© Севак Арамазд, 2019

© Альберт Налбандян, перевод, 2019

© «Время», 2019

После долгих лет скитаний я наконец вернулся в тот дом, где прошло моё детство. Всё это время меня не покидало ощущение, что жизнь моя вот-вот закончится и я не успею его увидеть. Дверь была заперта. Трижды я постучался, но никто не ответил. Заглянул в окно – в нём мелькнуло моё бледное отражение. Собрался постучать снова – и вдруг словно чья-то невидимая рука распахнула передо мной дверь. С трепетом в сердце вошёл я внутрь, полагая, что сейчас из полумрака навстречу мне выбежит моё детство и я с безграничной тоской обниму его и крепко-крепко прижму к груди, однако дом оказался пуст. Не было никого. Со дня моего ухода ничья рука не прикасалась к находящимся в нём предметам. Всё оставалось на своих местах. Не было только его. Подавленный, опустив голову, вышел я во двор и уже хотел уйти навсегда, как вдруг почувствовал за спиной чьё-то присутствие. Оглянулся – под садовой изгородью в неестественно ярких лучах осеннего солнца неподвижно сидел какой-то старик и смотрел прямо перед собой. Холодок пробежал у меня по спине: показалось, что это мой умерший отец сидит и ждёт моего возвращения, однако, подойдя ближе, понял, что это совершенно незнакомый мне человек, которого я никогда прежде не встречал. Я всмотрелся в него, и меня поразила безжизненность его взгляда, устремлённого в одну точку. Старик не откликнулся на моё приветствие, не ответил ни на один вопрос. Точно был слеп и глух. Меня охватила странная слабость, и я почувствовал, что не могу покинуть этот дом. Как заворожённый молча сел рядом со старцем – и началась эта история.

День незаметно клонился к закату.

Тень круто взметнувшейся впереди горы, поначалу казавшаяся случайным фиолетовым пятном на её покрытом скальными морщинами лбу, медленно скользя, перешла реку, начала осторожно карабкаться вверх по противоположному склону Ущелья Фиалок и чуть позже стремительно разрослась, вобрав в себя всё окрест. Воздух обесцветился, оттенки размылись, и небо словно опустилось на одну ступень. Припозднившаяся дикая пчела, поджарая и узкокрылая, трижды молниеносно облетела голову Арега, присела ему на спутанные на затылке волосы, слегка перевела дух, а затем, издав пронзительный звук, взлетела и растворилась в воздухе. Позади него серая мышка нерешительно приблизилась к его голой пятке, молча вытянула мордочку, обнюхала, потом проворно повернулась и убежала, спряталась в своей норке, что темнела в траве чуть в стороне. Большой зелёный сверчок вскочил ему на колено, оттуда – мимо его уха – перепрыгнул на куст шиповника и приземлился на первом попавшемся листке. Арег и тут ничего не почувствовал.

Сидя на торчащем из травы, точно вместе с травой выросшем белом камне, он не мигая смотрел на землю: прямо у его ног, рядом со свежей метёлкой пырея, покачивались от лёгкого ветерка две астры: одна на длинном и слегка изогнутом стебле, а другая, поменьше, на нежной и тоненькой ножке. Большая уже спрятала свой пестик, готовясь ко сну, в то время как маленькая, будучи, по-видимому, совсем ещё юной, стояла открыто и прямо, не догадываясь о том, что наступает вечер. Арег сосредоточился именно на этой маленькой астре и затаил дыхание, стараясь не пропустить тот миг, когда она закроет свои лепестки, однако, увы, ничего не происходило. Ещё до начала зимы отец сказал ему, что на ночь астры смыкают лепестки, а на заре раскрываются снова, и Арег решил непременно увидеть этот момент.

– Цветы же не люди, разве они могут засыпать и просыпаться? – усомнился он тогда.

– Да, дорогой Арег, – улыбнулся в ответ отец, – все они люди: камень, дерево, собака, цветок…

Арег изумился, подумал, что это шутка, но в то же время какое-то неведомое чувство подсказало: отец говорит правду. И вот сейчас он намеревался выяснить наконец, каким образом цветок становится человеком. Может быть, смыкая свои лепестки, он превращается в человека, ложится на траву, закрывает глаза и спит, а когда наступает утро, снова делается цветком? И этот человек-цветок представлялся Арегу точно таким, как он сам: жилистым, крепким и крупным мальчиком с грустными глазами.

– Ну же, закрывайся! – не выдержал он и шёпотом обратился к астре, стараясь изо всех сил не моргнуть: боялся, что цветок закроется именно в этот миг, а он его упустит. От его дыхания астра слегка дрогнула, потом снова стала беспечно покачивать своими раскрытыми лепестками. Но нет, эта маленькая астра слишком нежная, чтобы быть человеком; Арег подумал, что она никогда не сможет стать Арегом, потому что… И неожиданно сердце его сжалось от какого-то необъяснимо сладостного волнения, которое охватывало его каждый раз, когда он встречал в школе Астхик[1]. «Вот в Астхик она точно может превратиться!» – подумал Арег и ужасно обрадовался тому, что Астхик не мальчик, а девочка, которую он любит. И он снова мысленно увидел её перед собой: длинные бархатные волосы, длинные ресницы над сияющими глазами, красивый нос, красивые губы, круглое личико и необычно белая кожа. «Завтра увижу Астхик и скажу: “Я люблю тебя”», – произнес вслух Арег, и это показалось ему настолько простым, что он удивился: почему раньше не осмелился на такое? Твёрдо решил, что завтра скажет Астхик эти слова, но лишь после того, как старенькая учительница армянского привычно вытрет свои испачканные мелом маленькие пальцы и в очередной раз похвалит: «Арег, отлично!» Арег победно улыбнулся, вздохнул всей грудью, переполняясь чувством радости и гордости, и вдруг, опомнившись, сообразил, что упустил из виду астру. Быстро глянул под ноги и не поверил глазам: цветок закрылся. Всего мгновение назад он легко и улыбчиво покачивался на ножке, и вот уже молчит, замкнутый и отчуждённый. Какое-то время Арег пристально смотрел на цветок, словно ожидая чего-то, но тщетно: астра была закрыта, и, казалось – навсегда. Он понял, что непростительно упустил момент. Наверное, уже никогда в жизни ему не посчастливится увидеть, как закрывается астра, и в груди поднималось горькое чувство бессилия. Сердце у него сжалось: слова «любовь», «любить» – вовсе не лёгкая и приятная игра, как, например, прятки, а что-то неуловимо ускользающее, как то мгновение, когда смыкаются лепестки. Астхик отвергнет его, скажет нет. Показалось даже, что он услышал это «нет», и так смутился, что краска залила щёки, однако тут же вспомнил, что он сильнее всех мальчишек, и живо представил, как в углу школьного двора на удивление легко укладывал на лопатки своих соперников. Но это воспоминание странным образом не только не развеяло, но ещё больше усугубило разочарование. Он почувствовал себя пропащим человеком.

– Эй, парень, проснись, твои ягнята слопали всё поле! – вдруг, точно отдалённый гром, коснулся его слуха чей-то басистый голос, эхо которого волнами прокатилось в гигантской пустынности Ущелья Фиалок.

Застигнутый врасплох, Арег встрепенулся и стал озираться по сторонам: никого не смог разглядеть на противоположном медно-рыжем каменистом склоне, но тут же понял, что кричал полевой сторож Ванатур. Потом заметил, что ягнят рядом и в самом деле нет, и ужаснулся. Он быстро поднялся с белого камня, на котором сидел, и кинулся вверх по холму – туда, где тянулись узкие полосы засеянной ячменём земли, разделённые островками травы, обильно пробившейся между булыжниками. Ещё не успев обогнуть куст дикой розы, вспомнил, что оставил свою книгу рядом с белым камнем, и рванулся было назад, но тут снова прогремел голос Ванатура, на сей раз – словно с небес:

– Парень, книга никуда не убежит, говорю тебе: ягнята затоптали ячмень. Или мне самому прийти?..

У Арега сердце оборвалось при мысли, что сторож расскажет о его проступке и опозорит его перед отцом. Стремглав подбежал он к камню, подхватил на ходу книгу и хворостину, краем глаза заметил, как на противоположном склоне ущелья от длинной тени нависших скал отделилась белая фигура Ванатура: сидя на белом коне, он одной рукой держал уздечку, а другой размахивал в воздухе чем-то странным, похожим на длинную изогнутую дубину. Ванатур находился так далеко, что с этой стороны ущелья на вид казался не больше орла, усевшегося на уступ скалы, но ведь хорошо известно, что он так же зорок, как орёл, и ничто не укроется от его глаз.

