-га», а потому гулять у него называлось «га-га-га», но теперь он уже хорошо говорит «гуси».

— Вон перышко, — говорит Баб-Вав. — Это гусь, верно, потерял.

Сережа поднимает перышко и бежит за гусем:

— На, гусь. Гусь, на!

Но гусь с криком, растопырив крылья и вытянув шею, хочет ущипнуть Сережу за палец, и Сережа бежит обратно тоже с криком.

На пруду плавают утки. Пруд длинный, похож на реку. В самом узком месте через него идут мостки. Сережа стоит на мостках и кричит: «Ути, ути!» Он уже забыл свою обиду на гуся. Ему очень весело. Он бывал здесь не раз за свою двухлетнюю жизнь, но как будто впервые понял, как все это — вода, облитая солнцем, желтеющие деревья, смешные проворные утята — удивительно, интересно и красиво.

— Сережа, посмотри назад, — говорит Баб-Вав.

Сзади, совсем близко, плывет быстро-быстро, перебирая лапками, большая утиная семья. Может быть, ему хотелось сказать Баб-Вав о том, что жизнь прекрасна. Но он только всплескивает руками и произносит в восхищении:

— Ой, батюски, еще ути!

Мама часто говорила:

— Сережа, прогони каприз.

Сереже было три с половиной года. Нельзя сказать, чтобы он был злой или упрямый мальчик, но только он никак не мог примириться с тем, что что-нибудь происходит не так, как ему казалось должным.

Башмаки, например, надо было застегивать крючком, а крючок Сережа должен был сам вешать на место. Если же кто-нибудь застегнет ему башмаки без помощи крючка, Сережа плакал и требовал, чтобы все сделали сначала.

Сережа очень любил встречать папу, когда тот приезжал из Москвы. Но иногда случалось, что Сережа еще не успеет выйти на крыльцо, а папа уже входит в переднюю. Тогда начинался ужасный рев:

— Я хотел встретить…

И папа поскорее опять надевал шапку и, не снимая заплечного мешка, убегал на улицу, а Сережа бежал за ним его встречать, и через пять минут оба возвращались очень довольные. А если папа очень устал, и спешил поговорить с мамой, и не хотел опять идти на улицу, Сережа долго плакал:

— Я не успел встретить…

Вечером обыкновенно мама брала Сережу на руки или на спину и несла в кроватку. Но раз у мамы болела голова, и она попросила няню снести его спать. Сережа разбушевался:

— Неси меня опять в столовую, а мама пусть снесет в постель.

Но мама не захотела, говоря, что это каприз, и Сережа плакал очень долго. Потом сказал сердито: «Вытри глазки!» — и уснул.

Бывало и так, что кто-нибудь найдет клопа и выбросит, а Сережа начинает плакать:

— Я не видал, какой клоп.

И много еще бывало случаев, когда Сережа кричал и плакал, а мама говорила серьезным голосом:

— Сережа, прогони каприз.

Не знаю, говорила ли она это в тот день, о котором я хочу рассказать. В этот день Сережа не хотел идти домой с гулянья, когда надо было обедать. Мама повела его домой за руку, но он поднял крик в сенях. Мама хотела оставить его и уйти домой одна, но он не хотел оставаться один и весь красный, с мокрым лицом и раскрытым ртом бежал за мамой и хватал ее за шубу, чтобы заставить вернуться.

Вдруг он остановился посреди сеней, повернулся спиной к маме и стал топать ногами и кричать: «Уходи, уходи!» Потом послышался какой-то писк. Потом Сережа стал махать рукой изо всех сил и все кричал: «Уходи, уходи!»

— Что с тобой, Сережа? — испуганно спросила мама. — Кого ты гонишь?

— Я гоню каприз, — сказал Сережа сквозь слезы. — Слышишь, мама, это он пищит «пи-пи-и» — вон как пищит, это он уходить не хочет. Ну, уходи же, уходи!

Мама так удивилась, что ничего не могла сказать. Она стояла и смотрела, как Сережа боролся с капризом, пока он не повернул к ней еще мокрое от слез, но уже сияющее лицо:

— Ушел. Совсем ушел. А ты слыхала, как он пищал?

Сережа пошел домой и стал раздеваться. Тогда мама наконец поняла. Она поняла, что ее мальчик одержал первую в своей жизни великую победу. И когда она вошла за Сережей в дом, он увидел с удивлением, что мама смеялась, а по щеке ее бежала слезинка.

После того как Сережа научился гнать каприз, взрослые научились ему помогать. Для этого выработались разные приемы: можно было слегка похлопать Сережу по спинке и подуть за воротник рубашки или пошарить за воротником, чтобы выгнать спрятавшийся каприз; можно было покричать на него и даже потопать: каприз бежал с позором, а Сережа сквозь слезы сиял улыбкой. Но удивительно, что иногда все — и Сережа, и мама, и другие — забывали об этом простом и могущественном средстве, а каприз пользовался этим и праздновал победу.

Случилось раз, что мама приехала с Сережей в Москву. У нее была большая тревога за папу, и она была утомлена и расстроена. Вечером пришла нежеланная гостья. Мама сидела с ней в бабушкиной комнате, а Сережу уложили рядом в дедушкином кабинете.

Сереже уже давно полагалось засыпать одному. Но здесь, в чужой комнате, и оттого, что мама с ним плохо простилась, ему было очень скучно. Он плакал и звал маму.

Бабушка хотела к нему пойти, но мама ей не позволила. Она сказала:

— Я с таким трудом приучила его засыпать одного, а если раз около него посидеть, то он и всегда будет просить.

Сережа вспомнил, что надо прогнать каприз, и не мог. Ему казалось, что какие-то страшные капризы лезут на него из-под дивана и крепко держат его длинными пальцами.

Он плакал и кричал.

В бабушкиной комнате разговор не клеился. Всем было скучно.

— Бедный мальчик, — сказала гостья, — пойдите уж к нему.

— Совсем не нужно, — отвечала мама, — он так лучше успокоится.

Если бы она слышала, что кричал Сережа, она, пожалуй, бы к нему подошла. Он кричал:

— Помогите мне кто-нибудь прогнать каприз!

Но мама этого не слыхала. Она закрыла покрепче дверь и разговаривала с неприятной гостьей.

И Сережа плакал, пока добрый сон не прогнал все капризы.

На стене висела длинная бумажка. Против чисел месяца стояли палочки неровными заборчиками.

Палочками я отмечала каждый приступ кашля, чтобы знать — сколько их было за день.

Заборчики делались все длиннее, а Сережа худел и бледнел. Коклюш мучил его уже месяц и не успокаивался. Надо было питать Сережу как можно лучше, но питание все выходило обратно при кашле.

Лекарства не помогали. После приступа, лежа в изнеможении, Сережа протягивал дрожащую руку к чашечке с размоченной просвиркой и говорил слабеньким голоском:

— Святые лекарства лучше помогают.

В этот день было больше 20 припадков, и последний был очень силен. В тазике, над которым наклонялся Сережа, было много крови. Легочные сосуды разрывались от страшного напряжения.

Я была одна с Сережей в тихом мезонине, который нам уступила Баб-Вав. И когда Сережа наконец уснул на большой Баб-Вавиной кровати, я с тоской посмотрела на часы и на свой диванчик.

Было почти и часов. Я очень устала. Ложиться спать? Но ведь я знала, что не пройдет и часа, как меня разбудит слабый, задыхающийся крик и мальчик забьется, захлебываясь в судорожном, воющем кашле.

Ночью припадки были так же часты, как и днем. Сегодняшний день обещал плохую ночь.

Нет, лучше не ложиться.

Что же делать? Читать? Молиться?

Я начала молиться Божией Матери.

Я читала один за одним каноны и акафисты из своего молитвенника и роняла слезы на книгу. Я думала о Сережином отце, который так далеко. Неужели ему не суждено больше увидеть своего первенца?

Прочитав все, что было в моем молитвеннике, я посмотрела на часы. Было уже больше 12. Припадка еще не было. Я начала читать сначала с вдруг проснувшейся надеждой, l час. 2 часа. Припадка не было.

А если так, то я буду молиться всю ночь!

Впервые в жизни я так ясно ощутила молитву как реальную вещественную силу, противостоящую страшной силе таинственной болезни.

Я вспомнила, как побеждали израильтяне, пока Моисей держал распростертые руки…

В 4 часа утра я подошла к Сереже. Он спал спокойно. На душе у меня тоже было спокойно.

Я не могла больше молиться. Я легла на свой диванчик и уснула. Через час меня разбудил испуганный крик. Но припадок уже не был так силен.

Болезнь начала уступать…

Маша с тетей Аней поехали к доктору, то есть Маша поехала на санках, а тетя Аня ее везла. Маша была здорова, но тете Ане надо было поговорить с доктором, а Маше надо было погулять, так как погода была очень хорошая. День был ясный, с легким морозцем. Стоял конец февраля.

Маша сидела закутанная в санках и всю дорогу молчала. Только когда приехали, она тихо сказала:

— Я флаг видела.

Маше было два с половиной года. У нее было бледное, некрасивое личико и почти всегда серьезный вид.

Она дожидалась в санках, пока тетя Аня поговорила с доктором, и молча ехала обратно. Только когда остановились у мостика, близко от дома, она сказала так же тихо: «Я два флага видела».

Маша жила не дома, а у бабушки, потому что у Сережи был коклюш. Но коклюш уже почти прошел, и доктор позволил детям встречаться на гулянье.

И, вернувшись от доктора, тетя Аня с Машей поехали посмотреть, не гуляет ли Сережа.

Сережа гулял около ворот в коричневой поддевочке с красным кушаком и лопаткой в руках. Он был старше Маши на два года.

Дети не виделись два месяца. Тетя Аня сказала, что они могут поздороваться, но не целоваться.

— Зд'яствуй, Маша, — сказал Сережа.

— Здляствуй, Селеза, — сказала Маша.

Она сидела в санках, а Сережа стоял с лопаточкой. Оба долго молчали. Тетя Аня тоже молчала и на них смотрела.

Маша поглядела на Сережины покрасневшие щечки, на руки в стареньких рукавичках и спросила с серьезным и заботливым лицом:

— Селеза, ты не озяб?

— Нет, я не озяб.

Солнышко заходило. Косые его лучи, прорвавшись из-за церкви, осветили верхушки берез бульвара.

Маша посмотрела кругом и опять на Сережу. Ей хотелось много сказать, а слов не было. И она спросила нежным протяжным голоском:

— Селезенька, ты не озяб?

— Нет, Маша, не озяб.

— Ну, пора по домам, — сказала тетя Аня и повела Машу к бабушке на другой конец бульвара, а Сережа пошел домой.

Елочка лежала на кровати распеленутая, а Маша стояла около кровати: ей велели смотреть, чтобы сестричка не упала. Маше еще не было двух лет, а Елочке было всего три месяца. Она хватала ручками воздух и молотила ножками по кровати, как будто танцевала лежа. И ручки и ножки были очень смешные: малюсенькие, а все пальчики есть. И ноготки.

Пока Елочки еще не было, Маше очень хотелось, чтобы у нее была сестричка, но теперь она была не очень довольна. С сестричкой нельзя было играть: то она плачет, то сосет, то спит, и на руки ее не дают, говорят: «Мала, уронишь». Главное же, Маше часто очень хотелось, чтобы у Елочки была бы своя, другая мама. Она еще чуть-чуть помнила, как хорошо лежать у теплой груди и сосать, и, когда мама брала кормить Елочку, ей было немножко обидно.

Но сейчас Маша не думала об этом. Она ловила своей маленькой ручкой крошечную ладошку и смеялась. Что-то очень знакомое, приятное напоминала ей эта ладошка. И вдруг она вспомнила:

— «Сорока»!

«Сорока», которую мама и няня столько раз делали на ее собственной ладони.

«Сорока-белобока, на порог скакала, кашку варила, деток кормила».

И Маша радостно закричала маме:

— Тута мозьно деить соёку!

Это открытие привело ее в восторг. Она ловила по очереди чуточные пальчики: «Этому дала, этому дала…» Елочка выдергивала пальчики, она ничего не понимала. Но Машу это не смущало. Она забыла свое недовольство сестричкой. И когда мама подошла и взяла кормить Елочку, Маше уже не было обидно. Она смотрела на маленькую ручку, которая ползала по груди, точно многоногая букашка, и говорила маме возбужденно и деловито: «Тута мозьно деить соёку».

Когда мама поняла, что Маша говорила, она долго смеялась. Ей так это показалось забавно, что она рассказала об этом папе, когда поехала к нему на свидание в тюрьму (а она там была с Елочкой на руках, потому что та еще не могла оставаться весь день без груди).

Но папа через две решетки очень мало понял.

Сережа писал своему отцу в Казахстан: «Мне больше всего хочется видеть тебя, папу, а потом верблюда».

По правде сказать, Сережа сам еще не умел писать, а диктовал свои письма маме. Верблюда он видел раз в Зоологическом саду, но это был самый обыкновенный верблюд и просто стоял за перегородкой. А папа писал, что у него верблюд ходит и вертит огромное колесо с маленькими кувшинчиками, которые забирают воду из глубокой канавы и выливают в маленькие канавки, по которым она бежит на поля.

И еще папа писал, что у него по городу ходят маленькие ослики и на них можно ездить. Все это было очень интересно, и Сережа едва мог дождаться, когда он с мамой поедет к папе. Мама решила взять его с собой, потому что ему еще не было пяти лет: билета брать не нужно.

Путь был долгий. Ехали в поезде больше пяти суток. И хотя мама часто говорила: «Сережа, смотри, верблюды», Сереже все-таки немножко надоело. Верблюды паслись далеко, и смотреть на них из окон было неинтересно. К городу Чарджую (теперь — Чарджоу. — Прим. ред.) приехали под вечер и сейчас же поехали на извозчике в гостиницу. Мама жаловалась, что всю ночь не спала от клопов, а Сережа очень удивился: он ни одного клопа не видал.

Комната была странная: окно было посередине потолка и ничего из него не было видно.

После чаю пошли в контору пароходства, и там оказалось, что пароход пойдет только через io дней. Мама очень огорчилась. Ждать так долго было нельзя. Она пошла в чайхану искать попутчиков. Сережа шел с ней, но все останавливался, и его приходилось тянуть за руку: проехала арба на огромных колесах — спицы у колес в два метра, протрусили два ослика с узбекскими мальчиками, попадались навстречу узбеки в полосатых халатах и больших бараньих шапках.

«Неужели им не жарко?» — думал Сережа.

Солнце палило нещадно. Реки нигде не было видно. Чайхана — это просто чайная. Только в ней нет ни столов, ни стульев, а сидят на полу на циновках и пьют чай из маленьких полоскательниц.

Попутчики нашлись: два молодых студента и сухенький старичок-агроном. Они сказали, что лодка есть, маленькая, как раз на пять человек. Ехать можно уже сегодня, но выезжать надо вечером, когда стемнеет, и потихоньку, чтобы не узнали другие лодочники.

— Почему? — удивилась мама.

— У них очередь, кому везти, а лодки очень большие, человек на двадцать, надо ждать несколько дней, пока соберется партия. А эти лодочники нездешние, русские, из Турткуля приехали по своему делу и едут назад, хотят захватить пассажиров.

Турткуль — это был город, где жил папа. Все было понятно. Но днем в гостиницу пришел человек и сказал маме, что она напрасно согласилась ехать — лодка очень плохая, а река капризная… да и лодочники злы.

— Вы не знаете, какая это река.

Мама волновалась. Ехать надо было 500 километров.

А Сережа все удивлялся: где же река?

Когда стало темнеть, появилась арба на огромных колесах, откуда-то из переулка попутчики тихонько снесли вещи, положили свои корзинки, на них тюки с подушками.

— Садитесь теперь вы с мальчиком наверх, — сказал студент, — а мы уйдем вперед, так будет незаметней. Да возьмите, пожалуйста, вот этот узелок.

Мама едва забралась на верхушку высокого воза и взяла на колени порядочный узлище. Сережа пристроился рядом. Арба тронулась.

— Сережа, ведь это, кажется, сырые яйца, — вдруг с ужасом сказала мама.

Сережа не понял, чего мама боится. Разве это какие-нибудь особенные яйца и из них что-нибудь выведется — например змеи? Но когда в узле захрустело и мама горестно посмотрела на свое светлое пальто, Сережа догадался, в чем дело.

Арба выехала за город и ехала, скрипя и подпрыгивая по каким-то пустырям без дороги. Возчик, молодой узбек, кричал на лошадь непонятные слова. Кругом не видно было ни души. В узле хрустело, но мама уже не смотрела на пальто: она обхватила одной рукой Сережу, а другой держалась; видно было, что она боялась упасть. От ее страха, от сумерек и пустынности места Сереже стало немножко жутко.

И вдруг он увидел реку: прямо за ней всходила огромная красная луна. Вода казалась черной, и другого берега не было видно. А поодаль тянулся поперек реки длинный бесконечный ряд огоньков.

— Это мост, Сережа, — сказала мама. — Помнишь, мы переезжали в Самаре мост через Волгу?

Тот был один километр с четвертью, а этот — без четверти два километра.

Арба качнулась на повороте, наклонилась, и что-то затрещало. Мама ахнула, возчик закричал на лошадь, и вдруг в тишину врезались другие нестройные крики. На берегу реки горел костер. Около него человек десять в пестрых халатах и мохнатых шапках кричали и грозили, размахивая руками. Лошадь остановилась. К арбе подошел студент и помог маме сойти с воза. Она даже ничего не сказала про яйца и только спросила: «Где же лодка?» Студент молча подошел к воде. У берега качалась маленькая четырехвесельная лодка. Сережа поскорее забрался на корму.

— Какая маленькая, — сказала мама. — Где же лодочники?

Студент молча указал на людей у костра. Вдруг от них отделился высокий узбек с черной бородой и безобразным шрамом через все лицо. Он заговорил что-то сердито и угрожающе, показывая на лодку. Но нельзя было понять, что он говорит. А студенты стали класть вещи в лодку, она села глубже в воду, и по стенкам ее внутри побежали тоненькие струйки.

— Лодка худая? — спросила мама.

— Жарко, рассохлась, — ответил студент.

Сзади у костра все еще кричали. Казалось, что сейчас начнется драка. Сережа сидел и смотрел то на лодку, то на людей у костра. Он забыл, что это были лодочники, и думал, что это разбойники.

— Нет, — сказала вдруг мама, — я не поеду. У меня ребенок, я не могу рисковать.

— Как хотите. Вынимать ваши вещи? — спросил студент.

— Да, пожалуйста. Вылезай, Сережа, мы не поедем.

Сережа слышал, но не двигался. Он думал, что что-нибудь не понял. Не для того разве они ехали пять суток в поезде, потратили столько денег, тряслись в арбе, чтобы ехать к папе? И теперь, когда он уже в лодке, вылезать? А мама оглянулась и увидела, что извозчик уже уехал. Должно быть, ей стало страшно остаться на берегу одной с вещами и кричащими узбеками. Она пошептала что-то и сказала:

— Не надо вынимать вещей, я еду.

Вдруг сзади все стихло. Подошли два лодочника и стали прилаживать весла. За ними подошел страшный узбек со шрамом; он кланялся и добродушно улыбался, держа шапку в руках: он желал счастливого пути. «Точно в сказке», — подумал Сережа.

— Две четверти поставили, — сказал русский лодочник, — садитесь скорее, отъезжаем.

— Лодка течет, — сказала мама.

— Замокнет. Отъедем, камыша настелем. Садитесь.

Луна поднялась уже высоко, и на воде колыхался от нее серебряный столб. Маленькая лодочка тихо плыла по течению тихой реки.

Гребцы сидели на веслах. Пассажиры лежали поперек лодки, ближе к корме на постланном камыше, лежали, головами врозь. «Как карточные короли», — думал Сережа. Ни одного самого маленького свободного местечка не было. Вода тихо плескалась о борт лодки.

Вода была цвета густого какао. Чтобы пить ее, мама с утра набирала целый бидон и давала ему отстояться. Тогда вода делалась прозрачной и на дне бидона оставался толстый слой песка.

Низкий берег порос камышом, а кое-где он поднимался песчаными обрывами. Нигде ни домика, ни человека. И на реке — ничего. Только выступают кое-где песчаные мели, и река, широкая, как море, катит через них коричневые волны.

Рядом с Сережей лежит старичок-агроном. У него седая бородка и молодые глаза. На руках и лице загар коричневыми пятнами. Он рассказывает:

— Знаешь ли, Сережа, что здесь, по берегам Аму-Дарьи, водятся тигры. Ночью они приходят к реке пить. Вот когда мы пристанем к берегу на ночь, пойдем с тобой на них охотиться. Может быть, одного застрелим.

— А из чего мы будем стрелять? — спрашивает Сережа.

— Как из чего? А камыши? Ведь они пустые внутри, туда можно положить мелких камешков, курок приделать, вот и ружье. Пойдем! Ты не боишься?

— Нет, — говорит Сережа, — с ружьем не страшно.

Скорее бы вечер! День тянется долго. Солнце жжет сквозь парусиновый зонтик, который раскрыла мама. Все время хочется пить. Только когда солнце совсем окунулось в реку, гребцы направились к берегу. И тогда Сережа почувствовал сильный сладкий запах.

— Что это пахнет? — спросил он.

— Это джидда, — сказал агроном. — Видишь большие деревья на берегу? У них серебристые листья и маленькие желтые цветочки. Они цветут два раза в лето.

Лодка зашуршала по песку и толкнулась носом в берег. Все вылезли и сейчас же стали собирать сучья и палки для костра. Сережа, конечно, помогал. Скоро закипел на костре котелок с яйцами, и потом в том же котелке сварили чай. Сережа пил его из своей кружки. Он был мутный и пахнул дымом. Сережа выпил и попросил еще, но больше не дали.

— Ложитесь скорее спать, — сказала мама, постилая на землю пальто.

Сережа посмотрел на старичка.

— Ложись, Сережа, — сказал тот, — а я пока буду делать ружья. Я разбужу тебя, когда будет время.

Засыпая, Сережа слышал, как пахнет джидда, а просыпаясь, он услыхал мерные всплески весел. Сережа протер глаза и посмотрел кругом. Он лежал в лодке на своем месте, а старичок — на своем.

— Дедушка, — спросил Сережа с великим удивлением, — а как же тигры?

Старичок засмеялся.

— Дедушка, — спросил опять Сережа, — это… были шутки?

Голос его дрожал, а глаза были полны слез, но он улыбался.

— Ну конечно, Сережа, это были шутки. Охота на тигров — это, брат, дело серьезное. С нашими ружьями от нас бы и косточек не осталось. Вот шакалы — другое дело, с ними мы, пожалуй, еще справимся. А их здесь множество. С ними и ружей не надо — их прямо ловят за хвосты. Мы их наловим, хвостами свяжем, да и пригоним к лодке, а потом запряжем, они нам лодку потянут. Хорошо будет? Пойдем сегодня ночью?

Сережа верит и радостно смеется. Скорее бы вечер! Но день еще длиннее вчерашнего.

Дима очень любил свою молодую хорошенькую няню. Часто он подходил к ней и, задрав высоко голову (так как он приходился ей как раз до колена), говорил с застенчивой нежностью:

— Нюся, я тебя люблю.

Когда няня вечером уходила (а она иногда уходила то на вечер, то на собрание), Дима капризничал, и маме приходилось около него сидеть.

Так было и в этот вечер. Нюша сказала жалостливо:

— Уж вы, матушка, посидите у Димочки. Димину мать звали матушкой, потому что его отец был священник.

Дима не засыпал так долго, что мать вышла из маленькой комнатки, где Дима спал с няней, в большую и сказала старшим детям:

— Молитесь, дети, без меня и раздевайтесь, а то уже поздно.

Только она успела это сказать, как в дверь постучались, и вошли двое: председательница сельсовета и милиционер.

— Что? — спросила мать.

— Мы пришли делать опись имущества, — сказала председательница. У нее лицо было точно вырезанное из дерева и мужской голос. — Вы не уплатили налога.

— Ведь только утром принесли извещение, и муж уехал искать денег, — сказала мать. — Он еще не вернулся. Вы же понимаете, что 200 рублей собрать нелегко, когда мы только что уплатили 300.

— Нам до этого дела нет, — грубым голосом сказала председательница. — Вам дали срок до семи с половиной часов вечера, а теперь уже восемь. Мы должны делать свое дело.

— Должны, так делайте, — сказала мать. — А я пойду делать свое. У меня ребенок плачет.

И она ушла к Диме.

Прошло минут пять. Матушка была глуховата, и ей казалось, что очень тихо. Она успокоилась и вспомнила про старших детей. Что они там делают?

Она подошла к двери и остановилась на пороге.

Двое чужих переговаривались в углу:

— Комод, ну пиши 26 рублей.

— Кровать — 15.

— Стол…

А трое детей стояли посреди комнаты с серьезными, немного испуганными лицами и громко во весь голос молились.

Пятилетняя Лиза с большими черными глазами отчетливо, торжественно выговаривала:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.

Чужие закончили опись и ушли. Дети улеглись спать.

В двенадцать часов ночи отец привез деньги, а когда рассвело — в восемь часов утра, — мать отнесла их председательнице.

— Что же так рано? — сказала та.

Но матушка приняла это за насмешку и ничего не отвечала. Дня через три Нюша была вечером на собрании и утром рассказала:

— Что это с нашей председательницей сделалось? Такая она свирепая, а вчера, как стали самообложение раскладывать, много на нашего батюшку хотели наложить, а она говорит: «Что с него взять, у него ребят — куча, мал мала меньше». Стала за нас заступаться, и наложили только 100 рублей.

Таня и Алеша болели корью в гостях у тети Наташи. Таня очень любила туда ездить: там было много детей, как и дома, но там было, кроме того, много игрушек и достаточно еды. Дома, где в ту осень было голодно, утром, когда дети, проснувшись, ждали, чтобы встать, пока железная печурка обогреет угрюмую комнату, кто-нибудь часто спрашивал:

— Мама, посмотри хорошенько, не завалялась ли где-нибудь какая-нибудь корочка?

И мама отвечала грустно, а иногда сердито: — Да я уже вчера вечером хорошо смотрела. В этот раз Таня особенно была рада ехать, потому что с ней ехал Алеша — будет как будто кусочек дома. Но в поезде ей стало нехорошо: голова болела и мутило так, что ничего не хотелось есть. Алеша же так крепко заснул, что тетя Наташа едва вытащила его из вагона. Шел дождь, было холодно и темно. Таня, выйдя из вагона, сказала со страхом:

— Ой, как темно, как холодно, как грязно! Как же мы пойдем?

Но вспомнила, что ей уже шесть лет, а Алеше только четыре, и прибавила:

— Ну, ничего, как-нибудь доберемся.

К счастью, нашелся извозчик. И когда все уселись и поехали — дети, тетя Наташа и дядя Миша, который их встречал, — то Таня забыла, что ей нездоровится, а у Алеши пропал сон.

В доме было тепло и светло, самовар кипел на столе, дети поели и улеглись очень весело.

А утром Таню рвало, и она уже не могла встать: у нее был сильный жар. Четыре дня ей делалось все хуже и хуже, а на пятый день тетя Наташа заметила у нее на лице красные пятнышки и испуганно сказала:

— А ведь это корь!

Она подумала, что, значит, заболеет и Алеша, и ее младший сынок Николенька, у которого еще не было кори. Ему было только два года.

Так оно и случилось. Таня еще три дня бредила и ничего не ела. А когда ей стало немного лучше, заболели сразу Алеша и Николенька.

На седьмой день им было особенно плохо. Оба они были пестрые и краснокожие, как индейцы, и температура у обоих была 40.

Тетя Наташа сидела с Николенькой на руках на своей кровати, а Алеша лежал рядом в его кроватке с решеткой, а Танина кровать стояла поперек комнаты, и Таня сидела в ней очень худая, с маленькой стриженой головкой на тоненькой шее. Ей теперь часто хотелось есть, она по ночам часто кричала: «Супу, кофе!» — и ее приходилось уговаривать, что по ночам супа не варят, и давать ей хлеба с маслом.

Алеша заскулил:

— Хочу на ручки!

— Потерпи немножко, Алеша, — сказала тетя Наташа, — я не могу тебя взять, у меня руки заняты. Вот когда Николенька заснет…

Алеша затих. Прошло с полчаса. Тетя Наташа тихо баюкала Николеньку. Вдруг Алеша неудержимо заплакал:

— Не могу больше терпеть!

— Что ты, — всполошилась тетя Наташа, — на горшочек?

— Нет, на ручки, не могу больше терпеть. Совсем не могу.

Тетя Наташа попробовала положить Николеньку, но он закричал, и она опять его взяла. Она хотела предложить сказку, но все сказки вдруг вылетели из головы.

— Какой ты глупый, Алеша! — рассудительным голосом сказала Таня. — Ведь Николенька меньше тебя, а тоже болен, как ты. И ведь тетя Наташа ему мама, а нашей мамы ведь здесь нет.

Алеша ничего не отвечал, только всхлипывал жалобно.

— Ну, уж иди ко мне, малыш, — снисходительно сказала Таня. — Иди, я тебя подержу.

Алеша вздохнул, покоряясь печальной необходимости, и неловко полез через решетку кровати. Голые его ноги мелькнули в воздухе, потом он долго возился, устраиваясь поудобнее на маленьких Таниных коленях. Наконец он затих. Стемнело. Ангел сна неслышно распростер свои крылья.

Дети пришли с гулянья и заглянули в комнату. Алеша спал, свесив с Таниных колен красное, в пятнах, лицо. И Таня спала, уронив голову на Алешино плечо. Спал Николенька у мамы на руках. Спала и мама…

Катя с Тёмой заболели. Их положили в одну больницу, но в разные отделения. Они впервые оказались так далеко от семьи и очень тоскуют.

Я иду навещать племянников. Первым вижу Тёму — его группа гуляет в садике. Он тоже видит меня, но вместо «здравствуй!» я слышу:

— Вот Нина пришла, сейчас будет о Боге говорить.

Пообщавшись с племянником и отдав ему гостинцы, поднимаюсь в старшее отделение, к Кате. Она, видимо, давно сидит на стульчике, ожидая родных. Увидев меня, всплескивает руками и горестно восклицает:

— Я так и знала, Нина, что это ты придешь, а не мама!

Тёме почти четыре года. Мы сидим в комнате.

В то лето сильно повысили плату за электричество, и потому свет мы не включаем.

Солнце уже село, но полная темнота еще не наступила, неяркий свет из окна позволяет различать предметы в комнате.

С Тёмой сидеть легко. Он парень бывалый и привык сам себя развлекать. Сейчас у него в руках пингвин из киндер-сюрприза. Тёма усердно, почти яростно, то собирает его, то сразу же, так же усердно, разбирает. Наконец одна деталька (клюв) куда-то закатилась.

— Нина, ищи клюв!

— Ишь какой умный! Сам потерял, сам и ищи!

Тёма ищет. А я решаю просветить неграмотного племяша.

— Тёма, — важно говорю я, смотря с дивана на пол, где сидит Артем, — вот если бы ты помолился Господу, то нашел бы свой клюв!

Тёма искренне удивлен. Таких вещей ему никто никогда не говорил. В старых колготочках, доставшихся от старшей сестры, он ползает под диваном (наш диван стоит на высоких ножках) и очень серьезно твердит:

— Господи, помоги мне найти клюв! Пожалуйста! Господи, помоги!

И через несколько минут клюв (величиной с булавочную головку!) находится.

Вот такие у нас «плоды просвещения».

Однажды вечером звоню сестре. Обсудили наши небольшие проблемы, и вдруг она говорит: «Тут Тёма тебя просит!»

Батюшки-светы! Обычно его к телефону не дозовешься.

— Я слушаю, Тёма!

— Нин, ты не можешь попросить Там, чтобы мне приз дали по мягкой игрушке?

Я не понимаю:

— Где Там, Тёма?

— Ну, Там! — очень многозначительно повторяет Тёма.

Наконец до меня доходит. Тёма занимается в кружке, где шьют мягкую игрушку. Скоро предстоит конкурс этих игрушек, Тёма хочет получить первое место, а меня просит помочь. Ему кажется, что если я работаю в храме, то Там, на небе, среди святых, у меня «свои» люди, а значит, мне с ними легче договориться.

По дороге домой из нашей деревенской церкви стоит ларек, где кроме всего прочего продают любимые Тёмой сникерсы, попкорн и, конечно, жвачку. Он знает, что я не буду ему все это покупать, и нашел выход. Он становится прямо напротив продавца и стоит так минут двадцать. Пока не подойдет какой-нибудь добрый дяденька и, увидев «милого» мальчика, не пожалеет его и не купит на свои деньги все, что тот пожелает. Увести Тёму — «не позорься!» — я не могу, он упрям, как маленький ослик. Уйти и оставить его одного я тоже не могу — дорога до нашей дачи дальняя, ребенок маленький. И я, заложница злого мальчишки, стою рядом с ларьком.

— Тёма! — в который раз говорю я ему злым шепотом. — Идем домой!

Тёма молчит, он спокоен и знает, что ситуация в его руках. Наконец появляется очередной покупатель, замечает наши хмурые лица и спрашивает:

— Вашему мальчику что-то хочется?

Кончается всегда одинаково: впереди идет жующий сникерс Тёма, а сзади я, возмущенная. Вот так бы и треснула. Знаю, что нельзя, а следовало бы!

Мы живем на даче в городе Ряжске Рязанской области. Часто, возвращаясь с Тёмой и Катей из городского парка, накатавшись, накачавшись на каруселях и качелях, мы находим нашу калитку запертой на большой замок. Это значит, что наша бабушка ушла на другой участок и унесла единственные ключи.

Мы давно придумали, как выйти из этого затруднительного положения. Кто-то из ребят (чаще Тёма) перелезает через забор и открывает ворота, которые запираются на засов.

Трудность состоит в другом. Вернее, две трудности. Первая — та, что забор довольно высок, а спрыгнуть нужно на асфальтированную дорожку рядом с клубникой. Клубника же обнесена низенькой железной оградой, так что если не рассчитать прыжок, то ноги попадут в эту ограду. Вторая трудность вот какая. Недавно мне попалась в руки книжка об одной известной английской актрисе. Там рассказывалось, как ее сынишка тоже перелезал через забор на даче, очень неловко сел на колючее ограждение и тяжело поранился. Эта история очень взволновала меня еще и потому, что наш Тёма вообще крупный специалист по ссадинам, синякам и порезам. И вот сейчас, стоя с Катей внизу, запрокинув голову и наблюдая, как Тёма карабкается по забору, я грозным шепотом взываю:

— Тёма, молись Николаю Угоднику!

Тёма лезет молча. Он много раз слышал историю о бедном английском мальчике и, если честно, сам немного боится.

Вот половина его туловища перегнулась через забор, нам видны только коротенькие штанишки и исцарапанные ноги в сандалиях. Вдруг Тёма замирает на месте, и мне слышен громкий шепот с той стороны забора:

— Нин! Я забыл, кому молиться-то?

— Николаю Угоднику!

— А, точно!

Ноги исчезают, слышен тяжелый прыжок — Тёма приземлился. Через некоторое время ворота со скрипом впускают нас на родной участок.

Я провожу с ребятами весь отпуск и возвращаюсь в Москву. Изредка выбираюсь на дачу — и вновь мы с Катей, задрав головы, наблюдаем, как Тёма карабкается на забор.

И снова, в который раз, он замирает на самом верху и спрашивает:

— Нин, кому молиться-то? Я забыл.

— Николаю Угоднику.

— Ах да! Точно!

На даче мы дружили с семьей местного священника отца Андрея.

Его трехлетняя дочка Соня очень интересно играла с детьми: она попросту все игрушки, и свои и чужие, сгребала к себе в кучу.

Не из жадности, а скорее из-за какого-то непонимания, как играть вдвоем или втроем. В то лето, к сожалению, у меня появилась скверная привычка: прежде чем на кого-то пожаловаться или кого-то (увы!) осудить, я прикладывала руку к груди и со вздохом говорила: «Прости меня, Господи, грешную!» А дальше сообщались «новости».

Мы с Тёмой идем через базарную площадь. Мы устали — с утра были на службе, а потом зашли в гости к батюшке с матушкой и засиделись. Тёма долго идет молча. Затем вздыхает совсем по-взрослому и произносит: «Надоела мне эта Соня!» Потом, помолчав, добавляет очень серьезно: «Прости меня, Господи, грешного!»

Я рассказываю об этом отцу Андрею. Он лукаво смотрит на меня и говорит с улыбкой: «Где-то я это уже слышал!»

Ранним утром мы (Катя, Тёма и я) направляемся на службу в кладбищенскую церковь, расположенную далеко от нашего деревенского дома.

Мы с Катей идем молча и спокойно, Тёма же все время подпрыгивает, причем каждый раз по-новому, по-особенному: то отталкиваясь двумя ногами, то, повернувшись правым боком, прыгает справа налево, то — наоборот.

— Тёма, чего ты прыгаешь-то? — говорю я очень недовольно. — Лучше думай, что отцу Андрею на исповеди будешь говорить.

— Знаешь, Нин, — на этот раз ему удается подпрыгнуть еще выше, — у меня три греха, и я их помню. Первый — топор без спроса взял, второй — бабушку не слушал, третий — нехорошее слово сказал.

И Тёма снова отталкивается от земли. А я сразу понимаю, почему ему, идя в храм, так легко подпрыгивать, а мне так тяжело передвигать ноги.

Выхожу из нашей дачной калитки и вижу: толстый мальчишка лет двенадцати и две очень маленькие девочки умирают со смеху.

У мальчишки на правой ноге сандалия нормального размера, на левой — туфелька, видимо, взятая у подружки, и он хочет побежать в этой неудобной паре. А одна из девочек пытается надеть его обувку, и от смеха они не могут сдвинуться с места.

Светит яркое, но еще ласковое солнышко. Только начались каникулы. Эти дети приехали на дачу, встретились с друзьями, которых не видели целый год.

Серая Москва со свинцовым небом, надоевшая детская площадка и, конечно, уроки, уроки и уроки остались позади. И не важно, над чем смеяться и во что играть. Главное, что не надо ходить в школу, главное, что с тобой твои друзья, которые так же рады тебе, как и ты им…

«Ах, какие же вы глупыши!» — думаю я. И мне вдруг становится грустно, что не бегать мне больше наперегонки беспечной птахой.

— Ты только попробуй, — уговаривает меня сестра, — дорога гладкая!

— А собаки? — уныло спрашиваю я, чувствуя, что поддаюсь.

— Мы поедем другой дорогой, там нет собак! Моей сестре легко говорить, она мастер спорта и с пяти лет играла с братом во все мальчишеские игры, а я… Да, я не боюсь этого сказать, я плохо езжу на велосипеде, особенно по дачным закоулкам. Все время падаю, а если учесть, что у меня очки…

Мы все наконец садимся на велосипеды. В корзине у Тёмы едет трехлетняя Маша. Подпрыгивая на своем «Школьнике», я вспоминаю рассказ Юрия Башмета о приятеле-пианисте, который вырос на берегу моря, но так и не научился плавать. И это правильно, думаю я, и это нормально! Все великие люди…

— Нина, — обрывает мои мысли Тёма, — у тебя руль задом наперед!

Разворачиваю руль на 180 градусов. Мог бы и пораньше заметить, думает только о себе! Так, о чем это я?.. Да, о Башмете. А если вспомнить Михаила Ивановича Глинку, слабого и болезненного, боящегося сквозняков… А-а-ах! Вместо дороги я вижу небо, большое и чистое. Почему-то сразу вспоминаю князя Андрея Болконского и Аустерлицкое сражение. Наверное, потому, что я, как снаряд из пушки, вылетаю из седла велосипеда вперед на дорогу.

Смеются все, даже маленькая Маша. Я поднимаюсь с земли (больно!), молча, с большим достоинством, не глядя на родственников-мучителей, разворачиваю велосипед и иду назад к даче. Идти долго. Они тоже слезают и идут за мной. Едет только Маша в корзине. Все молчат, не сводя взгляда с моего лица. Боятся опять засмеяться?

Тысячу раз правдиво Евангелие: «враги человеку домашние его»… И еще: «претерпевый до конца спасется». Да, я буду терпеть. О-о-ох! Если бы Тёма меня не подхватил, я бы точно упала снова — на этот раз в канаву.

Родители Тёмы, моя сестра и ее муж, могут только изредка приезжать к нам на дачу. Но зато сколько радости приносят их приезды.

Конечно, одна из главных радостей — это подарки, которые привозят папа и мама. Обычно отец дает ребятам немного денег на сладости.

Они их сразу прячут в круглые жестяные коробки из-под леденцов (у каждого своя коробка). С этого момента с коробкой уже не расстаются: за обедом кладут рядом с тарелкой, ночью — под подушку. Трата денег тщательно обдумывается.

У деревенского киоска, где продаются чипсы, сникерсы и тому подобное, наблюдается такая сцена. Пятилетний, не умеющий читать и считать Тёма и восьмилетняя «образованная» Катя (вполовину выше своего худенького братца) горячо обсуждают покупку. Вернее, обсуждает Катя. Размахивая руками, убеждает в чем-то брата. Тёма сосредоточенно думает. Ему нередко приходится страдать от хитростей старшей сестры. Наконец он решается.

— Ну что я могу здесь купить? — кивает он на витрину.

Катя опять начинает говорить. Я вижу только ее спину и косу, которая покачивается то в одну, то в другую сторону. Мне становится скучно смотреть на маленьких жадин, и я отхожу к другому киоску.

Длинный жаркий деревенский день заканчивается.

За каким-то делом прибегаю из огорода в прохладный дом и вижу удивительную картину.

Надо заметить, что с самого раннего детства наш Тёма плакал как-то по-особенному. Слезы у него именно выкатывались из глаз, а не текли по щекам, как это обычно бывает. При этом Тёмины слезы были круглые, как горошины или как градины, выкатывались очень быстро, одна за одной, и весь облик Тёмин производил до того горестное впечатление, что сжималось сердце. Сейчас, правда, Тёма плачет очень редко и очень обыкновенно, как большинство людей.

Тёма стоит на коленях перед старой табуреткой. На табуретке лежат смятые бумажные деньги. Бритая Тёмина голова (на лето его всегда стригут «под ноль») качается из стороны в сторону. Из глаз катятся огромные слезы-горошины. Тёма немного подвывает.

У него получаются как раз такие звуки, которые поет наш церковный хор в начале хоровой репетиции: «И-и! О-о! А-а!»

— Тёма, что случилось?!!

Тёма продолжает качаться, потом легонько стукается бритой головой о табуретку и вдохновенно восклицает:

— Вот и все, Нина! Вот и все, что у меня осталось!!!

Оказывается, хитрая Катя вновь надула младшего брата. Тёма, не умея ни читать, ни считать, доказать Катино плутовство не может, но при этом ясно видит, что конфет куплено мало, а денег почти не осталось.

Мне хочется смеяться и при этом очень жалко мальчишку. Кажется, что, будь я сейчас на спектакле, где играет Иннокентий Смоктуновский, я услышала бы такие же горестные вопли и увидела те же трагические жесты, как и у нашего «страдальца».

«…И нет спасения?.. О, у судьбы я в горьких дурачках…»

Наш участок окружен небольшой канавой — чтобы вода не скапливалась на грядках. Канава вносит много разнообразия в детскую жизнь. Там плавают длинные червяки, иногда барахтается жук-пожарник, а порой — что особенно ценится! — может прятаться лягушка.

Уже второй час почти неподвижно, на корточках Катя с Тёмой сидят у канавы и смотрят в мутную воду (ночью шел сильный дождь).

— Нина! Помолись, чтобы мы лягушку поймали!

Я молчу, потому что ужасно сердита: вместо того чтобы помогать полоть сорняки, они занимаются ерундой!

— Нина! Ты плохо молишься!

— Знаете что?! Вам нужна лягушка, вы и молитесь!

Проходит некоторое время. Вдруг лягушка (она, видно, давно сидела на дне канавы) обнаруживает себя. Тёма вытаскивает ее сачком и торжественно несет к старой бочке у забора. Бросив лягушку в воду, ребята наблюдают за ней.

Я тоже отрываюсь от грядки и иду смотреть на пленницу. Очень крупная, она сидит не шелохнувшись. Мне становится жалко беднягу. Переключив ребят на другое занятие, я вытаскиваю лягушку и смотрю, как она скрывается в траве.

У нас на даче нет громоотвода. И если гремит гром, гроза и идет дождь, мы должны выключать свет, телевизор и радио.

Сидим в темноте: попробуйте в эти минуты удержать ребят в спокойном состоянии, вы сразу поймете, как это нелегко.

— Нин, расскажи что-нибудь. Только не про Бога!..

Что рассказать, если с утра ты был в парнике, затем готовил обед, мыл посуду на улице (у нас нет горячей воды), затем опять парник…

Но все равно нужно рассказать что-нибудь. Начинаю почему-то говорить о Петре I, о его сестре Софье, о бунте стрельцов. Я так увлекаюсь, что даже не слежу за ребятами. В тот момент, когда я красочно описываю сцену стрелецкой казни, Катино ровное дыхание дает мне понять, что она давно спит. Тёма, дождавшись наконец паузы, сонным голосом говорит:

— Нин, давай спать, уже поздно!

Разочарованная, ложусь в постель и долго ворочаюсь, не сплю.

Утром требовательно звонит будильник. По утрам на даче мы делаем летнее школьное задание и стараемся, чтобы ребята не залеживались в постели.

Тёма с трудом отрывает голову от подушки:

— Это не будильник! Это утро стрелецкой казни!

И закрывается одеялом.

Мы с Катей бредем по Измайловскому парку. Собираем листья и желуди для поделок. Разговор заходит о храме. Катя уже год отказывается ходить на исповедь и причастие.

И вдруг в этом парке у меня открывается дар слова. Я вспоминаю случаи из своей церковной жизни, вспоминаю прочитанное… Легко нахожу слова, понятные девятилетней девочке. Она молчит, лицо ее серьезно.

Мы приходим домой, аккуратно складываем свои находки, ужинаем. И вот когда я стелю постель, мне в голову приходит неожиданная мысль.

— Катя, — спрашиваю я осторожно. — А когда мы с тобой гуляли по парку и говорили о храме, ты поняла, о чем я говорила?

Катя спокойно и доверчиво смотрит на меня:

— Знаешь, Нин, я ничего не поняла!

Да, бывают в жизни светлые минуты! Например, когда племянник обращается ко мне как к авторитету по богословскому вопросу. Тёма спрашивает меня:

— Нин, какое оно, это Царство Небесное? Все думаю про это и никак не придумаю!

Я начинаю говорить. Говорю хорошо и долго, привожу из жизни святых примеры, один ярче другого. Катя давно уже спит, она всегда засыпает первой. Тёма еще ворочается.

— Знаешь, Нин, — говорит он вдруг, решительно перебивая меня на очень красивой фразе, — давай спать! Уже двенадцатый час!

Оскорбленная, я переворачиваюсь на другой бок, лицом к стене.

Мы с Машей сидим на кухне. Маше два года и пять месяцев. Она пообедала, и ей дали несколько конфет. Мне хочется приучить ее делиться с другими, и я прошу:

— Дай мне, пожалуйста, конфетку!

Маша с удовольствием жует и важно отвечает:

— Неть! Масе надо!

Я возмущаюсь:

— Ишь ты какая! Ты ешь, а я что буду?!

Немного подумав, Маша спокойно отвечает:

— Сюп (суп)! Сюп!

У Маши юбилей: 10 лет. Для нее и подружек устроили небольшой праздник в детском кафе. Звоню на следующий день, поздравляю. Она подробно рассказывает, что ей подарили. Потом спрашивает:

— А ты где?

— В санатории, в Кашире.

Маша голосом сиротки тоскливо тянет:

— Ни-ин! А ты мне привезешь что-нибудь из Каширы?

Некоторое время спустя я напоминаю Маше эту историю.

— Ну-у, — говорит она, — тогда мне сколько лет-то было?

— Десять, — отвечаю я.

— Ну, вот видишь!

Сейчас Маше и с половиной лет.

— Привет!

— Здравствуй, Маша!

Должно было произойти что-то особенное, если Маша сама мне позвонила. По голосу слышно, что она идет по улице и очень спешит.

— Ты поможешь мне написать сочинение?

— Конечно, Маша!

— Там четыре темы, я выбрала вот какую: «Твое любимое время года и твой любимый день в году». Запомни: мое любимое время года — это весна! Весна, поняла? А любимый день в году — день рождения. Поняла? А остальное… Остальное сама придумай!

Мы стоим — и, увы, уже давно — в пробке по дороге в Москву. В машине жарко и душно. А что делать? Занятия в школе давно закончились, но преподавательница английского решила устроить зачет аж в июне! Мы давно перебрались на дачу и вот теперь едем оттуда все вместе. Даже с нашей собакой Кошей. Коша, бедняга, плохо переносит поездки на машине.

Подъехав к школе, где занимается Маша, мы упрашиваем охранника (сидеть в машине уже нет сил) и, в дачной одежде, с бедной Кошей в наморднике и на поводке, усаживаемся на скамейке в вестибюле.

Урок длится долго, наконец ребята начинают сбегать с лестницы. Маша спускается медленно. Подойдя к нам, она тяжело вздыхает и говорит:

— Опять я по английскому первая!

Коша жалобно скулит.

Я уезжаю в город по делам, оставив ребят на даче одних. Вечером Тёма открывает мне калитку.

— Ну как? — спрашивает он многозначительно.

Я вспоминаю, что перед отъездом просила его помолиться о моих делах.

— Ой, Тёма! — всплескиваю я руками. — Все прошло хорошо. Ты, наверное, молился?

— Ну-у! — Вид у Тёмы очень важный. — Я выделил несколько минут.

Копаю картошку, а неподалеку играет маленькая Маша. Оглядываюсь и вижу, что она держит в пальцах червяка и с интересом городского жителя его рассматривает.

— Маша, не трогай его, — прошу я, — червяки очень полезны.

Маша в недоумении смотрит сначала на меня, затем на червяка и с ужасом спрашивает:

— ЭТО надо есть?!

На даче я сплю с маленькой Машей на старой широкой кровати. У нее есть своя кроватка, но ночью Маша сильно ворочается и может свалиться. Я сплю с краю. Утром просыпаюсь от того, что Маша пальцами раздвигает мне веки:

— Ты спишь?

Ложимся спать. Прощаясь с Машей, я шутливо говорю ей:

— Пусть тебе приснится горба-атый и старый верблюд!

Потом я решаю, что мое пожелание грубовато.

— Пусть тебе приснится ослик, маленький и пушистый!

Маша, подумав, говорит, совсем как взрослая:

— Нин, ну ты уж определись: или ослик, или верблюд!

На даче трудно приучить ребят переобуваться, вбегая в дом за мячом или игрушкой.

А уж для Тёмы у меня сочинена загадка: «Если в раздевалке обувь стоит посреди дороги, на ходу — чья эта обувь?»

Долгий летний день. Ранний подъем, парник, огурцы, к которым не подлезешь, так они разрослись, обед, мытье посуды, потом собака Коша провалилась в подвал, и мы еле нашли ее…

Уставшая, сижу за кухонным столом, читаю журнал. Влетает Тёма.

— Нина! Хочешь загадку? Если чьи-то калоши стоят посреди раздевалки — ЧЬИ это калоши?

Оглядываюсь. Калоши, которые я надеваю в парнике… стоят посреди раздевалки. Тёмино лицо сияет.

В моей комнате открыта форточка. Заходит Тёма, который опять простужен. У него возле кровати целый караван: слон, мышонок и баран. Тёма направляется к своему каравану продолжать игру.

— Тёма! Уходи, форточка открыта!

— Ну что ж теперь делать! — спокойно отвечает он.

Ура, начались зимние каникулы! Наша прихожанка Жанна Борисовна рассказала нам, как делать маски к рождественскому балу. «Прико-ольно!» — сказала Катя, и мы решили делать.

Тёма всегда делает то, что делает старшая сестра, даже если она шьет платья кукле. Катиного терпения, как и обычно, хватает ненадолго, но Тёма, если захочет, может быть настоящим тружеником. Время от времени я отхожу от ребят на кухню, где варится суп. Слышу пение Тёмы, занятого вырезанием масок: «Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный, десятый наш десантный водольон, десятый наш десантный водольон!»

Везу племянницу к себе домой на каникулы и радостно предвкушаю, как мы будем с ней играть в купленные мною новые игры. Конечно, я приготовила и лото с интересными вопросами из церковной жизни, и новые детские песенки (как весело мы будем их разучивать на фортепиано!). Наконец я замечаю, что Катя как-то совсем и не рада, даже наоборот, очень расстроена.

— Что-то не так, Катя? Что случилось? Помолчав, собравшись с духом, она спрашивает:

— Нина! А ты будешь мне давать смотреть телевизо-о-ор…

И в голосе звенят давно сдерживаемые слезы.

Музей Скрябина. Маленький зал, в несколько рядов стоят стулья для зрителей. Сегодня выступают мои знакомые, и я пришла с племянниками и сестрой. Кате, которая сидит со мной рядом, слушать очень тяжело. Сидит она прямо, не двигаясь, но иногда из ее груди вырывается тяжелый вздох. Сколько в нем тоски и безысходности! Не так ли вздыхал Иосиф Прекрасный в плену у египтян… Ситуация осложняется тем, что по другую сторону от Кати сидит папа исполнительниц-пианисток. Начать объяснять это Кате — он непременно услышит. Я искоса посматриваю на него, бедного, и мне так неловко… Кажется, это самый длинный концерт в моей жизни.

Очень ранний летний рассвет. Мама встает.

Этого требует ее шестимесячный сын Володя. С мученическим видом и полузакрытыми глазами она меняет мокрые пеленки. Потом идет на кухню готовить завтрак своей звонкой пташке.

Не соска находит маленький Володькин ротик, а он сам «надевается» на соску. Громкие голодные трели смолкают так внезапно, будто у младенца есть кнопка и на нее вдруг нажали, отключив звук.

Через несколько минут — опять шум.

Володя пытается разбудить маму, спящую с пустой детской бутылочкой в руках. Это ему не удается. Зато просыпается Маша.

Мама использует еще одну возможность продлить пребывание в постели. Она перекладывает малыша из своей кровати в дочкину, где старшая сестра некоторое время с ним воркует. Он заинтересованно смотрит на нее. Сквозь дрему мама слышит Машино пение: «Жили у бабуси два веселых гуся…» Затем следует предложение: «Давай, Володька, я буду другой белый, а ты — один серый».

В мамином полусонном сознании плавают разрозненные мысли.

О муже, главе семейства. С ним они сейчас в разлуке. Когда-то в восторге били крыльями и гоготали, глядя друг на друга. Два веселых гуся. А теперь проводят порознь длинное дождливое лето.

О дочери. Ее косичках и платьицах. Как быстро она подросла. Кажется, совсем недавно родилась. Папы, как обычно, не было дома, когда мама поняла, что она в родах. Стараясь не пугать трехлетнего Степу, она тыкала пальцем в диск телефона. Безуспешно. Схватки как-то вдруг пошли полным ходом.

Машка вылетела пулей, попкой вперед, некоторое время не дышала. Мама ее потрясла, попробовала отсосать слизь из носа. Потом додумалась сунуть под холодную воду. Малышка завякала, потом была прижата к маминой груди и вскоре засосала и похорошела.

— Степан, иди сюда, у тебя сестра родилась.

— А почему она вся в мыле?

— Давай таз.

Это было маленькое шествие из ванной в комнату. Впереди Степка с тазиком в руках. Там плацента, с которой соединена пуповиной новорожденная. Мама с ребенком у груди шла следом, как бы ведомая на этом пуповинном поводке.

В комнате, по-прежнему невозмутимая и спокойная, она удобно устроилась в кровати. То есть они с дочкой. Позвонил папа, и сын сообщил ему, как мог, что произошло. Когда он пришел домой, мама услышала грохот упавшего на пол в прихожей велосипеда. Папа появился в комнате, увидел их и прямо в дверях рухнул на колени. «Слава тебе, Господи».

На этом «интересном» месте мама просыпается окончательно. В комнате дикий крик. Маленький Володя заходится. Марья лупит его и громко приказывает замолчать. «Гуси мои, гуси…»

Все то же дождливое лето на даче. Мама спешно достирывает под краном детские пеленки и твердит для успокоения: «Дети — цветы жизни… Да… Цветы… Сейчас я им устрою».

Дачный домик в это время сотрясается от внутренних противоречий. Снаружи слышны вопли младенца на первом этаже и дикий вой Машки на втором. Это означает, что Марья со Степой играют вместе. Их отношения сложны и противоречивы, как, впрочем, и у их родителей.

Мама — довольно подвижная особа, хотя это качество сочетается в ней с сонливостью и хронической усталостью. Такой вот многодетный парадокс. Ее галоши быстро хлюпают по размокшим дорожкам. Пеленки пришпилены к веревке (не для просушки, разумеется, а для дальнейшего полоскания под дождем), и она стремглав несется наводить порядок в своем «цветнике». Схватив на руки младшего, бежит по лесенке вверх устраивать расправу над старшими. Опять что-то не поделили. Мама объясняет Маше всю ужасающую неадекватность ее реакции на старшего брата. Исчерпав все доводы, она наконец применяет последний, бьющий безошибочно в цель:

— Не дам вам три рубля на чупа-чупсы!

Дети поражены, как громом. Дочь после паузы начинает оплакивать свое несостоявшееся удовольствие. Степан тоскливо спрашивает:

— А лаперики-то хоть пожаришь?

Это забавное словечко их деда (он родом из крымской деревни) закрепилось в семье как название всевозможных мелких мучных изделий. Оладьев, например.

Старший брат вредничает:

— Вот теперь из-за тебя мама нам лапериков не даст!

— Нет!!! — кричит сестра, обливаясь слезами.

— Ах ты, старая перечница! — пытается приласкать ее мама.

— Лаперечница она старая!

До мирного разрешения конфликта еще далеко, а мама все-таки не обладает ангельским терпением.

Раньше, до встречи со своим принцем и некоторое время после, она наивно полагала, что любовь — это радостный взрыв в душе. Потом оказалось, что любовь — это тяжелая работа по преодолению последствий того самого взрыва. Ведь никакая счастливая встреча не может в одночасье наделить человека любящим сердцем.

Любить очень трудно. И взрослых, и детей. Трудно любить чужих детей и нелегко своих.

«Милые мои, бедные. Как я виновата перед вами, злобная, усталая. Такой стервозной мамаше нельзя требовать от детей, чтобы они были воспитанными ангелами».

Вечером у родника запах леса и речки заглушен сильным кулинарно-кондитерским ароматом с ближней дачи.

— Лаперики где-то делают, — замечает Степан.

Все ладно, тихо. Ужинают без неприятностей, если не считать по ошибке налитый в Машины макароны кетчуп. Она громко возмущается. Бабушка угрожающе хмурится. Разгоняет сгущающиеся тучи Степа:

— Бабуль, а мы сегодня на роднике лаперики нюхали!

«Вот дикость!» Выражение это исходит из бабушкиных уст и адресовано, как правило, маме. Это трехдетное существо часто заслуживает возмущенного удивления. В быту с ней трудно сосуществовать, так как впопыхах она бьет, портит или выкидывает что-нибудь ценное; а также очень громко грохочет посудой, устраивает потопы в ванной и так далее.

Степан копошится в углу. Маша сидит посреди огромной кучи игрушечного хлама в центре комнаты.

— Марья, иди ко мне в тюрьму!

— Не хочу.

События развиваются стремительно. В только что обустроенной тюрьме вовсе нет заключенных. Один тюремщик. Он хватает сестру за шкирку и тащит туда. Ситуация выходит из-под контроля, и, почувствовав это, мама вылезает из-под кровати с половой тряпкой в руках. У нее веселое настроение, поэтому, размахивая, как транспарантом, своей тряпкой, она начинает громко скандировать:

— Свободу Марье! Свободу Марье!

Маша перестает орать. Ее бурные отрицательные эмоции меняются на столь же интенсивные положительные. Она начинает визжать от восторга и в конце концов оказывается за «колючей проволокой».

Их добрую бабушку эта акция повергает в состояние шока. Даже слово «дикость» кажется ей не вполне подходящим к безумной родительнице.

Маме трудно бороться со своей неудержимостью и разнузданностью. Читает она до умопомрачения. Когда мама еще была беззаботной и свободной, чтение книги от корки до корки было процессом, напрочь выключающим ее из обычной жизни. Сейчас мало что изменилось, хотя теперь она уже не может не менять горизонтального положения на вертикальное, пока не узреет слово «конец». Она читает ночью, потом днем ходит, как сова, с книжкой, читает на ходу, помешивая суп, кормя из бутылки младенца. При этом ее болезненно раздражают всякие попытки детей обратить на себя материнское внимание. Свои обязанности она выполняет кое-как или вовсе не выполняет. Сознавая все безобразие своего поведения, всякий раз принимает окончательное и бесповоротное решение впредь читать только газеты.

«Вот дикость!»

По причине маминой телемании из жизни семьи уже изгнан телевизор. Но не выбрасывать же книжки!

В три часа ночи, отвлекшись от своего чтива, мама вытаскивает из кровати дочку и сажает на горшок. Сонная Машка бормочет: «А то ты описаешься».

Это про себя. Она все еще не дружит с местоимением «я» и поэтому бывает с собой на «ты».

Оказавшись в постели, Машка, против обыкновения, не продолжает свой безмятежный сон, а садится и заявляет:

— У меня рот засох.

Почему-то ей не приходит в голову просто сказать: «Дайте водички попить».

Мама отправляется на кухню. Наливает родниковой воды в чашку. Затем в темноте никак не может нащупать ручку двери. И зачем закрывала? Здесь, в дачном домике, двери закрываются наглухо. Голова трещит от бессонной ночи и от запойного чтения. И книжка-то совсем не в ее стиле, хотя и увлекательная. Про сильных, красивых и самоуверенных людей, добивающихся в жизни всяческих успехов.

Мама шарит в темноте, пытаясь нащупать хотя бы выключатель и зажечь свет. Уже слышен жалобный плач там, за двумя закрытыми дверями. Становится даже как-то жутко. До того дочиталась, что не может теперь попасть в комнату к детям.

Когда она наконец ложится, уснуть уже трудно. Так всякий раз бывает. В голове шум и мысль о том, что, может быть, и засыпать-то уже не стоит. Все равно скоро вставать. Но как завтра (то есть уже сегодня) жить целый день, «пасти» детей, стирать, готовить?

— Нет. Больше ни за что. Буду читать, когда дети вырастут. Если доживу.

Утром, глядя на осоловелую мамашку, бабулечка произносит:

— Вот дикость!

А еще две главы не дочитаны. В правой руке Володя, в левой — книжка. Рядом на траве стоит на четвереньках Машка и гавкает.

— Да встань же ты на задние лапы! Дурында! — дрессирует ее Степан, позоря семью перед дачными соседями.

— Не груби, — рассеянно бросает мама, принюхиваясь.

Чувствуется запах гари. Швыряет книжку, бежит на кухню. На плитке дымится обугленный ковшик. В нем уже ничего нет. Мама выходит с ним и видит: бабушка в отдаленном конце огорода, наклонив голову набок, созерцает недостроенный сарай.

— Это было молоко? — кричит ей мама.

Теперь бежит на кухню бабулечка. Настал мамин черед назвать вещи своими именами. Но «дикость» было бы плагиатом. Бабулечка говорит:

— А почему ты меня не ругаешь? Я бы тебя обязательно «отчистила».

С мамой бывает всякое. Иногда она ходит с таким лицом, что случайные прохожие бросают сочувственные взгляды, видя, что с человеком происходит что-то неладное. Черные мысли одолевают ее, доводя до приступа отчаяния. И наоборот, бывает, что она блестит, как медный грош. Без всяких причин.

Летом, на даче она обычно становится спокойнее, ровнее. Даже то, что случилось сегодня вечером, не лишило ее самообладания. Только растревожило сердце. И она лежит в темноте, слушая детское сопение, и смотрит в потолок.

Все шло хорошо с утра. Уже август. Он очень нравится маме. Столь любимый дачный сентябрь теперь канет в Лету: старший ребенок идет в школу. Ну, и августа достаточно.

Июнь-июль какие-то еще зеленые, наивные, с глуповатым весельем. В августе наступает зрелая радость. Возле речки, уже совсем охладевшей к купальщикам, мелькают детские спинки. Формочки. Лопатки. Камешки. Прохладный ветерок. Небо не безоблачное. Ночи темные и звездные. Ужин теперь целиком можно соорудить из того, что выращено на огороде.

Детишки играют. Ничего не предвещает грозы. Но она набегает внезапно. Мама к этому привыкла, хотя знает, что в других семьях бывает иначе. Ну, что поделаешь? Сейчас она уже близка к тому, чтобы перестать убиваться от черной зависти и комплекса неполноценности, а просто начать работать над собой.

С сыном вдруг приключилась дикая истерика. Просто припадок. Приступ жуткой ненависти и агрессии. Он рычал и мычал, как бесноватый. Перекреститься не хотел. Или не мог. Его облили холодным душем. Мама обнимала его, он вырывался. Потом прошло. Остыл. Прочитал «Отче наш» перед ужином. Позднее помирился с соседской девочкой, которая, собственно, и была объектом его болезненной, почти бесовской агрессии.

Мама смотрит в потолок. «Господи, помоги мне!»

Она знает, что легче болеть самой, чем переживать болезнь ребенка. Когда выяснилось, что у дочери генетическая патология, что она «нестандартный» ребенок, это стало потрясением. Тяжелейшим для такой слабой, самовлюбленной, новоначальной. Она сломалась и заболела. Парадоксальным образом это помогло ей одуматься и укрепиться. А вот любимая их бабулечка до сих пор не может оправиться от удара, каким стал для нее недуг дочери.

Мысли переключились на другую волну. Воспоминания. Ну не зря же все это было. Не для того, чтобы она теперь опускала руки, потому что у нее тяжелые дети, муж пьет, сама инвалид.

Когда она шла туда первый раз, думала, это особенное место, типа кладбища. Ничего особенного. Регистратура. Очередь. Белая дверь. Из-за нее раздается веселый голос: «Ну, по нашей части у вас ничего нет». В ответ беспорядочное, радостное бормотание: «Да?! А я пошла… А там сказали…»

Присмотревшись к людям, она заметила, что не все здесь буднично спокойны. Кто-то пришел на дежурный осмотр. Все уже пережито. Прошло. Теперь наблюдаются. А у других, как у нее, еще под вопросом. Эти как на иголках.

Вот одевается в гардеробе молодая симпатичная женщина. Ее движения поспешны, она вдруг приложила руки к лицу, потом отняла их, посмотрела на себя в зеркало. Не ясно издали, что это. Радость или отчаяние. Положительно у нее или отрицательно.

Когда отрицательно, голосу доктора веселый. В другом случае у него иная тактика. Тем более со слабым полом. Ни в коем случае не допустить, чтобы она разревелась прямо в кабинете. Он же не психотерапевт. Она и сама изо всех сил хочет сдержаться.

Врач, резко и даже для пущей важности перейдя на «ты», спрашивает:

— В больницу ложиться будешь?