– Иду, дедушка, я за хворостиной вернулся!.. – крикнул Арег в ответ и уже сделал было шаг в направлении холма, когда перед ним сверкнула, словно плывущая над землёй, его любимая астра, которую он в спешке чуть не затоптал. Неимоверным усилием ему в последний миг удалось отпрянуть, отвернуть в сторону. Он неловко свалился на бок, больно ударившись коленом об острый камень, спрятавшийся в траве, однако быстро вскочил на ноги и тревожно оглянулся: астра стояла, как была, кротко склонив головку в сторону заходящего солнца. Он любил, любит и вечно будет любить Астхик – независимо от того, скажет она «да» или «нет»: он готов ко всему. С чувством достойно принявшего своё поражение человека глянул на разбитое колено и великодушно игнорировал ноющую боль: так даже приятней, убедительней. На ходу потерев ушибленный бок, положил книгу под мышку и, крепко сжав хворостину и уже больше ни на что не отвлекаясь, устремился вверх по склону.

– Бел-бел-бел, – остановившись на краю поля, позвал он сначала ягнят, а затем телёнка: – Бжо-бжо-бжо!.. – Однако клич его замер, не дождавшись никакого отголоска.

Ягнят не видно, но телёнок Чернуш – большой, его нельзя не заметить. Арег внимательно осмотрелся и наконец обнаружил их следы: протоптанная извилистая дорожка тянулась через поле к видневшимся впереди высоким кустам на каменном островке. Он ступил на поле и сразу же ощутил своеобразный, словно процеженный аромат, исходящий от остроконечных листьев озимого ячменя. В густой зелени, обрамлявшей каменный островок, он вскоре разглядел спины своих ягнят с мягкими колечками шерсти, а потом увидел и телёнка, его круглую, слюнявую мордочку и проворный длинный язычок, которым он лениво и как бы нехотя подтягивал к себе стебли травы и уплетал, аппетитно похрустывая. Самый большой из ягнят, молодой барашек с только что пробившимися рогами, жадный и строптивый, перестал жевать и дерзко уставился на Арега, точно недовольный тем, что ему помешали насладиться сочным лакомством. Его нахальный вид выдавал в нём зачинщика этого проступка. Арег выдворил этого барашка с поля первым.

– И тебе не совестно? Постыдись, постыдись! – попенял ему Арег теми же словами, какими иногда укорял его отец, а затем вывел с поля остальных ягнят и телёнка и погнал их вниз.

– Чернуш, – обратился он к телёнку, – назначаю тебя сторожем, присматривай за ними, больше не подпускай к полю, пока я буду искать того непутёвого. – Арег имел в виду их единственного козлёнка, своего ужасно бестолкового любимчика: глазом не успеешь моргнуть, как его точно ветром сдуло – то он на дне ущелья, то на вершине горы. – Ты понял, Чернуш?

Телёнок промолчал; наклонив голову, он безучастно посмотрел вслед уходящему Арегу, потом вытянул морду и стал обнюхивать книгу и хворостину. Ясное дело: хворостина и есть хворостина, ею погоняют, но книга не похожа ни на один известный ему предмет, даже на тот плоский камень, с которого он слизывает соль, насыпанную для него людьми. Чтобы убедиться в этом, Чернуш коротко лизнул своим шершавым языком буквы на обложке – и вдруг вспомнил материнское вымя, ощутил тугие соски и головокружительный вкус молока; он вздёрнул голову, устремил взгляд куда-то поверх ущелья и издал короткое и тоскливое мычание.

Арег обошёл все каменные островки на ячменных полях, но козлёнка так и не нашёл. С минуту он постоял в растерянности, потом, подминая траву, поднялся на макушку последнего островка и посмотрел вниз, в глубь соседнего лога. Там на противоположном берегу мелкой речки, на гребне небольшого утёса, окружённого густыми зарослями шиповника, он обнаружил своего козлёнка, который, издали заметив хозяина, махнул куцым хвостом и умоляюще заблеял.

– Дурачок! – недовольно фыркнул Арег и побежал вниз по склону.

Перейдя речушку, он несколько раз обошёл утёс, но не сумел отыскать прохода в непролазных зарослях. Как козлёнок проник внутрь сквозь эту плотную колючую стену и оказался на вершине утёса, понять было невозможно. Он прижимался к камням, и его тонкие, хрупкие ножки подрагивали от страха.

– Как влез, так и спускайся! – приказал Арег.

Козлёнок глянул на него сверху и отозвался жалобным блеяньем: «Ме-е…»

Арег махнул рукой, втянул голову в плечи, лёг на землю и осторожно пополз сквозь кустарник. Весь исцарапанный, он вскоре вылез по другую сторону зарослей, поднялся на ноги и, отряхнувшись, стал пытаться вскарабкаться на утёс. Однако в своей верхней части эта каменная глыба оказалась такой гладкой, что продолжать восхождение было невозможно. Тогда Арег опёрся ногой на небольшой выступ, напрягся всем телом, протянул руку и, кое-как ухватив козлёнка за заднюю ножку, стал подтягивать его к себе, но тот заупрямился и, горестно вскрикнув, застыл на месте, оцепенев от ужаса. Арег повторил попытку, встал на цыпочки, вытянулся и на сей раз так дёрнул козлёнка за ногу, что тот упал на живот, распластался и начал сползать, осыпая Арега щебнем; при этом один из острых обломков врезался ему в щиколотку. Арег вскрикнул от боли и чуть не свалился вместе с козлёнком, но неимоверным усилием сумел удержаться; боком прижавшись к скале, он другой рукой схватил козлёнка за передние ноги и стащил его себе на плечи, после чего осторожно спустился. Когда наконец он снова продрался сквозь кусты шиповника и опустил козлёнка на землю, грудь и руки у него были ободраны в кровь; боль была такая, словно его искусал целый рой разъярённых ос. Мордочка и ноги козлёнка тоже были исцарапаны; он так перепугался, что не смел шевельнуться. Потерянный, жалкий, он дрожал всем телом. Арег взял его на руки, обмыл водой из речушки его раны, точь-в-точь как заботливая мама моет грязнулю-сына.

– Ну, теперь иди, – перебравшись на другой берег, Арег опустил козлёнка на тропинку и шлёпнул ладонью по его пушистому хвосту. Козлёнку не было и двух месяцев; совсем ещё несмышлёныш, он не знал, как ему надо себя вести после всего, что случилось: может ли он снова прыгать и резвиться, бегать куда ему вздумается, шалить или он должен спокойно ждать, пока Арег решит, как ему следует впредь поступать? Он сделал несколько неуверенных шагов, потом остановился, выжидая, и, повернув голову, посмотрел назад кротким и невинным взглядом: нет, пожалуй, я лучше понаблюдаю, как умывается Арег. Арег улыбнулся. Наклонившись над водой, он увидел в ней своё отражение и очень понравился самому себе. Он – герой. Всё, что он делает, он делает на глазах у Астхик, ради неё, словно она незримо стоит рядом, следит за каждым его шагом и восхищается им. Арега обрадовала мысль, что сейчас он уже достоин Астхик, в нём крепла надежда, что теперь-то она не останется к нему равнодушной.

Ведя за собой козлёнка, Арег выбрался из лога и, миновав ячменные поля, увидел, что его ягнята улеглись в тени невысокого бугра. Прилепившись друг к другу, они мирно дремали, а телёнок, лёжа чуть в стороне, рядом с хворостиной, быстро поматывая головой, отгонял назойливую мошкару и безмятежно жевал свою жвачку, полузакрыв глаза. Его хвост покоился на книге Арега. Арег рассмеялся.

– Братец Чернуш, – упрекнул он телёнка, – книги читают не хвостом, а глазами. – Наклонившись, Арег бережно приподнял и передвинул телячий хвост, освободив книгу. Телёнок хотел было поднять глаза на Арега, но поленился и продолжал жевать как ни в чём не бывало. Надоел ты мне со своей книгой, откровенно говорил весь его облик.

– В чём дело? – призвал Арег к порядку барашка, заметив, что тот недовольно фыркнул, когда мимо прошёл козлёнок, едва не коснувшись его морды. Козлёнок, впрочем, не обратил на того никакого внимания; приблизившись к телёнку, он лизнул его в нос своим маленьким, тонким языком и пристроился рядом, словно говоря: Чернуш – мой друг.

Арег воткнул хворостину в землю и по тени определил время: было около шести. До возвращения домой ещё два часа. Лучше почитаю, решил он.

Взял книгу, лёг в тени бугорка, упираясь головой в бок Чернуша. Каждый вдох и выдох телёнка мягко покачивал голову, и читать ему вдруг расхотелось. Метким взмахом руки отбил летевшего прямо на него здоровенного зелёного жука, из тех, что обычно садятся на цветущие верблюжьи колючки, и задремал. Всем своим существом почувствовал, что он тоже всего лишь камень, жук, аромат, трава, телёнок, ягнёнок, цветок, куст, речка – никакой разницы. И его снова переполнило глубокое сострадание ко всему: он жалел солнце, потому что оно солнце, жалел небо, потому что оно небо, жалел камни, горы, деревья, ягнят, потому что они – то, что они есть; он испытывал постоянное чувство вины за то, что они таковы, и чтобы утешить, изо всех сил пытался представить себя солнцем, травой, облаком, червячком, листочком, деревом и собакой: словно только он стал самим собой по собственной воле, а всех прочих вынудили стать тем, что они есть. Мир несчастен, за это он его и любит. Почему это так, ему неведомо. Доподлинно всё это знает лишь некий другой Арег, который незримо следит за ним: он не старше и не младше, у него нет возраста, и он всегда тут, рядом, и нет ничего такого, о чём бы он не знал. И эта его «тайна», хоть о ней и молчат, известна всему миру: это видно по взглядам людей, по их голосам, словам, и когда они зовут его по имени – «Арег!», и гладят его по голове, и улыбаются ему одному, – он безошибочно чувствует, что они имеют в виду не его, а именно того невидимку-Арега…

– Наш маленький старичок, – частенько говорила об Ареге мама, с улыбкой глядя, как он, малыш четырёх-пяти лет, по-взрослому заложив руки за спину, задумчиво вышагивает по двору.