— А что же делать?.. Буду, — бормочет она, как провинившаяся школьница.

— Тридцать третья. Там хорошо оперируют.

Тут вдруг вмешивается медсестра:

— А дети-то есть?

— Двое.

— Ой, все успела! Ну, подумаешь, отрежут. У тебя же почти и груди-то нет.

Завотделения, веселая, шутница, все время, завидев ее, приветствовала: «А, наша многодетная мать!» Вид у этой матери тогда был как у подстреленного воробья, что всех веселило. Онкобольные вообще, как ни странно, жизнерадостный народ.

А ведь потом еще несколько раз ее «обзывали» многодетной. Уже позже. В храме спрашивали: «У вас двое или трое?» Она в этот момент была с двумя. На улице как-то, заглянув в пустую коляску, рядом с которой шагала Маша, незнакомая добродушная женщина воскликнула: «А я думала, у вас там третий». Все думали, думали. Такой у нее был забитый вид, что ли. «Вы же многодетная?» — спросила одна знакомая мама в детской студии. «Нет, а что?»

А ведь родила третьего. Но это особая тема. Может, спать уже пора. Этот третий проснется рано.

На крохотной веранде помещается только небольшой круглый плетеный стол, во время трапез покрываемый клеенкой, и круглые же табуретки. Кроме этой скромной мебели там еще находится пятеро человек и огромное количество солнечного света.

Мама завтракает с маленьким Володей на руках. Бабулечка этого не одобряет.

— Оставишь его мне на месяц, я быстро отучу от рук.

— Ну, ты прямо как Фрекен Бок. У нее тоже дети быстро становятся шелковыми.

Между старшими детьми начинается перепалка. Из-за кружек, которые делятся у них на «женские» (с цветочками) и «мужские» (без цветочков). И Степка, и Маша желают пить чай из «мужской». На ней изображены какие-то глазастые скачущие чашки-пиалы. «Женская» кружка отвергнута. Она банальна с этими своими глупыми незабудками.

— Дети, мы сидим за круглым столом. В нем есть своя философия. Все равны, никто не может оказаться во главе стола. Враги, чтобы примириться, садятся за круглый стол переговоров.

Этот блестящий спич произнесен бабулечкой. Редко удается унять этих шалопаев словами. Однако сейчас выступление в защиту мира и дружбы переменило Степкины намерения. Он великодушно отдает «мужскую» кружку сестре.

— Я буду из «женской», — торжественно, под стать моменту, возвещает он.

— И я из «женской», — громко вторит Марья.

И разборка между ними возобновляется, но теперь уже из-за «женской» кружки. Эта цветочница теперь в фаворитках, ее незабудки насмешливо таращатся на опального соперника.

— А я сегодня впервые видела, как звезда падает, — находит что сказать расстроенная мама.

— Когда это? — Степа сразу отвлекается от посудной дискуссии.

— В четыре утра.

— Ты что, ходила на улицу?

— Да.

— А почему?

— Э-э… ну, не спалось.

— Желание успела загадать? — спрашивает бабушка.

— Это так принято?

— Ну, ты темнота!

После завтрака Степан, постанывая, выводит букву «О» в прописях. После каждого готового экземпляра он вопит:

— Да что это?! У меня не получается! Не хочу!!! Да этот стол весь ребристый! Какая в нем философия?!!

И это правда. Поверхность неровная. Мама об этом не подумала.

Бросив в огороде тяпку, бабулечка наведывается в дом с дельным предложением:

— Забирай своих горлопанов, и идите в лес. А я Володю уложу.

Мама роняет в недоваренный суп ложку. Она умеет действовать оперативно. Через пять минут в подходящей к случаю одежде, с корзинками они топают в указанном направлении.

В лесу высоченные сосны скрипят, нога мягко утопает во мху, особые запахи, особые звуки. Ничего ценного так близко к дачному поселку не найти. Сыроежки только. Ну и что? Мама на каждую из них бросается, как ястреб на цыпленка. Ее победный клич привлекает Машу. Какие они свеженькие, крепенькие! Изо мха видны только шляпки. А с внутренней стороны грибы девственно белые, ни одной червоточины, с капельками росы.

Неизменным их спутником всегда является Степкино занудство.

— Ну-у… Это все вы нашли. А я ничего. Я устал. Домой хочу. Какая Машка вредина. Все грибы себе забрала.

Это его обычный стиль. Мама молчит. Браниться в лесу язык не поворачивается. Она вспоминает свое незагаданное звездное желание.

— Ой, как я хочу долго-долго жить! Как говорится, «во всяком благочестии и чистоте». А вы чтобы выросли, и у вас были бы хорошие семьи. Никто бы не разводился. Я стану тогда замечательной бабушкой. Внуки будут висеть на мне, как чернички на этом кустике.

— Так много?

— Чтоб целая куча! Я буду с ними возиться гораздо лучше, чем с вами.

— Почему?

— Я же стану такая мудрая, добрая; через многое пройду, многое в себе преодолею.

— Как это?

— Ну, недостатки свои теперешние исправлю. Если не становиться лучше, то незачем и жить долго.

Маме глубоко врезалась в память фраза из жизнеописания одной святой русской женщины: «В детях она счастлива не была». Можно себе представить, что за этим стоит. «А ведь она наверняка была прекрасной мамой. Не мне чета», — мелькает в уме.

Через некоторое время группе подростков, сгрудившихся на речном берегу вокруг ревущего мотоцикла, является картина «Трое вышли из леса». Двое, те, что поменьше, швыряют полупустые корзинки, свою одежду на песок и бегут в воду.

Дома обед, сон, обычные преткновения. Ближе к вечеру маме приходится оттаскивать возмущенную Машку от Володи. Дочь кричит: «Это мои!» Про трусы, в которых забавно дрыгает ножками братишка. С этим трудно поспорить. Несколько часов назад она пришла в них с речки. Володе они тоже вполне подходят, потому что в них напихано большое количество марлевых подгузников.

— Ну что ты! Успокойся. Ведь сначала эти трусы носил Степка, теперь он отдал их тебе и не кричит про них: «Мои!» Это просто наши общие семейные трусы.

Мама хихикает. Фасон и правда как у пресловутых семейных трусов. Такие ситцевые тортики с мелким рисунком. На них даже надпись есть: «Кочетыгин Боря». Почти вся их одежда кем-то ношена раньше.

А Марья не унимается. Мама малодушно стягивает трусы с Володьки, и сестрица сразу же переодевается в них.

«Наверное, я не права. Ну, как мне их убедить, как воспитать?»

— Идите смотреть радугу, — слышится за окном.

Мама с Володей и с Машкой в семейных трусах выбегают из домика.

Длинный день идет к концу. Впереди укладывание детей, к которому мама готовится, как к бою. Она так и не научилась этого делать, чему не перестает каждый вечер удивляться за стенкой бабулечка. Ей слышатся громкие детские голоса, их обычные заигрывания друг с другом, мамино пение. Песни она почему-то выбирает не колыбельные и поет их слишком вдохновенно. Можно не сомневаться, что ни один ребенок не уснет, пока она не напоется.

Книжки она читает артистично, громко, с различными обсуждениями прочитанного и вообще с лишними разговорами. Если она совсем в «миноре», то не поет и не читает, а ругает непослушных бессонных детей, трясет на руках младенца и при этом громким, остервенелым шепотом твердит ему: «Чи-чи-чи». Как будто это чичиканье может обладать снотворным эффектом.

Да, это надолго. В конце концов совсем обессиленная мама открывает молитвослов. И бабулечка слышит наконец тихое, убаюкивающее бормотание из детской комнаты. То, что вполне соответствует моменту. Скоро уснут.

Мама падает в постель. Последнее, что она думает: «Началось с падающей звезды, а закончилось радугой. Неплохо для одного дня».

Утро. Как всегда, заторможенная в это время мама пытается понять, отчего плачет Маша. Вслушивается в ее жалобное бормотание:

— У меня нет окошка. Неба не видно.

Действительно, только ее кровать соседствует не с окном, а со стенкой. Детские слезы неподдельны. Мама уже готова начать двигать мебель. Но тут начинается обычное безобразие. Степан заводит разговор о том, кто первый будет сегодня купаться с надувным кругом. Тут уже не до неба.

— Ну, давайте! Подеритесь! — вопит разъяренная мама. — Выцарапайте друг другу глаза из-за этого паршивого круга!

А круг-то отличный. Розовый. Что и говорить! Все в нем хорошо. Кроме того, что он один. А их двое. Степан да Марья. Сильнейший уже умчался вперед с этим сокровищем, крикнув:

— Сначала я искупаюсь.

— Я хочу сначала!!! — истошно вопит вслед сестра.

Решительными педагогическими приемами мама вынуждает ее пойти на компромисс. Если она вообще хочет попасть на пляж!

— Я потом буду сначала, — решает дочь.

Вот они идут. Ее дети. Мама смотрит издали. Ждет, когда приблизятся. А они будто удаляются, а не приближаются. Обман материнского зрения такой. Эта их отделенность-отдаленность вызывает щемящее чувство. Почему-то взялись за руки. Машка съежилась от ветра. Такие крохотные, трогательные, одинокие. Это ее обычная тревога проснулась. «А вдруг сиротками останутся? Кто же их таких сможет терпеть и любить, кроме меня? Хоть бы пожить подольше. Вырастить, на ноги поставить».

Дневные часы бегут своим чередом. Мама со Степкой идут в деревенский магазин лесной дорогой, потом через заброшенный пионерский лагерь под названием «Чайка». Ей, как ветерану, приходится объяснять представителю подрастающего поколения, что значит «пионерский».

— В лагере, конечно, не было такой свободы, но мы и не скучали.

— А ты что, здесь была пионером?

— Не здесь. Мы тогда жили на Украине. В советское время. Я тебе потом объясню, что это такое. Лето всегда проводили в Крыму. Мой лагерь был на берегу Черного моря и назывался «Алые паруса».

— Это белые значит?

— Алые — это ярко-красные. Как же ты не знаешь?

— Такие разве бывают?

— Нет. Только в книжке.

И мама начинает пересказывать историю Ассоль. Тоже ведь сиротка была. Ой, почему «тоже»? Какие сегодня мысли бродят в ее голове, однако.

«Скоро отдохнем», — так думает мама с приближением ночи. Они удалятся в свою комнату, и начнется долгий и захватывающий детский поединок с надвигающимся сном.

Опять всплывает оконная проблема. Мама сегодня сентиментальна. Степан за что-то зол на сестру. Но все-таки рисует окно фломастером на большом листе бумаги. Оно теперь прилеплено скотчем над Машиным ложем. Даже лучше настоящих. В него всегда заглядывает нарисованное солнце. Коричневого цвета!

Этот день начинается неудачно. В маме копошится что-то противное. Бабулечка уехала в город. Мама едва дождалась ее отъезда. Казалось, останется одна, и все наладится.

Не одна, конечно. Вчетвером. И ничего не налаживается. Укладывание детей днем превращается в бой.

— Это у нас тихий час или где?!!

Хлопает дверью. Стоит на кухне с малышом на руках. Грызет сухари и запивает компотом из литровой банки (единственное, что успела сегодня сварить). Обеда как такового не было. В детской идет шумная перестрелка. Степка в последние дни играет только в войну. Сделал себе снайперскую винтовку из старой палки. Умолял маму вчера разрешить нарисовать фломастером на лице «маскировку», «чтоб никто снайпера не узнал». Столкнувшись с маминым решительным запретом, загорелся другой идеей — сделать маску. Так задурил всем голову, что в конце концов бабулечка, забросив все дела, уселась шить ему маску из старой майки. Прорезала дырки для глаз и рта.

Мама все стоит и грызет. Как обычно, с ребенком на руках она слегка подпрыгивает. Ей кажется, что это укачивание. Бабулечка же называет это «утряхиванием». Увидев спящего малыша, она обычно констатирует: «Уже затряхнула». Если мама «утряхивает» его сразу после кормления, бабушка умоляет не взбивать в ее внуке коктейль.

Сейчас некому дать маме дельный совет или прийти на помощь. Она крайне раздражена. Да что там, просто мегера. В такие дни она особенно хорошо понимает, почему у нее растет такой трудный сын. А каким же ему быть?

Утолив кое-как голод, она решительным шагом идет в детскую. Открывает дверь. Получает деревянным кубиком по лбу.

— Ой, мам, я не хотел. Это я во вражеский корабль целился.

Она вступает в комнату. Рот уже открыт, чтобы изрыгать какие-нибудь страшные ругательства в адрес этих оболтусов.

— Мама, куда ты идешь?!! Здесь же море!

Кто сказал, что некому прийти ей на помощь?

Они сводят ее с ума, они же и приводят обратно в себя.

Степка вытаращился на нее с совершенно неподдельным изумлением. Это ее всегда подкупает. Их искренность в игре. Он боится, что мама сейчас утонет.

— А я — бегущая по волнам. Ты, кстати, еще не забыл, кто такой Александр Грин?

Она будто вырвалась из темницы. Не будем обольщаться. На какое-то время.

— Да так не бывает, чтоб по волнам.

— Как не бывает? Бывает. Всю жизнь бывает.

Разве она чувствует твердую почву под ногами? Нет, там что-то зыбкое. Житейское море. А разве рожать детей в ее ситуации не значит идти по воде?

— А помнишь, Иисус вышел из лодки. Прямо по воде пошел. Позвал Петра, и тот пошел, но усомнился в один момент и стал тонуть. Призвал Господа на помощь. Он сразу протянул ему руку. И я могу призвать. И ты.

— Нет. Не так было. Он шел к ним с берега в лодку. И Петр сам захотел пойти Ему навстречу. Мне дядя Слава рассказывал.

— Когда?

— В монастыре.

— А! В Серпухове.

— Да, там была на стене такая картина. И я у него спросил. А он потом мне рассказал.

Мама помнит Серпухов. Нет, ездила не она, а папа с сыном. К иконе «Неупиваемая Чаша», исцеляющей от пьянства. Тогда показалось, что это ее маленькая победа. Ведь об этом молилась она, когда не было еще забот с третьим ребенком. Но «никогда не обольщаться» — золотое правило.

Злобы как не бывало.

— Вылезайте из кроваток. Спать уже теперь поздно. Полпятого. Но Володьку-то я уложу.

Мама качает коляску. За домом шумит детская компания. Бурно играют. Вдруг истошный Степкин крик.

— Опять он орет!!! — Мама вот-вот утратит только что обретенное равновесие. — Сколько можно?!

Степан бежит к ней.

— Мама! Светка меня толкнула прямо на трубу!

Мама продолжает заниматься своим делом, отвернувшись, и думает, как охладить разгорячившегося сына. Поворачивается к нему. Майка на спине вся в крови. Слегка переменившись в лице, мама тащит Степку к крану. Открывает воду. Сует разбитый затылок под холодную воду. Так он долго полощется. Громко ревет. Как ни странно, кровотечение заканчивается, и раны в волосах почти не видно.

Вечером встречают гостей. Бабулечка возвращается из города. С нею ее старшая дочь с семьей. Мама радуется, когда они приезжают на выходные. Степка с обмотанной бинтом головой остервенело жалуется всем на соседскую Светку. Мама молчит. Устала говорить. Только что она провела беседу о прощении, кротости, незлопамятности. Столько слов сказала. И так, кажется, убедительно. С примерами.

Перед сном мама необычно тихо, убаюкивающе напевает:

Житейское море играет волнами,В нем радость и горе…* * *

Выходные проходят весело и напряженно. Родные относятся к этой безумной мамаше осторожно, с любовью и тихим ужасом в душе. Когда-то многообещающая пай-девочка-отличница, с первого раза поступившая в престижный столичный вуз, она в последующие годы стала устраивать свою жизнь каким-то ненормальным способом. Все не так, как принято в обычных хороших семьях, все вверх ногами. Несчастная. Странная. У нее, конечно, и в юные годы были кое-какие «задвиги», но не до такой же степени.

Все общество за завтраком. В просторной комнате на втором этаже. Здесь большой прямоугольный стол без всякой философии. Бабулечка во главе стола. Это ее дача, ее дети, ее внуки. По левую сторону от нее старшая дочь, зять, старшая внучка, по правую — известно кто. Тем для разговора много. Строительство новой летней кухни. Володина прибавка в весе. Работа. Там как-то не все ладно, на этой работе. Для многодетной мамашки это разговор из другой жизни. Старший зять Саша шутит не так много и не так смешно, как обычно. Но все равно всем весело. И эти взрывоопасные дети ведут себя почти хорошо.

— Вечером Климовы приглашают в баню, — сообщает бабулечка.

Приятный сюрприз для мамы, все лето пользующейся холодной душевой в углу огорода.

— Зина Седова с Украины пишет, что у младшего сына ожидается прибавление в семействе. Она грозится обогнать меня по внукам… Как бы мне хотелось, чтобы ей это удалось!

Озабоченный взгляд на эту непутевую младшую дочь. Остальные посмеиваются. В этот момент маме удается уйти от прямого ответа на «косвенный» вопрос. У Машки возникла проблема весьма деликатного свойства, и они с мамой бегут вниз.

На речке мама с детьми задерживается подольше. Чтоб не очень грузить гостей. Степка поймал в банку нескольких мальков.

— Смотри, мама, эта рыба ждет ребенка.

Мама улыбается задумчиво. Как ее подруга Симка на трамвайной остановке тогда, за день до появления на свет Володи. У Симки в рюкзачке-кенгурушке младшенький, рядом на тротуаре — старший. «Удивительное создание — женщина, — изрекла она, глядя на огромный подружкин живот, — раздувается и опять сдувается».

Сегодня все по очереди нянчатся с Володей. Мама поэтому долго читает старшим детям после обеда. Детские рассказы Платонова. Маша, конечно, не слушает. Степке нравится, хотя на деревенских мальчишек, героев этих рассказов, он ничем не похож. К сожалению.

Вечер. Мама с Машей ждут, когда дядя Саша помоет в бане Степку. Из-за двери сын кричит:

— Я сейчас. Последнюю ногу мою.

Подходит с полотенцами мамина старшая сестра.

— А ты моего вида не испугаешься? — спрашивает ее мама.

— Ну что ты… Я в парилке посижу, пока ты будешь мыться.

В бане Машка с ковшиком торчит у крана с холодной водой. Теплая ее не привлекает. Это у нее с рождения так повелось. Мама время от времени заталкивает ее в парилку к тете Лене. Но все равно, когда они одеваются, Маша весело стучит зубами.

Мама спешно одевает своего попарившегося в баньке ребенка. Платок на голову, теплые носки, куртка. Скоро согреется. Куда делась обувь? Ах вот! Мама что-то вытряхивает оттуда в урну.

— Камушки попали и во вторую туфлю, и в третью, — говорит дочь.

После бани они роются в климовской богатой дачной библиотеке. Тетя Лена находит легкое, отвлекающее чтение. Бестселлеры.

— Надо и маме что-нибудь взять. А то она уже Достоевского читает… А ты же решила с этим покончить, — говорит она, глядя на стопку в маминых многодетных руках.

— Я выбрала поскучнее. Просто чтобы буквы не забыть.

«Воспоминания о Борисе Пастернаке». «Человек в литературе Древней Руси». Что-то еще в таком роде. Все это они тащат домой, тепло попрощавшись с гостеприимными хозяевами.

Перед сном мама наугад достает из мешка книжку. «Петербургские повести» Гоголя. Читает. Час. Два. Три. «Да что это я взяла! Опять не оторваться!» В четвертом часу утра мама хихикает над «Невским проспектом». Взять хотя бы это ироническое замечание Николая Васильевича: «Боже, какие есть прекрасные должности и службы! Как они возвышают и услаждают душу! Но, увы! Я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников».

«Увы, увы, — думает мама, погасив наконец свет, — я не служу. То есть я не там и не тем служу».

* * *

Утром Степа приносит баночку козьего молока. Ходить к хозяйке немногочисленного козьего стада — его ежедневная обязанность. Сегодня он прихватил с собой сестрицу. Мама, как всегда, с малышом на руках вышла за дом ждать, когда они появятся из-за дальнего поворота. Долго не возвращаются. Нет, она не волнуется. Степан — коммуникабельный ребенок, может долго болтать с молочницей.

И зачем маме это нужно? Глазеть на них издали. Сейчас она наконец формулирует для себя ответ. Чтобы запечатлеть в душе этот их дальний образ. Вдруг жизнь разлучит? И на том свете она увидит их такими. Маленькими, беззащитными и сильными одновременно. В сомкнутости их рук, открытости всем ветрам, в самом этом преодолении расстояния между ними и ею — их сила.

Пришли. Лирика кончилась. Начинается обычная проза дня. Завтрак готов, но к нему долго не удается приступить. Маша, объевшаяся на днях ягод, в очередной раз не успевает добежать до горшка. Мама моет ее под краном, стирает штаны, роется в сундуке в поисках чистых.

Садятся за стол. Теперь поднимает крик младший. Оказывается, с ним аналогичная проблема. И мама удаляется все к тому же крану. Моет Володю. Она не церемонится с детьми. Греть воду кипятильником? Да она давно бы сбежала в город. Большой таз с теплой водой предоставляется им только раз в день для вечерних омовений.

Когда мама возвращается на веранду с переодетым младенцем на руках, там сгущаются тучи. Солнца сегодня нет.

— Я бы выгнала тебя сейчас из-за стола, — говорит Степке бабушка.

Мама, как обычно, когда кто-то другой, а не она злится на ее детей, пытается взять вину на себя и сгладить противоречия. Она заводит речь о том, что Степка бывает и неплохим парнем, и настоящим старшим братом, и вообще «кормилец».

— Малыш благодаря тебе пьет парное молочко. А помнишь, как мы были последний раз на концерте в Зале Чайковского?

— Мм… Ну, помню.

Ясно, что не помнит. Его потащили тогда слушать духовную музыку.

— Я, собственно, не о концерте, а о том, что мы увидели после, на улице. Представляешь, мам (это уже бабулечке), центр Москвы, вечер, огни большого города. На тротуаре стоит тетенька с козой. У козы на одном роге повязан красный бант. Эта тетенька продает в бутылках козье молоко.

Дети ушли. Мама допивает чай.

— Ты просто как танк, — говорит бабулечка. У нее преувеличенное представление о мамином терпении и самообладании.

— Я тоже много ругаюсь и ору на него, когда никого рядом нет. Но он, по-моему, только ожесточается. Пороть? Не решаюсь. Не женское это дело.

— Надо с кем-то советоваться. Не знаю, какой Макаренко должен воспитывать этого ребенка, — говорит бабулечка.

За окном Степка лепит на Машкину кисть пластырь.

— У нее «бандитская пуля»! — кричит он.

Это из их семейного фольклора. Авторство принадлежит бабулечке. Все повреждения на детском тельце она всегда шутливо обзывала «бандитскими пулями».

Далее мама видит, что надо бежать вытирать Машкину попку. В этот раз дочь успела добежать.

Володя возмущен тем, что его поместили в кроватку, и начинает упражнять свои голосовые связки.

В дальнем конце огорода есть яма, куда обычно выливается содержимое детских горшков. Будущее удобрение. Дорожка туда ведет узкая. Мама носится по ней, как цирковая лошадь. Туда еще шагом, а обратно галопом. Под вой Володиной сирены. Бабулечка всякий раз отвлекается от своего огородного труда, чтобы проследить ее бег до конца. Не грохнется ли где-нибудь, споткнувшись. Бабуля продолжает работать, размышляя о том, что дочь ее, тридцати лет от роду, мать троих детей, внешне похожа на «синий чулок». Неухоженная, худосочная. Ни высоких каблуков, ни макияжа, ни украшений. Даже сережки перестала носить, когда заболела. Одевается во все темное, как монашка.

* * *

Утро темное, холодное. В такую погоду бабулечка с особым трепетом наблюдает в окно, как ее безжалостная дочь полощет под краном младенца. «Измывается. Другого слова не подберешь. Хоть бы с ребенком на руках так не носилась», — думает она.

Мама с голым Володей врывается на веранду и далее мчится в детскую. Через несколько минут все наконец за столом.

— Съешь, пожалуйста, мою кашу. Она опять с подсолнечным маслом, — говорит бабулечка.

— Ой, я забыла, что ты не любишь.

Мама с готовностью принимается за вторую порцию овсянки, сваренной на воде. За детьми доедать не приходится. Они такую, как ни странно, любят.

— Тебе намазать бутерброд или у тебя сегодня пятница? — обращается к маме бабулечка.

— Я с сухариком.

Мама жует, раздумывая, чем бы ей развеять дурное бабулечкино настроение.

— А неплохая картинка получилась.

Ничего лучшего не придумала, как похвалить себя. На стене висит в скромной бумажной рамочке маленький пейзажик. На первый взгляд даже кажется, что это писано маслом. А это пластилин, тонко размазанный по обычной картонке. Чистейший плагиат. Два года назад она увидела подобное произведение у одной дачной знакомой. В результате в то лето ни красками, ни карандашами они не рисовали. Мама, Степка и Марья мазали пластилином по всем плотным картонным поверхностям, какие попадались под руку.

— Это в стиле постимпрессионизма, — блещет мама эрудицией.

Она уже собирается сравнить свое пластилиновое детище с Гогеном, как по оконным стеклам начинает барабанить дождь. Мама, передав из рук в руки Володю, бежит на улицу срывать с веревки почти высохшие пеленки.

— Одна туча включается, другая выключается, — задумчиво изрекает Степка, отхлебывая какао.

Мама вскоре опять за столом.

— Ты у нас теперь горшечных дел мастер, — мрачно произносит бабулечка. — Какой там импрессионизм!

— А ведь сегодня дядь-Димин день рождения! — вдруг восклицает мама. — Сколько же ему стукнуло?

— Тридцать семь, — еще мрачнее говорит бабулечка. — Утром отошли воды, а муж пошел себе на работу, решил, что я и сама справлюсь. Пешком двадцать минут шла в роддом.

— У тебя, бабуль, целых трое детей! — удивляется Степка. — Тетя Лена, дядя Дима и мама.

— Но у меня же был второй брак, — словно оправдывается бабулечка.

— А что это — брак?

— А ничего хорошего. Брак в работе — позор, как говорили на производстве.

— А ты ведь была против Володи. — Степка не страдает деликатностью.

Тут уж бабулечка совсем темнеет лицом. Вспоминает, в каком шоке была, когда узнала, что дочь, только год назад прошедшая последний курс химиотерапии, опять ждет ребенка.

— Я была не против Володи, а против решения папы с мамой.

Мама понимает, что теперь лучше разойтись подобру-поздорову, и с грохотом начинает собирать со стола посуду. Бежит мыть.

Бабулечка отправляется заниматься трудотерапией. Особенно хорошо помогает ей работа в теплице, с помидорами. И дождь — не помеха.

Мама принимается за стирку. Среди пеленок рука нащупывает что-то твердое. Выуживает из воды взмокшую тапочку. Ничего себе! Бабулечка выглядывает из теплицы.

— Да выброси ты ее. Все равно рваная.

Дальше по расписанию магазин. Мама берет Степку, сумку, кошелек, список продуктов. Идут. Их обгоняет на велосипеде соседский Колька четырнадцати лет. Тоже в магазин. Остаток пути мама идет одна. Степка укатил на Колькином багажнике.

Прибыв на место, мама застает сына оживленно беседующим с продавщицей.

— А зовут-то тебя как?

— Степан.

— А… Ну ничего. Не имя красит человека, а человек имя.

— Мам, дай мне на две шоколадки. Я сам куплю.

— А вторую кому? — спрашивает продавщица.

— Марье. Сестре, — отвечает Степа.

— Да у тебя еще и сестра есть?! В наше время двоих детей поднять! — качая головой, говорит сердобольная женщина.

Мама поспешно начинает зачитывать свой список.

— Два десятка яиц, пожалуйста, — говорит она, улыбаясь. Наверное, ее рассмешила надпись: «Яйцо куриННое».

Простая деревенская женщина ужасается огромному количеству детей. Двое! Тут у них в деревне такая жизнь, что особо не нарожаешь. Ни денег, ни мужиков нормальных. Хорошо еще, что Степа не стал уточнять, что их на самом деле трое. Он ведь себя к детям не относит. Одна из его постоянных игр состоит в том, что он исполняет роль мужа, главы семейства. Эдакого командира-начальника.

— Ты, мам, будешь жена, я — муж, а Маша наш сыночек, — заявил он как-то.

А недавно он заметил, что им с мамой очень повезло со вторым ребенком. Это о Володе.

Маме даже приходилось краснеть, когда Степан громко и повелительно окликал ее на улице: «Жена!»

— А хлеба в магазине нет. Ну ладно. Вечером напечем лапериков и устроим сабантуй в честь дядь-Диминого дня рождения.

Бабулечка весь день занята. Ей недосуг. Мама же, набегавшись вдоволь, засыпает после обеда раньше своих детей.

— Мама! Ма-а-ам!!! — тревожно зовет ее Степа.

— Ну что ты орешь? Я сплю.

— Если ты решила уснуть, то так и предупреди: «Не разговаривайте со мной, я уже сплю». А то мне кажется, что тебя убили из снайперской винтовки с глушителем.

Вскоре бабушке приходится прервать процесс консервирования огурцов на самом интересном месте. Проснулся на улице Володя. Минуты две уходит на расталкивание разоспавшейся мамаши.

— И когда ты кончишь читать по ночам?

— Я вот уже две ночи безмятежно и бескнижно сплю, — бормочет лениво мама.

— Не выражайся, — бросает ей, убегая к огурцам, бабулечка.

Мама плетется к коляске. Просыпаются остальные дети. Они все выставлены бабулечкой из дома.

Степка то и дело наведывается на кухню посмотреть, что там происходит.

— Уйди, окаянный. Тут кипяток!

— Бабуль, а у меня волдырь вздулся от ожога. Дай иголку, чтобы проткнуть.

— Ты что, издеваешься? У меня непрерывный процесс. Уйди… Два. Три… Уйди, говорю. Четыре. — Бабуля бросает в банку соль чайной ложкой.

Ничего не остается, как все-таки удалиться. Степка роет яму небольшой лопатой на краю огорода.

— Чем больше из нее берешь, тем больше она становится, — говорит ему мама.

— Это что, загадка?

— Да. Отгадай.

— Сдаюсь.

Мама смеется. А Степан этого не любит.

— Загадай что-нибудь другое, — говорит уязвленный сын.

— Висит груша, нельзя скушать.

— Сторож?

— Почему сторож?

— Ну, он ее охраняет, потому и нельзя.

— Нет, неправильно.

— Тогда, может, это огрызок?

А Машка тянет маму водить хоровод вокруг воткнутой в землю палки. У нее своя любимая игра. «В елочку».

— Этот прут совсем не похож на елочку, — пробует отказаться мама.

— Давай ты будешь елочкой.

Машка сразу же, пока мама с Володей не сбежала, начинает ходить вокруг нее.

— В лесу родилась елочка, ля-ля-ля, — поет дочка.

— В лесу она росла, — обреченно подпевает мама.

— Нет, елочки не поют, — строго прерывает ее Маша.

— А Володька — елочное украшение, — хохочет Степан. — Это я хорошо пошутил? А?

Вскоре внуки наконец допущены на кухню, где бабулечка уже замесила тесто для «лапериков».

Они любят лепить каждый что-нибудь свое, а потом за столом узнавать произведения своего кулинарного искусства. Бабулечка подкидывает идеи.

— Давайте солнышки сделаем.

«Как хорошо, когда кто-нибудь, кроме меня, может позаниматься с детьми», — думает мама. Ей будет этого не хватать, когда кончится лето.

За ужином дети спорят, где чье солнце. Мама напряженно соображает, как избежать скандала. Из-за пустяка они могут страшно поссориться. А ведь день выдался на редкость хороший. Спокойный. Почти не ругались. Как бы дотянуть в таком духе до конца!

Степка вспоминает про свой волдырь и опять начинает приставать с просьбами об иголке.

— Ну что ты пристал со своим дурацким волдырем! Дай поужинать спокойно, — говорит бабулечка. — Интересно, что делает сегодня наш Дима.

— Ой, у нас же сабантуй! — радостно вскрикивает Степан. — Давайте танцевать и петь.

— Нет уж. С вами только начни веселиться, вы всю веранду разнесете, — говорит мама.

Бабулечка согласно кивает головой. Но детей так просто не урезонишь.

— Давайте представление устроим.

Степан кидается в детскую и через секунду появляется оттуда закутанный в плед. Он громко начинает читать «Есть в осени первоначальной…». Без запинки.

— А кто это написал?

— Тютчев.

Мама сияет.

— Хоть бы вас в школе спросили, кто какое стихотворение про осень знает!

— Маш, расскажи и ты что-нибудь.

Маша кое-как вспоминает Агнию Барто.

Дети постепенно распоясываются. Начинают гоготать, прыгать, размахивать руками. Их прогоняют в комнату.

Мама задумчиво жует «лаперик», упершись взглядом в свой пластилиновый пейзаж а-ля Гоген.

— Хорошее стихотворение ты ему выбрала, — говорит бабуля.

— А ты меня горшечницей обзываешь.

Из детской выходит Маша с мячом в руках, швыряет его под стол и воет. Следом появляется Степа в маминой соломенной шляпе и выразительно декламирует:

Тише, Танечка, не плачь,Не утонет в речке мяч.

Мама с бабулечкой секунду смотрят на детей, потом друг на друга и дружно начинают хохотать. Дети в восторге. Поднимается невыразимый шум. Непонятно, как такое количество звуков помещается в этой крохотной веранде. Испуганный Володя так начинает кричать, что перекрывает все остальное.

Когда все успокоились, Степка говорит:

— Бабуль, ну теперь-то ты мне дашь иголку?

Мама отправляется за коробочкой для шитья.

— Это будет последний акт драмы. Прокалывание волдыря.

Возвращается с коробкой.

— Что-то я не вижу тут иголок.

— Ну вот! Растеряли все. А была тьма иголок… Две, — уточняет бабуля, подумав.

Сумерки. Чистка зубов на свежем воздухе.

— Теперь марш все в таз, — командует мама.

Дети медлят.

— А звезды сегодня будет видно? — спрашивает Степа.

— Нет. Тучи.

— Небо закрывается на ночь, — говорит Марья.

Войдя в дом, мама бежит в комнату к бабулечке.

— Ты знаешь, что Машка сейчас сказала?

Но пора за дело. Сначала целиком купается Володя. Потом в таз лезет Маша. Последний — Степан.

— Не хочу я мыться, — ноет он.

— У тебя что, чистые ноги?

— Экологически чистые, — говорит Степка, задрав кверху грязную пятку.

Мыло мама использует исключительно «Дегтярное». Одна из ее причуд.

К полуночи дети засыпают. Мама еще какое-то время суетится. Убирает с пола клеенку, на которой стоял таз. Раскладывает детскую одежду. Кучка номер один, номер два, номер три. Вытаскивает из дома мыльную воду. Бросает взгляд вверх. С одной стороны небо черное. А с другой! Все светится, переливается.

— Спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи, — глядя поверх очков, отвечает бабуля.

Она лежит в постели с какой-то разукрашенной книжкой в руках.

— Чем моя жизнь хуже бестселлера? — вопрошает мама.

— Да уж, — тяжело вздыхает бабуля.

Мама застыла у рябины, на которой расселись сороки. Они громко трещат. Володя безропотно ждет, когда его унесут в дом. Все-таки дождь.

Последний дачный день начинается. Между вазочкой с ноготками и кружкой с недопитым вчера мятным чаем образовалась паутинка.

— Вот так труженик, — говорит бабулечка про ночного паучка.

Дети всегда радуются перемене места. Предстоящий отъезд приводит их в радостное возбуждение. Мама же заметно угнетена.

Сегодня много дел. На полу два открытых чемодана; на полках — только наполовину стертая пыль; на стуле сидит растрепанная мама и кормит Володю с ложки овощным пюре. Громкими криками и отчаянным фырканьем малыш дает понять, что предпочел бы получить привычную бутылку с соской. Боковым зрением мама видит, что Степа на чем-то висит под потолком.

— Мам, смотри, как я умею. Я — Тарзан.

— А я — Тарзанка, — говорит Машка, которая тоже висит, но пониже.

— Дурында! Ты не знаешь, что такое тарзанка. А так, как ты, любой дурак умеет.

— Дурак не умеет, — обижается сестра.

— Что же это за хам такой растет, — слышится резкий бабулин окрик, — не умеет с сестрой нормально разговаривать!

Мама едва не роняет Володю, услышав эти слова. Ее замешательство совсем расстраивает и без того уже сердитого младенца.

— Ах ты, нахал! Да я с тобой даже разговаривать не хочу, — ругается бабуля.

— Ну что ж. У меня найдутся другие собеседники.

Бабулечка вбегает в комнату, устремляется к маме.

— Ему же еще и семи нет. Что ты с ним дальше делать будешь?!

Мама плачет. Бабушка, как всегда, оказалась права. Нельзя было так приучать к рукам ребенка. Будь у него другой характер, он бы лежал себе сейчас спокойно в кроватке с погремушками, а мама…

Через минуту уже не один, а все трое висят на ней, как украшения на новогоднем дереве.

— Мам, ну не плачь! Пожалуйста! Извини!

— Проси у бабушки прощения, — всхлипывает «елка», пытаясь стряхнуть с себя хотя бы часть груза.

Но бабушку так скоро не разжалобишь. Она сурово молчит в ответ на все обращения внука.

Вскоре, едва продвинувшись вперед в своих недолгих сборах, мама опять вынуждена их прервать. Тихий час. Если так можно выразиться. Дети веселятся. Володя наконец ненадолго отпустил маму и тихо лежит на коврике, трогая все, что попадается ему под руку. Зайдя в комнату, мама обнаруживает, что под руку ему попался Пушкин. Тоненький, старенький, ее любимый томик открыт на поэме «Медный всадник», и Володя увлеченно жует отрывок бессмертного произведения.

Схватив одной рукой читателя, а другой книжку, мама принимается оплакивать тяжелую судьбу пушкинских героев.

— Мам, ну не расстраивайся, — говорит присмиревший Степка, — прочитай лучше нам «Бой Руслана с головой».

Ритмично встряхивая Володю, мама начинает читать.

Вечером опять уборка.

— Мам, я устраиваюсь на работу охранником. Как мне заполнить анкету?

— Играй сам! Мне некогда!!!

— Ну, мам! — протяжно ноет Степа. — Светка говорит, нужна анкета.

— Ну, пиши. Твой основной род занятий. А потом: «Папа — рабочий, мама — домохозяйка».

Степка пыхтит над тетрадным листом.

— Мам, напиши мне «хозяйка». Я не знаю как.

— Не хозяйка, а домохозяйка.

— Я «домо» уже написал.

Мама смотрит «анкету». Написано: «мама — дама».

— Оставь лучше так. Без хозяйки.

Мама любуется на эту «даму», потом смотрит на «основной род занятий». Написано «балаваца».

— Бабуль, а бабуль… А это яблоко не червивое? — спрашивает Степка.

— Скажи ему, что я с ним не разговариваю, — обращается бабуля к маме.

— Нет, не червивое. Это просто такие вмятины от ударов об землю. Они же «опадыши», — объясняет мама.

Бабулечка смеется.

— А дядя Дима в детстве как раз такие побитые любил. Он бил яблоками об стенку, чтобы они стали мягкими. Я, помню, долго не могла понять, что это за пятна такие на обоях.

Уже издали мама видит, что Степка воспользовался благоприятным для примирения моментом. Теперь они с бабулей вдвоем копаются в грядке.

Вечером, всех перемыв и уложив, мама громко распевает: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…»

Дети, конечно, и не думают спать.

— А что такое олени? — спрашивает Маша.

Степка откуда-то выудил потрепанный журнал с комиксами и по слогам читает надписи к картинкам. Хохочет.

— Мам, смотри, тут нарисован Руслан в инвалидной коляске. Ха-ха-ха!

— Что за чушь ты несешь?! — сердито прерывает пение мама.

— Ну, смотри. Он спрашивает у головы: «У тебя какая группа инвалидности?» Ха-ха-ха!

Мама мрачнеет. Для нее это черный юмор. Она завтра уезжает с дачи без Володи. Предстоит хождение по врачам и очередное переосвидетельствование, ВТЭК.

— И где ты откопал эту безвкусицу?

— Мам, что такое олени? — заладила Маша.

— Да звери такие рогатые! Спи!!!

— А олени спят?

— Да.

— Где?

— На севере.

— А что такое «север»?

— Я же читала вам недавно «Снежную королеву». Спи!

— А небо спит?

— Да. Оно уже закрылось на ночь.

* * *

Утро. Степа с Машей одеты, умыты, причесаны. Стоят с рюкзачками за спиной возле скамейки. Ждут, когда закончит одеваться мама. Она всегда собирается быстро. На секунду бросает взгляд в зеркало. А может, даже и совсем не бросает. Проводит по стриженым волосам щеткой. Хватает багаж и выходит. Бабулечка с Володей на руках прощается со своими беспокойными гостями.

— Я позвоню.

— Счастливо.

Они не говорят о том, что чувствуют. Боятся высокопарных фраз. Поэтому внешне их прощание так обыденно. На самом деле бабулечкино сердце разрывается оттого, что дочь уезжает в ту свою «ужасную» жизнь, и ничего уже не изменить. Как бы еще хуже не стало. А эта «непутевая» дочь просит глазами прощения.

Уходят. Мама оглядывается и замечает, как еще молода и красива их бабулечка.

Через час они выходят из дачного автобуса в центре маминого родного города. До поезда еще есть время. Рядом детский парк с аттракционами. Идут туда. Дети мечутся, выбирая, что лучше. Наконец Степка решительно тащит сестру под яркую вывеску «Северное сияние». Мама подходит к заборчику, машет рукой. Степка сидит верхом на олене, Маша катится за ним в чем-то вроде саней. Итак, помчались.

Папа возвращается поздно. Усталый, разбитый.

Его ожидает родная однокомнатная «халупа». В комнате свет погашен. Дети спят. Он слоняется между совмещенным санузлом и кухней. Ужин крайне примитивен, жена неласкова, долго не находится чистое белье. Глава семьи авторитетно интересуется успехами сына в школе.

— А музыкой сегодня занимались?

— Немного.

— Что значит немного?

— Немного поиграл.

— А по врачам побегать не забыли, наверное? Мама молчит с каменным лицом.

— Кто так сдвинул контрабас?

— Как?

— Он был у стиральной машины, а теперь по нему все дверью хлопают. Это нормально?!

— Не знаю.

— Я разве многого прошу?

«Нет», — думает про себя мама.

Хитрый бес греет руки на огне папиного раздражения и маминой обиды и в конце концов подливает немного масла. Достаточно, чтобы произошла вспышка. Громко захлопывается дверь туалета. Сыпется штукатурка. Теперь папа натруженными пальцами пытается взять несколько нот на своем любимом огромном басовом инструменте. Это уже не то что в былые времена, когда музыка была его основным занятием, а контрабас не был вытеснен из комнаты разрастающейся семьей. Потрясенная, немытая мама забирается под одеяло. Как всегда, в случае отчаянной обиды, она вспоминает все, что натворила в своей жизни, свои собственные безумные приступы гнева с битьем посуды. «Сама виновата», — твердит она себе и крестится под одеялом дрожащей рукой. Вечера бывают разные…

Утро. Темно. Конец декабря. Мама со Степой на цыпочках выходят из комнаты. На кухне одеваются. Застегнув не на ту пуговицу рубашку, сын начинает разговор:

— Батюшка сказал, чтоб я старался не есть сосиски.

— А ты?

— Угу.

— Что «угу»?

— Постараюсь.

Мама роется в большом полиэтиленовом пакете.

— Еще оставалась тебе груша.

— Я ее съел вечером.

— Что же тебе дать?

— Конфету.

— Мы же решили не есть в пост конфеты.

— Но ведь груши нет.

— Есть клюква.

— Не хочу.

— Ой, мы опаздываем!

Из школы Степан плетется усталый, в сопровождении мамы и коляски. Машинально задает вопросы:

— А где Маша?

— У соседей.

— А где папа?

— На работе.

— А где Володя?

— С нами… Что вам давали на завтрак?

— Сосиски.

— Ты смог воздержаться?

— Там много лишних было. Я еще вторую попросил.

— Да-а-а… Тебя по математике спрашивали?

— Не помню.

— Как обычно.

— Да, кажется, спросили, но я в этот момент очень в туалет хотел.

— Ну и что?

— Отпустили.

— Да-а-а…

Дома.

— Мам, ты так хорошо выглядишь в этом пальто, прямо как женщина.

— Спасибо, Марьюшка… Степан, где ты? — бросая на тумбу пальто, кричит мама. — Почему твоя одежда опять валяется на моей кровати?

Очень скоро наступает длинный декабрьский вечер. В комнате орудуют Степан с Машей. Из досок, подушек, стульев, одеял они возводят некое сооружение. Мама с Володей вытеснены из игрового пространства. В обширной ванной комнате мама закидывает в стиральную машину грязную одежду. Под контрабасом на кафельном полу сидит Володя. Его очень занимает найденный тюбик с зубной пастой. Не отрываясь от своего занятия, мама эмоционально изливает душу в зажатую между ухом и плечом телефонную трубку. Главный герой ее монолога — муж. Иногда мелькают отрывистые реплики подруги Симы, но они в целом не могут придать диалогический характер этому телефонному разговору. Симка одна из немногих, кто посвящается в мамины семейные дела. Она никогда не реагирует согласно-жалостливо: «Да, да, мол, все они таковы. Какой ужас! Какой кошмар!»

Мама ведь и не хочет, чтобы кто-либо осуждал ее мужа, жалел ее или интересовался бы, почему все-таки она не разводится с ним. Однако язык ее не знает никаких тормозов. Оставив наконец в покое подругу, мама обнаруживает, что юбка ее сильно преобразилась. Малыш ладошками размазывает по ней зубную пасту. Юбку туда же, в машину. Теперь пора купать детей.

— Мам, а когда ужин?

— Мы же ужинали уже.

— Чай не пили.

— Ну, тогда скорее пейте. В девять чтоб все спали!

На кухне, пока мама грохочет в раковине немытыми кастрюлями, Маша методично опустошает сахарницу. Степан кромсает на тарелке лимон. Отхлебнув немного своего до невозможности переслащенного чая, дочь просит:

— Мам, высморкай мне лимон.

Снабдив детей всем необходимым для чаепития, мама удаляется в ванную. До нее доносится детская беседа:

— Папа вечером придет, и тебе завтра влетит.

— Сейчас как дам тебе, Машка, этой палкой!

— Нельзя мне палкой! Что же я, летом на дачу вся израненная поеду?!

— Да тебя бабулечка не возьмет. Ты маму не слушаешь.

— Бабулечка сказала, что мы должны беречь ее дочку.

— Дура ты!.. Ну, Володя!!! Куда ты лезешь?!

Мама входит с тазом в руках и начинает раскидывать по батарее мокрую одежду.

— Что же мне с тобой делать, Степан?

— Ну, запрети мне машину в комнате строить.

— Уже запретила.

— Ну, не покупай мне мороженое.

— Мы не едим его в пост.

— Ну, папе скажи.

— Что-то это не действует. Ты только папы и боишься. А нам с Машей хамишь все время.

— Ну, не знаю… Может, тебе записывать в тетрадку мое поведение?.. А что это?

— Ты о чем?

— Что с твоей курткой? Она же белая была.

— Я ее с твоими спортивными штанами постирала.

— Ты бы ее еще с ботинками постирала.

— Марш все спать!

Дети наперегонки устремляются в комнату. Мама слышит, как Степан громогласно объявляет:

— А теперь — шпионаж мира по прыжкам с двухъярусной кровати!

Далее слышится грохот и возгласы:

— На старт! Внимание! Марш! Ура!!!

«Как хорошо, что мы на первом этаже», — в очередной раз думает мама, отправляясь в комнату. Гаснет свет.

— Степан, скажи мне что-нибудь приятное, — просит мама.

Молчание. Наконец сын произносит:

— А помнишь, я как-то пятерку по письму получил?

— Уже забыла. Спокойной ночи.

— Ой, мам. Я сегодня стих сочинил.

— Ну?!

— Да. Там, в портфеле, в красных прописях.

— Как, в прописях?

— Ну, я на обложке сзади написал.

— Ну и ну…

— Я карандашом.

Вскоре появляется папа. Скидывает свою ветхую куртку, снимает отсыревшие потрескавшиеся ботинки. Опять гречневая каша.

— Ты бы хоть лука в нее поджарила, что ли… На скрипке играли?

— Немного.

— Когда ты сходишь в музыкальную школу?

— Мне некогда. Пусть занимается пока в студии.

— Это не занятия, сколько раз нужно еще тебе говорить!

— Но уже поздно в декабре в музыкальную школу соваться.

— Ты делай что тебе говорят!

Молчание. Все идет по вчерашнему сценарию.

— Слушай, какое сегодня Степа стихотворение сочинил.

Папа пьет чай.

— И откуда у него такие мысли? — спрашивает он удивленно.

Семейная сцена окрашивается светлыми тонами. Папа зажигает лампадку.

— Дети читали молитвы?

Мама смущенно молчит. Может, сейчас опять начнется все сначала?

— А по телефону, наверное, нашла время поболтать?

Молитвенное правило. После него папа опять благодушен. Мама припадает к его плечу.

— А Степан боится вечности.

— То есть?

— Говорит: «Лучше бы я не рождался».

— Почему?

— Уверен, что попадет в ад.

— Правда?

— Да, я спрашивала у него, навсегда ли людей разлучает смерть. Он сказал, что в раю, конечно, встречаются. Но если в ад попадешь, то там не до встреч. На этом месте он даже всплакнул.

— Ты перепиши без ошибок его стихотворение.

— Сейчас.

Мама записывает в свой дневник: «Сильные морозы, Малые угрозы. Надо, надо листьям умирать. Жили они лето, Жили они осень. Надо, надо листьям Поскорее улетать. Но они не могут, Но они не могут никогда. Но они боятся улетать».

— Ну, вставай же! Мне пора на работу, — взывает папа субботним утром.

— Мама, мы с папой уже чайник тебе закипели, — добавляет дочка.

— Мам, этот ножик будет мой. Ладно? — спрашивает Степа.

— Что? — едва выдавливает мама.

— У меня же нет перочинного ножа. Давай играть, что я его потерял и ты подарила мне этот.

— Ой!!! — Володя так больно дернул за волосы, что сон несколько отодвинулся.

Мама высвобождается из объятий мокрого малыша.

— Мне нужен чистый носовой платок, — требует папа из прихожей.

Мама, пошатываясь, на ходу схватывает нечесаные волосы заколкой. Лихорадочно соображает, где бы найти носовой платок.

— Я дам тебе чистую тряпочку.

Быстро рвет старую пеленку.

— Сегодня чтобы не меньше часа занимался музыкой, — приказывает на прощанье папа.

Какая мрачная, сырая погода! Мама вяло перелистывает странички молитвослова.

— Мы с папой молитвы уже читали, — сообщает сын.

— А-а, — говорит мама, закрывая молитвослов.

«Как, должно быть, хочется в субботу остаться дома и отдохнуть, — размышляет мама. — Хоть бы на обувь нормальную себе заработал».

— Мам! Смотри, что Володя наделал.

На кухне в куче рассыпанного сахара сидит счастливый малыш. Такого вкусного завтрака в его годовалой жизни еще не было.

Сборы на прогулку. Долгие, суетные. Выкатив на улицу коляску, мама наклоняется, чтобы застегнуть молнию на сапогах. Тут только замечает, что Степан вышел в тонких демисезонных ботиночках.

— Ты с ума сошел? У тебя насморк!

Возвращаясь с детской площадки, дети застывают перед затормозившей рядом машиной. Из нее, прихватив длинные полы, выскакивает с сигаретой в зубах Дед Мороз. Направляется к магазинчику.

— Так, значит, Дед Мороз все-таки существует, — произносит пораженный Степа.

— Да, тебя обманули. Пойдем скорее домой.

— Мне ноги мешают ходить, — устало говорит Маша.

Дома Степа напоминает о ножике.

— Можно мне получить на Новый год перочинный нож?

Мама молча раздевает малыша, ставит на плиту кастрюлю.

— Мойте руки.

— Ну, так можно?

Мама чистит луковицу.

— Люблю, когда не отвечают, — говорит Степа. — Значит, могут еще разрешить… Смотри, мам, пена из кастрюли лезет!

Мама бросается к плите. После обеда Степа засыпает у себя на втором ярусе. Маша красит гуашью альбомный лист.

— Мама, это у меня фон такой.

— Нарисуй что-нибудь на этом фоне.

Маша выводит круг.

— Это все?

— Да. Это цирк, где разные звери выступают. Они сейчас все спят.

Характерное объяснение. Когда не получилось сделать на аппликации солнце, дочь сказала, что оно «высоко-о-о в небе».

— Мама, включи мне кассету «Хрустальная туфелька».

— А что ты поняла в этой сказке?

— Мм… У хрустальной туфельки было две дочки.

— Понятно. Может, тогда лучше что-нибудь попроще включить? «Красную Шапочку», например?

Вечером оказывается, что у Степы высокая температура.

— Машка меня заразила гриппом.

Дочь действительно только что оправилась от болезни.

— Теперь я новогодний праздник пропущу из-за нее, — злобно сокрушается брат.

— Успокойся. Тебе передадут подарок.

Степа несколько оживляется.

— А Дедом Морозом будет наш физрук. Мне Сашка сказал… Интересно, какой будет подарок? Наверное, что-нибудь физкультурное. Мячик, может.

Весь вечер мама лечит Степу. Он принимает теплую ванну. Пьет клюквенный чай. Категорически отказывается от очистительной клизмы. Кое-как смиряется с холодным обтиранием. Температура все равно очень высокая. Мама достает из холодильника жаропонижающие свечи. Маша, увидев это, вслух размышляет:

— Сначала эти свечи вставляли мне, а теперь я подросла, и их вставляют Степке.

В комнате больной с мокрой тряпкой на лбу тихо постанывает.

— Мам, Маша сегодня хорошая, она за мной ухаживает, огрызки мои таскает… Почитай что-нибудь.

— Сейчас. Володю покормлю только.

— Мам, я тоже голодная. Свари ужин… Свари жареную картошку.

Когда все уже распределились по своим кроваткам, мама берет в руки книгу «Сказки и легенды».

— Не-е-ет, я это не хочу. Эта книга какая-то языческая.

— Ты что? Это старинная народная культура. Люди ведь и до Христа кое-что понимали.

— А что они понимали?

— Понимали, что с ними беда, что Бога они потеряли и сами найти не смогут. Ждали, что Он придет к ним… Ты слушаешь?

— Угу.

— Ты все про Новый год твердишь. А настоящий праздник — Рождество. День рожденья Бога на земле. Его к нам возвращение.

— И почему все-таки эта жизнь так устроена? Пожить бы, да и все. Без рая и ада.

— Ну как же жить, если Бога и вечности нет? Пока все хорошо, еще можно терпеть. А когда что-то плохо, то жизнь становится нестерпимой, если ты не веришь в Бога и вечность. Как тогда нам выносить все наши болезни, недостатки, ссоры?

— Мне бы ножик перочинный, — слабым голосом говорит засыпающий Степа.

День солнечный. Легкий морозец. Дети резвятся на горке. Мама бродит вокруг коляски, листая журнал. Останавливается на статье о молодой художнице. Привлекательны не столько репродукции картин, сколько фото героини. Красивая, одухотворенная, в окружении троих столь же красивых детей. Мама пробегает глазами текст. Спотыкается на рассуждении, будто художница эта своим примером разрушает стереотип, что многодетная мать обычно бывает нищенкой с бледными, болезненными детьми или же вообще алкоголичкой. Озябшими руками мама сует журнал под бок спящему Володе и начинает подозрительно приглядываться к Степе с Машей.

— Степа, у тебя варежки уже мокрые?

Степа, остановившись, разглядывает руки.

— Они насквозь… сухие.

Убегает. Маша, видимо, устала и замерзла. Пора домой. Мимо проходит знакомая семья. Небольшой дежурный разговор двух мам.

— Вы откуда?

В ответ — рассказ о каких-то замечательных местах в центре столицы, где весело резвятся дети и отдыхают их родители, про елку на Красной площади, народные гулянья на Тверской.

— А что это? — спрашивает мама, услышав незнакомое слово.

— Ресторан такой. — Приятельница заметно удивлена.

«Ничего. Подумаешь, Новый год! Настоящий праздник впереди». Эту мысль мама старается внушить детям. Маша соглашается и с восторгом ждет, когда наступит «настоящий праздник». Степа же, подобно древнеримской толпе, требует «хлеба и зрелищ», и поскорее.

— Да что это Рождество! Ничего в нем особенного. Ну, в храм пойдем. Ну и что?

— У нас будут приглашения на рождественскую елку.

— Ну и что? Все веселятся, а я тут с малышней возись. Лучше бы я не рождался!

Вечером мама развешивает новые занавески к празднику и слышит, как Степка громко объявляет «малышне»:

— Я буду президент, а вы — простые населенные жители.

Младший из «населенных жителей» сносит со стула коробку и все, что на ней лежало. Это была трибуна. Мама спешно спрыгивает со стула на стол, со стола на пол, чтобы предотвратить расправу над младшим ребенком.

— Устраивай трибуны у себя на втором этаже! Понял?!

Степа продолжает истерично и злобно настаивать на своей правоте. Мама носится по квартире в поисках ремня. В конце концов хватает папину тапочку. Ловит уворачивающегося, орущего Степана. Подошва довольно толстая. Бьет больно. Младшие кричат громче самого наказуемого. Двадцать капель корвалола.

«Вот из-за таких, как мы, и пишут всякую ересь про многодетность», — вспоминает мама о журнальной публикации. На глаза попадается футляр со скрипкой.

— Степан! — истошно орет эта создательница неправильных стереотипов. — Почему скрипка на кухне валяется?! Это музыкальный инструмент! Он дорого стоит!

— Мам, давай этот день хорошо проведем.

— И это говоришь ты?! Ты способен испортить настроение всей семье. И день-то уже кончается.

— Давай я тебе сыграю «На заре ты ее не буди».

— Ну, давай… Скоро ведь папа придет.

Степан вдохновенно пилит смычком бедные струны и при этом совершенно правильно поет известный романс. Его громким пением заглушается скрипучее музыкальное сопровождение. Мама, накрывая на стол, тоскливо думает, что музыкальной школы не избежать, а она сама нотной грамоты не знает, а папа всегда занят, а Степа… и так далее и тому подобное. Длинный ряд отягчающих ситуацию обстоятельств.

Поздний вечер. Мама за чашкой чая обсуждает с папой непростую жизненную ситуацию в семье одной знакомой.

— Муж где-то пропадает неделями. Пьет. Детей нечем кормить. Дома агрессивен бывает. Посуду бьет.

— И ты говоришь, что я алкоголик. Ты еще не знаешь, как люди пьют.

Мама не сразу находит, что ответить.

— Так ты, значит, опять передумал?

— Что я передумал? — Папа заметно накаляется.

— Бросить пить окончательно. Ты уже себя алкоголиком не считаешь? Понятно! Праздник приближается. Ты готов «развязать».

Сыпется штукатурка над хлопнувшей дверью. Еще двадцать капель корвалола.

«Мы должны беречь бабулечкину дочку».

С горечью вспоминается это Машино высказывание, а также обстоятельства, при которых несколько месяцев назад их папа перестал пить совершенно. Они возвращались в Москву после летнего отдыха. Ночью не спалось. Мама под стук колес задумывалась, как говорится, о завтрашнем дне. На душе кошки скребли. Папин голос по телефону был бодрым, но «из трубки пахло». Утром соседи по купе помогли им выйти на перрон. Багаж немалый. «Диван, чемодан, саквояж…» — уныло оглядываясь, вспоминал Степан стихи Маршака. Папа так и не появился.

«Развод», — это все, что ясно осознавалось тогда маминым горестным сознанием.

Десятка в кармане. Как опрометчиво! Хватило только на то, чтобы упросить носильщика доставить их к такси. Прибыв домой, мама бегала по соседям, собирая деньги. В суете она даже не задумывалась над вопросом: «А где же все-таки он?»

Дома-то никого. Стук в дверь. Папа. Но на кого он похож?! Господи, помилуй!

— Из больницы. Машина сбила… когда на вокзал… опаздывал…

Хорошее это было вразумление. Хотя виноват был водитель, через пьяницу легко переступили. То есть папа не получил никакой компенсации. Но кое-как за две недели оправился. И опять долги. Мама постепенно успокаивается. «Крест, говорят, такой. А что, если одни кресты вокруг? Не жизнь, а кладбище… Неужели сегодня все так и закончится?»

Папа заунывно басит что-то в ванной. Мама робко стучится:

— Зубы почистить можно?

На стиральной машине какие-то нотные листы. Папа совсем затосковал. Все молотки да рубанки. Да злые контролеры в трамваях. Да маленькая зарплата. Да охота хоть как-то расслабиться, оттянуться. Да душа как-то неопределенно болит. И тело, впрочем, тоже. Кресты, кресты. Тихо готовятся ко сну. Худой мир лучше доброй ссоры.

В сочельник мама со Степой попеременно выбегают на улицу. Встречать Рождественскую звезду.

— Штой-то ты? — удивляется соседка тетя Шура, увидев мамины голые ноги в шлепанцах.

— Звезду караулю, — радостно отвечает мама.

— Какая звезда? — еще больше удивляется тетя Шура. — Облака только сегодня.

— Обязательно будет, тетя Шура!

— Ой, бедовая твоя головушка, — сокрушенно качает головой соседка.

— Ну, вы — Фома неверующий, тетя Шура.

— Што-о?

Ночью в храме. Мама и Степа пробираются через толпу. Столько знакомых лиц, так интересно. Мама переглядывается, улыбается, раскланивается. Краем уха слышит: «Яко с нами Бог». Сосредоточиться трудно. Толпа редеет. Праздничное богослужение идет своим чередом. Степа, скрючившись, засыпает на лавке. Мама берет его к себе на колени, обнимает, укачивает; как обычно, сомневается: «Может, зря ребенка притащила?» Нет, не зря. Дети, только что неудобно спавшие по разным углам, теперь тихонечко отходят от Святой Чаши со скрещенными на груди ручками («Не забудь, правая сверху»). Гуськом шествуют к столику с просфорами. Ни следа сна, ни тени скуки или усталости. Поют рождественский тропарь. Начинаются взаимные поздравления и обмен подарочками. Первый утренний поезд метро. Людей неожиданно много. Степа достает из кармана пластиковый цилиндрик с мыльными пузырями. Чей-то подарок. Летят радужные шарики. Дома мама обнаруживает наполовину выпитую бутылку вина. Папа встал их поздравить. Но разговор выходит отнюдь не праздничный.

— Ты опять скатишься в запой!

— Да ты за собой следи! Тебя побить бы хорошенько!!!

Мама пугается. Из комнаты слышен Володин плач.

«И чего разоралась? Всего-навсего кагор», — думает она. Наливает себе стакан. Стучится в дверь санузла.

— Ребенка помыть надо.

Папа открывает.

— Здесь накурено. Подождите.

— Ладно. Убери фигуру.

Мама протискивается мимо папы и контрабаса к крану. Потом заворачивает мокрого малыша в пеленку. Тот весело гулит, машет ручками. Родители с ним ласково воркуют. Этот младшенький часто сглаживает их супружеские противоречия. Оба про себя задаются вопросом: «Почему черные тучи так властно накрывают нас порой?»

— Слушай, а звезду мы так и не увидели. Все затянуто наверху… Не заслужили, видно.

Дни идут. Святки. На елку попасть не получилось. Мама категорически отказалась везти всех детей без папы. Однако что же это такое? В воскресный день Маша, съев конфету, просит еще.

— Больше пока нельзя, — отвечает строгая мама.

— Хорошо, — легко соглашается дочь. — Остальные конфеты — на Рождество.

— Маша, Рождество уже наступило. Я тебе говорю, рассказываю, а ты все никак не поймешь.

Дочь задумывается.

— А когда же будет настоящий праздник?

В этот момент возвращаются из студии Степа с папой, и на маму обрушивается неожиданная новость.

— Я договорился со скрипачкой. Она будет приходить к нам домой заниматься по четвергам. Всего за пять долларов в час.

После некоторой заминки вновь обретается дар речи, мама вступает в разговор:

— Пять долларов?! А я куда денусь с младшими?.. У тебя с головой не все в порядке! Ты хоть брось пить сначала, а потом будет тебе пять долларов!!!

— Как ты разговариваешь?!

— У нас рядом музыкальная школа! В следующем году он будет туда ходить! И без всяких пяти долларов!!!

— Ты в этом ничего не понимаешь! Все очень быстро теряется!

Двадцать капель корвалола. Нет, десять. Пузырек опустел.

— Едем в гости! — радостно-истерично объявляет мама детям.

Конечно, не следует принимать решения «на горячую голову». Дорога не очень долгая, но и не короткая. Войдя в метро, мама чувствует усталость, испарину. Володя — в детском рюкзачке за спиной.

«И куда меня несет? Мне же нельзя переутомляться, потеть. Господи, прости мои прегрешения!»

Мама предъявляет пенсионное удостоверение.

— Что это за документ? — укоризненно спрашивает дежурная, преградив путь. Она открывает красную книжечку, листает. — И не стыдно вам? Вторая группа инвалидности! Хоть бы делали себе документы нормально! Платите!

— А в чем дело?

— Ну, вы совсем!!! У вас ребенок грудной висит, и вам не совестно предъявлять такие документы!

— Но он же подлинный!

— Со второй группой не рожают столько детей! — уже кричит.

Мама находит деньги. Степа плачет.

В гостях детям хорошо. Наконец-то настоящий праздник. Нарядная елка. Все поют рождественский тропарь. Маленький человек отходчив, все быстро прощает и забывает. Мама же другое дело. Она лежит на диване, ничего не может есть. Только все говорит, говорит… А то, что происходит вокруг, действительно можно назвать детским праздником. У старших детей — игра в рифмы, потом фанты. Смех, призы. Маленькие водят хоровод вокруг елки, отгадывают загадки. Один из присутствующих пап с завязанными глазами отгадывает на ощупь, где чей ребенок. Взрослые весело и увлеченно занимаются с детьми. Нет, не занимаются, а просто вместе с ними радуются. Вместе, а не отдельно, за своим взрослым столом. Степка, качаясь на канате, спрашивает у Симиной мамы:

— А сколько вам лет?

— А как ты думаешь?

— Ну-у-у… Сорок? Сорок пять?

— Ого-о-о!

На самом деле шестьдесят пять. Все смеются.

— А нам на Рождество мама подарит сестричку, — сообщает один из Симиных мальчиков.

— На Рождество уже не успею, — замечает Сима.

— У вас нет девочки, — говорит Маша. — Вам нужна дочка. А нам никто не нужен.

— Ну почему же, — нерешительно сомневается мама. — Хорошо, что у нас дети есть. Что бы мы без них делали?