Арег улыбнулся: теперь он уже большой, почти как «облако». Невольно повёл плечами, чтобы усесться поудобнее, словно желал убедиться, что он в самом деле большой, и устремил взгляд в небо. На нём не было ни облачка: то же самое неподвижно-сияющее небо – от горизонта до горизонта, только контуры гор уже чуть-чуть потускнели и орлы, что кружат над Ущельем Фиалок, спустились ниже. Они то пропадали из поля зрения, то появлялись вновь, и казалось, что само время застыло в ожидании чего-то важного. В той части горизонта, где в небо, подобно гигантскому клинку, вонзилась острая вершина Красной горы, неожиданно появилось бледное белое облачко, пытавшееся, как застенчивая девушка, скрыть в густых волосах своё румяное лицо. Сердце Арега тревожно встрепенулось. Астхик для него, вот как это облачко, далека и недоступна: она в небе, а он на земле, и эта мысль привела его в отчаяние. Он закрыл глаза, чтобы спрятать стыд, поскольку больше всего стыдился Чернуша, ягнят, даже травы и камней: казалось, всем им известны его мысли; он не стыдился только козлёнка, потому что козлёнок хотя и не понимал многого, но странным образом был на него очень похож, был его задушевным другом.

Арег не знал, что такое любовь. Когда случайно услышал фразу «я люблю тебя», она ему так понравилась, что он стал подыскивать случай, чтобы сказать кому-нибудь эти слова. И, впервые встретив в школе Астхик, почувствовал, что может сказать их только ей. Но когда однажды в школьном дворе радостно-решительно остановился перед нею, чтобы выпалить «я люблю тебя», язык точно присох к нёбу, и он не смог вымолвить ни слова. Он так и остался стоять перед Астхик, огорошенный и багрово-красный от смущения: тем, кого любишь, невозможно сказать «я тебя люблю». Почему? – он до сих пор не может понять.

Тени камней и кустов заметно выросли, но пока не достигли той длины, когда нужно возвращаться домой. Его собственная тень – вот она: одиннадцать шагов. Нет, ещё слишком рано.

– Если проголодались, можете попастись, – предложил Арег Чернушу, – только далеко не отходите, а я пойду в ледник, немного снега поем.

Ледником он называл узкую и глубокую расщелину, в которую никогда не проникали лучи солнца и где всегда, даже в самые знойные летние дни, можно было найти снег. Арег заскользил вниз по крутому, лишённому растительности склону, и, когда достиг дна, ему показалось, что он покинул мир и оказался под землёй. Это была скрытая от глаз тесная дыра, ведущая в глубь мёрзлой почвы. В холодном полумраке смутно виднелась бесформенная масса покрытого ледяной коркой снега, напоминающая надгробный камень. Арег соскрёб пальцами смешанный с землёй верхний слой и вытащил из глубины снег незапятнанной белизны, он был влажен и в сжатой ладони легко превращался в комок. Арег слепил несколько таких снежков и набил ими карманы. Уже собирался уходить, когда ему вдруг почудилось, что из-под «надгробного камня» доносятся какие-то глухие, идущие издалека звуки. Казалось, это голоса умерших, и Арега обуял ужас. Вспомнились слова покойной бабушки о том, что мертвецы под землёй так же живы, как и здравствующие на земле. Он торопливо выбрался наверх. И когда снова оказался под лучами приветливого солнца, радости его не было предела: он живёт на земле, а не под землёй! На миг он представил, как, должно быть, ужасно подземное существование: холод, вечный мрак, люди двигаются впотьмах и не видят, а только окликают друг друга. У Арега даже сердце защемило от жалости к этим несчастным. Он поднёс к губам снежок, но съесть не смог. Вернулся, положил снежки на ледяную корку и выскочил наружу.

Уже наверху, на холме, ноздри ему защекотал густой аромат. По правую сторону открывался дугообразный косогор, окаймлённый приземистыми утёсами, у подножий которых желтели последние весенние обереги – так в здешних краях называют эти красивые пахучие цветы. Не ожидавший их увидеть Арег тут же побежал к утёсам. Оберег – его самый любимый цветок, потому что только он наделён такой обворожительной, такой чарующей скромностью; он необычайно красив, а его аромат может свести с ума, но при этом в нём нет и тени жеманства: сияет солнце или свистит ветер, он знай себе стоит, тихо склонив головку, и грустно лишь то, что ему отпущено всего три дня жизни на расцвет и увядание. «Они только что расцвели, ведь это поздние цветы, – подумал Арег, воодушевляясь и лаская обереги взглядом. – Будто меня дожидались». Он стал увлечённо рвать цветы, то и дело вдыхая их острый запах, и когда решил, что собранного достаточно, прошептал вполголоса:

– Остальное – в будущем году.

Внезапно из-под отколовшегося когда-то от скалы каменного пласта словно сверкнуло синее пламя. Он опустился на колени, сдвинул камень в сторону и – о, чудо! – обнаружил фиалку: несмотря на сломанный стебель, она была ещё жива, хотя чуточку поблёкла. Он осторожно поднял цветок и поместил его в середину букетика, лелея надежду, что обереги оживят его и вернут лепесткам прежнюю свежесть…

Ягнята уснули, не выдержав скуки ожидания, и только один барашек продолжал жевать с неизменным усердием. Чернуш поднялся на ноги, но не пасся, а задумчиво стоял на месте. Уставший козлёнок крепко спал, уткнув мордочку в колени. Арег сел на вершине бугра, высыпал цветы себе на колени и стал их складывать по одному в ладонь. Потом перевязал букетик стебельком пырея и пришёл в восторг: в центре красовалась окончательно проснувшаяся фиалка, а вокруг неё теснились обереги.

– Астхик отнесу, – прошептал он.

И тут же представил, как рано утром кладёт цветы в свой ранец, а потом в школе, улучив подходящий момент, тайком протягивает их Астхик и говорит: «Я люблю тебя». Астхик с улыбкой принимает букетик, вдыхает его аромат и еле слышно шепчет: «Я тоже тебя люблю». Картина получилась необыкновенно красивой, и Арег начал мысленно прокручивать её снова и снова, точь-в-точь как заучивают урок. Всё это время он блаженно улыбался, погружённый в мечты, и так увлёкся, что не заметил, как переполошившиеся вдруг ягнята вскочили и стремглав устремились вниз, в глубь Ущелья Фиалок. Арег очнулся лишь тогда, когда снизу до него отчётливо донеслись чьи-то шаги и тяжёлое, шумное дыхание. Он положил цветы на траву и прикрыл их лоскутом, в который заворачивал хлеб, – точно боялся, что кто-то может проникнуть в его тайну.

Шумное дыхание выдавало приближение лошади. Арег вскочил на ноги, но никого не увидел. И хотя с минуты на минуту ожидал её появления, однако когда откуда-то снизу выросла внушительная фигура скачущего верхом Ванатура, вздрогнул и перепугался: вспомнил, что по его, Арега, вине ягнята потоптали ячменное поле.

– Ты чего своих ягнят проспал, парень? – обрушился на него громовой голос Ванатура. – Вон какие они у тебя тощие – нет на них жира даже с ноготь толщиной. Глянь сколько травы кругом, а ты бедную скотину к полю привёл. А если они раздуются да передохнут от ячменя? Папаша твой, небось, думает, что сына вырастил да к делу пристроил!..

Полевой сторож подъехал и остановился перед Арегом. Смешанное чувство стыда, восхищения и страха лишило Арега дара речи, он стоял и не мог отвести глаз от Ванатура, в руке которого была вовсе не изогнутая дубинка, как ему показалось издали, а длинная и толстая змея, которая лихорадочно извивалась вдоль крупа лошади, тщетно силясь поднять свой острый и тонкий хвост. Маленькая плоская голова с открытой пастью была зажата между большим и указательным пальцами Ванатура, и Арег отчетливо увидел выпуклые, отливающие стеклянным блеском глаза змеи.

– Вон на той скале хотел прилечь и вздремнуть немного, да вдруг проснулся, вижу: змея обвила ногу моему Кайцаку[2], – лёгкая улыбка тронула губы Ванатура. – Решил – отнесу малышу, может быть, в школе ему пригодится. Ты ведь ученик? – мягко спросил он.