Все опять весело смеются. На прощанье их грузят подарками, провожают до метро, даже до самого «опасного» места с дежурной. Это, конечно, не обязательно. Крайне редко бывают такие дикие случаи. Протискиваются в вагон. Как-то внезапно находятся свободные места, у детей в руках неизвестно откуда яблоки. Они весело жуют. Тут же рядом стоящая женщина подает маме какой-то пакет:

— Вам передали.

Там банка варенья. Мама смущенно озирается, не зная, кого благодарить. Вагон пустеет. Привязывается с разговором подвыпивший мужик. Сует десятку. Как отвертеться? К тому же рядом останавливается и пристально смотрит неизвестная девушка с ребенком на руках. Дать ей, что ли, десятку?

— Это она думает, что ты тоже работаешь на линии, — поясняет пьяный спутник. — Без спроса. Конкурент.

Наконец их станция. Сопровождаемые взглядами всех неспящих пассажиров вагона, они выходят. Маше опять «ноги мешают ходить». Конечно, день был трудный. Сначала храм, потом гости.

— Возьми меня на ручки, — жалобно просит дочка.

Папа!!! Встречает их! Какое счастье! Как обессиленная мама его любит, несмотря на алкогольный запах, пять долларов, закончившийся корвалол и все такое прочее. Он берет Володю, Машу, сумку с подарками. Только маму уже не может взять. Повеселевшая Маша говорит маме:

— Я у нас еще маленькая. Скрипки у меня нет. А ты уже подросла.

Дома. Постелить постель. Уложить детей. Редко все это родители делают так дружно, вместе. Папино соучастие вдохновляет и бодрит маму, которой недавно казалось, что она уже «живой труп». Вытирает дочку, надевает на нее ночную рубашечку. Володя шумит на кухне.

— Воткни ему пробочку! — кричит мама папе.

Сразу становится тихо. Значит, Володя получил пустышку.

— Володя у нас неумытый трубочист, — говорит Маша. — А кто такие трубочисты?

— Это такие мойдодыры.

— Кто-кто?

— Ну, грязнули.

Мама замечает, что Степан уже безмятежно спит, весь обложившись подарками. Теперь возятся с Володей. Это, пожалуй, самые светлые минуты их семейной жизни. Купают. Потом медлят с одеванием и укладыванием.

— Ах ты, карапуз наш любимый!

В комнате темно. Двое спят. И еще трое — на кухне. Какими бесчувственными чурбанами были они, когда рождались старшие дети! Что их беспокоило и заботило тогда? Это ведь и правда великое утешение — иметь потомство. Только сейчас они это понимают, хотя стало так трудно жить.

* * *

— А почему это у нас свет настежь включен? — спрашивает сверху проснувшийся позже всех Степа.

— Уже утро, — отвечает снизу Маша.

— Неохота вставать. Я очень часто плохо себя чувствую. Даже каждый день, по-моему.

— А каково папе, ты подумал? — отзывается мама, раздвигая занавески. — Он уже на работе.

— Папа целый день в этой дурацкой парикмахерской, — произносит Маша.

— В мастерской, — поправляет мама.

Ба-бах!!! Это Степан спрыгнул на пол. День начинается. Святки позади. Крещенский сочельник. Мама, едва успев сварить суп, несется по направлению к детской поликлинике. Впереди нее летит в коляске младший сын. Он проходит курс общеукрепляющего массажа.

«И зачем я бегаю сюда? Делала б сама по книжке», — как обычно, опаздывая, думает мама.

Папа эту беготню не одобряет. После поликлиники мама заскакивает заплатить за квартиру. Получает нагоняй от незнакомой бабушки за оставленную без присмотра коляску. Возвращается домой. Теперь нужно доставить Машу на занятие к логопеду.

— Большое спасибо, тетя Шура, — забирая дочку, говорит мама.

— А что ты хочешь мне дать — яблоко или пирожок? — спрашивает Марья.

— Мы по дороге что-нибудь купим, — застегивая дочкино пальтишко, отвечает мама.

— Ой, пропали вы, девки, — сокрушенно качает головой соседка.

Они выбегают на улицу. Володя опять летит впереди. Детская студия. Теперь надо раздеть, переобуть, причесать. Володя за дверью раздевалки ревет. Потом смолкает. Наверное, кто-нибудь подошел покачать. Маша, нарядная, причесанная, топает по лестнице.

— Не забудь поздороваться, — напутствует снизу мама.

«И что же это я, как лошадь, ношусь? Мешок овса привязывать надо. Может, прав папа, надо и с Машкой дома заниматься? По книжке?»

Теперь она держит путь в школу. Встречать сына.

— А откуда взялось выражение «крещенские морозы»? — спрашивает Степа, хлюпая по лужам.

— Постой тут с коляской. Я зайду за скрипкой. На, съешь пока бананчик.

Они снова идут в студию. Мама на ходу кормит мальчиков фруктами. Маша заниматься закончила. Степа начинает. Педагог по скрипке спрашивает у мамы:

— А зачем вам частные занятия? Вы же все-таки материально не очень обеспечены.

— Да-да! — радостно отвечает мама.

— Давайте пока отложим.

Ох, какая гора с плеч свалилась! Возвращаются домой без Степы. Ждут его к обеду. После обеда дети категорически отказываются гулять.

— Ну, как хотите! А я на час выйду с Володей. Для профилактики рахита. Буду рядом. Если что, зовите.

Сразу же начинаются разнообразные «если что».

— Ма-а-ам!

— Что? — Она отрывается от журнала.

— Можно я не буду делать сейчас математику?

Через пятнадцать минут опять раздетый Степа выглядывает на улицу.

— Мам! Нам скучно.

— Порисуйте.

Еще через некоторое время они появляются оба.

— Мам! Я говорю ей, что голубой — это холодный цвет, а она не верит.

— Домой! Вы простудитесь.

Подойдя к подъездной двери, мама громко напутствует детей:

— Теплые цвета — зеленый, желтый, оранжевый. А кто вам разрешил без меня гуашь брать?

Еще пятнадцать минут.

— Мам! Ну что ты такая ненагульная?

— Уйдите! Вы как бледные поганки. Дети подземелья.

— Мы не Емели, — неправильно понимает Маша.

— Мы включили «По щучьему велению».

— Вот и бегите, слушайте.

— Ну, ты скоро?..

Еще полчаса. Высовывается сын:

— Мам, мы тут так весело играем. Давай, ты будешь наша мама?

— О, это трудно себе представить, — говорит мама, поворачивая коляску в сторону дома. — По-моему, холодает. Может, ты еще и поймешь, откуда взялось выражение «крещенские морозы».

Дома сразу просыпается Володя и громко требует, чтобы его выпустили из коляски. Старшие осаждают маму каждый со своими проблемами. Стараются перекричать друг друга, сердятся.

— По одному, пожалуйста, говорите, — требует мама и тоже сердится. Она судорожно срывает с себя одежду. Достает малыша. Тот все еще шумит.

— Володя, ты дурацкий, — ругает его сестра. — Мамочка, вот, что я нарисовала.

— Это что?

— Пейзаж.

— Молодец. А почему облако желтое?

— Это теплое облако.

— A-а… Ачто это?! — строго спрашивает мама, указывая на горку печенья в углу комнаты.

— Это наши запасы на зиму. Мы бельчата, — радостно сообщает Степа.

— Немедленно это убери. Еще тараканов тут разведете.

— Мама, мы это печенье на дачу возьмем, — вмешивается Маша. — Это на лето запасы, бабулечке.

Маме вдруг очень-очень захотелось посмотреть летние фотографии. Скорей бы все переделать. И сесть. Смотреть. Вспоминать. Вот на этом снимке Маша в расщелине старой сосны, вся в солнечных бликах. Какая хорошенькая! Вот Степан несется в речку с широко разинутым ртом и горящими глазами. А здесь они все вместе. Мама такая лирическая, в лиловых тонах, изящная соломенная шляпка, меланхолическое выражение лица. Сидит на лесном пне. На руках ребенок. Можно подумать, что его только что принесли ей какие-нибудь няни. А где-то за кадром усадьба, фонтан, гувернеры. А над ними облако. Желтое. Очень солнечный день. Мама засыпает, размышляя о том, как трудно представить себе то блаженство, которое ожидает праведников в раю. «Если даже на нашей грешной земле бывает так хорошо».

— Ты спишь? — папа шепотом.

— А что?

— Как — что? Мы же собирались в прорубь. Крещенье же!

— Какая прорубь? Наверное, лед весь растаял.

— Да уже мороз. Пошли.

— О-о-о… Это очень холодный цвет.

— Что?

— Ты получил зарплату?

— А что?

— Где твои космы?

— Был в парикмахерской. Могу же я себе хоть раз в год позволить. Так идем?

И правда, похолодало.

— А можно кое о чем тебя попросить?

— Проси.

— Пройтись с тобой под руку.

Папина левая рука сгибается в локте. Мама выпрямляется и поднимает подбородок. Вот это да! Без детей. С мужем. На улице.

«Жаль, никого знакомых нет», — сокрушается мамино тщеславие.

Ныряют. Раз. Два. Три. Обратно трусцой, держась за руки. Дома.

— Значит, водка?

— Ну, в честь праздника.

— Тогда и мне налей.

Мама согревается и веселеет. Может, действительно он начнет нормально, как все, выпивать немного по праздникам. И не стоит беспокоиться, ругаться…

* * *

Мама, румяная, вбегает в квартиру с мешком продуктов. Папа спешно одевается, чтобы уйти.

— Февраль… достать чернил и плакать. Писать о феврале навзрыд, Пока грохочущая слякоть Весною черною горит…

Мама, декламируя, обматывает шарфом папину шею.

— Это ты сама сочинила? — высовывается из комнаты Степа.

— Спасибо за доверие. Это Пастернак.

— Что-что?

— Так ты в субботу придешь пораньше?

— Постараюсь.

— Трезвый?

— Постараюсь. Пока.

Мама строит планы на субботний вечер. Надо бы в гости. Без детей. Ну, со Степой. Может быть, и с Машей. Но без Володи.

— Ты что, не знаешь, что маленьким надо уступать? — слышится Машин голос.

— Ты вредная, как Шапокляк, — говорит Степа.

— Шапокляк мальчики бывают. А я девочка… Шапоклякша…

Маша выходит из кухни.

— Мам, дай каши.

Ну что это такая за хозяйка — кашей никого не кормит! Следом появляется Степа с обмотанной шарфом головой и лыжной палкой в руках:

— Я вызываю тебя на Троянскую войну!

— Не хочу я войну, — сопротивляется «миролюбивая» сестра.

На кухне грохот. Мама под звуки разгорающейся ссоры бежит туда. Володя с опрокинутой табуреткой в обнимку валяется на полу, весь присыпанный сахаром. Видно, лез на стол за сладким. Успокаивая малыша, мама вдруг вспоминает, что субботним вечером надо ведь быть в храме на всенощной. Давненько ей не предоставлялась такая возможность. А когда последний раз причащалась? Пытается сообразить, подметая пол. Смотрит на часы.

— Степан, собирайся на гимнастику.

— Не хочу-у-у!!! — несется из прихожей вопль возмущенного «воина».

Врывается на кухню еще более возмущенная дочь:

— А почему он первый на гимнастику?!

— Сегодня школьная группа раньше, чем ваша, — объясняет мама, спешно перемывая тарелки.

— Я хочу сначала!

— Степан, ты собираешься?

— Не хочу!

— Две крайности! Я вас, таких невоспитанных, на дачу к бабулечке больше не повезу!

Маша замирает. Что это? Ей послышалось? Ее не возьмут на дачу?

— Мамулечка! Чем тебе помочь? — сладким голоском спрашивает дочь, ласкаясь.

— То-то же, — говорит мама. — Посуду вот учись мыть.

Маша с готовностью забирается на стул возле раковины и начинает полоскать тарелки под струей воды. Через минуту спрашивает, указывая на себя мыльной рукой:

— Мам, ты возьмешь эту крайность к бабулечке?

— Еще подумаю.

День идет к вечеру. Мама ведет Машу с занятий. Володя, как всегда, впереди. У подъезда останавливаются поговорить с тетей Шурой.

— А мои-то обои отличники были. Растила их, молоком поила.

Мама смущенно молчит. Горькая тема.

«Что-то меня ожидает?.. Может, все-таки говеть, а не в гости собираться? Гневаюсь часто, с детьми не лажу… Но к Симке-то я ведь тоже не скоро еще смогу попасть. Она так звала…»

Допоздна мама размышляет, как провести предстоящий драгоценный субботний вечер. Папа будет дома. Какая редкость! Что-то он задерживается сегодня. Дети уже спят. Ужин стынет. Мама разбирает недавно поступившую «гуманитарную помощь». Неплохая куртка для Степы. Зимняя. На будущий год. А это Маше комбинезон. Тоже на вырост. Все это мама запихивает в большой мешок. Надо отправить пока на антресоли. Вместо того чтобы воспользоваться стремянкой, мама закидывает мешок наверх, как баскетбольный мяч в корзину. Он, правда, получился тяжеленький. Скорее всего, не получится все так просто, без лесенки. Так и есть. Мешок не удерживается на антресолях и валится назад, по пути задевая велосипед «Орленок». Мама успевает сделать шаг в сторону. Но удара не миновать. По голове. Железным велосипедом. С высоты почти три метра. Потолки высокие. Обхватив руками голову, мама ковыляет в ванную. Полощет голову под холодной струей. Кровь течет. Хорошо, что дети спят. Вот бы испугались. С мокрым полотенцем на голове, она плачет в постели. Хорошо также, что папа задерживается. От него бы влетело. Столько раз говорил, что так делать нельзя.

«Говеть», — думает мама, засыпая.

* * *

— Ура! Папа решил починить мне велосипед к весне!

Это Степа утром обнаруживает в прихожей свой «Орленок».

— А где он? На работе?

— Не знаю.

Мама берет трубку телефона. Глухая тишина.

— И телефон сломался, — говорит мама задумчиво. — Надо мне говеть.

— А где все-таки папа?

— Не пришел ночевать.

— Почему?

— Работает, наверное. Чтобы в субботу освободиться!

В этот момент открывается дверь. Появляется глава семьи. Ничего не говоря, раздевается. Следует в комнату. Ложится на диван.

— Что случилось? — допытывается встревоженная мама. — Где ты был?

— В вытрезвителе, — глухо отвечает папа. — Казенные деньги были с собой…

— Та-а-ак… Мало тебе было под машину попасть.

— Спасай меня. Я сегодня должен станок купить.

— Ты намекаешь на дедушкины деньги? Они присланы детям. Мы купим на них спортивный комплекс. А ты иди без станка! Кайся!

Молчание.

— Ну конечно! — распаляется мама. — Ты думаешь, сейчас купишь станок — и на работу. Как ни в чем не бывало! А пострадают только дети.

— Сейчас будут звонить, искать…

— Не беспокойся. Телефон сломан.

Папа лежит. Так проходит день. Мама бодра духом. Не имея собеседников, она сама с собой рассуждает о том, что в данный момент особенно чувствуется Божье присутствие в их жизни. Промысел.

«В конце концов, все эти неурядицы должны же убедить его, что надо бросить пить».

Дети — каждый занят своим делом. Володя делает «ревизию» в кухонном столе. Маша выкладывает мозаичный узор по образцу. Степан рисует подвиги греческих басилевсов.

— Мам, водка — это троянский конь.

— Ох! Точнее не скажешь, — поражается мама.

— Подождите минутку, я от тети Шуры позвоню.

— Алло! Сим? Я не приду… Ну да, случилось кое-что… Телефон сломан. Я от соседей.

Из родной квартиры слышится отчаянный Степкин рев. На кухне маминым глазам представляется следующая картина: сын обливается слезами рядом с растерянным папой, который держит в руках то, что недавно было скрипкой.

— Я хотел позаниматься, а папа сел…

— Ну и что?

— На скрипку.

— Сколько раз я говорила, что инструмент не должен валяться где попало!

Мама уничтожающим взглядом смотрит на убитого папу.

— Логичнее было бы, если б села на нее я, а не ты.

Ах, если бы был в исправности телефон! Сейчас возбужденная мама обзванивала бы друзей.

«Вы подумайте, — говорила бы она, — чем закончилась наша музыкальная эпопея! Папа сам сломал скрипку. Теперь не только частные, всякие вообще занятия отменяются».

Но она обречена на молчание. Смотрят с детьми диафильмы. Вычитывают вечернее правило. Как сегодня все замечательно идет! Дети хорошо себя ведут. Мама «на пять» выполняет свои обязанности. И не трещит в трубку о своих проблемах. Занимается детьми. Ночью не спится. Строчит в своем дневнике.

«Может, „писать“ — это лекарство от „говорить“? И как это раньше в голову не приходило? Чем празднословить, писала бы! Бумага-то не человек, ее не жалко».

Проходит несколько дней. Состояние папы ухудшается. Мама постепенно теряет терпение и, кроме того, не может вспомнить, куда спрятала присланные дедушкой деньги. Перебирает в уме свои «тайнички».

«Может, я их уже истратила и забыла об этом?»

Завтра праздник. Сретение. Мама листает книгу «Русская икона». Находит то, что искала. Мария и Иосиф принесли в храм Младенца. Симеон и Анна встречают.

— От лица всего человечества. Сретение — это встреча на церковном языке.

Дети заинтересованно слушают рассказ о старце Симеоне. За окном метель.

— А в народе считали, что это встреча зимы с весной.

От порыва ветра звенят стекла.

— Дерутся, — ухмыляется Степа, глядя в окно.

— Садись за математику. Уже скоро спать.

— Не хочу! Как мне все это надоело!

«Все-таки надо мне самой брать его в ежовые рукавицы. На папу надеяться нечего», — думает мама.

— Если ты не будешь сидеть за уроками, когда я в следующий раз зайду в комнату, пеняй на себя, — ледяным тоном говорит она.

И удаляется на кухню. Там есть, как всегда, чем заняться. Следом бежит Маша.

— Мам, дай мне задание!

— Садись писать в прописях.

— Я букву «З» буду писать.

— Хорошо.

— «З» — это зайкина буква?

— Да.

Маша разглядывает картинку.

— Этого зайки?

— Да.

— А.другие зайки что, без буквы?

— Маш, подожди пока… Так сколько у тебя получилось яблок, Степа?

— Не знаю. Я устал.

— Ты сам тянул время до вечера.

— Ой, лучше бы и не жить, чем такие мучения… Хоть бы лето скорей наступило, что ли…

— Без зимы нет лета.

— Ну, в Африке же нет зимы.

— В их языке и слов таких нет — «зима», «лето». Они не знают, что у них лето… Степа, дорогой, ну когда я смогу тебя убедить, что наша жизнь прекрасна?

— Да чего в ней прекрасного?! — Сын отшвыривает тетрадку. — Перочинного ножика у меня нет.

— Наша земная жизнь — это… ну, как бы зима, без которой не будет лета.

— Какого еще лета? — тревожно настораживается Степа.

— Я имею в виду вечность.

— Ну, понятно. — Степа совсем расстраивается. — Я-то в рай не попаду.

Мама стоит между двумя письменными столами. Дочь вся ушла в работу. Она испещряет тетрадные листы мелкими загадочными рисунками. Какие-то извилины, спирали, геометрические фигуры. Разноцветные. Красиво. А Степан всегда рисовал что-нибудь определенное — домик, человек, машина. Сейчас он уставился в потолок.

— Две крайности, — вздыхает мама.

Переводит взгляд на диван. Там лежит третья… Опять слезы…

— Мам, ну не плачь. А ты не будешь опять выливать на папу холодную воду из тазика?

— Я уже не в том возрасте, чтобы устраивать такие сцены. И матрасы портятся.

Звонок в дверь. То есть стук. Звонок-то давно сломан. Мама следует в прихожую. По пути отбирает у Володи сапожный крем. Малыша придется основательно помыть. Дверь открыта. Сколько народа! Вот это да! Папа выползает из комнаты и смущенно встречает гостей. Теперь количество детей в комнате увеличивается втрое, а на кухне заседает нечто вроде семейного совета.

— На сотню баксов можно купить и станок, и подержанный спорткомплекс, — заявляет Симин муж.

— Да какой нам теперь спорткомплекс?! — горестно вопрошает мама.

— Одни наши знакомые продают за очень умеренную цену, — говорит Сима, выкладывая из рюкзака продукты.

Мужская часть компании собирается уходить.

— Да вы что, ребята? Я не могу, — бормочет помятый папа.

— Переночуешь у нас. Чтоб сменить обстановку. А завтра на работу. Со станком. Деньги отдадите, когда найдутся.

Папа растерянно обувается.

— Я все-таки возьму пива. А то сердце…

— У нас нитроглицерин есть.

Поздно. Дети укладываются. Мама у магнитофона.

— Что бы вам включить?

— Включи про суету и томленье духа.

— Это что?

— Ну этот… Который сказал: «Суета сует».

— А… Экклесиаст.

Мама долго роется в коробке с кассетами.

— Не нахожу. Вот «Нагорная проповедь». Хочешь?

— Давай лучше про Валерика. Вон она сверху.

Дети слушают, лежа в постели.

«Ожесточился я сердцем. Во всех людях врагов стал видеть», — рассказывает одинокий, несчастный старик Валерику.

— Как я, — задумчиво размышляет Степа, лежа в постели.

В комнату входит Володя. В его руках потерянный мамой кошелек с дедушкиными деньгами.

— Где это он взял?

Никто не знает.

Дни летят. Папа опять ходит на работу. Скрипку отремонтировал. У мамы обычные проблемы с сыном.

— Не хочу!

Уже не первый раз она слышит это сегодня. Заходит тетя Шура. За луковицей. Мама полощет под краном Володю. Маша просит поскорее налить ей воды в банку, чтобы порисовать красками.

— Там в мешочке, в углу! — кричит из ванной мама. Это о луке.

Тетя Шура на кухне охает:

— У тебя тут горит!

Забытая на огне каша. Тетя Шура качает головой. Помогает Маше.

— И чего ты к матери не уедешь, бедолага?

И правда, почему?

— Потому что у нас семья. Мужа люблю.

Тетя Шура опять качает головой.

— Степан, берись же ты, наконец, за скрипку!

— Отстань.

Тетя Шура в дверях.

— У папы научился, наверное, — говорит она на прощанье.

Мама поочередно краснеет и бледнеет. Опять порка.

— Мам, извини, — ревет побитый Степан.

Он уже совсем другой. Кладет перед собой горку кубиков.

— Буду «Отче наш» читать.

После каждого раза он убирает кубик в коробку. Потом начинает по нескольку отбрасывать, и горка быстро исчезает. Вечером мама бежит из магазина. Тетя Шура удивленно спрашивает:

— Одних оставила?

Дома Степа сидит со скрипкой в руках. Плачет.

— Что опять случилось?

Плачет.

— Ну, что случилось?

— Ничего.

Мама долго не может добиться ответа. В конце концов сын выдавливает из себя:

— Музыку сочинил… к своим стихам… грустную…

— А… Про умирающие листья.

В кухню прибегают младшие. Степа сидит с потерянным видом.

— Где мне побыть одному?

— В ванной, — вздыхая, отвечает мама.

Музыкант удаляется. Возвращается папа.

— Что с ним?

— Музыку сочинил.

Степа хочет остаться с папой один на один. Они вместе запираются. Перед сном мама рассказывает папе, как прошел день.

— Он так разговаривает с тобой, потому что ты сама непослушная. Отвечаешь мне с гонором.

— Как ты можешь так говорить? Это он твоему примеру следует. Ты меня на каждом шагу пинаешь.

— Тебе все по двадцать раз нужно повторять.

— А ты для меня то же, что и дети.

— Я с детьми на одной планке?! Чему же тут удивляться?!

Ссора. Одна из самых болезненных точек их семейной жизни. Папа обвиняет маму в непослушании и самоуправстве, мама папу — в грубости и хамстве. Каждый стоит на своем. Папа в гневе.

— Можешь брать детей и ехать к маме. И живи там как хочешь!

Как закончится этот день? Они оба устали. И хотят какого-нибудь выхода из тупика.

— Но ведь наш брак не складывался изначально как православный, правильный. Мы не можем требовать друг от друга слишком многого.

— Это верно, — задумчиво соглашается отвернувшийся к стене папа.

Не спится. Папа отправляется музицировать. Мама садится за свой дневник.

* * *

Воскресный день. Пришла в гости знакомая семья. Дети в комнате. Их общение приходится контролировать из-за частых размолвок. На кухню прибегает семилетняя Танечка, вся в слезах.

— Мам, Степа начал нашего Колю душить.

Взрослые хотят поговорить о своем, пытаются предоставить детей самим себе. Не получается ничего хорошего.

— Какая безысходность! — уныло говорит мама, вернувшись из комнаты после разборки со Степой. — Мы с мужем ругаемся при детях. Никакими красивыми словами я не могу научить Степку добру… И исправиться никак не можем.

— Да, на исправление нужна целая жизнь, говорит задушевная мамина подруга.

— Дети не ждут, когда мы исправимся. Они уже сейчас непрерывно растут. Во всем этом безобразии.

— Я дам почитать тебе мою любимую книжку о детях. Там есть золотая мысль. Плохой родительский пример — это еще никакая не безысходность. Главное — взаимное доверие и искренность в отношениях с детьми. И они сами разберутся. Возьмут у вас все хорошее, а плохое отбросят. Научить бы их отличать черное от белого…

Мама достает из холодильника еду.

— Скоро опять пост.

— Я, кажется, буду иметь послабление.

— То есть? Вы ждете четвертого?

— Да.

— И Симка тоже беременна.

Две мамы отправляются в комнату, где дети тренируются на новом спортивном комплексе. Не все. Кое-кто занят новой развивающей настольной игрой, принесенной гостями в подарок.

— И где вы все это берете? — удивляется мама, разглядывая разноцветные деревянные детали.

— Мы любим что-нибудь такое покупать. С каждой зарплаты. И самим интересно.

— Какие вы творческие люди.

— Ну конечно, это творчество — растить детей.

— Ой! — Мама хватается за голову: ударилась. — Представляешь, после удара велосипедом я ежедневно обо что-нибудь бьюсь головой.

— У мамы землетрясение мозга, — вставляет Маша.

— Дура ты! — говорит Степан. — Это мозготрясение.

— Ну, полюбуйтесь на этого грубияна! — восклицает мама.

Вечером заглядывает тетя Шура.

— Пойдем «Спокойной ночи, малыши» смотреть.

— Степан еще на скрипке не играл.

— Да отпусти. Они ж у тебя ничего не видят.

— Мам, я потом позанимаюсь.

— Ну, идите.

Скоро возвращаются. Мама, сразу принимая воинственный тон:

— А теперь — за скрипку! Скоро папа придет.

Вместо обычного «не хочу» Степан сообщает:

— А тетя Шура теперь смотрит «Спокойной ночи, взрослыши»… Может, и мы телевизор купим? Мне стыдно в школе говорить, что у нас нет телевизора.

— Тебе скучно живется?

— Да нет…

Степа берет скрипку. Направляется в ванную. Закрывается. Он теперь почувствовал вкус к такому уединенному общению с музыкальным инструментом.

— Наследственность, — вздыхает мама.

— Мам, там, в ванной, как будто кузнечики трещат. Откуда они? — спрашивает через четверть часа Степа.

— Ты что? Это летний звук. Тебе послышалось.

Сын опять лезет под потолок.

— Хватит физкультуры на сегодня. Спать пора.

— В воскресной школе рассказывали про лестницу этого… как его…

— Иакова?

— Да… Ему, кажется, приснилось…

— Тебе, наверное, тоже сегодня будет сниться лестница. Слезай, наконец.

— А куда он лез? На небо? А зачем?

— А ты думаешь, что жизнь — это мечты о перочинном ножике и телевизоре? Это лестница на небеса. Кто с этим не согласен, тот просто копается в навозной куче.

— А папа?

— Что папа?

— Он копается?

— С чего ты взял? Ну и что, что он пьет! Он все равно отчаянно хватается за жизненную лестницу и пытается лезть. Мы-то с папой только недавно узнали про это.

— Про что?

— Про то, что есть еще и небеса. И на них нужно стараться попасть. А ты с детства это знаешь. Ты должен взобраться выше нас и нам помочь. Мы только через вас, детей, и спасаемся.

Степка взволнован.

— А как Машка полезет? Она же может упасть?

— У нее еще все впереди.

* * *

Великий пост. Неделя, другая. Мама гуляет с Володей за ручку. Многие из знакомых впервые видят его воочию. Реагируют радостно.

— Уже ходите?

— Ой, какой хорошенький!

— Из коляски выпрыгнул!

Под мышкой вместо журнала книга о. Иоанна Лествичника.

— Лествица — это лестница по-старославянски, — объясняет мама Степе и Маше.

— Смотри, мам, папа идет, — встревоженно говорит сын.

Есть от чего. Папа явно пошатывается. Середина дня. Значит, на работе не был.

— Мам, папа ведь всегда соблюдал Великий пост.

— А ты что, соблюдаешь, сам-то? — вдруг взрывается мама. — Сосиски в школе трескаешь! А молиться за папу кто будет?!

Как обычно, мама в течение дня нервно обсуждает папино поведение со всеми друзьями. По телефону. С детьми отношения не складываются. На молитву сил не остается. Следующий день — субботний. Мама пытается собраться с духом. Завтра дойти до ближайшего храма. Попытаться попасть на исповедь. Возвращаясь из студии, мама с детьми растерянно останавливается в подъезде. На ступеньках сидит какой-то очень-очень пьяный человек. Прохожие брезгливо обходят его.

— Кто это? Наш, кажется, дома лежит… Саша, это ты?

В ответ неопределенное мычание. Из пивной бутылки льется струйка. Сын тети Шуры.

— А вдруг она сейчас выйдет и увидит? — спрашивает Степа.

Человек, держась за стенку, встает и сразу падает вниз с лестницы. Воет от боли. Мама заталкивает детей в квартиру.

— Смотри за ними! Я сейчас! — бросает Степе.

Тем временем человек уже поднялся на ноги и кружит по лестничной площадке, не находя выхода. Мама подталкивает его к подъездной двери. Выходят. Он падает на нее. Она его с трудом держит. Идти недалеко. В соседнем доме живет и его несчастная семья. Теперь встречные знакомые реагируют нерадостно. Брезгливо-удивленно. Мама готова провалиться сквозь землю. Доставив человека домой, стремглав бежит к себе. Дети, расстроенные, плачут.

— Не вздумай проболтаться тете Шуре!

Вечером папа лежит, глядя в потолок. Никуда не идет.

— Почитай за меня правило, — просит он.

— Я буду читать Последование к причащению.

— Я с тобой, — с трудом встает папа.

* * *

Утро. Мама собирает детей. Папа тоже одевается.

— Неужели ты пойдешь с нами?

— Поедем к отцу Александру.

Мама радостно молчит. Они не были здесь с Рождества. Столько знакомых лиц. Мама раскланивается со счастливой улыбкой. Подбегает знакомый мальчик.

— Степана в алтарь забрали!

— Что? — недоверчиво теряется мама.

А между тем папа приступает к исповеди. Мама плачет и прячется в угол. День проходит. Такой знаменательный для их семьи. Вечером папа опять пьян. Обхватив руками голову, он говорит жене:

— Батюшка сказал зашиваться. Срочно. Денег даст.

— Правда?.. А ты… послушаешься?

— А куда деваться?

* * *

— Мам, я стал алтарником, теперь надо поститься.

— Ты так решил?

— Сегодня у меня в школе кусок колбасы упал в какао… Но я выловил и съел. Давай мне что-нибудь из дома, постное.

Дома все, как обычно. Ничего, кажется, не изменилось. Степа с Марьей ругаются. Мама их наказывает. Уроки, правда, Степа делает самостоятельно. Маша в это время листает с мамой книгу с репродукциями икон.

— Икон Богородицы — великое множество. Вот эта «Нерушимая Стена» называется. Она оградит тебя от бед и напастей.

— От Степана вредного, — говорит дочь.

Папа возвращается с работы. Мама обнимает его в прихожей. Опять пахнет. Взгляд падает на велосипед «Орленок». Дети засыпают.

— Мам, а нам дадут когда-нибудь большую квартиру? — спрашивает сверху Степа.

— Не знаю.

— А на каком этаже?

Мама вздыхает:

— Спи. Пока мы только на первом этаже.

— Зато у нас спорткомплекс есть. А он ведь не подойдет для низких потолков.

— Мы его продадим и купим новый.

— Что, на улице с ним стоять будем?

— Нет. Это легко сделать с помощью объявления в газете.

— Ха-ха… А на улице тоже весело. Мы его упрем в небо.

Засыпают.

* * *

— А почему это зимой только мы с мамой просыпались, а теперь все: и Маша, и Володя? — с этого вопроса начинается следующее утро.

На кухне мама оглядывает пустой холодильник.

— Не знаю, что тебе дать с собой в школу, — признается она. — Ешь там, что дадут.

— Давай этот день хорошо проведем.

— Давай.

Степа уходит. Теперь в школу и обратно он ходит сам. Раньше казалось, что только за лето дети сильно продвигаются вперед в своем развитии: вырастают, взрослеют, здоровеют. Оказывается, и зима не столь уж застойное время года.

Возвратившись домой, Степа говорит:

— Я сосиску сегодня не ел.

Счастливая мама наливает сыну тарелку нелюбимых им щей. Он безропотно ест.

— Можно я больше не буду?

Папа открывает ключом дверь. Стоит в прихожей.

— Потерпите меня еще два дня… Пойду сдаваться врачам.

Степан садится за домашнее задание. Старается. Маша стягивает с папы куртку. Что же дальше? Вниз? Вверх?

— Мама, иди скорей сюда!

В комнате Степан с Машей стоят около лестницы и наблюдают, как лезет по ней Володя. Забирается высоко. Веселится, глядя вниз. В конце концов ручкой не находит в воздухе очередную перекладину. Их больше нет.