– Да… верно… – промямлил Арег.

– Вижу, ты уже совсем большой. Змей не боишься случайно?

– Нет… да… – Арег судорожно глотнул слюну.

– Значит, не хочешь? Ну если вашей школе она не нужна, то мне и подавно.

Небрежным движением Ванатур отшвырнул змею прочь, – та, шмякнувшись о землю, несколько мгновений оставалась неподвижной, а потом стремительно метнулась в траву и исчезла.

– Ты чей сын?

– Арама.

– Так ты Арег?

– Да.

– Ты, стало быть, Арег. – Ванатур одобрительно кивнул головой и неожиданно улыбнулся.

Арег понял, что нравится полевому сторожу и приободрился.

Арег уже во второй раз встречался с Ванатуром лицом к лицу. Однажды мать высыпала на крышу хлева пшеницу для просушки и, посадив рядом Арега, которому тогда не было и трёх лет, велела ему отгонять воробьёв, норовивших поклевать зерно. Сразу после ухода матери воробьи дружно налетели на угощение, а Арег с огромным интересом наблюдал за тем, как они молниеносно склёвывают зёрна. Их оживлённый щебет, мелькание крылышек, то, как они щёлкали клювиками и забавно попрыгивали на своих тоненьких лапках, привело Арега в такой восторг, что он стал радостно хлопать в ладоши. Именно в этот момент появился какой-то великан на такой же великанше-лошади, и голова его почти касалась крыши хлева. Это был Ванатур. От удивления Арег разинул рот да так и застыл на месте: огромный рост Ванатура, его длинные белые волосы, роскошная белая борода, белая лошадь, узорчатое седло и серебристые стремена – всё это предстало его взору сошедшим откуда-то видением. «Иди ко мне, я посажу тебя на Кайцака», – сказал Ванатур и, подхватив Арега под мышки, посадил перед собой. Оказавшись на лошади, Арег ощутил себя взметнувшимся к небу, таким же высоким, как небо, и это чувство безграничной высоты было вызвано Ванатуром, было самим Ванатуром. Эта картина чётко запечатлелась в памяти Арега и ничуть не потускнела с годами: Ванатур был как бы вне времени, отдельно от всего и не имел возраста – всё тот же всадник с роскошной белой бородой на белой лошади, что круглый год кружит по горам, бывает в самых разных местах и в любую минуту может неожиданно появиться на вершине горы, прямо перед тобой, или прогреметь с гребней далёких скал, точно из-за линии горизонта. Говорили, что он участвовал во всех трёх последних войнах, но не получил даже царапины, а у себя дома он прячет сундук, набитый орденами, которые никогда не представали перед чужим взором. Арег ни разу не видел его пешим, и когда в селе шутили, дескать, Ванатур родился в седле, нисколько в этом не сомневался. Кайцак, конь Ванатура, был столь же знаменит, что и хозяин, всегда неотделим от него и вне любых сравнений: Кайцак – и точка.

Своим появлением на свет Арег был обязан Ванатуру. Однажды Ванатур спас жизнь его матери, когда она была им беременна: в глубоком и душном ущелье её неожиданно ужалила прятавшаяся в сорной траве чёрная змея. Услышав шум и крики, Ванатур появился на вершине горы верхом на своём Кайцаке. Пустив коня вскачь, он вскоре оказался рядом, спрыгнул с седла, крепко перевязал колено матери своей плёткой, вытащил нож, вскрыл ужаленное место и высасывал отравленную кровь до тех пор, пока не вытянул весь яд. Потом, когда родился вполне здоровый Арег, отец хотел назвать его Ванатуром в честь спасителя, однако тот возразил. «Арам, – сказал он, – ты знаешь, что у меня нет наследника. Если хочешь выразить свою признательность, назови его именем моего блаженной памяти отца Арега. Это самое верное». Отец охотно последовал совету Ванатура, и Арег стал Арегом. История эта произвела на него такое глубокое впечатление, что ему всегда казалось: он был свидетелем происшедшего и во всех подробностях помнит, как Ванатур спас его матери жизнь.

– Вот ты столько читаешь, кем же ты хочешь стать? – спросил Ванатур, скользнув по книге Арега своим острым взглядом. – Верно ведь говорят, что Арамов сын родился с книгой в руке, – и, погладив длинную бороду, он раскатисто рассмеялся с высоты своего Кайцака.

– Не знаю… – Арег пожал плечами и, смущённо опустив голову, стал тереть одну ногу о другую.

На миг ему захотелось сказать: «А о тебе говорят, что ты родился верхом на Кайцаке», но он вовремя одумался: это будет означать, что Кайцак и книга – одно и то же. Арег лишь беззвучно пошевелил губами, почувствовав, что Ванатур пристально наблюдает за ним. Он поднял голову и, встретив испытующий взгляд полевого сторожа, смешался.

– Ну в общем, будешь книгочеем… Писателем вряд ли… Или, подожди, как это называется?.. Ага, ты станешь поэтом, – улыбнулся Ванатур; подавшись вперёд и сложив в руке свою плётку, он с любопытством уставился на Арега, точно ища в нём что-то необычное.

Арег беспомощно огляделся и залился густым румянцем. «Как он догадался?» – мелькнуло в голове, но вслух он ничего не сказал. То, что самая сокровенная тайна его души была так громогласно высказана, заставило его прикусить язык. Он вспомнил свои тайком написанные стихи и даже взмок от стыда.

– Так и есть, – окончательно утвердился в своём мнении Ванатур. – Видно, что для жизни ты не очень-то годишься… Ну да ладно, – сказал он, как бы отпуская грех, – но когда вырастешь, обязательно напиши обо мне что-нибудь путное, скажем, так: «И Ванатур…» – он не смог закончить, поскольку залился таким весёлым смехом, что по Ущелью Фиалок прокатилось эхо его могучего голоса. – Напишешь?

Опустивший очи долу Арег лишь слегка кивнул головой.

– Молодец! Значит, не забудь, напиши, – наказал Ванатур, поглаживая ладонью колеблющуюся гриву коня. – Имя тебе, малыш Арег, дал я, – по-родительски доверительно добавил он и как бы невзначай поднял плеть. Кайцак легонько подпрыгнул на месте и повернул в сторону ущелья, покачивая на своих крепких, мускулистых ногах упругий, тугой, как натянутая тетива, круп и водопадом сбегающий длинный хвост.

Арег застывшим взглядом продолжал смотреть вслед Ванатуру, хотя тот давно скрылся из виду. Он так разволновался, что с трудом сдерживал слёзы. Он был рад и горд тем, что полевой сторож назвал его поэтом, и в то же время ему было жаль, что Ванатур слишком быстро оставил его и ушёл. А ему так хотелось хотя бы раз коснуться рукой Кайцака…

В воздухе явственно появился горьковато-пряный аромат тимьяна. Это означало, что наступают сумерки и пора отводить ягнят домой. Чернуш уже пустился в обратную дорогу и тяжёлыми, медленными шагами, слегка покачивая головой, шествовал впереди. С губ его капля за каплей стекала слюна. За телёнком поочерёдно следовали барашек, потом – по порядку – другие ягнята, и только козлёнок ещё медлил, глядя то на Арега, то на уходящих ягнят. Казалось, он понимал, что Арег задумался об очень серьёзных вещах, и не хотел его отвлекать. А Арег думал о стихах.

Он понятия не имел, что такое стихи; когда в первый раз что-то сочинил и с удивлением узнал, что написанное им называется стихотворением, почувствовал: нечто очень большое, больше, чем само небо, что всегда было в нём, – не нуждающееся в словах, кровное, родное, – сразу обрушилось, превратилось во что-то мутное и непонятное. Сердце болезненно сжалось от ощущения безвозвратной потери, ему показалось, что он совершил тяжкое преступление, от которого не сможет прийти в себя до конца жизни…

«Бо-о!..»

Арег очнулся: Чернуш остановился и смотрел на него.

– Иду, иду… – задумчиво откликнулся Арег.

Взяв в одну руку книгу и цветы, а в другую – хворостину, он поспешил за ягнятами. Произнести «я поэт» так же трудно, так же невозможно, как и «я тебя люблю», – есть некая странная связь между этими двумя фразами. Он ускорил шаг.

Вечерние тени в Ущелье Фиалок становились всё гуще с каждой минутой, и погружённые в них камни и кусты, холмы и утёсы постепенно теряли знакомые очертания, превращая ущелье во внушающую страх пропасть, из невидимых глубин которой всё яростней дул холодный ветер, и ему так же грозно вторил шум реки. Арег невольно содрогнулся и вдруг со всей остротой почувствовал течение времени, которое, подобно этой реке, низвергается с недоступных вершин, стремительно мчится сквозь него, как сквозь пропасть, и спешит в непроглядные дали; и нелепыми показались ему собственные движения – чередующиеся шаги его ног: одна – другая, одна – другая, равномерные помахивания рук: вверх – вниз, вверх – вниз, покачивание головы: вправо – влево, вправо – влево… Всего этого много, и даже слишком, чтобы быть просто человеком, и в то же время мало для того, кто незримо живёт у него внутри, в неведомой глубине… Кто он и что он, почему он здесь, почему мир такой, какой есть, почему он исчезает, когда закрываешь глаза, почему тут же появляется снова, когда глаза открываешь, есть ли он, этот мир, или его нет, есть ли он сам или его нет, что означает «есть», что означает «нет» – все эти вопросы, не успевая оформиться в законченную мысль, как невидимые потоки, неслышно смешались в нём, превратившись в бездонную скорбь: небо, горы, травы, ветер – всё-всё отдалилось, стало безгранично чуждым и неузнаваемым, как воспоминание о том, что едва ли было, едва ли не было, едва ли когда-то могло быть или не быть. И Арег всем существом почувствовал непоправимую случайность всего и вся: случаен мир, случайны жизнь, время, небо, свет и тьма, и не за что уцепиться, нечего ухватить, чтобы опереться на него или почить навеки. «Неужели это всё?» – без слов, снова и снова недоумевал он, и безграничное чувство обманутости горьким комом подступало к горлу.

Острая боль пронзила пятку. Он машинально топнул ногой и оглянулся: коричневого цвета молоденький жук с белой полоской на шее отлетел в сторону и конвульсивно забился в пыли. Глухо жужжа и неистово сотрясая крыльями, он делал невероятные усилия, пытаясь перевернуться и встать на лапки, но вновь и вновь опрокидывался навзничь. Арег потёр рукой пятку и какое-то время не сводил пристального взгляда с жука, который с отчаянным упорством боролся за свою только начавшуюся жизнь. Вот так, всё происходит непроизвольно: жук непроизвольно укусил его, он непроизвольно ударил жука, жук непроизвольно получил рану, он непроизвольно пожалел его, жук непроизвольно стал бороться за свою жизнь, он непроизвольно наблюдает эту борьбу, которая происходит в огромном Ущелье Фиалок под безразличным взглядом сумеречного неба. Арег передёрнул плечом, и внезапно душа его наполнилась гнетущей, безысходной печалью. Он торопливо зашагал прочь, но, сделав несколько шагов, остановился и посмотрел назад: жука уже не было видно, только трава раскачивалась и клонилась до земли под ветром, дующим из пропасти…

Издали послышалось блеяние. Спотыкаясь на камнях и в траве, Арег бросился вверх – по той же тропе, по которой ушли ягнята, и когда наконец вышел из Ущелья Фиалок, сразу же окунулся в спокойные, рассеянные лучи заходящего солнца. Время здесь словно остановилось: увлекшись игрой теней и света, день забыл о том, что ему пора уходить, между тем в глубине Ущелья Фиалок ему уже молча стелила постель его мамаша-ночь, одетая в чёрное. Арег поискал глазами и нашёл ягнят: напротив, на дне укрытой тенью холма круглой ложбины, они набрели на островок густой травы и в последний раз перед возвращением домой самозабвенно паслись в вечерней прохладе, оживлённо сопя и причмокивая. Ягнята запасались силами для обратной дороги, чтобы поздним вечером, прильнув к материнскому вымени, а иногда и бодая его головкой, как бы для того, чтобы сделать струю ещё обильнее, сполна насладиться горячим, вкусным, жирным и пахучим молоком. Только козлёнок был далёк от этих ожиданий. Он не щипал траву – одиноко и задумчиво стоял неподалёку на довольно крутом валуне. Заметив Арега, радостно заблеял и, перепрыгивая с камня на камень, покинул ложбину и направился вверх по склону – к Арегу. Однако через несколько шагов передумал и нерешительно остановился у скособочившегося на краю тропинки куста верблюжьей колючки.

– Иди, иди, не бойся! – подбодрил Арег, поманив козлёнка рукой, потом снова взглянул в сторону ягнят и мысленно пересчитал: все тут – один телёнок, один козлёнок и семь ягнят.

У входа в ущелье Арег присел на траву, положил рядом цветы и книгу и стал дожидаться, когда его маленькое стадо насытится. Опустил подбородок на кончик своей крепкой хворостины, сделанной из ветки шиповника, и улыбнулся: так он похож на настоящего пастуха.

Козлёнок медленно подошёл и устроился у его ног. Арег провёл ладонью по маленьким рожкам, пробившимся сквозь мелкие кудряшки головы, потом, вернувшись к прежней позе, замер. Козлёнок удовлетворённо зевнул, тряхнул ушами, сладко потянулся и устремил взгляд вниз, в ущелье, – совсем как Арег.

Они оба с одинаковым интересом созерцали окрестные холмы и уже кое-где желтеющие поля озимого ячменя, под кокетливый плеск которых в лёгком вечернем ветре, словно слегка опьянев, легкокрыло плясали в воздухе белые, как пух, семена высохших от зноя цветов; вдыхая волнами поднимавшийся оттуда, со дна ущелья, аромат обожжённых солнцем трав и кустов, который то усиливался, то ослабевал, и думали они об одном: это и есть мир, и этот мир принадлежит им.

Вот их село, с этой далёкой высоты похожее на усталого труженика, который вернулся домой после тяжёлой работы и теперь отдыхает, прислонившись спиной к скалам и опустив ноги в речную воду. Вот и река, что выбежала из ущелья и катится серебристой лентой в низину, исчезая где-то на дальних равнинах, в постепенно густеющей синей завесе сумерек. Вот и солнце, одетое в яркий пурпур, прилегло на ложе взметнувшихся на туманном горизонте гигантских гор и словно машет рукой: прощается с миром или подзывает к себе опоздавшие, затерявшиеся в тёмных уголках неба лучи? Четырёхглавая гора похожа на огромный синий цветок, в белоснежной чашечке которого висит огненная капля солнца, а её каменные губы нетерпеливо дрожат в предвкушении высшего наслаждения: испить эту небесную росу. Сердце Арега сжалось: есть какой-то единственный в своём роде и величественный смысл в том, что всё по отдельности является именно собой, отличимо друг от друга и имеет собственное имя, так же как и он: гора – несомненно гора, солнце – всецело солнце, небо – полностью небо, ветер – только и только ветер, камень – с головы до ног камень, трава – воистину трава, река – бесповоротно река. Мир словно состоит из отдельных имён, и он – одно из них…

– Ац-ац-ац-ац… и-ри!.. – где-то за спиной Арега послышался голос, такой слабый и невнятный, точно исходил из-под земли.

Арег повернулся, не вставая, но в сумеречной тишине услышал только, как его ягнята там, внизу, расправляются с травой. «Послышалось… Ветер, наверное», – пронеслось в голове, когда внезапно затылком он явственно ощутил мглистую пустоту затаившейся позади пропасти и поневоле поёжился.

– Ац-ац-ац!.. – снова донёсся издали голос, на сей раз точно со дна ущелья, и тут же замер.

Арег проворно поднялся и посмотрел на белевший по ту сторону ущелья громадный утёс, у подошвы которого в длинных и тусклых тенях вечерней зари хмуро и заговорщически безмолвствовали нагромождения камней, когда-то низвергнувшихся с высоты. Внизу ягнята закончили трапезу и, беспокойно озираясь, стали выбираться из ущелья, а Чернуш возле высохшего куста шиповника тревожно вздёрнул хвост и коротко промычал. У подножия утёса что-то происходило, это было заметно по колеблющимся теням камней, при этом создавалось впечатление, что и сами камни движутся и даже подпрыгивают. Потом в ноздри Арегу ударил едкий запах пыли, и вслед за этим у входа в ущелье показались чёрные морды пяти-шести крупных ягнят; на несколько мгновений они неподвижно застыли у ведущей вниз тропы, а затем всё ущелье наполнилось их дружным блеянием. Ягнята Арега откликнулись им снизу, и чужая отара, лавируя между окружающими вход в ущелье валунами, скользя и спотыкаясь, начала спускаться вниз. Всполошившийся Арег бросился вслед, крича во всё горло, размахивая руками и иногда швыряя камни в сторону вторгнувшейся отары: он пытался отогнать незваных гостей, чтобы те не смешались с его ягнятами, после чего разделить их снова было бы почти невозможно. Он подосадовал на мать за то, что так и не нашла времени проколоть ягнятам уши и повесить бирки. Задыхаясь в клубах поднятой пыли, Арег, весь в испарине, метался между своими и чужими ягнятами, и его беспомощные крики тонули в невообразимом шуме.

– Эй!.. – изо всех сил отчаянно заорал он, неизвестно к кому обращаясь. – Эй, чьи они, кто хозяин?.. Идите и заберите их сейчас же!..

Он, озираясь, покружился на месте и вдруг на вершине утёса, который привлёк его внимание, различил в сумерках знакомую фигуру Звездочёта Микаэла, если коротко – Мика, единственного сына пастуха Сета, нижнего соседа Арега. Звездочёт – сверстник Арега, прежде они часто играли вместе, но сейчас были в ссоре.