— Какой шустрый оказался, — говорит мама.

— Никогда не оставляйте теперь его здесь без присмотра, — советует папа, ложась на диван.

Мама учит малыша слезать. Это получается у него хуже. Старшие дети возвращаются к своим письменным столам. Степа решает примеры. Маша занята чем-то своим. Теперь она даже не просит дать ей задание. Володя лезет опять вверх. (Господи, помоги.) Мама спокойна.

Неизвестно, «отчего люди не летают». Ни «так, как птицы», ни как бабочки, ни даже как мухи. Почему-то именно к человеку законы земного тяготения проявляют такую чрезмерную строгость, что не позволяют ему не только выше головы прыгать, но даже полетать над землей, чуть-чуть, совсем невысоко, хотя бы на расстоянии ладошки.

О том, что летать запрещено, Андрюша знает очень хорошо. И хотя он никогда не ходил в школу, не изучал физики и не подозревает, чему равна сила земного притяжения, выпуклый шрамик над верхней губой напоминает ему, чем может закончиться такая попытка.

Но летать Андрюше все равно очень хочется. Уважение ко всему прочному и стабильному, присущее взрослым, совсем ему не знакомо, а их неизменное стремление прочно стоять на ногах и вовсе никак не дается. Нескладный, неловкий дома, Андрюша и на улице непрерывно спотыкается, поскальзывается и падает «на ровном месте», как говорит мама, раздраженно дергая его за руку.

Может быть, именно поэтому больше всего на свете Андрюша любит качели. Только с их помощью ему удается наконец взлететь, полностью оторвавшись от земли, не утратив при этом успокаивающей неизменности пейзажа. Качаться Андрюша может очень долго. Будь его воля, он не прерывал бы этого занятия ни на сон, ни на еду, ни на бесполезное таскание с мамой по магазинам.

Но в свои годы он уже знает, что того, что любишь, никогда не бывает вдоволь. Вот, например, дача. Андрюша очень любит дачу за то, что на нее ездят летом, когда тепло и зелено, и за то, что именно в это время маме и бабушке не надо работать, а можно жить с Андрюшей в большом солнечном доме, используя каждую минуту для игры в мяч, чтения, купания и совместных прогулок.

Но вместо этого именно на даче появляется няня. Няню Андрюша не любит. Нет, против нее самой он ничего не имеет. Она совсем не противная, даже очень нарядная и душистая, намного наряднее мамы, никогда не одевающей такого красивого платья на их с Андрюшей прогулки.

Не любит Андрюша той перемены, что происходит в близких при ее появлении. Такие свои и родные еще минуту назад, они сразу же начинают отводить глаза, говорить неестественно ласковым голосом, поворачиваться к Андрюше не лицом, как раньше, а как-то боком, будто только и ждут поскорей от него отделаться. Даже сопротивление бесполезно. Можно спрятать ботинки, заплакать, можно лечь на пол, чтобы нельзя было увести за руку, но гулять с няней все равно придется.

— Андрюша, мячик, мячик, смотри какой мячик! — кричит бабушка, зачем-то выбрасывая любимую игрушку за дверь.

— Качели, качели! Пойдем качаться! — вторит ей няня, оттесняя Андрюшу к выходу.

«Почему нельзя идти гулять всем вместе?» — с грустью думает Андрюша, но сердце его не выдерживает. Он знает, о чем говорит няня: там за домом, в овраге — качели…

И вот он уже бежит по дорожке, бежит один, далеко обогнав свою спутницу, мимо старой колонки и длинного забора с зеленой калиткой в середине, за которой живет маленькая собачка, неожиданно выкатывающаяся под ноги страшным лающим клубком. Бежит вниз, в овраг, где на склоне между старых берез висят качели. Висят они косо, на длинной кривой перекладине, темной от ржавчины, но Андрюшу это не волнует. Он знает, в овраге все наперекосяк, не так, как везде. Вот и березы растут под углом, того и гляди, завалятся. Но им не упасть, ведь даже горизонта, этой линии, все расставляющей на свои места, в овраге нет. Вместо нее кусты, заборы, ветки, а над ними небо, тоже особое: овражное, распахнутое не вширь, а ввысь. Облака по нему плывут не с севера на юг или с запада на восток, как обычно, а с одного берега оврага на другой.

Да и качели в овраге не такие, как везде, а особые, старые, совсем детские, с деревянными выгоревшими перекладинами по сторонам. Они не раскачиваются, как городские вперед-назад, вперед-назад в одном направлении, а закручиваются на порыжевших веревках вокруг собственной оси, чтоб, замерев на мгновение, разлететься обратно, смешав в одну круговерть дома, деревья, облака, коз на заросшем склоне, ворону, взмахнувшую крылом над головой и так и оставшуюся в глазах черным росчерком.

Но стоит только вытянуть ногу, коснувшись теплой земли, как мир остановится, замрет, расставит все на свои места, предлагая тебе в утешение драгоценные подробности, бесконечное количество деталей: бабочку, мерцающую в солнечном луче, еле заметную фигурку человека, появившегося на той стороне оврага, чтобы, медленно спустившись и пропав где-то в его глубине, напугать неожиданным появлением совсем рядом.

— Здравствуйте! — говорит прохожий, потому что в овраге здороваются все и невозможно не поздороваться со смешным белоголовым мальчиком, качающимся у самой дорожки.

— Здравствуйте! — машет рукой Андрюша.

Он рад, что спешить сейчас некуда, с няней не то что с мамой, с ней можно качаться долго-долго, почти целый час, пока ей самой не надоест ее «взрослое» одиночество и она не утянет его дальше по дорожке на встречу с подругой, по ее примеру выгуливающей в овраге своего старого пуделя.

И хотя качелей уже не будет (няня с надеждой поглядывает на часы), Андрюша знает, что они все равно висят на прежнем месте, между берез, пустые, манящие. И он радостно улыбается и няне, и ее подруге, и старому пуделю, презрительно глядящему в сторону. Улыбается, потому что благодарность все-таки есть на свете.

Осенью качели снимают. Кто это делает, Андрюша не знает, они просто вдруг исчезают со своего обычного места, остается только ржавая перекладина, а под ней маленькая проплешинка среди порыжелой травы. И как будто с их исчезновением кончается лето. Весь пейзаж меняется, становится призрачней, прозрачнее. Вместо кустов в конце оврага появляется речная даль, прежде скрытая, откуда-то волнующе тянет дымом — жгут листву.

«Скоро в Москву…» — вдруг ясно понимает Андрюша и неожиданно останавливается на дорожке, ошарашенный конечностью бытия.

В городе тоже есть качели. Их много. Они разные. Они почти в каждом дворе — яркие, разноцветные, маленькие и большие. Но в Москве почти не бывает лета. Оно остается там, на даче, а здесь всегда холодно, сыро, поэтому, наверно, никто не гуляет, а все только спешат из конца в конец по своим неотложным делам.

Однако и здесь, в городе, качели все же самое лучшее, что существует на свете… Нужно выбирать такие, что в серых, глухих дворах за магазинами, где неизменные пьяницы на скамейке, отпугивающие своим видом заботливых бабушек с внуками, являются твоими единственными соседями. «Вперед-назад, вперед-назад» — скрипят они над головой у Андрюши, попеременно меняя местами небо и землю с серыми голубями на асфальте. Будто маятники беспечных часов, то замедляющих, останавливающих, то, наоборот, запускающих непослушное время.

Странно, что именно дети, чья жизнь кажется самой счастливой и безоблачной, больше всех нуждаются в сладком. С возрастом, когда было бы так естественно подсластить горечь бытия, это желание уходит. Трудно представить взрослого человека мечтающим о лимонной карамельке. А ведь всего двадцать (если не семьдесят) лет назад он бессовестно воровал их из маминого шкафчика на кухне. А сейчас вот они, конфеты, — рукой подать, даже табуретку подставлять не надо, так ведь нет, не нужны…

Но мало того, что взрослые почти не едят конфет, они и детям стараются их не давать в нужном количестве… Ну так, одну-две, а уж три-четыре — никогда, разве что чужому ребенку, да и то, провожая к лифту… Или выдумают невыносимое условие, вроде того, что конфеты можно есть только после супа или каши, причем в совершенно несоизмеримой пропорции…

А сладкого детям катастрофически не хватает. Вот, например, Андрюша. Нельзя сказать, что он обычный ребенок. В свои семь лет он не умеет не только читать и писать, но даже разговаривать. Вместо этого он весело улыбается (когда не плачет) и жестикулирует. И хотя ясно, что в школу его сейчас точно не возьмут, в чем-то он совсем такой же, как его сверстники…

«Андрюша, Андрюша, конфету будешь?» — сразу при встрече спрашивает соседка, уже протягивая ему одну и засовывая другую, про запас, в карман рубашечки.

«Буду», — кивает Андрюша и улыбается ей так широко, что окружающие с завистью хлопают себя по пустым карманам.

И хотя многие из подаренных конфет всплывут потом в мамином тазу размокшими блеклыми фантиками, Андрюшу это совсем не печалит… «Конфеты никогда не кончатся, — уверен он, — ведь это лишь маленькая толика сокровищ, которыми владеют взрослые».

И потом, конфеты не просто для еды, их предназначение намного сложнее и загадочнее. Иначе бы их никто не заворачивал в такие разные и нарядные бумажки. А для чего украшаются торты? К тортам у Андрюши отношение особое. Хотя бы потому, что именно в них ставят свечки. Зачем, он не знает, так как совсем не знаком с календарем и не понимает связи числа свечей с возрастом именинника… Да и считать он умеет только до четырех. Но свечи ведь не для того, чтобы их считали, они для красоты, как огни на новогодней елке. И еще на них полагается дуть, и, когда дуешь, все вокруг радуются и хлопают в ладоши. Потом, очутившись в церкви, Андрюша всегда замирает в восхищении: столько свечей сразу — целый подсвечник! И он дует, дует… к ужасу мамы и незнакомых старушек.

Что такое день рождения, Андрюша тоже не совсем понимает. Он живет одним большим днем, в котором зима сменяет осень, а лето — весну, никак не оповещая о своем приходе. Поэтому он почти не удивляется, когда родственники и знакомые, никогда раньше не обращавшие на него внимания, вдруг прямо с порога кидаются его целовать и, не сняв пальто, скорее вытаскивать из сумок подарки.

«Надо же, — думает он, — значит, так должно быть и так и будет теперь…»

И ждет дня рождения каждый вечер, но он почему-то не приходит, и никто ему уже так не рад, как раньше…

А торты? Он знает, где они продаются — в магазине напротив. Их там целая витрина, прямо перед входом. Андрюша сразу прирастает к ней в немом восхищении… А маме только того и надо, чтобы исчезнуть в продовольственных недрах для покупки таких разных, но таких одинаковых в своей непривлекательности продуктов.

«Смотри, смотри…» — в сотый раз показывает он появившейся маме на торты, распустившиеся перед ним во всей красе на сахарной клумбе. Но мама даже не смотрит в ту сторону.

«Потом, потом…» — как всегда, повторяет она привычное слово, подталкивая Андрюшу к выходу.

За ужином, при виде ненавистной гречневой каши, Андрюша опять вспоминает про торты.

«Потом… — задумчиво произносит он и спустя минуту прибавляет: — Там…»

«Там» и «потом» — эти два слова Андрюша выучил очень хорошо, может быть, именно они и олицетворяют для него понятия пространства и времени…

Засыпает Андрюша на удивление быстро. Во сне лицо его меняется: становится старше, серьезнее. Что ему снится? Может быть, «там» и «потом» соединяются наконец со «здесь» и «сейчас», как в вечности?

Неизвестно, ведь Андрюша не умеет, а может, и не хочет рассказать. Но, проснувшись утром, он сразу улыбается, ведь когда улыбаешься — слова уже не нужны…

Все мы немного путешественники… Едем и едем из пункта А, где когда-то родились, в пункт Б, где когда-то умрем. И только Бог, выдавший нам билет, знает конечный пункт нашего назначения. В этом путешествии любой транспорт всегда попутный и любой человек — попутчик. Да и обстоятельства жизни, как пейзажи за окном поезда, не зависят от нашей воли… Можно выбирать направление и даже пересаживаться, но движение остановить нельзя. Да и пересаживаться почему-то разрешено только на определенных остановках.

Если вы у меня спросите, что больше всего сейчас любит Андрюша, я отвечу: Андрюша больше всего любит куда-нибудь ехать. Из того, что было, в то, что будет… Андрюшу можно разбудить среди ночи и спросить: «Поедешь?» И он сразу оденется и поедет… Не важно, откуда и куда.

Не знаю, понимает ли Андрюша, что таким образом обманывает время, сбивая привычную для его отсчета систему координат. Ведь время любит определенность, зацепку за место, нет на нашей планете единого, общего времени, везде оно местное, свое…

Если уж ехать, то лучше всего на поезде, считает Андрюша. Ехать и смотреть в окно. Если едешь в плацкарте, то можно смотреть сразу в два окна, свое и напротив… Тогда местность вокруг разделяется на два полушария: правое и левое, как земля на школьной карте. Так и в жизни, хорошо разглядеть удается только где едешь, а не куда.

В сумерках, когда в вагоне включают свет, местность за окном сливается в одну бесконечную темную полосу, а потом и вовсе скрывается, задергивается занавесом ночи. И без пейзажа в окне вагон сразу становится тесным. Свешивающиеся отовсюду руки и ноги Андрюшиных соседей начинают мешать даже своим хозяевам. Из попутчиков соседи превращаются в сокамерников, каждый со своим сроком, согласно купленным билетам…

В поезде Андрюша засыпает быстро. Перестук колес, дребезжание чайной ложки в забытом на столе стакане, храп чужого дядьки на верхней полке, резкий, неизменно женский, голос вокзального диспетчера, объявляющий на каждой станции прибытие и отбытие Андрюшиного поезда, совсем его не тревожат. Ему нравится эта долгая ночь в дороге, когда можно вдруг проснуться от резкого толчка неожиданной остановки, выглянуть в окно и в сырой предрассветной мути увидеть незнакомый полустанок и прямо напротив окна — чей-то дом, мокрое от ночного дождя белье, распятое на веревке, крыльцо со сломанной ступенькой, куст отцветшей сирени, конуру незнакомой собаки с перевернутой миской перед ней. А за домом в сыром тумане немудрящий огород с пугалом в мокрых хозяйских одежках. И вдруг почувствовать, что и этот дом, увиденный в первый и последний раз в жизни, и старый куст сирени с морщинистым корявым стволом стали уже почти твоими, до боли знакомыми и родными.

Сами дороги, те, что перед глазами и под ногами, Андрюша тоже очень любит.

Летние — нагретые солнцем, по которым можно ходить босиком и чувствовать, как земля целует подошву теплыми, потрескавшимися губами. И зимние — заснеженные, сузившиеся порой до тропок вдоль забора, весело попискивающие под ногами. Осенние — тихие, просторные, в дымчатом кружеве прозрачных теней. И весенние — непролазные, звенящие ручьями, которые приходится переходить вброд, как реки, надеясь спастись на обманчивой тверди их берегов. Потому что у дорог, как и у рек, есть берега. И дороги, как реки, мелеют, сохнут, исчезают совсем, зарастая травой. Самые полноводные, широкие дороги в конце лета. Самые узкие — ранней весной, когда среди черной, только что освободившейся от снега земли остаются узкие ледяные дорожки, блестящие на солнце.

Андрюша не любит математики. Не любит и не понимает…

Читая условие задачи: «Из пункта А в пункт В навстречу друг другу с такой-то скоростью вышли два человека. Через сколько часов они встретятся?» — он всегда удивляется. Как можно задавать такие нелепые вопросы? Потому что совсем неясно, что будет у каждого на пути…

Кто-то дойдет до реки и захочет посидеть на берегу, а кто-то решит погулять и пойдет другой, более приглянувшейся дорогой…

Ведь сама дорога — это и есть главная задача, нерешенное уравнение, с непредвиденным количеством неизвестных на пути.

Андрюша просыпается и, еще не открыв глаза, понимает, что на улице опять идет дождь. Дождь идет почти целую неделю, и по его монотонному шуршанию понятно, что не кончится он и сегодня.

Он идет так спокойно, невозмутимо, свободно, как может идти только затяжной летний дождь, забравший улицу, сад, реку и лес в свою власть и отменивший этой властью все дела и планы на занятой им территории.

«Дождливое какое лето», — сетуют взрослые. Но Андрюшу это совсем не печалит. Потому что лето, любое, даже самое дождливое, намного лучше зимы. Нельзя, разумеется, сравнивать, но все равно лето лучше… Как день лучше ночи. Недаром зима берет темноту в союзники, заставляя зажигать электричество и объявляя ночь задолго до ее начала. Но ночью полагается спать, а проспать всю зиму получается только у медведей.

В марте Андрюше начинает казаться, что лето не придет никогда… Снег и метели начисто заметают его следы, и лето теряет свою реальность и вспоминается, как старый добрый фильм-сказка, виденный когда-то давно.

После долгих мартовских проволочек с возвратом снега и холода лето наступает так быстро, бесповоротно и оглушительно, что Андрюше иногда кажется: всё происходящее вокруг — обман, сон, настолько щедро, не по-зимнему, обрушивается на людей сразу и свет, и тепло, и листва, и цветы, и птичий гомон…

Быстро заканчиваются занятия в надоевшей за зиму школе, Андрюша радостно прощается с учителями и сам не замечает, как уже оказывается на даче. На даче — среди наступившего лета…

А за окном идет дождь…

От того, что он идет, дом, прежде распахнутый всеми дверями и окнами наружу, захлопывается, закрывается на задвижки, затворяется, обретая границы, сразу увеличиваясь изнутри. В нем поселяется сырость, все время хочется попить чаю… Завтраки затягиваются, ужины начинаются раньше обычного.

Как в театральной пьесе, обстановка комнаты становится главной декорацией происходящего. Дождь вместо занавеса отгораживает, сужает, определяет сценическое пространство жизни. Обретают значение детали… Вещи, как забытые верные друзья, прощая обиды, напоминают о своей необходимости хозяевам и друг другу. Налаживаются ослабевшие связи. Стул тянется к столу. Настольная лампа наконец получает законное право освещать письменный стол, а не просто угол комнаты. Из шкафов выползают книжки, чтобы, дочитавшись до середины и выронив закладку в первый же солнечный день, затеряться где-то в доме, оборвав на самой кульминации сюжета все свои истории… Рано пока говорить о финале, не кончилось еще лето, и многое впереди…

От непрерывных дождей трава и цветы в палисаднике вырастают до самых окон и тайком заглядывают в комнаты сквозь стекла. Даже лопухи в огороде выглядят как заморские фикусы.

Андрюша выходит на крыльцо и из-под его укрытия смотрит на дождь. Но и здесь дождь достает Андрюшу, большая холодная капля, просочившись сквозь щели, падает ему на нос, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Андрюша втягивает мокрым носом сырой, наполненный каплями воздух и улыбается.

Ему нравится дождь.

В августе затяжные дожди бывают редко. Они ходят по отдельности, угнездившись в огромных грозовых тучах. Тучи эти появляются из-за деревьев всегда неожиданно, как настоящие небесные кары.

— Захожу в магазин на вашей улице, — рассказывает знакомая, пережидающая дождь на Андрюшиной террасе, — и слышу обращенные ко мне слова продавщицы: «Ну вот, мне уходить, а она пришла!» — «Кто? Я?» — «Да не ты! Туча!»

Ночью туч не видно, и от этого приход грозы и сверкание молний кажутся особенно страшными. Но Андрюша все равно любит, преодолевая волнение, лежать в темноте и считать секунды между вспышкой света и ударом грома, ожидая, когда туча подойдет близко и за первыми тяжелыми и редкими каплями налетит стена проливного, шумного, но стремительно проходящего ливня.

А дни «тучеворота»?

Когда после затяжных дождей непроницаемое, пасмурное небо, прежде похожее на огромную сырую губку, вдруг распахивается и тучи, растеряв запасы воды, переворачиваются вверх ногами, становясь вертикально и превращаясь в огромные, объемные, воздушные башни. Освященные прорвавшимися наконец лучами солнца, облачные вершины выглядят так величественно, что небо становится главным, а мокрая, еще не просохшая земля, со всей суетой ее рукотворных построек, — только подножием небес, скучной плоской твердью.

Не только люди, все звери и насекомые разом выскакивают из укрытий и радостно кидаются доделывать свои отложенные из-за дождя неотложные дела. Напитавшиеся водой цветы и травы расправляют навстречу солнцу свои листья и пахнут с такой силой, что от этого запаха кружится голова.

Хорошо, что дождь был. Но он кончился, и это тоже хорошо.

Напротив Андрюшиного окна в Тарусе стоит липа. Стоит и заглядывает в окно, наполняя комнату торжеством лета. Липа старая, большая, с огромной шевелящейся кроной. Она дает такую глубокую тень, что даже в самые знойные дни в Андрюшиной комнате можно не задергивать занавесок. Когда Андрюша открывает утром глаза, первое, что он видит — липу в окне.

Деревья тоже видят, уверен Андрюша. И взгляд у каждого дерева свой. Доброжелательней всех смотрят березы, особенно большие и плакучие. И когда трогаешь ладонью их неровный рябой ствол, теплый и шершавый на ощупь, чувствуешь, как береза в ответ тоже трогает твою руку.

Самый спокойный, уверенный взгляд у дуба. Растущий, как правило, в одиночестве, он не тяготится своей отдельностью, а, наоборот, и человеку внушает уверенность, что главное — просто быть, спокойно стоять на своем месте, а жизнь сама подладится, раскинется вокруг тебя прозрачной опушкой или лесной поляной.

Самый угрюмый, безрадостный взгляд у елей. Особенно когда они собираются вместе в темном голом ельнике, в котором даже трава не растет от страха. Видимо, елям вообще плохо быть одной компанией. Намного веселей смотрят елки, растущие по одиночке, среди других деревьев. Они хоть и сохраняют свою колючесть, но угрюмость им сохранить не удается — и они весело топырят во все стороны свои зеленые лапы.

Елки вообще притворщицы. Чего стоит их ежегодное превращение в королев на новогоднем балу! Сначала это колючее, непокорное дерево вносят в дом, и оно лежит, как связанный по рукам и ногам пленник, в коридоре, а дом, еще не прибранный, еще будничный, вдруг наполняется еловым запахом, приносящим ощущение праздника. Затем его развязывают, освобождают от пут, но дерево еще не покорено. Ощетинившись всеми иголками, оно пытается уколоть, оцарапать, защищается от человеческих рук.

Но вот ель встает наконец в углу комнаты, оглядывается по сторонам и, освоившись, вдруг дивно хорошеет у всех на глазах. И уже, будто самовлюбленная, знающая себе цену красавица, как должное принимает всё новые и новые драгоценности: гирлянды и золотые шары.

Для Андрюши вообще Новый год приходит вместе с елкой. Больше всего Андрюша любит оставаться с нею наедине, когда можно лечь спать в чудно изменившейся от ее присутствия комнате и, засыпая, чувствовать, что елка — объемная, волшебная — стоит где-то рядом, мерцая в полумраке стеклянными шарами. Пейзаж за стеклами вдруг исполняется таинственной значимости, и деревья на улице, хоть и ненаряженные, не приглашенные в дом на праздник, тоже меняются, преображаются, торжественно поднимая к небу заснеженные ветки. Где-то там, в небе, переменяется год, идет Рождество.

Лес Андрюша не любит. Не то чтобы совсем. Но его тяготит такое количество деревьев сразу. Андрюше хочется выбраться из леса, как из толпы. Он вообще не понимает маминой страсти к блужданию в поисках грибов, которые потом так долго и неинтересно чистить.

А лесные овраги? Темные, сырые, заросшие высокой травой. Живущие в них деревья глядят на человека, как на незваного гостя, и Андрюша, роняя лисички, карабкается скорее наверх. И даже в безопасности солнечной опушки ощущает за спиной их враждебный взгляд.

Намного больше Андрюше нравятся парки. И не только потому, что в них продают мороженое. Просто в парке деревья всегда радостно ждут Андрюшиного прихода. И не только Андрюшиного.

Парки читают, как книги. И если в лесу ты первооткрыватель, то в парке ты будто внутри стихотворения, специально написанного для тебя кем-то другим. Все уже сложено, зарифмовано, читай да радуйся.

В парках ничего не ищут, в них просто гуляют. Потому и мама в парк надевает красивое платье, а не папины рыбацкие штаны, как в лес.

Деревья можно приручить, уверен Андрюша. Как домашних животных. Вот, например, яблони и груши. Им же плохо в одиночестве. Оказавшись на улице, вдали от дома, они тоскуют, мучаются в поисках хозяина. Андрюша знает такую потерявшуюся грушу. Она растет у метро «Профсоюзная». Мимо непрерывным потоком идут чужие люди, едут машины… А она стоит у тротуара — старая, большая, брошенная — и в растерянности бросает на серый асфальт к ногам прохожих маленькие, одичавшие груши, в надежде, что хоть кто-нибудь заметит, подымет и попробует ее никому не нужный урожай.

Все мальчики любят залезать на деревья. И Андрюша не исключение. Зачем он это делает, Андрюша не может объяснить. Как не может объяснить, почему так интересно жечь костер или, увидев ручей, вставать в его бурлящую середину. Просто, встретив одинокое ветвистое дерево, он всегда мечтает залезть на него.

В городе на деревья залезать нельзя, а на даче можно. Лучше всего — на старые ивы у реки. Залезть и сидеть, обхватив морщинистый ствол, осторожно поводя в воздухе непривычно свободными от земли ногами. Но если маме некогда и на дереве не посидеть, можно подобрать на земле палку, большую и корявую, чтобы, идя домой, задевать за все вокруг ее растопыренными сучьями, представляя, что у тебя не руки, а ветки.

Палки мама в дом не пускает. Они остаются за дверью и в одиночестве, в своей оторванности от дерева и человека, сразу превращаются в сухие обломки, обычный хворост, который собирают в саду по осени, чтобы сжечь вместе с опавшей листвой на костре.

Присутствовать в комнате позволено только старой липе в окне. С детства прирученная к дому, она уже давно переросла его крышу и теперь сама прикрывает разросшейся кроной постаревший дом от солнца и дождя. На правах старого друга липа весь день заглядывает в Андрюшину комнату, еле заметным движением и шелестом своих листьев даже ночью подтверждая неслышный ход времени.

О море хорошо мечтать. Потому что оно такое прекрасное и необъятное, что и мечта получается огромной и прекрасной. Настоящая безбрежная мечта.

Скучно мечтать о том, что может когда-нибудь сбыться… Мечтал, мечтал — и вот оно сбылось, стало твоим — стоит перед тобой или даже лежит в твоем кармане. Морем обладать нельзя. Нужен только краешек: волны, синевы, блеска…

Море — живое воплощение чуда. Чуда красоты… Быть может, Бог специально подсолил море, чтобы люди его не выпили, не приспособили как-нибудь по хозяйству. Чтобы просто любили. И восхищались…

Первый раз Андрюша увидел море три года назад. И сразу же начал мечтать о нем. До этого он всегда летом отдыхал с родителями на даче, и неплохо отдыхал… Гулял, купался в реке, играл в мяч, пил чай на солнечной террасе, ходил в гости. И даже не думал мечтать о море. Пока однажды вернувшаяся из Москвы мама не достала из сумки билеты…

«На море», — объяснила она.

«Нэморэ», — задумчиво повторил Андрюша незнакомое название. И так и запомнил.

Уезжает он с дачи без сожаления. Андрюша всегда уезжает без сожаления, не важно, откуда и куда. Потому что любит дорогу. Ему нравится двигаться из того, что было, в то, что будет, сбивая время и место. Когда самолет отрывается от земли, Андрюша замирает от счастья. Он первый раз «в небе». «Нэморэ», — повторяет он новое слово.

Живет на море Андрюша обычно в санаториях. Но не в таких, как на картинках, с террасами, балконами и шезлонгами под оливой, а в обычных «советских», куда уже 50 лет ездят такие же инвалиды, по таким же, как у него, бесплатным путевкам из собеса.

В их с мамой маленьком номере есть место только для двух кроватей, двух тумбочек и одного скрипящего гардероба.

Но для Андрюши это не имеет значения. «Нэморэ» такое огромное, что находится с тобой везде, даже когда его не видишь.

Ведь «Нэморэ» — это и улыбающаяся мама в ярком сарафане, наконец рядом, целый день на расстоянии вытянутой руки. Это люди на набережной, все как один нарядные, приодевшиеся ради встречи с морем.

Это огни пароходов ночью, большой и маленький, мерцающие на горизонте.

Это и улетевший к солнцу воланчик, пропавший — вдруг — где-то высоко в сосновых лапах, таких же игольчатых и колючих, как солнечный луч, пробивающийся сквозь них.

И шторм, и штиль после шторма, наполненный водорослями и обломками деревьев с еще не открытых островов.

И ледяная вода, прозрачная как стекло, неизвестно откуда взявшаяся утром на знакомом пляже, в которую, влетев по привычке с разбегу, сразу спотыкаешься, останавливаешься, неожиданно схваченный за щиколотки морем. А оно будто спрашивает с улыбкой: «А так?»

И дельфины, эти загадочные ракеты счастья, выстреливающие из воды специально для тебя с вестью о том, что счастье существует и оно сейчас с тобой.

А само море — живое, непредсказуемое… Имеющее не только вкус и цвет, но и настроение. Ни у чего в мире нет больше настроений и интонаций, чем у моря. Даже у неба нет столько настроений. Потому что море может вместить в себя и небо, отразив, опрокинув его в свою гладь, при этом ничего не отдав взамен.

Море способно поглотить даже солнце, не просто загасить, прикрыть собой, словно ширмой, как делает это по вечерам земля, а именно принять в себя, раскидав в волнах, как в гранях хрусталя, весь его блеск и свечение, чтобы выкатить утром на небо промытым и обновленным.

Конечно, Андрюша не просто любит море, но и слегка боится его. Все живое и настоящее вызывает у него страх. Даже жук на дорожке (особенно когда шевелит усами). Даже любимый кот, такой нежный и ласковый, сладко мурлыкающий у ног, а заглянешь ему в глаза, и по спине ползут мурашки… Потому что выглядывает из этих звериных глаз что-то огромное, космическое, неподвластное человеку, то, что дышит из морской глубины, заставляя подниматься волны, или смотрит на тебя из-за звезд ночного неба.

Уезжает с моря Андрюша без сожаления, как всегда. Как отовсюду… Радостно пакует вместе с мамой чемодан, бросает монетку со знакомого берега, но, подходя к поезду, на перроне вдруг оглядывается, останавливается и говорит: «Нэморэ, спасибо! Пока!»

Сразу же по приезде в Москву Андрюша начинает мечтать о море.

«Нэморэ», — говорит он, увидев в небе белую точку самолета. Андрюша уверен: все самолеты летят на море.

«Нэморэ?» — спрашивает он маму каждое утро, одеваясь в школу.

«Поедем, поедем летом… Куда опять носки спрятал?» — ворчит мама, обнаруживая ежедневную Андрюшину хитрость.

Андрюша не хочет в школу, он хочет на море, но он уже подрос и знает, что счастье не может быть непрерывным. Но, несмотря на это, если вспомнить что-то хорошее, то счастье возвращается и оказывается хоть на минуту, но с тобой. И пока мама ищет носки, а потом шапку и ботинки, Андрюша представляет себе море: иногда тихое, распахнутое, с розовыми камнями на дне, разноцветными водорослями, в которых прячутся пугливые рыбки, иногда грозное, штормящее, выкатывающее кому-то в отместку на берег огромные страшные валы, полные кружевной пены и брызг.

Живет Андрюша в большом кирпичном доме на пятом этаже. Из его окна видны деревья, дома и узенькая полоска железной дороги, по которой все время идут поезда.

Летом поездов почти не видно — дорогу загораживает листва, — но от них остается звук. Зимой, когда окна плотно закрыты, звука нет, но зато сквозь голые ветки можно разглядеть проходящий поезд — скорый или электричку.

«Нэморэ», — говорит Андрюша, когда смотрит в окно. Он уверен, что все поезда идут на море, так как ехать в другую сторону не имеет никакого смысла.

Когда-то по этой реке плавали на кораблях и пароходах.

Когда не было автомобилей, река была дорогой. Очень удобно: надоело жить в одном городе, сел на пароход и уплыл по реке в другое место… Можно было даже уплыть «из варяг в греки»…

Сейчас судоходства нет. И никто не пользуется рекой как дорогой. Суда ходят, конечно, но так… очень редко, больше для себя — баржа проплывет какая-нибудь по своим личным делам, неизвестно зачем и куда…

К тем, кто на берегу, это не имеет уже отношения.

Из окна Андрюшиной дачи видна река. Она висит неподвижным треугольником между верхушкой старой яблони и крышей соседского сарая. Зимой треугольник больше, летом меньше, но зато он все время меняет цвет.

Андрюша приезжает сюда каждые каникулы, так как бабушка считает, что для того и придуманы школьные каникулы, чтобы ездить с внуком на дачу. А мама не спорит.

Андрюша не приплывает на дачу на пароходе. Но, приехав на машине или автобусе, сразу бежит здороваться с рекой. Потому что там, где он живет, река — главная. И не только там: везде, где она есть.

Самые прекрасные каникулы — летние, большие, просторные, размером с лето. Целая жизнь… И через все эти каникулы течет река.

В начале лета река широкая, полноводная, наполненная июньскими ливнями, от которых цветы и травы на берегах вырастают выше Андрюши.

В июле река мелеет, и на ней появляются острова. С каждым днем их больше, они увеличиваются в размерах, но Андрюше нравятся маленькие. Ведь остров тогда счастье, когда он только твой, хотя бы и не навсегда. Так здорово лежать на нем, шурясь от солнца, широко раскинув руки, ощущай границы своего царства, которое можно обойти по мокрой, темной кромке. Лежать и смотреть на небо — огромное, бездонное, пронизанное голубым светом, смотреть так, как повернута к небу река — лицом к лицу.

Светлая точка появляется из облака, оставляя за собой белую воздушную дорожку.

«Самолет летит. На море».

Андрюша очень любит море, но никогда не сравнивает его с рекой. Потому что с рекой у каждого свои особые отношения. Море такое великое и бескрайнее, что ему все равно, кто стоит на его берегу, до моря надо ехать и ехать, а река сама течет к тебе навстречу. И хотя у нее не видно начала и конца, в отличие от безбрежного моря, у реки обязательно есть берега. Тот и этот.

Свой берег хорошо рассмотреть невозможно, как невозможно увидеть сразу всего себя… Можно поразглядывать руку, ногу, живот, даже потрогать себя за нос, но целиком не увидеть.

Собрать множество деталей в одно целое умеет река. И хотя свое отражение ты не видишь, другой, тот берег она предлагает тебе весь, сразу, сама отбирая главное и вешая получившуюся картину в воде кверху ногами, чтобы не перепутали.

Самые подробные отражения — после захода солнца. Когда растрепанные кусты того берега повисают в воде старинным гобеленом, сами дивясь на свое отражение. То, что в воде, становится реальней и важнее того, что на берегу. Если подымается ветер, река выдергивает нитки из этой ткани и цельная картинка распадается, делится, как текст на строчки и абзацы.

Утром, когда рассеивается туман, река вышивает свои картины солнечным бисером, таким сверкающим, что слепит глаза.

То ли из-за отражений, то ли еще почему, но смотреть на реку — своего рода работа, ведь невозможно отдыхать, ни о чем не думая, когда глядишься в зеркало.

Будто общение с рекой — это встреча с самим собой и за тем, что показывает река, стоит какой-то вопрос, заданный лично тебе…

Даже плавать в реке труднее, чем в море: нельзя просто лечь на спину, надо обязательно шевелить руками.

Конечно, Андрюша об этом не думает. Но, становясь старше, он чувствует: каждый год река встречает его по-новому.

Осенние каникулы Андрюша любит меньше всего. Грустно приезжать на дачу в ноябре, когда осень уже кончилась, а зима еще не настала. Выходить в облетевший сад, в своей непривычной прозрачности кажущийся таким маленьким и жалким среди обступивших его заборов.

Реку тоже не узнать.

Зеркало воды отражает только небо. И в этом небе ничего не происходит. Оно задернуто плотной завесой облаков. Ворона, медленно и бесшумно хлопая крыльями, пролетает над Андрюшиной головой и садится на соседнюю березу.

Он смотрит на реку, на поредевшие кусты того берега и пытается понять, зачем нужна зима.

Он знает — она совсем близко. Скоро и река закроет себя белым покрывалом льда. И будет просто паузой, пробелом между двумя берегами.

Начинает смеркаться, но не так, как летом, когда вечер с его огненным закатом становится главной кульминацией дня, а тихо, почти незаметно, будто у солнца за мутным абажуром облаков постепенно садится батарейка.

Гладь воды темнеет почти до черноты, и от реки веет холодом, сыростью и покоем.

Холодное спокойствие реки передается и Андрюше. Лето отодвигается так далеко, что кажется нереальным, несбыточным и от этого уже не нужным.

Даже подходя к дому, окна которого в непроглядных ноябрьских сумерках горят теплым оранжевым светом, Андрюша чувствует за спиной реку.

На зимних каникулах Андрюша опять на даче. Но их время пролетает быстро. Ожидание Нового года сменяется предпразднством Рождества, а река совсем не участвует в этой круговерти. Андрюша оказывается один на один с ней почти случайно, катаясь с горки и вылетев с берега на лед.

Санки медленно останавливаются, Андрюша оглядывается и сразу зажмуривается от обступившей его сверкающей белизны. Белого столько, что захватывает дух.

Не отзываясь на оклики ребят, он долго сидит, привыкая к этой сияющей пустоте. Потом ложится на спину и смотрит в небо. Оно тоже белое. Но не такое, как река. Река недвижная, плоская, как скатерть. А небо объемное.

Весенних каникул Андрюша ждет с нетерпением. Он надеется, что с их приходом наконец кончится затянувшаяся зима.

Но зима не кончается. Наоборот, укрепляет свои позиции, наваливая ледяные глыбы вдоль дорог и заборов. За этими сугробами полинявшие за зиму дома выглядят особенно неказисто.

Снег, прежде такой белый, становится грязно-серым, так что даже кошки, переходя дорогу, брезгливо поднимают лапы. Но когда за поворотом улицы показывается река, Андрюша понимает, зачем он приехал. Главное происходит там.

Лед и снег, как и прежде, покрывают ее непроницаемой белой скатертью, но на этой глади в разных местах сверкают прорехи-проталины небесно-голубого цвета, будто по реке разбросали зеркала. Кажется, это не вода, а небо пробивается сквозь лед…

И все соседи, которых встречает Андрюша, говорят прежде всего о реке:

«Завтра пойдет! Ночью тронется…»

Андрюша выходит на берег. Вдоль него дует холодный, пронизывающий ветер, и ничего не происходит. Река стоит. И над ней стоит какая-то особенная гулкая тишина. Тишина ожидания.

Из года в год Андрюша мечтает увидеть ледоход. И всегда пропускает.

Вот и на этот раз. Ледоход начинается рано утром, в темноте, пока все спят. Когда же, проснувшись, Андрюша выбегает к реке, по ней уже несутся одинокие льдины. Исчезает белая скатерть. У берега, правда, еще стоит целый остров нетронутого трещинами льда. Но это уже не тот лед. Как радостно сообщает соседка: «Наш-то в полшестого ушел».

И этот, чужой, лед, уже не считается, являясь проходным, случайным, как транзитный пассажир.

Две большие дворовые собаки бесстрашно выскакивают на прибитую к берегу льдину и весело гавкают оттуда в два голоса.

Все вокруг двигается, оживает. За заборами то тут, то там кричат куда-то пропадавшие на зиму петухи. Машины громко гудят и буксуют в подтаявших колеях, разбрасывая черные комья земли, показавшейся из-под снега.

Небо, такое сумрачное и неподвижное еще вчера вечером, вдруг раскалывается, как льдина, и по его голубой поверхности несутся осколки облаков.

Переменяется время. Будто река сдвинула застрявшие, заржавевшие за зиму стрелки текущего года. Пришла Весна.

Ребенок близок к миру и смыслу жизни больше, чем взрослый.

Детские глаза несут в себе свет, который освещает путь ему самому, не со стороны, а собственным светом — его зажигает душа.

Своим воображением ребенок способен трансформировать действительность, давать ей свое толкование.

Детские откровения и переживания, к которым мне иногда разрешается прикоснуться, открывают мир глазами ребенка, ребенка-сироты, внутренний свет которого взрослые уже успели откорректировать по-своему.

В своих тягостных состояниях дети живут годами, и это, к сожалению, не проходит бесследно. Можно обвинять, а можно искать хоть мало-мальский ресурс. То, за что можно зацепиться, то, что поможет ребенку посмотреть на себя с другой стороны, позволит почувствовать себя достойным, хорошим, нормальным.

Часто мне приходится испытывать безысходность, горечь, отчаяние от того, что у этих детей такая жизнь и многие из них навсегда останутся сиротами. Духовными сиротами, заполненными пустотой, духовным нищенством. Страшно.

Сложно признать, что не все хотят помощи, не все могут ее принимать. Не все готовы брать на себя ответственность за свои поступки, за жизнь, в конце концов.

Когда ребенок плохо себя ведет, это говорит лишь о том, что в этот самый момент он нуждается в нашей любви особенно остро. И не имеет значения, семейный это ребенок или интернатский, здоровый или особенный. Вопрос в том, готовы ли мы идти ему навстречу. Вопрос к каждому из нас.

Это не методическое пособие по работе с детьми, это книга о том, что многое слышится, чувствуется, проживается между строк, в паузах и в полной тишине. Прислушайтесь к своему сердцу.

Дети говорят с вами.

Иду по коридору. Стоит мальчик, который «живет сам по себе»: ходит, где хочет, делает, что хочет, говорит все, что думает. Иногда нелепость его вопросов ставит взрослых в тупик, и кажется, он вообще не думает — делает то, что чувствует.

Может просто встать и уйти с урока. И тогда вся школа оживает в поисках пропавшего:

— Где Ан-то-нов?!

Самое удивительное — это таинственная закономерность появления Антонова в моменты проверок, приездов гостей. Особенно важных. Он выныривает из ниоткуда и так же пропадает в никуда. В самых неожиданных местах и в самое неподходящее время, и всегда со своими вопросами «в лоб»:

— А что вы тут делаете? А вы чай пьете? И я хочу! Меня угостите? А что у вас еще есть? Вы можете мне что-нибудь подарить? А я к директору, наверное, схожу…

Никто не может усадить его на уроке, не может заинтересовать чем-то. У взрослых нет терпения придумывать игру для одного, когда есть другие ребята. Не хватает сил, желания, времени, а в оправдание всегда есть диагноз и, конечно, крылатая фраза: «Гены, что вы хотите?!»

Он особенный. В общеобразовательной школе для таких детей нет ни программы занятий, ни отдельных педагогов. Это мучение для всех.

Учительница увидела, что мы с ним разговариваем. Вышла, рассказала, какой он «хороший»: на уроке не работает, всем мешает, разговаривает, самовольно вышел.

Он стал плакать, закрывая глаза. Создалось впечатление, что он хочет спрятаться. Присел на корточки, попытался закрыться, обхватив голову руками.

— Ты помнишь, что вчера был мой день рождения?

— Да.

— Хочу тебя попросить: нарисуй, пожалуйста, мне в подарок рисунок. А после урока приходи ко мне в кабинет, покажешь. Хорошо?

— У меня нет листика и ручки.

— Учитель даст тебе все, только ты сиди тихонько и не мешай детям.

После звонка он пришел с моим портретом. Мы сидели за столом, и я попросила его нарисовать самого себя, а оказалось, что рука малыша рисовала маму. — Ты можешь помочь ей забрать меня отсюда? Я хочу к маме…

Он рисовал и рассказывал о маме.

Не знаю, выдуманы эти красивые истории или нет, но слезы блестели на его глазах. Стало понятно, что он уже научился скрывать их. Рисунок для мамы был готов, письмо под диктовку написано. И в этот момент меня пронзила мысль:

«Ведь я ничего не знаю о нем! Вдруг мама умерла?»

Сама себе сказала, что мы сейчас остановимся, а узнав историю ребенка, будем действовать по ситуации.

Я сфотографировала малыша для мамы, он улыбался.

Это была не живая, а скорее синтетическая улыбка, когда выходит наружу твоя внутренняя потребность в любви и одновременно маска, привитая окружением: «Улыбайтесь, чтобы понравиться!» В итоге это было похоже на оскал загнанного детеныша дикого зверька.

Он очень переживал, чтобы письмо не пропало, пока будут печататься фотографии. Мы положили его около иконы.

— Боженька будет хранить его, не волнуйся!

— Точно? Правда?

— Конечно! Смотри: иконка, свеча, твое письмо, рисунок. Боженька и ангелы всё будут беречь.

Он внимательно рассмотрел всю картину. Отвернулся, отошел на пару шагов. Снова повернулся, посмотрел, проверил. И немного успокоился. Все наши действия решили пока оставить в секрете. Мы шли в класс, держась за руки, я боялась его упустить: шустрый. В случае побега не догнала бы. (Интересная деталь: сколько я ни ходила взад-вперед по этому длинному коридору, кабинет социального педагога всегда был закрыт. Сейчас мы поравнялись с ним, и дверь сама открылась. Оказалось, что замок плохо работает, чтобы дверь не телепалась, хозяйка закрывалась изнутри.)

Передав героя в руки воспитателя, вернувшись в открывшийся для меня таинственный кабинет с историями жизни всех детей, узнала, что его мама, находясь в заключении, уже третий год ничего не знает о сыне и ищет его. Несколько дней назад пришло письмо из тюрьмы с рассказом о поиске мальчика. А его письмо уже готово! Все выяснилось в течение часа.

Как будут развиваться их отношения, мы не можем знать, но путь начинается сегодня. А завтра, может быть, будет один из главных дней в жизни моего маленького друга. Он сам лично поедет отправлять письмо своей «самой красивой и прекрасной маме на свете». Первое в своей жизни письмо. Он никогда не видел почтового ящика. Он не знает, что конверт облизывают языком, чтоб клей растворился и листы склеились, спрятав послание. Никто и никогда не поднимал его на высоту почтового ящика. Это будет его первый самостоятельный поступок.

Как бы хотелось, чтобы взрослые читали письма своих детей!

Уже несколько месяцев живет переписка сына с «самой прекрасной мамой на свете». Каждое письмо мой друг обцеловывает и перечитывает по нескольку раз. Правда, читать он так и не научился, для него это делают взрослые. Он прижимает конверт к груди, закрывает глаза и улыбается, будто мысленно и сердечно соединяется со своей мамой. Он прячет дорогие письма в моем кабинете, чтобы дети не отобрали, не порвали, не выбросили, боится потерять. Берет одно письмо, потом меняет на другое, снова прячет. Пересчитывает их количество и жутко гордится.

Я несколько раз замечала такие вещи:

— Сегодня мама пришлет письмо?

— Не знаю.

И вскоре секретарь сообщает, что для Антонова пришло письмо:

— Получите и распишитесь.

У взрослых по-прежнему не хватает сил, терпения и времени на героя этой истории. Правда, герой становится периодически и впрямь «героем». Пугает и грозит:

— Придет моя мама и всем вам даст за меня! Отсутствие навыков чтения и письма не говорят об отсутствии навыка самовыражения. В такие моменты его наказывают: не разрешают идти писать маме письмо, а мне достается хмурая улыбка коллег за инициативность.

Мама пока знает не всю правду о сыне. Есть надежда, что ее любовь поможет им вместе пережить и перерасти трудности.

Больше всего моего друга беспокоят три вещи:

— Когда мама заберет меня?

— Знаете, Инночка Сергеевна! У меня проблемы в учебе. Бедная Нина Геннадиевна учит-учит меня, бьется-бьется со мной, а я никак не могу научиться хорошо учиться!

— Напишите маме, чтоб она прислала свои фотографии… Вдруг она придет, а я ее не узнаю? Напишите так: «Мама! Пришли мне, пожалуйста, в следующем письме свои фотографии. Целую, твой сын».

Узнав, что я устроилась в интернат, многие мои знакомые стали предупреждать:

— Смотри, не вздумай там кого-нибудь усыновить!

Когда-то давно меня посещала такая мысль, но муж был против и семейный доктор тоже.

— Ты не знаешь, какая была семья, не знаешь всех подробностей. Не вздумай портить себе жизнь, рожайте сами!

Скажу честно, когда вошла в жизнь этого учреждения, точно знала, что не смогу усыновить или удочерить ребенка. Не потому, что я испугалась, или там такие сложные дети, или мое сердце стало жестче, нет. Я осознала, что могу стать для этих детей другом, помощником, кому-то близким человеком, но не мамой.

И тем не менее есть мальчишка, для которого очень хотелось бы найти семью. Он будоражит мое сердце. Цельность его развивающейся личности пока не начала разрушаться под натиском жизненных обстоятельств, и это дает надежду на возможность сберечь детскую душу. Чистую и ищущую любви.

Я вижу его почти каждый день и всегда думаю: «Какой ребенок, какая светлая душа!»

В нем нет злости, нет корысти. Он еще не научился врать и оговаривать друзей. Он не грубит, не курит, не ворует. Он старается учиться, и это нравится ему, и это редкость. Он помогает взрослым, на него можно положиться, ему можно доверять. Он чистый сосуд, и, если сейчас начать наполнять его благодарностью, заботой, он еще может стать счастливым ребенком и достойным человеком. Он очаровывает своей непосредственностью, открытостью, честностью и живостью.

А кроме всех душевных достоинств, он очень красив. Светлые волосы, огромные голубые глаза, милая улыбка, правильные черты лица. Он весь дышит радостью, от него исходят тишина и покой. Рядом с ним хочется улыбаться и говорить о жизни что-то хорошее. Рядом с ним хочется быть.

Можно возразить, что я поддалась всеобщему стереотипу. Не соглашусь. Я вижу прежде всего не внешнюю симпатичность, а открытое сердце, не озлобленное, не начавшее гнить, его хочется поддержать.

«Какой Лешка красивый!» — так говорю я себе, каждый раз встречая его в коридоре, в столовой, в школе. Это стало привычкой: видеть его красоту. Это стало повседневностью.

Как-то он оказался один в моем кабинете. Пытался разобраться с конструктором.

— Инна Сергеевна! Можете помочь?

— Конечно.

Детали не соединялись, и он пришел за помощью. В глазах горел интерес и увлеченность. Он очень старался и был такой милый в этот момент, что я не удержалась, и слова сами вылетели:

— Лешка! Ты такой красивый!

…И тут, в неожиданно образовавшейся гробовой тишине, я сама опешила и испугалась.

Он буквально остолбенел передо мной. Молча смотрел огромными, удивленными глазами, наполненными слезами.

Он онемел, а я не могла понять, что с ним, что я не так сказала, что такого ужасного сделала? Повисла тишина, в которой безмолвно, но оглушительно звенел вопрос. И он спросил меня:

— Правда?

Тут остолбенела и потеряла дар речи я.

— Конечно, правда! Разве тебе этого никто не говорил?!

— Нет. Никто. Никогда.

Господи! Я схватила его в объятия, прижала и не хотела отпускать. Наверное, мне нужно было спрятать свое лицо, чтоб он не увидел слезу злости на саму себя.

Я каждый день видела его красоту, любовалась ею и не сказала ему об этом. Я признавала все его достоинства как факт, уже привычный факт, известный всем и прежде всего ему самому. Мне думалось, что я делилась с ним своими переживаниями, а оказалось, это был только мой внутренний монолог, который не стал нашим диалогом.

Стало стыдно за себя. Стыдно за всех взрослых, которые молчат.

Я молиться точно не умею… Молитв не знаю… Так, сам молюсь…

Он сидел напротив, теребил спрятанные под столом ручей. Пытался удержать взгляд на пальцах, выплясывающих нервную чечетку. Потом поднимал голову и всматривался в мои глаза так, будто там должен появиться ответ на терзающий его вопрос.

— Заберет меня мама, как вы думаете?

Он мал, даже еще не подросток. Скоро ему исполнится только восемь лет. Пять из них он не живет, а пребывает в мучительном ожидании.

Эти пять лет украла у него собственная мать, попав в места лишения свободы. Отняла кусок жизни и у него, и у себя — у обоих.

Она в тюрьме, он тоже. Распорядок дня у них одинаков: сон, еда, прогулка, медицинский осмотр, уборка территории, свободное время, у нее работа, у него учеба. Два закрытых государственных учреждения — детское и взрослое. Первый вопрос один на двоих — кто быстрее выйдет? Второй вопрос — будут ли они снова вместе?

Он думает, ему повезло. Мама не забыла сына, пишет письма ему и матери, его бабушке. А мальчик каждую минуту жаждет слышать ее голос, мечтает, что она приедет за ним. Ведь она обещала.

Многие воспитатели хотели бы, чтобы он был усыновлен, и родители нашлись бы быстро. Но в школе знают, что мама настроена решительно и планирует сына забрать. Только нужно время, нужно ждать. Мальчик растет прилежным, смышленым, активным — просто замечательным. Присутствие надежды дает ему силы выстаивать перед интернатскими и жизненными соблазнами, устрашения бабушки и других взрослых (мама плохого сына не заберет!) хоть и пугают, зато дают стимул «не плохеть».

У него есть она глобальная цель — мама! Он старается, трудится не покладая рук. Иногда кажется, что он хочет научиться всему и сразу, готовится к неизвестному будущему и хочет быть застрахован от любой возможной неожиданности.

— Уборка? — я могу. Дерево выкорчевать? — справлюсь. Уроки учить? — я готов. В магазин идти? — деньги я считать умею. Вареники на ужин лепить? — легко. На стол накрыть? — я все сделаю, мама!

Он авторитет в классе, на него можно положиться, ему доверяют. Он отличный парень. Симпатяга во всех смыслах, он пример для подражания и умиления. Да, такое бывает!

Что бы ни происходило в окружении, он все воспринимает «маминым взглядом», сквозь призму их совместной жизни. Что бы она сейчас сказала? Как бы на него посмотрела? Как бы себя повела?

Кажется, он всматривается во всех женщин и отыскивает самое важное — то, что должно быть у его мамы. Он словно собирает по крупицам женский образ, строит новый мамин мир. Не помня деталей, запахов, цветов, неосознанно конструирует идеальную маму, при этом подсознательно понимает, что рисунок получается не вполне реальный.

Но он вынужден это делать, так как время неумолимо стирает зрительную картинку, а сохранение эмоционального портрета мамы отнимает слишком много детских сил и энергии. Когда не получаешь подпитки долгие годы, живешь только своей надеждой, пустота и страх начинают заполнять и мысли, и настроения, и действия.

Длительное напряжение и колоссальная тревога одержали верх над парнем. Эмоции долго искали выход и вырвались наружу в финальный период ожидания в виде драк.

Мы сидим в группе за одним столом. Кто-то из детей не услышал мою просьбу. Он повторяет мои слова, реакции нет… И через секунду начинается месиво. Ярость, злость, ненависть. Это не драка, это битва до крови, до конца. Разнять детей одному взрослому человеку не под силу.

Он задыхается, но сразу же извиняется, с криками оправдания и негодования:

— Инна Сергеевна, он должен был сделать то, что вы сказали!

Ему трудно принимать себя такого и трудно оставаться собой, он едва сдерживает свои эмоции, которые стали вдруг приобретать негативный оттенок. Донести до взрослых, что парень не портится, что это накал переживаний срывает крышку с котла терпения, тоже нелегко.

Он страстно хочет все понять про себя и про маму, про их будущую жизнь. Он хочет быть готовым к новому и волнуется о маме, готова ли к этому она.

Тяжелый вздох мальчика заполнил кабинет. Повисла тишина. Вот один из наших разговоров:

— Я не могу, к огромнейшему моему сожалению, дать тебе гарантии того, что все сложится на сто процентов хорошо. Это было бы нечестно… Но я вижу, что мама делает все возможное, чтобы вы были вместе. Она понимает, и ты должен знать, как работает система: мама обязана найти работу, найти жилье. Она должна не нарушать закон, потому что за ее поведением будет установлено пристальное наблюдение. Ей разрешат тебя забрать, когда она сможет создать для твоей жизни и учебы определенные условия. Мама старается, ты тоже. Вместе мы будем надеяться, что пройдет еще немного времени, и вы станете семьей. Нет, неправильно я выразилась, прости! Вы и сейчас, и все эти пять лет были семьей! Вы смогли ее сохранить в своих мыслях, мечтах, письмах! Осталось воссоединиться только физически.

— Я боюсь.

— Чего?

— Волнуюсь… Что дальше будет? Где мы будем жить?

— Мама собирается искать работу в Крыму, пусть сезонную, но работу. Она устроится, заберет тебя. У вас есть бабушка, есть ее дом в деревне. Вы с мамой уже немного застрахованы, есть на что опереться. А главное — вы есть друг у друга.

— А если нет?

— Скажи, на сегодняшний момент все идет по плану?

— Да.

— Давай попробуем не забегать далеко вперед. Что ты можешь сделать сегодня для ближайшего будущего?

— Я вроде стараюсь, даже устал немного. Уже и не знаю, что еще мне сделать…

— Верю…

Он вспомнил историю нашего воспитанника, с которым мы писали письма его маме в тюрьму. Мальчика перевели в специализированный интернат, а та, которую он долго ждал, после выхода из тюрьмы любящей мамой так и не стала. Он боялся, что такая же участь постигнет и его.

На выходные бабушка забрала его домой. Когда шли на луг пасти коз, бабушка сказала: «Смотри, кто идет…»

«Я не видел маму пять лет и очень ее ждал. Мама писала мне много писем, и я ей тоже. А когда я бабушке позвонил, она мне сказала, что будет сюрприз. Я думал очень долго, что за сюрприз. Приехал домой, а наутро мы с бабушкой пошли выводить коз. Потом бабушка спросила: „А кто это идет?“ Я посмотрел и ответил: „Не знаю, тетя какая-то“. А бабушка сказала: „Не узнаешь маму?“ А я спросил: „Это мама?“ Потом мы зашли в дом. Мама мне сказала: „Иди погуляй“, — я пошел гулять и расплакался. Как мама — не знаю, плакала она или нет?»

(Письмо мальчика после встречи с мамой.)

Тонущий во времени образ матери все-таки стерся, несмотря на мучительное ожидание этой встречи, несмотря на постоянное цепляние за воспоминания ранних лет. Он расплакался от нахлынувших чувств радости и разочарования в себе.

— Я не смог удержать в голове образ мамы…

— А что потом было?

— Бабушка ни зло, ни добро сказала маме: «Я свою миссию выполнила, забирай его».

Он ждал, и она вернулась. Но страх не быть забранным из интерната стал еще тягостней. Сможет ли мама сделать последний шаг для воссоединения семьи?

— Я молиться точно не умею… Молитв не знаю… Так, сам молюсь…

В этом он ищет силы. Обрадовался предложению продолжать свои разговоры с Боженькой. Вместе мы попытались сформулировать конкретную молитву о данной ситуации, чтобы Бог знал, что сейчас самое важное для их семьи.

— Боже, береги, оберегай, защищай маму. Помоги ей найти работу и меня забрать.

Он молится. Иногда забывает, потом вспоминает, ругает себя за забывчивость, снова молится. Учится, ссорится, мирится. Занимается в кружках, живет привычной жизнью в ожидании, но с надеждой и новым пониманием себя и ситуации.

Он знает, что в жизни все может складываться по-разному и не всегда так, как нам хотелось бы, но он любит и любим — это уже много. Знает, что важно оставаться собой и оставлять это право за другими.

Он умеет мечтать и признает, что воплощение мечты — есть и его собственный труд. Знает, что может испытывать разные эмоции и бывать в разных настроениях — как и окружающие люди. И в этом путь к пониманию друг друга. Даже родные и самые любимые могут вызывать чувство тревоги, злости, негодования — и это нормальный процесс общения.

Он знает, что может контролировать проявление своих эмоций, учиться выражать свои переживания с заботой о себе и других. Он может говорить об этом с мамой, рассказывать о себе, расспрашивать о ней, ее переживаниях и волнениях, ожиданиях и беспокойствах. Он понимает, что нужно время для узнавания и привыкания, для пробуждения забытых, но таких необходимых чувств. Он будет не только Боженьке рассказывать о своих планах, он хочет говорить обо всем с мамой. Говорить не только о себе, говорить о ней и о них.

Понимает, что начинается другая жизнь, и они с мамой будут строить ее сами. Новые города, люди и ситуации, привыкание к ним будут забирать много сил, доставлять массу неудобств и хлопот. Обрушится все неизвестное и оттого пугающее. Изменить другого человека нельзя, придется учиться принимать его таким, какой он есть, учиться строить отношения с ним, как и с целым новым миром.

Он уже осознает, что сердце всегда подсказывает самый верный путь.

Учится прислушиваться к себе и действовать из внутреннего состояния покоя, а дорога к нему нелегкая, она займет всю жизнь — как постоянный опыт взаимодействия с миром и собой.

Он учится искать себя в каждом действии и знает, как это трудно. Знает: всегда есть выбор делать что-то или нет. И это его решение.

Мы договорились, что он всегда может просить о помощи. Это не признак слабости, это признак действительной, настоящей потребности. Если вдруг помочь ему не смогут, он скажет себе: «Значит, я сам могу справиться, а если не справлюсь сейчас, будет другая возможность, чуть позже».

Он знает, что создание семьи — это восхождение над пропастью неопределенности, однако любовь и верность друг другу, которые они вместе с мамой пронесли сквозь пять лет долгой разлуки, помогут им.

Он не взрослый. Скоро ему исполнится девять. Но его девять стоят больше ста.

Каждый раз не перестаю удивляться тому, как работает пространство. Как невидимая рука или неслышный голос ведут нас. Готовишься к встрече, планируешь что-то, а потом включается просто жизнь, и вне сценария случается то, что нужно именно сейчас и именно для этого ребенка.

Занятие началось словами: «Ниаю, нимау, ниаю, нимау…»

В глаза, конечно, не смотрит. Глаза опущены вниз. Такие голубые-голубые, глубокие. Красивые. Сам весь такой маленький, хрупкий, что кажется невесомым. Ладошки светятся, прозрачные. На стул, под попку, пришлось подложить толстую мягкую игрушку, чтоб смог дотянуться до стола. Он новенький, первоклассник. Крошечного роста, совсем малыш еще.

Отказывался что-либо делать, даже не выслушав. «Нимау», и все тут. На столе в творческом порядке лежали журналы, книги, картинки, фотографии, из которых мы планировали склеить плакат желаний нашего героя. Он с интересом все рассматривал из-под бровей, но выбирать не выбирал, молчал. В руки картинки не брал.

Слова одобрения, похвалы, уверения в том, что все у тебя, Санечка, получится, ты молодец и со всем справишься, принесли первый результат:

— Я хау кахету.

Потом нашлось в желаниях и мороженое. Разобравшись со съестными предпочтениями, в проекте будущего появились коты, собака, красивый мальчик. Семья, в традиционном смысле — с мамой и папой, никак не вырисовывалась, подталкивать не хотелось. Зато всплыло желание иметь дом. К нему попросил бассейн. Пока выходил у нас Дядя Федор из Простоквашино. Вспомнили этот мультик, промурлыкали песню Матроскина, поулыбались.

Игрушка сползла из-под попки, пришлось спрыгивать и заново устраиваться. Тем временем я нашла в своей библиотеке книжку про Дядю Федора.

Слушал историю Дяди Федора мальчишка очень внимательно. Голова опущена вниз, вроде бы и не интересуется, а глаза отыгрывают все события и наблюдают за переворачиванием страниц. Даже картинки вроде как не интересны ему. И смешно, и трогательно наблюдать. Похвалила за внимательность, засмеялся.

Пока он самостоятельно вырезал ножницами фигурку мальчика, я пыталась найти рисунок конфеты, но он никак не находился.

Почему так? Ребенку не хватает радости, тепла, заботы. Не хватает сладости! Сладости в самом существовании и ощущении себя. Одиночество, стыдливость, неуверенность, чувство нетаковости — все это есть, хотя он и не скажет. Просто не сможет сказать, не сможет выговорить. Да и слов таких не знает.

И сейчас, придумывая картину своих желаний, не может найти изображение хотя бы одной-единственной картинки с конфетой. Почему так?

Может, в этом урок поиска важного не во внешнем мире, а внутри самого себя?

Пока эти мысли пролетали в моей голове, среди множества журнальных и газетных страниц обнаружилась обертка от настоящей конфеты. Ура! Мы все-таки нашли для мальчишки сладость. Пусть и символическую.

Саня закончил старательное вырезание картинки мальчика и привел меня в полный восторг — каждый волосок, каждая малюсенькая деталька были вырезаны очень аккуратно, бережно и тщательно.

В эту минуту невольно ставишь под сомнение его «ниаю, нимау, ниаю, нимау». Руки сами начинают гладить нежные волосенки, и слова сами говорятся: «У тебя обязательно все получится».

В эту минуту так не хочется думать о диагнозах, генах, несостоявшихся родителях, неопределенном будущем. Не хочется вспоминать его рождение после 28 беременностей и четырех стремительных родов у еще очень молодой женщины, которая могла бы стать для «очередного ребенка» матерью. Хоть для одного-единственного из многих. Не хочется вспоминать о полученных в «подарок» от родителей нескольких страшных болезнях, от которых еще никто в этом мире, напичканном технологиями и свершениями, не излечился. Маленькая победа — большой шаг. А будущее? Пускай идет не спеша.

Не знаю, как он жил прежде.

Здесь он два года. Два года ни с кем не разговаривает. Не имеет друзей. Не отвечает у доски, не отвечает на вопросы. Всегда молчит. На уроках просто списывает с учебника тексты. Посмотрела тетради: буквы ровные, красивые, одинаковые, смотреть приятно.

Закралась мысль: может ли он вообще читать? Заметила, что ходит в библиотеку. С хозяйкой книжного хранилища он тоже не разговаривает. Просто берет журналы или с краю стоящие книги. Библиотекарь за год силком приучила его здороваться кивком головы. Он читает книги рекордов, энциклопедии — то, что другие дети и не додумываются взять в ручей.

Когда я первый раз пригласила его в кабинет, сама растерялась. В глаза не смотрит, отворачивается, нервничает, путается, стесняется. И молчит, молчит, молчит. На вопросы отвечает только кивками головы, если «да», и мотанием головы в стороны, если «нет». Такое чувство, что хочет сбежать, провалиться, лишь бы его не трогали. Ерзает на стуле и молчит.

Обещал прийти узнать результаты тестирования. Не пришел. Кстати, все психологические тесты неизменно показывают у него результат «норма».

Я замоталась. 145 детей. У каждого своя история, такая, что…

После очередного семинара пригласила его снова. Смотрит, слегка развернувшись в сторону. Говорю только я. Он слушает и молчит. Снова, если ответ на мой вопрос «да» — кивок, если «нет» — мотает головой в стороны. Единственные слова, которые в этот раз все-таки прозвучали в кабинете: «Да, нет, не знаю».