Зажав под мышкой настоящую толстую пастушью палку и выпятив острый подбородок, Мик стоял на краю утёса и безмятежно взирал на то, что происходит внизу. Рядом сидел его тощий и мохнатый пёс Ксто, глядя вниз так же равнодушно, как и хозяин. Арег почувствовал себя оскорблённым: Мик нарочно отпустил свою отару. Побелев от ярости, он ринулся было свести счёты с обидчиком, но вовремя вспомнил, что перестал с ним разговаривать, и лишь угрожающе зарычал, однако вместо грозного рыка из горла у него вырвался какой-то жалкий и непонятный звук, поскольку Арег всё ещё не выговаривал букву «р».

– Грю-грю-грю… Грррр, – в молчании сумерек разносился резкий, визгливый голос Звездочёта. – То-то-то… йири…

С завидной ловкостью действуя языком и губами и время от времени посвистывая, Мик стал неспешно спускаться вниз, одновременно с тем же проворством поигрывая в руке своей толстой пастушьей палкой. Ксто чуть помедлил, потом последовал за хозяином, радостно виляя тонким хвостом. На зов Мика его отара вдруг как по команде повернулась и двинулась в обратную сторону. Достигнув подножия утёса, Мик остановился на небольшом валуне, опёрся боком о палку и с неприкрытой хозяйской гордостью созерцал победное возвращение своей отары. В этой позе он был очень похож на своего отца Сета.

– Ты свою хворостину замариновать решил или она должна вместо тебя книжки читать? – насмешливо произнёс Мик своим тонким девчачьим голосом, не глядя в сторону Арега.

И чтобы показать ему, как настоящий пастух должен обращаться с отарой, картинно повертел палкой над головой, после чего с молниеносной быстротой обрушил её на спину слегка отставшего ягнёнка. От жестокого удара ягнёнок присел, потом подскочил точно ужаленный и с жалобным блеянием метнулся в гущу отары, чтобы спрятать голову в ногах своих собратьев.

Арег не ответил. Найдя гладкий камень, он удобно устроился на нём вполоборота к Мику и стал следить за своими ягнятами. От нагревшегося за день камня исходили волны тепла, и Арег вспотел. Сменил позу и, сорвав подвернувшийся под руку высохший стебелёк дикого ячменя, начал разминать его пальцами, глядя на темнеющий горизонт.

Удивительно, с какой неуловимой скоростью мрак заполняет мир: только что было светло, всё было хорошо видно, а сейчас, хотя прошло совсем немного времени, так темно, что почти ничего невозможно разглядеть; при этом всё происходит у тебя на глазах, но настолько незаметно, что, как ни старайся – не уследишь. Арег пожал плечами и обомлел: гора, огромная гора, которая, кажется, всего минуту назад своей необъятной массой закрывала весь небосвод, теперь полностью исчезла, растворившись в сумраке, и там, где сверкала её отливавшая золотом вершина, сейчас искрится маленькая – не больше булавочной головки – звезда.

– В этом ущелье по вечерам пасётся наша отара, – неожиданно перестав свистеть, заявил Мик не терпящим возражения тоном. – Что здесь делают ваши ягнята?..

– Звёзды считают, – нечаянно слетело у Арега с языка; в тот же миг он беспокойно заёрзал на месте: может, не стоило так жестоко намекать на его кличку, слыша которую Мик просто приходит в бешенство? Звездочётом его прозвали за своеобразную внешность и манеру держаться: он постоянно откидывал назад свою грушевидную голову на тонкой шее, а смуглое лицо как-то заносчиво задирал вверх, словно своими маленькими бегающими глазками без конца что-то выискивал в небе.

Арегу стало не по себе, он виновато взглянул на Мика, однако, к его удивлению, Звездочёт в ответ лишь усмехнулся, затем, спрыгнув с валуна, поднял с земли камень и неуловимым движением, почти не целясь, запустил его в небольшую птицу, которая, присев неподалёку на груду камней, тревожно попискивала. Ксто тут же сорвался с места, схватил зубами упавшую птицу и вернулся, чтобы сдать добычу своему хозяину. Небрежным движением руки Мик остановил пса.

– Оставь себе, – великодушно сказал он.

Арег отбросил в сторону стебелёк, который мял в руке, и поднялся.

Однажды весной терпение Арега лопнуло, и он «навсегда» рассорился с Миком. Сейчас ему вспомнилось утро того дня, когда он, по обыкновению проснувшись на ранней заре, побежал в сад, чтобы посмотреть, насколько выросло его абрикосовое деревце. Войдя босыми ногами в арык и бодро разбрызгивая его холодную воду, он пересёк огород и вдруг заметил в дальнем конце сада покачивающиеся овечьи спины. Не на шутку встревоженный, бросился туда – это были оставшиеся дома больные овцы Сета; преодолев невысокую изгородь, они набросились на абрикосовое дерево, до земли пригибая, ломая и обгладывая его гибкие ветки и жадно жуя клейкие молодые листья. У Арега потемнело в глазах; онемев от обиды и боли, смотрел он на эту жуткую картину и не мог поверить, что его любимого дерева уже нет… Потом с громким криком обрушился на овец Сета, пытаясь отогнать их ногами и кулаками, однако овцы продолжали пиршество как ни в чём не бывало. Внезапно сквозь шум до слуха Арега донёсся чей-то смех, по ту сторону изгороди появился Мик и побежал в сторону большого стога сена. «Звездочёт!» – истошно крикнул Арег и, перемахнув через изгородь, кинулся следом. Разозлившись, Мик поднял с земли камень и изо всех сил швырнул в Арега. Камень попал Арегу в руку. Придя в ярость, Арег подобрал его, чтобы возвратить удар, когда неизвестно как возникшая сзади мать перехватила его запястье и вытащила камень из судорожно сжатых пальцев сына. «Пусти, пусти!» – сопротивлялся Арег, пытаясь вырваться. «Он не в себе, сынок, он не понимает, что делает, – вполголоса сказала мать и добавила: – Нельзя никого бить камнями, потому что в камне есть кровь». – «Да ты посмотри, что он сделал с моим деревом!» – не мог успокоиться Арег. Потом высвободил руку и, до глубины души оскорблённый, большими шагами пошёл к дому. Впервые в жизни почувствовал он себя побеждённым и с безысходной горечью мысленно упрекнул мать в том, что она удержала его. Он убежал и спрятался в хлеву, чтобы не показать, как ему стыдно. В хлеву было темно, только проскользнувший через ердык[3] луч солнца косо ударился о каменную плиту пола, и внезапно в памяти Арега вспыхнуло сказанное матерью: «в камне есть кровь». Выскочив наружу, он взял небольшой камень с изгороди и в мастерской отца до тех пор бил по нему огромным молотком, пока тот не распался на две части. Внимательно изучил оба осколка, но так и не нашёл никакого следа крови. Тогда он как безумный бросился к матери, которая, щурясь под лучами солнца, цедила на балконе утреннее молоко. «Ты сказала, что в камне есть кровь, – крикнул он, тыча ей в глаза два осколка, – на, смотри, никакой крови здесь нет… Ты меня обманула, обманула!» – Арег был готов заплакать. Мать на мгновение застыла от неожиданности, потом залилась смехом. «Мой мальчик, – ласково сказала она, поставив ведро на пол и одной рукой обняв сына, – я тебя не обманула: если ударишь человека камнем до крови – это означает, что в камне есть кровь». – «Как это?» – изумился Арег, чувствуя, что, хотя до него и не дошел до конца смысл слов матери, она говорит правду. «Вырастешь – поймёшь», – нежно гладя его по голове, заключила мать. Немного погодя, взяв из кладовки лаваш и выбежав из дому, Арег тут же собрал вокруг себя соседских ребят и, аппетитно хрустя хлебом, воодушевлённо объяснял: «Никогда нельзя бросаться камнями, потому что в камне есть кровь». Глубокомысленно кивая головами, дети не спускали глаз с лаваша. Словно в подтверждение своих слов, Арег разделил лаваш на части и каждому дал по куску. «Вот так он будет наказан!» – подумал он о Мике.

Арег круто повернулся и, больше не глядя в сторону Звездочёта, погнал ягнят домой. Стемнело уже настолько, что тропинка была еле видна, а вход в ущелье, где он оставил книгу, хворостину и цветы, и вовсе слился с сумрачным сводом небес. У Арега было такое ощущение, что он вместе со своим маленьким стадом шагает через колючки и кустарники прямо в небо…

– Ха-ха-ха!.. Думаешь, я не знаю? – Вертя в руке свою палку, Мик откровенно потешался. – Ты эти обереги для Астхик собрал. Ха-ха-ха!..

Арегу показалось, что голос Мика ухнул у него прямо в голове, а сердце разорвалось на части. Он был застигнут врасплох и не знал, что делать. Нет больше его тайны, а значит, нет и никакой надежды! Он наклонился, дрожащей рукой поднял книгу и снова услышал голос Звездочёта:

– Зря стараешься, бедный мальчик! – не глядя на Арега, по-взрослому тягуче проговорил он, то и дело вздёргивая подбородок. – Астхик тебя не любит… Она сама мне сказала…

Арег медленно выпрямился.