Я читала ему вслух сказки, рассказы. Слушает и молчит. Пытались рисовать — схематично, быстро, лишь бы отстала. Пробовала придумывать по его рисунку рассказ, но он только повторяет последнее слово из тирады моих вариантов, ему неинтересно, я чувствую себя фальшивой пытальщицей.

Предложила встречаться раз в неделю. Согласился.

На второй встрече я призналась в своем бессилии перед его молчанием. В чувстве безвыходности.

— Я волнуюсь от того, что не знаю, как говорить с тобой. Мне кажется, я должна что-то делать, но не знаю, что именно. И нужно ли? Может, я лучше просто помолчу с тобой?

Мы молчали минут десять.

— Знаешь, вспомнилась история, которой поделился мой друг-психотерапевт. У него был клиент, молодой парень, которому врачи поставили смертельный диагноз. В один из приемов парень молча сидел в кресле, за окном шел дождь, и он сказал: «Возможно, это мой последний дождь…» У психотерапевта сжалось сердце, очень хотелось помочь. Но как? Он встал, открыл окно и предложил парню протянуть руку и прикоснуться к каплям дождя. Он дал ему почувствовать жизнь, этот самый момент.

Он молчал, был очень сосредоточен.

— Я чувствую сейчас свою беспомощность и вместе с тем желание быть тебе полезной.

И тут наши глаза встретились. Несколько секунд общей жизни во взгляде: одновременно крик и невымолвленное слово. Мне показалось, он нуждался в помощи, но просил не беспокоить его. Показалось, он дал понять, что для него лучше, когда его не трогают, лучше быть одному. Мы молчали вместе, пока не прозвенел звонок и он не ушел.

На следующей неделе я забрала его с урока. Из предложенных вариантов занятий он выбрал фильм и чтение.

— Чай будешь?

Мотание головой.

Я решила все равно приготовить. Как только чашка оказалась перед ним, стал пить. Мы пили чай, угощались печеньем и конфетами. Все приходилось делить пополам. Было очень естественно и спокойно. Фильм он смотрел о парне, который оказался изгоем. С ним никто не имел права разговаривать, он был наказан законом, все должны были делать вид, что его нет. Но он был. Одиночество среди людей.

Потом мой взгляд неожиданно упал на книгу. Ночью писала программу встречи для старшего класса, утром книга затерялась среди кипы бумаг. Если бы пришлось искать ее специально, не сразу смогла бы. А тут мимолетный взгляд, мимолетная мысль — и это сработало, будто кто-то подстроил для нас.

— Есть рассказ, но очень эмоционально сложный. Во всяком случае, для меня. Если хочешь, я тебе его прочту.

Кивок головы.

Я стала читать первый рассказ из книги Светланы Ал ексиевич «Чернобыльская молитва». Это были воспоминания молодой беременной жены пожарника, который в составе дежурной группы одним из первых гасил пожар на атомном реакторе в Чернобыле. Читать было сложно. Я останавливалась.

— Может, ты?

Но он только молча мотал головой. И так несколько раз.

— Может, ты все-таки продолжишь, а то меня слезы душат?

— Я плохо читаю.

— Читай, как сможешь.

Три с половиной листа А-4 мелким шрифтом он читал вслух. И отлично читал!

Я сидела рядом и повторяла про себя: «Господи, спасибо! Господи, спасибо!» Потом мне пришлось снова самой рассуждать об общих моментах фильма и книги. Он молчал. Там парень в огромном городе один, тут герой в самом центре Москвы, в большой больнице среди тысячи людей, но в барокамере, и никто не может войти к нему — запрещено.

— Одиночество среди толпы людей…

Наши глаза встретились. Я почувствовала, он понял мою мысль — это его собственное одиночество.

— Тебе нравится быть одному?

Кивок.

— Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое?

Кивает.

— Но ты понимаешь, что я хочу тебя разговорить?

Кивает.

— Ты против?

Мотает головой.

— На следующей неделе придешь?

Кивок.

В дверях он позволил себя обнять. Это было похоже на объятие со статуей, но, главное, он разрешил.

Мы встретились только в последний рабочий день недели, в пятницу. Сама я волновалась — надо сдержать обещание, мне казалось, что для него наши встречи важны. Важными они оказались и для меня самой. Я стала готовиться к ним, искать что-то интересное, конечно, по своему вкусу пока. Обратила внимание, что материал, который ищу для него, очень значим и для меня. Стала делиться тем, что трогает душу, помогает, что разрешает принимать себя без осуждения. Он дарил мне урок познания себя через свое молчание.

— Я переживала, что встреча так отложилась. Могу тебя спросить, ты ждал ее, это для тебя важно?

Кивнул.

Читали сказку о трех вещах, которые не возвращаются обратно: время, слово и возможность. Молчит.

Предложила пойти на встречу, где будут говорить о взаимоотношениях с родными. Взглянул на меня с неподдельным ужасом. Тема родителей пока закрыта.

Я решила признаться, что испытываю к нему настоящее уважение.

— Я хочу сказать тебе. Ты — сильная личность!

«Нет!» — активное отрицающее мотание головой, боязливый взгляд. И вместе с тем в глазах проблеск улыбки. Живой такой улыбки.

Я стала говорить о том, как сложно, должно быть, живя в детском доме, постоянно молчать, несмотря ни на что, выдерживать все нападки, издевательства, придирки и оставаться при своем решении, оставаться одному. Противостоять всем и делать это молча.

— Пожалуйста! Прошу тебя, либо скажи вслух, либо напиши на листе бумаги фразу: «Я — сильный!» Ведь это правда! Ты веришь мне?

Кивок.

Его мускулы на лице заиграли, он волновался, слушая о своей жизни в интернате. Было видно, что эти слова слышать и больно, и приятно. Они как долгожданное признание его мучений и его силы.

— Ты веришь мне? Давай, скажи: «Я — сильный».

Отказывается.

— Прости, но я не отстану от тебя сегодня, пока ты не произнесешь эти слова.

— Я сильный.

Он сказал это так тихо, как бы невзначай, нечаянно, словно даже это и не он.

— Немного громче, пожалуйста.

— Я — сильный.

Правда в том, что я была счастлива. Может, это и мой урок? Может, и я ищу свою силу? Кто из нас кому больше нужен?

Предложенный журнал он пролистал, останавливался на выделенных мною местах, но не взял, сказал, что тема не его. Договорились, что принесу другой, подберу тему номера. Читая про самооценку, договорились:

— На следующей встрече пишем твои сильные стороны.

Согласился.

— Смотри, не спрыгни! Я за тебя здесь говорить точно не смогу, будешь сам.

Он заулыбался так по-детски, шаловливо.

Дальше было упражнение для развития саморегуляции, и я поняла, что он потихоньку учится расслабляться, сидеть с закрытыми глазами, прислушиваться к себе и происходящему вокруг. Договорились о встрече на следующей неделе. Обнять себя разрешил, это уже наша традиция.

Меня долго не будет на работе. Я позвонила и рассказала ему о своих обстоятельствах, предупредила. На столе в кабинете психолога его ждут книга, журнал, сказка и рассказ об очень необычном, не таком, как все, сильном человеке.

Он пришел сам и сказал:

— Меня мучает мое состояние… уже долго. Помогите мне разобраться… Можно?

Это было удивительно. Девятилетний мальчик в школе-интернате с таким сформированным и четким запросом.

— Можешь описать «свое состояние»?

— Да. На выходные мама брала меня домой. Я очень ждал ее и просился. Я был у тети, у бабушки и несколько дней дома с мамой, дядей и сестричкой.

— Сестричка младшая?

— Да. Недавно мама родила, ей восемь где-то месяцев всего. Мы играли с ней больше дома, потому что маме коляску тяжело носить с этажей на улицу. Все было хорошо. А потом мама привезла меня обратно. Мы в коридоре обнялись, я плакал, не хотел уходить. Мама дала мне пакет с вещами и конфетами и уехала. И вот уже несколько дней я хожу в этот коридор, стою там, потом иду обратно к себе. И так целые вечера. Что со мной происходит, а?

— Думаю, ты просто скучаешь по маме и, вспоминая ее, проходишь снова и снова путь, который проходил после расставания с ней. Тебе кажется, что, выйдя в коридор, ты как бы оживляешь общение с мамой? Возвращаешь ее?

— Да. Мне кажется, что вдруг я приду сюда, а она ждет меня. Стоит тут. Кажется так.

— Хочется так.

— Да.

— Знаешь, я тоже скучаю по своей маме. Она живет очень далеко от меня, мы видимся пару раз в году, но каждый день говорим по телефону. Это нормально — скучать по тем, кого любишь.

— Но почему мама живет с сестричкой дома, а я тут?

Он посмотрел мне прямо в глаза с вызовом и горечью. Все это — в секундной встрече наших взглядов.

— Хотя я сам виноват…

— Кто тебе это сказал?

— Сам знаю.

— Почему ты так решил? Если можешь… расскажи.

— Ну, мама пила и плохо жила вообще. У тети откуда-то маленький дом нашелся в деревне, и она сказала, что мама со мной будет там жить и помогать бабушке. Она старенькая уже была, и надо было ей помогать. Мы там жили, в этой деревне. Огород садили, я много на улице гулял.

— В школу там ходил?

— Нет. Не ходил.

— А потом один раз мама поехала за бабушкиной пенсией в город и пропала надолго. Мы с бабушкой вдвоем остались. Уже зима была, холодно.

— А кто кушать вам готовил?

— Я. И бабушку кормил, и на себя делал все. Ну, мы так жили и жили, а потом я не смог больше и попросил соседей позвонить тете. Приехала милиция с тетей. Им рассказали, что я тут сам с бабушкой старенькой живу давно, а мамы нету, тоже давно. Тетя разозлилась сильно на маму. Ругалась.

— А что потом было?

— Меня привезли в приют, бабушку в больницу забрали.

— А почему ты себя винишь в этом?

— Ну как же, почему??? Я ж слабак, не выдержал, позвонил тете. А вот если бы не звонил, меня бы не забрали! Был бы с мамой и бабушкой.

— А я восхищаюсь тобой и твоим поступком! Ты поступил, как настоящий мужчина!

— С чего вы взяли?

— Смотри, ведь если бы ты не позвонил, вы с бабушкой могли бы мерзнуть, голодать. Могли заболеть, могло случиться все что угодно. А ты правильно рассудил: сколько было сил, справлялся сам, а потом обратился за помощью. И этим спас и себя, и бабушку!

— Но бабушка все равно умерла…

— Она умерла в больнице?

— Да, в больнице, у нее болела нога. Тетя сказала, что она почти сразу умерла…

— Смерть родных — всегда боль и страх. Мы чувствуем себя в этот момент очень одинокими и несчастными. Но посмотри с другой стороны: бабушка умерла в больнице. Там за ней присматривали врачи, медсестры, нянечки. Ее кормили, кушали, за ней ухаживали, давали таблетки, чтобы нога не болела. Бабушка была там не одна!

— Да… но все равно мне кажется, я виноват, что не с мамой сейчас…

— А как вы сейчас с мамой общаетесь?

— Мы по телефону говорим каждый день.

— У тебя есть телефон?

— Нет.

— А как ты звонишь? Или мама тебе звонит?

— Я прошу телефон у кого-нибудь из воспитателей, или дежурная разрешает со своего звонить, иногда «старшаки» знакомые дают. Я набираю номер, мама перезванивает, и мы разговариваем. Так и дедушке звоню, и тете могу позвонить.

И он рассказал историю своего первого интернатского телефонного звонка маме. Когда они уже заканчивали разговор, мама произнесла:

— Ты мне еще позвонишь?

Он ответил:

— Да!

И с того самого момента он тихо и незаметно, но настойчиво и упорно ищет «свободный телефон», чтобы выполнить данное маме обещание.

— Она ведь ждет моего звонка, понимаете…

Подружились мы сразу, но общение было непростым. С каждым словом, с каждым загнанным взглядом становилось все невыносимей. Признаюсь, поздним вечером, оставляя его в группе первоклассников, поймала себя на мысли, что больше всего мне хочется забрать мальчика домой. Спрятать, окутать заботой, вкусно накормить. Такое чувство посетило меня тогда впервые.

Он стоял в кабинете директора, пытаясь спиной вжаться в стену, раствориться в ней. Высокий, худощавый, плечистый, сутулый. Огромные карие глаза ловили то взгляд директора, то мой, то ныряли в пол. Руки за спиной. Пальцы перебирают друг друга, сжимаются в кулаки, растопыриваются…

Мальчика, после очередной опеки, опять вернули в интернат. Это уже не просто сирота. Это тройное сиротство…

Он боялся идти к детям. Боялся оставаться здесь.

Ему было стыдно. Стыдно перед детьми и взрослыми, перед собой за то, что его вернули. Снова. Как плешивого щенка вышвыривают на улицу, как надоевшую игрушку бросают рядом с помойкой — вдруг кому пригодится. Типа и не выбросили, и типа дали шанс и игрушке, и другому ребенку… Такая вот щадящая философия.

Мы зашли в мой кабинет. Познакомиться, прийти в себя. Хотя как тут прийти в себя, если хочется только одного: сдохнуть от обиды и унижения.

В этот день я работала до 21.00 и все оставшееся время посвятила ему одному, как будто бы именно так и надо было все устроить.

Кабинет психолога большой, светлый, уютный, красивый и теплый. Внутри есть вторая комната, для индивидуальной работы. Здесь мы и обосновались. Периодически входная дверь то распахивалась с шумом, то медленно тайком приоткрывалась. Дети, проведав новость, пытались выяснить, знают они «этого» или нет.

Он многое смог рассказать, доверить. Ему было важно говорить, говорить и плакать. Может, даже все равно где и кому.

Идти обедать он отказался. Перекусили моим бутербродом. На ужин, после долгих уговоров, решился. Длинными коридорами мы шли вместе. Точнее, я вела, тащила его за руку.

В столовой, конечно, все глазели на него, а он стыдливо прятал испуганные глаза. Высокий мальчик всячески пытался спрятаться за спиной низенькой женщины. Убежал бы, да некуда.

Первые минуты были прожиты, и дети стали подходить к нашему столу. Глядя на него, но обращаясь ко мне, как будто его и нет здесь, задавали вопросы:

— Это его вернули, да?

— А чего его отдали назад?

— А он теперь опять будет тут?

— А он правда в пятый класс? Такой здоровый?!

Подошла воспитатель первого класса.

— Я помню Валеру. Хороший парень.

Она не смогла сдержать слез. За годы работы здесь педагоги видели всякое. Но привыкнуть к возврату детей невозможно. Одно предательство за другим. Бросили родители. Взяли новые, обещали любить и тоже бросили. Снова появились родители, и снова обещали любить, и снова бросили. Удивительно, что после всего пережитого ребенок продолжает верить и все так же надеется, что его родители когда-нибудь найдутся. Продолжает ждать семью.

Я рассказала воспитателю, что Валера боится оставаться на ночь в своей группе. В его пятом классе пять мальчишек. Все сорвиголовы — это мягко сказано. А еще все они маленького роста, и Валера на их фоне будет выглядеть настоящим Гулливером, Дядей Степой, Великаном. Воспитатель предложила оставить его на ночь с ней и ее первоклашками.

— Поможешь мне справиться с сорванцами, спать их уложить и порядок в комнате навести.

Он вспомнил свою воспитательницу из «прошлой жизни», немного успокоился и согласился. Так парня передали из рук в руки. Первая ночь важна.

Дальше началась новая старая жизнь.

Ему было сложно. Много мучений доставлял рост — на две головы выше одноклассников. И мозги у Валеры были. И неплохие. Никогда ни в чем не отказывал, помогал. Был скромен, даже застенчив. При случае всегда пытался прислониться ко мне, потрогать за руку, обнять — и тут же стеснялся. У Валеры были проблемы с зубами (государство не оплачивает сиротам работу врача-ортодонта), от этого парень старался смеяться с закрытым ртом, чтоб не давать лишнего повода для насмешек.

Я все пыталась выяснить историю его жизни и причины возврата со стороны опекунов.

Его нашли органы милиции примерно в пятилетием возрасте. На улице, в стайке грязных бездомных. Ничего о себе он рассказать не смог. Сколько лет, как зовут, где живет, где родители. Возраст мальчишке определяла специальная комиссия из дядей и тетей. Называли его подкидышем.

Известно, что два раза его брали под опеку и оба раза возвращали обратно без объяснения причин. Я читала документы, в судебных решениях нет этой информации в точном описании. Сотрудники служб сменились, новые не знают, бывшие не помнят подробностей.

По словам самого Валеры, последняя семья распалась, и родители-опекуны разъехались по разным странам. Мама не взяла его с собой. Валера говорил так: «Я сам виноват, что меня вернули. Меня предупреждали, что вернут обратно, если я буду плохим, а я не верил. Баловался иногда, зубы не чистил, не всегда хотел учить уроки. Вот от меня и отказались…»

Так он и вернулся снова в нашу школу-интернат.

Мы много общались. Очень полюбилась ему письменная практика: описывать свои чувства, мысли, воспоминания, рассуждения. Именно этот труд и решил впоследствии его судьбу.

Любимые школьные предметы у него были математика и русский язык. Писал без ошибок и очень красивым почерком. Любил читать, сам учился рисовать. И вообще, был готов прикладывать усилия, чтобы научиться делать что-то новое. Занимался баскетболом, имел разряд по шахматам. Любил поговорить со взрослыми на равных. Умел делиться теплом и этим привлекал. Не всех, конечно.

Валера был старательным, трудолюбивым. Заинтересовавшись чем-то, Валерка мог часами не вставать из-за стола, работать и работать. Был очень нежным и эмоционально открытым. Если бы любящая мама была рядом, он наверняка вырос бы поцелуйчиком и любителем обнимашек.

Думаю, был влюбчивым, но высокий рост и кривые зубы доставляли ему столько хлопот, что он стеснялся общения с девочками. А они чувствуют неуверенность и не прочь поставить на место острым словцом.

Издевок, подколов он вытерпел немало. Впрочем, как и многие другие дети от сверстников, как дети от воспитателей, а воспитатели от детей.

Со временем Валера привык к школе, стал вести себя смелее, получать замечания и наказания. Ребячество взяло верх над прошлым, немного снизился уровень тревоги. Парень стал как все. Психологически ожил.

На очередном групповом занятии, которое плавно переросло в пару часов, уже 6-й класс пытался разнести мой кабинет своей неуемной энергией. Я предоставила им поле деятельности в виде стола, заваленного журналами, карандашами, и спрятанного под столом огромного контейнера конструктора «Лего». Нырнула на свою территорию за дверь личного кабинета. Хотелось отдышаться и прийти в себя.

Он постучал и попросил разрешения войти, молча, глазами.

— Мне надо поговорить. Сказать…

Мы сели друг против друга и молчали. Явно что-то назревало. Я ждала. Он долго не мог решиться начать. Потом вспомнил с облегчением, что на индивидуальных встречах мы много писали.

— А можно я напишу?!

Мне позвонили с медицинского блока и попросили срочно забежать.

— Ты пиши и спрячь в ящике, чтоб твои, случаем, не взяли.

Когда я вернулась, он вместе со всеми рисовал в большой части кабинета. На компьютере меня ожидало письмо. Оно было благодарственное, со смайликами и множеством больших букв:

«Дорогая Инна Сергеевна! Спасибо ВАМ за ВСЕ, что ВЫ сделали для МЕНЯ. Простите, если я ВАС чем-либо обидел или что-то не то сказал. СПАСИБО!»

А в ящике было второе письмо:

«Инна Сергеевна, я хотел спросить у Вас: могли бы Вы мне помочь в моей просьбе?! Ели даже Вы не сможете, я не буду обижаться. Могли бы ли Вы найти мне подходящую для меня семью? Я Вас очень прошу. Просто мне уже надоело жить в скукоте и там, где меня все обижают и обзывают. Если Вы мне сможете помочь, я буду Вам очень благодарен. Может, у Вас есть знакомые или друзья, которые хотели бы себе сына или что-нибудь еще. В общем, СПАСИБО!!!»

Мы все хотим любви. Хотим много чего еще, но эта ценность одна на всех. То, что нас объединяет. Любовь. Дети в интернатах зачастую вообще не знают этого состояния, но чувствуют страстное желание быть любимыми. Это как маленькая тайна, которая скрыта, о которой все говорят, никто толком не знает, что она в себе несет, но все понимают, что это важно и необходимо. Каждый ребенок хочет любви. Многие говорят о ней, но только он один сделал это — попросил найти ему семью…

Он высунулся из просмотрового окна и по выражению моего лица понял, что может войти. Самое интересное, что взрывной и неугомонный 6-й класс вел себя удивительно тихо. Пацаны словно давали нам возможность поговорить один на один, не отвлекаясь. Потом за классом пришел педагог, и мы остались с Валерой вдвоем.

Первые эмоции от письма мне как-то удалось скрыть за маской деятельной деловитости. Но его фраза «хотели бы себе сына или что-нибудь еще» не выходила у меня из головы.

Я пыталась понять: что делать?

Было тревожно. Вроде бы я не отвечаю за него, но могу попытаться изменить его судьбу. Именно это пугало.

Когда нам в интернате сообщают, что кого-то берут под опеку, обычно это уже решенный вопрос. В кабинет интернатского психолога у этих родителей нет даже мысли зайти. Все оговаривается на каких-то других, более высоких уровнях. А тут ты сам начинаешь поиски родителей. Это ответственно и волнительно.

Я поблагодарила его за письма и за доверие. Вместе мы обсудили ситуацию. Честно поделилась своими переживаниями, рассказала, что конкретно могу сделать прямо сейчас. Но нужно время. А еще нужно быть готовым ко всему.

Когда он вышел от меня, я помчалась в кабинет директора. Рассказала о письме. Директор — официальный опекун всех детей школы, и именно она несет ответственность за их жизнь. Мы решили попробовать сделать ролик про Валеру.

Во время съемок ролика мы с Валерой точно так же шли рядом по коридору, как в его страшный первый день, направляясь на ужин в столовую. Только в этот раз мы шли, смеясь и надеясь, что движемся на встречу с будущими родителями и настоящей семьей.

С Валерой мы решили хранить всю затею в полном секрете. Представляю, как тяжело было ему не поделиться с товарищами радостной надеждой. А может, наоборот, именно тайна помогала ему, давала ресурс.

Спустя некоторое время мне стала писать одна женщина, многодетная мама, которая увидела в интернете письмо Валеры и захотела забрать его в свою семью. Я не говорила об этом ему, решила подождать, чтоб не создавать заранее мечту, еще большую, чем та, которая невольно уже жила в его душе.

Для медицинского обследования парня госпитализировали в больницу. УЗИ должно было пройти утром. Этим утром в детскую больницу Донецка, расположенную в самом центре города, прилетел снаряд…

Валера, к счастью, не пострадал, но вся наша жизнь с той поры резко изменилась. Это отдельная тема, и останавливаться на войне не буду. Важна история ребенка. Скажу одно: ни один ученик нашего интерната не пострадал в то время, пока находился в стенах родной школы.

Через пару месяцев после начала боевых действий, летом 2014 года, мне пришлось уехать, а детей из Донецка вывезли на территорию Украины. Больше в стенах интерната мы не увидели никого из них.

Связь с Валерой мы поддерживали как могли. Созванивались через детей, сотрудников школы. Семья, которая планировала его забрать, пропала из виду. У всех началась новая, военная жизнь.

Но вот весной 2015 года в социальных сетях мне написала женщина. Она увидела ролик о Валере. Мы стали общаться. По телефону долго говорили с потенциальной мамой, потом с папой. Писали друг другу письма.

Мама и папа добивались усыновления парня долго и упорно сразу у двух государств: ДНР и Украины. А Валера, несмотря на войну, ждал их и верил. Встреча состоялась, и l августа 2015 года интернатский мальчик стал настоящим сыном! Не опекаемым ребенком, а сыном.

Мама пишет: «Не смогла удержаться и не похвастаться ребенком!» — и прислала несколько фотографий, где наш Валерка выглядит как английский денди! С фотографий смотрит счастливый парень. И кстати, много фотографий, где рядом с ним симпатичные девочки.

А папа как-то сказал: «Когда сын меня обнимает и висит на шее, он выше меня, как взрослый мужчина. Но ласков при этом, как маленький ребенок».

Девочка с младшим братом в интернате буквально пару недель. Ей 8 лет, ему 6. Она уже научилась так искусно льстить взрослым, что в ответ хочется ругаться. Хотя я и понимаю, что это просто ее способ выживания. С приторной, заискивающей улыбочкой она рассказывает о своей просьбе. Детский приемник, где они с братом находились, расформировали. У нас они временно, и уже нашлась семья, которая хочет взять их под опеку. Но есть вопрос, и она просит дать ей телефон, чтобы поговорить с родными.

— Кому бы ты хотела позвонить?

— Бабушке, если, конечно, милая Инна Сергеевна, можно?

— Можно.

Я набрала номер, поздоровалась. В трубке слышались оживленные разговоры, голос у бабушки был очень молодой, задорный и веселый. Узнав, с кем она говорит, бабушка молниеносно превратилась в раненую птицу и поведала мне о нескончаемом горе разлуки с родными, такими любимыми внуками. Оказывается, она, бабушка, не может забрать детей к себе, а так бы хотелось. Причину отказа не озвучила. Не дают, и всё, сволочи ведь все вокруг, понимаете? Понимаю. Моего совета она не спрашивала, да я их и не даю. Всхлипывания прекратились, и птица окрылилась, услышав о возможном опекунстве над детьми.

У меня нет права давать оценки, но есть право на собственные чувства. Было противно и брезгливо.

Потом девочка долго говорила с бабушкой о своих опасениях. Вдруг эта семья будет плохой, вдруг их будут обижать? Ее брат очень трудно идет на контакт с людьми, раним и часто плачет, особенно по ночам. Он хочет к маме, хочет домой.

— И я хочу домой, бабушка! Я очень скучаю…

В трубке послышались слова ободрения. Дальше передо мной разыгралась сцена, которую я не могу забыть.

Девочка со счастливым выражением лица говорила с бабушкой. Потом, расхаживая по кабинету, радостными возгласами приветствовала и оживленно беседовала по очереди: с дедушкой Петей, родной тетей Мотей, родным дядей Федей, крестной матерью, крестным отцом. Был еще какой-то родственник, уже не вспомню степень его родства.

Вот повезло ребенку! Один-единственный звонок, и встреча со всеми сразу. Итог телефонного семейного совета: дети со спокойной душой должны идти под опеку. Родные дали свое благословение.

От «сиротского» диалога я впала в ступор. Сидела и думала: что я могу сделать для этого ребенка? Хотя меня-то она ни о чем не спрашивала, нужен был только телефон. Может, это и есть скрытый запрос?

Я попыталась перевести разговор на ее переживания, но девчушка бодренько сказала, что бабушка обещала приезжать к ним в гости в новую семью, часто звонить и этим закрепила правильность сделанного выбора. Ведь вся семья остается, никуда не девается! И мама, и папа, и бабушка, и дедушка Петя, и тетя Мотя, и дядя Федя, и крестная, и крестный, и другие любящие родственники…

Сергей написал это письмо за двадцать минут. Не перечитывая, ничего не исправляя, отдал мне. Таким же я передаю его вам.

Чем больше я вижу недолюбленных детей и раненных в детстве взрослых, тем чаще мне кажется, что все мы жители одной большой планеты, на которой так не хватает любви.

«Знаете, хотелось бы обратиться к вам, Уважаемые Взрослые.

У меня, за все то время, что я живу, накопилось очень много вопросов к вам. Даже не знаю, с чего толком начать. Мне вот просто интересно, как вы себя можете так вести по отношению к нам? К детям своим. В моей жизни бывали моменты, когда уже руки опускались от бессильной злобы и безысходности тех ситуаций, в которые вы нас впутываете. Вы так глупы, вы не понимаете, какую боль вы приносите мне. Вы, глядя мне в глаза, говорите, что желаете мне только добра в жизни и всего самого наилучшего, но при этом вы рушите нашу семью.

Развод… Это как смерть. В этом слове столько боли для меня. Скажу честно, я, как и другие дети, скептически и с большим презрением относился к этому слову, пока сам на своем личном примере не понял все значение этого ужасного для ребенка понятия. Вы развелись, разрушили семью, наш дом, в котором я рос и расти буду. Но это не самое страшное!

Самое ужасное в любых ошибках — это последствия, послевкусие. Так больно, и одновременно с каким-то ненормальным, даже садистским интересом я сейчас смотрю на ваше противостояние. Как мои мама и папа постоянно находятся в непонятной мне вражде. И даже, казалось бы, вы и так уже развелись и наделали много ошибок, вы уже даже не муж и жена и живете раздельно, а все равно я продолжаю участвовать во всех ваших скандалах и выяснениях проблем. Даже после развода я опять втянут с вашей подачи в ваши личные войны и трудности. Удивительно, но, не видя, не общаясь, не разговаривая друг с другом, молча, вы продолжаете свою войну и конкуренцию. Казалось бы, решая вопросы для моей пользы и моего будущего, вы не можете услышать друг друга и понять. Даже ради меня, ради вашего сына. Мне больно от этого.

Вы глупые люди, вы сами не понимаете, что вы творите с вашими детьми, какой пример вы подаете им своими поступками. Это ваше постоянное непонимание и отрицание моих подростковых проблем, ваше взрослое мнение на мои детские переживания и трудности. Я чувствую себя глупым ребенком, я чувствую, что вы повышаете свою самооценку замой счет. Вы не понимаете моих проблем. А казалось бы, вы и сами были когда-то детьми, и вас так же не понимали, наверное.

Многие взрослые бесятся от того, что их чадо не хочет с ними говорить и делиться своими самыми сокровенными тайнами. Я открою секрет почему! Потому что у вас нет священного отношения к моим проблемам.

Вы считаете их глупыми, детскими, не стоящими вашего внимания. Веемой депрессии, сложности и переживания, вы их не понимаете. Зато их понимают близкие друзья, которыми я себя окружил с самого детства. Эти люди братья мне, которые такие же, как и я, и их так же не понимают их родители. Мы как маленький клан, держимся вместе и помогаем друг другу. Потому что мы понимаем и ценим эти моменты. Они для нас священны.

Поэтому я всегда рассказываю свои сложности друзьям, а они мне доверяют свои. Такой, знаете ли, маленький порочный круг непонимания со стороны взрослых и одновременно поддержки со стороны друзей.

Но и я буду реалистом. Иногда даже друзья не могут помочь и понять тех трудностей, которые поняли бы и решили вы. И у ребенка начинает скапливаться отрицательная энергия, которую он потом будет вымещать на других, потому что ему некому ее отдать. И вследствие этого у ребенка происходит перегорание. Физическое и душевное, состояние апатии и меланхолии постоянно крутится рядом с тобой и внутри тебя.

Взрослые, вы ведь можете помогать нам делать так, чтобы мы черпали в вас пример, силы, вдохновение. Вы можете стать нашим личным священным, так скажем, алтарем, которому мы будем жертвовать свои проблемы, переживания и другие вещи. А взамен получать ваше благословение и поддержку.

Вы ведь можете иногда сказать: „Я понимаю, я все понимаю, прости меня, давай поговорим“. Вы можете иногда прощать нам наши косяки и ошибки, помогать. Вы же можете вдохновлять нас, а не принижать нас своим авторитетом. Относиться священно и с пониманием к нашим проблемам, какими бы иногда они абсурдными ни были.

Если так произойдет, что вдруг вы поймете и начнете пусть понемногу, но делать что-то из мною перечисленного, то вы увидите отдачу. Вы почувствуете огромный приток энергии от вашего ребенка. В то же время сам ребенок неосознанно начнет идти вам навстречу и открываться вам по-новому с новой стороны.

Ставлю на кон жизнь, вы удивитесь тому, какой ваш ребенок есть на самом деле и чего он хочет. Что он от вас скрывает.

А знаете почему? У вас произойдет разрушение стандартов и принципов. Вы скажете себе: „Как так? Я же знаю моего ребенка!“

Допустим, вам позвонили из школы и сказали, что ваш сын или дочь подрались в школе. Вы скажете, как глупый человек: „Так не может быть! Я знаю своего ребенка! Он бы так никогда не сделал“.

Это ошибочно. Глупо. Вы нас не знаете. Тогда-то вы и удивитесь, какие мы можем быть. Я специально дрался, чтобы защититься, чтоб просто выпустить злость, чтобы просто освободиться от той плохой энергии, которой я набрался, которую я хочу вам отдать на переработку, хочу поделиться испытываемой болью, попросить помощи, а вы просто отворачиваетесь от меня.

Так много еще и очень долго можно говорить. Давайте сделаем выводы. Отношения взрослых и детей — это прежде всего принятие. Любите нас такими, какие мы есть. Если я вижу нормальное отношение к себе, я начинаю сам иногда осознанно, а иногда и нет стараться ради вас. Начиная с мелочей, принести вам этот пресловутый стакан воды, и заканчивая тем, что отнести вас на руках в больницу. И больше и дальше. Я начинаю обмениваться с вами энергией.

Я начинаю любить, доверять и стараться для вас и для себя.

В пример и в завершение приведу пример. Раньше все свои проблемы и так далее я никому из своих родителей никогда не говорил. Сейчас под влиянием обстоятельств и сложной ситуации мы с моей мамой очень сблизились. Теперь я обсуждаю с ней проблемы в отношениях со своей девушкой, головоломки с учебой и тому подобное. И я чувствую, как мне становится легче и как я понимаю, как решить эту ситуацию.

Я хочу сказать:

Взрослые! Любите нас и принимайте такими, как мы есть, и тогда вы увидите колоссальную отдачу от нас, своих детей. И тогда вы действительно будете счастливы и окружены любовью и доверием своего ребенка, а он вашим.