– Астхик не любит таких трусишек, как ты, – посерьёзнев, с подчёркнутым равнодушием добавил Мик. – Она любит только меня…

Поражённый Арег невольно выронил книгу.

– Да, да, так и знай: Астхик любит только меня, – подтвердил Мик с апломбом, – и мы с ней уже… ну как муж и жена…

У Арега потемнело в глазах.

– Что ты сказал? – угрожающе выкрикнул он, не веря своим ушам и машинально делая несколько шагов вперёд. – Ну-ка, повтори!

– Ах-ах-ах!.. – издевательски произнёс Мик. – Думаешь, испугал? Так вот, повторю, чтобы до тебя дошло: Астхик – моя жена, и я каждую ночь делаю с нею вот так!..

Мик неожиданно отбросил палку, подлетел к отаре, поймал самого упитанного ягнёнка и двумя руками по-волчьи крепко ухватил его шею. Потом проворно вскочил ему на спину, не обращая внимание на его жалобное блеяние, и улёгся на нём, делая непристойные движения…

Арег рассвирепел:

– Собака!.. Скотина!.. Звездочёт!..

– Фас, Ксто! – испуганно завопил Мик. – Фас!..

Пёс с яростным лаем бросился на выручку, но Арег с такой силой наподдал ему ногой, что тот взвыл и отлетел в сторону.

– Иди, иди, забирай свою Астхик, – пятясь, выкрикнул Мик, – ха-ха-ха!.. – Он снова подхватил свою палку и размахивал ею над головой, совершенно потеряв голову от страха и истерически смеясь.

Арег, яростно фырча, кинулся на него. Мик увернулся и взмахнул палкой, метя Арегу в голову. Удар пришёлся в плечо, однако Арег сумел перехватить палку, вырвал её из рук Мика и, отбросив в сторону, отвесил тому тяжёлую оплеуху. Мик упал на бок, но в ту же секунду вскочил, очертя голову помчался к утёсу и стал на четвереньках быстро-быстро карабкаться по крутому склону, кидаясь из стороны в сторону и обрушивая вниз град мелких камней, щебня и песка. Арег бросился вдогонку и, нагнав Мика недалеко от вершины, успел схватить его за ногу и дёрнуть вниз. Издав отчаянный вопль, Мик упал на живот и сполз к подножию. Арег ринулся за ним и уселся верхом ему на грудь.

– Пусти!.. Пусти!.. Я больше не буду!.. – едва не плача и мотая головой, кричал Мик. – Бери себе свою Астхик! Не нужна она мне… Пусти, говорю…

Чем больше он молил о пощаде, тем сильнее и сильнее Арег бездумно сжимал ему горло. Опомнился он лишь тогда, когда Мик перестал сопротивляться и, задыхаясь, начал хрипеть. Арег почувствовал, как обмякла шея Мика под его пальцами, и его охватил страх: он наконец осознал реальность того, что случилось. Прямо над головой утёса всплыла огромная луна, затопив окрестность холодным, призрачным светом. Арег в недоумении оглянулся: камни, кустарники, холмы и утёсы, все эти расщелины, впадины и выпуклости, точно подхваченные волнами, в мгновение ока обрели некую тайную форму и обличие и начали вибрировать. Арег невольно отпустил Мика. С поразительной быстротой тот вскочил, вскарабкался на вершину утёса и оказался на фоне белого круга луны.

– Ты своё ещё получишь! – утирая рукавом слёзы, пригрозил Мик точно с поверхности луны. – Я убью и тебя и твою Астхик!.. – Хныча и шмыгая носом, он скатился вниз с противоположной стороны.

Стоя на склоне утёса, Арег дрожал всем телом. Казалось, что-то мутное, чёрное проникло ему внутрь и мёртвой хваткой сдавило горло. Он был не в состоянии понять, что произошло, лишь, окаменев, наблюдал за тем, как луна незаметно отделяется от вершины утёса и поднимается в небо. И лицо Астхик в глубине его существа, нежное, прекрасное, светлое и спокойное лицо, словно отворачиваясь от него в обиде, удаляется, удаляется и, потускнев, померкнув, скрывается из глаз…

Собрав своё разбредшееся стадо, Арег понуро двинулся в обратный путь. Чем ближе подходил к селу, тем больше ширилось в груди странное чувство: он словно спустился с неба на землю и всё, что произошло, осталось там, в небе…

Ступив вместе со стадом на свою извилистую улицу, он ещё издали различил сквозь непроницаемую зелень сада, как его деревце, взметнув свои пышные ветки, словно пьёт взахлёб спустившиеся на землю ночной покой и прохладу. Где-то рядом серебристо плескались невидимые в темноте ручьи и весело стрекотал сверчок. У ворот, в тусклом отблеске света, косо падавшего из окна дома, показалась мать; в знакомой позе – скрестив руки под фартуком – она ждала сына.

– Арег-джан, мальчик мой, куда ты пропал? – донёсся её родной укоряющий голос.

– Наши ягнята смешались с отарой Сета, – не сразу отозвался Арег. – Еле отделил.

Загнав ягнят и на щеколду заперев ворота, он вдруг остро ощутил бездонную глубину ночи. Непроизвольно поднял голову: в недостижимых просторах неба уже сверкали, лучились, улыбались бесчисленные звёзды. Они были точно астры, только что пробудившиеся ото сна, и Арегу на мгновение показалось, что он вдохнул их далёкий аромат.

Приближалось лето.

[4]

Ночью Арег неожиданно проснулся. В окне напротив было еще беспросветно черно, а в комнате стояла ничем не нарушаемая тишина. Он протянул руку и потрогал свою одежду, которую перед сном сложил на тахте. На рассвете они должны отправиться в Сар[5], на летние угодья села, спрятавшиеся далеко в горах, почти в небе, в гуще облаков. Сар и лето принадлежали друг другу, лето начиналось с того момента, когда они поднимались в Сар. Весь год он с нетерпением ждал этого дня, и вот теперь, как назло, время остановилось. Недовольно ворча, он снова опустил голову на подушку и попытался уснуть, но не смог – открыл глаза и уставился в темноту.

Вчера в школе был последний день занятий, и он, войдя в класс, сразу заметил, что отсутствующих только двое: Астхик и Мик. Обрадовался, что не увидит Звездочёта до самого сентября, но сильно огорчился тому, что нет Астхик. Ему даже показалось, что они с Миком сговорились, и это было горько и обидно, словно она не пришла нарочно, – чтобы не принять его букетик. А когда учительница взяла табель успеваемости Мика, небрежно бросила его на табель Астхик, потом оба сунула в классный журнал и торжественно захлопнула его, – он помрачнел ещё больше. Внутри что-то оборвалось, он медленно, точно нехотя, взял из рук учительницы свой табель и с очевидным невниманием выслушал её похвалу. Пришёл в себя, лишь услышав её недовольный голос: «Если ты болен, Арег, можешь отправляться домой». Молча взял сумку и под шушуканье одноклассников, едва сдерживающихся, чтобы не прыснуть от смеха, вышел. Неужели его тайна уже известна всем? Вместо того чтобы направиться домой, свернул к небольшой рощице, а оттуда спустился к реке. Грустно и задумчиво, словно отсутствуя, смотрел, как удивительно ладно огибает река торчащие тут и там острые валуны, как неумолимо уносит вырванные с корнем кусты и пни. Потом достал из сумки и начал бросать обереги – один за другим – в воду. Волны, как драконы, тут же набрасывались и заглатывали цветы, и они исчезали в их пенной, хищной пасти. Спаслась лишь единственная фиалка, она вырвалась из водоворота и уплыла вдаль…

– Э-хе-хе… – Арег вздохнул, повернулся лицом к стене и крепко зажмурил глаза, чтобы подавить поднимавшееся где-то в глубине его души отчаяние. Снаружи до его слуха долетело сонное кукареку их петуха Зима, прозвучавшее в тишине ночи гордо и пронзительно. Это заставило его улыбнуться: обычно Зим кукарекал когда попало, всерьёз его никто не воспринимал. Собственно, петухом он был пока ещё начинающим, хотя и успел завоевать сердца кур-молодок. На миг Арег позавидовал ему, но внезапно в душе шевельнулась радостная надежда: в Саре он увидит Астхик! Его мысли, как оборвавшие привязь телята, вприпрыжку помчались туда, навстречу горам, навстречу Вардавару[6], и он уснул с улыбкой на губах, впрочем, улавливая вполслуха доносящиеся извне звуки…

Ему приснилось, что он стоит на сверкающем льду вершины высоченной горы и поджидает Астхик. Он сгорает от нетерпения, потому что Астхик должна сказать ему, почему в последний перед каникулами день она не явилась в школу. И вот вдалеке, у самой кромки пропасти, показалась её головка в обрамлении длинных, иссиня-чёрных волос. При этом лица её не видно, будто его и вовсе нет. Арег ждёт, однако время проходит, а она всё не появляется. Охваченный беспокойством, он кубарем скатывается с вершины, встаёт, бежит, спотыкается, снова встаёт и, кое-как добравшись до края пропасти, останавливается в изумлении: вместо головы Астхик перед ним покачиваются обереги, те самые, что он собрал для неё накануне. Они полностью почернели, у них толстые стебли и непривычно широкие костистые листья. Он наклоняется, чтобы поднять букет, но не может: стебли вонзились глубоко в землю. Пытаясь их вытянуть, он долго мучается, покрываясь испариной, но цветки ни за что не хотят вылезать наружу. Отчаявшись, он прекращает свои попытки и озирается. Стадо Сета жадно пасётся на вершине, у самых льдов, и, не переставая жевать, быстро-быстро уходит по другой склон горы, исчезая из вида. Потом внезапно гору обволакивают плотные тучи, всё покрывается мраком. Дует сильный ветер, поднимается буря, он едва не срывается в пропасть, но чудом спасается, ухватившись за обереги. В тучах, сгустившихся на гребне, он видит их корову Ераз, которая трясет головой и горестно мычит что есть силы; её душераздирающее мычание эхом перекатывается в небе. Словно чья-то незримая рука вонзает нож в их корову, и капли крови брызжут на лёд, мгновенно превращаясь в искры, яростно сверкающие среди грозовых туч. Он хочет рвануться на помощь Ераз, но сквозь раскаты грома слышит остерегающий голос матери: «Оставайся рядом с цветами! Оставайся там!.. – Её отчаянный крик сливается с мычанием коровы. – Не подходи к нам! Не подходи!..»

Разбуженный тревогой, Арег рывком сел в постели. Ещё не придя в себя, стал прислушиваться, но снаружи не доносилось ни звука. В окне, в холодном фиолетовом свете, смутно вырисовывались силуэты спящих деревьев сада. Он понял, что мычание коровы ему почудилось во сне, и его передёрнуло. Отчётливо вспомнились ему мерзкие телодвижения Мика, ставшие причиной драки между ними. Крепко, до боли зажмурил глаза, чтобы выдавить из памяти эту картину, которая вцепилась в него, точно репейник. Сокрушённо вздохнув, повернулся на другой бок. Попытался мысленно отсечь ту сцену от облика Астхик и удивился, почувствовав, как легко и естественно отделилась она от всего, что не имело к ней никакого отношения, и стала ещё лучезарнее и ближе. Астхик совсем другая…

Дверь неожиданно открылась, и в комнату вошла мама. Это его страшно обрадовало: они наконец отправляются в Сар!..

Он выскочил из постели и начал спешно одеваться, но, услышав слова матери, застыл, не успев натянуть рубашку.

– Ночью Ванатур, полевой сторож, оповестил отца, что наша лошадь, Шохик, повредила себе ногу и потеряла подкову, – стараясь скрыть беспокойство, сказала она. – Сходи в кузницу, возьми у мастера Грайра новую подкову и отнеси её отцу в Акналич: он ждёт тебя там.

Кузнец Грайр – отец Астхик.

На улице его окутал редеющий, пористый полумрак, село всё ещё было погружено в чуткую предрассветную дремоту. Впереди неясно проступали контуры гор; стоя плечом к плечу, они о чём-то размышляли, и их печальная дума заливала окрестные долины густой тенью. Звёзды пытались скрыть тревогу о скорой гибели и продолжали печально поблескивать, но в их улыбке проглядывало что-то жалкое. Вокруг стояла мертвая тишина: не лаяли собаки, не шелестели деревья, даже река затаила дыхание. Это тот миг, когда между ночью и рассветом невидимой завесой опускается плотная немота и кажется, что всё вокруг медленно умирает в себе самом. В этот миг люди спят особенно крепким сном, видят лучшие сны, испытывают высшее блаженство. Арег бодро шагал в полумраке и был горд, что именно в этот миг он бодрствует и может всё это чувствовать.

Свернув в конце улицы, он спиной уловил дыхание ветра, летящего с покрытых снегом вершин дальних гор, и в этом свежем порыве ему почудился запах звёзд. Он вздрогнул, передёрнув плечами: именно в этот миг ночь кончилась и занялся рассвет. Когда он вышел на главную улицу, что подобно артерии через всё село извилисто тянулась к горам, в глаза ему ударил слепящий свет летнего солнца, отпустившего на свободу свои сияющие лучи из недр горизонта. Душа ликовала: казалось, это огнедышащее светило пульсирует у него в груди, переполняя радостью жизни. Он глубоко вдохнул воздух, желая наполнить лёгкие щедрым теплом встающего дня, которое он воспринимал как дыхание Астхик – бесконечно родное и в то же время недоступное. Мерцающими бликами в нём затрепетали какие-то слова; они рождались, смеялись, плясали, скрывались из виду. Арег силился поймать их, однако слова ускользали и, казалось, прятались, зарываясь в волосы где-то на затылке…

Село проснулось сразу. Пелена лёгкого тумана, порождённая встречей солнечных лучей с ночной росой, окутала дома, и улицы наполнились бодрыми голосами утра: полусонно мычали коровы, собираемые в стадо, весело блеяли ягнята, бегущие навстречу друг другу, оживлённо лаяли собаки, с нетерпением ждущие кормёжки, бойко перекликались ребятишки, готовые продолжить вчерашнюю игру, озабоченно разговаривали взрослые, – казалось, из глубины молочной дымки в одночасье возник целый мир и время, пробудившись после спячки, начало дышать и двигаться, как человек, спешащий на работу. Ночные сны, не отпускавшие спящих до последней минуты, убежали и спрятались по углам домов, в тенистых кронах деревьев, в водах ручьёв, и всё это вдруг показалось каким-то сладким, навсегда застывшим воспоминанием…

Арег пришёл к Парку Павших, где гордо вытянувшиеся платаны, чуть подрагивая листвой, шелестели о чём-то своём. У входа, прислонившись спиной к колонне триумфальной арки, сидел какой-то человек, глядя перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. Подойдя ближе, Арег узнал его, это был Умник Амбо, самый глупый в селе человек: тщедушный старик с маленькими глазками, острыми скулами и безволосым лицом. Своего небезызвестного осла он привязал к колонне толстой железной цепью, которую к тому же крепко сжимал одной рукой, словно опасаясь, что осёл сбежит. Осёл между тем безмятежно пощипывал пыльную траву у ручья, наискось пересекавшего парк, и не обращал внимания на раскачивающуюся при каждом движении тяжёлую цепь. Всё тело осла было покрыто бесчисленными шрамами, придававшими ему своеобразное очарование и величавость. Это были следы бестолковости Умника Амбо: несколько лет назад осёл подцепил паршу, и Амбо, будучи не в силах видеть страдания своего любимца, окропил его легковоспламеняющейся жидкостью и поджёг, чтобы раз и навсегда покончить с заразой. Охваченный огнём обезумевший осёл выскочил из ворот хозяйского двора и помчался по улицам, оглашая село отчаянным рёвом. Высыпавшие из домов сельчане поначалу оторопело смотрели на мечущийся в сумерках жуткий пылающий факел, не понимая, что это может быть, а опомнившись, с гиканьем бросились на выручку, взяли осла в кольцо, набросили ему на спину карпет и войлок и сумели-таки погасить огонь и спасти полумёртвое животное.

– Доброе утро, дедушка Амбо, – поравнявшись со стариком, поздоровался Арег.

На его голос осёл перестал жевать и, подняв голову, посмотрел на Арега с глубокой тоской. Его взгляд отражал холодную тяжесть накинутой на шею цепи. «Бедная скотина!» – подумал Арег.

– Чего тебе, малец? – Амбо поднял голову и его крохотные глаза недружелюбно впились в Арега.

– Я говорю: доброе утро.

– Это ты ослу моему говоришь?

– Нет, тебе, – Арег невольно улыбнулся.

– Сукин сын! – внезапно взъярился Амбо и стал озираться в поисках камня. – Вот сейчас расшибу тебе башку, будешь знать – и ты, и тот, кто тебя прислал…

Арег бросился бежать.

– Ну и дела! – горько посетовал Умник Амбо, качая головой. – Все против меня. Даже такой шкет – и тот перечит…

Арег тем временем ещё раз свернул и вышел на узкую улицу, ведущую к речке. Когда, перепрыгивая с камня на камень, он перешёл на другой берег, внезапно сверху на тропинку легла чья-то тень. Подняв голову на обрывистый склон, он заметил шестипалого Патика, сторожа сельского кладбища. Это был худой, нездорового вида человек с лысой, шишкастой головой, вечно нахмуренными бровями и сморщенным лицом. Длинная и тонкая шея Патика делала его похожим на хилого подростка, хотя точного возраста его никто не знал. Патик охранял кладбище от нашествий животных и в то же время пас на близлежащих пастбищах остающийся дома больной скот сельчан. Но гораздо больше Патик был известен тем, что на левой руке у него было шесть пальцев – факт, который он тщательно скрывал. Арег поднялся наверх. Патик, стоявший к нему спиной, обеими руками опираясь на дубину, обернулся на звук его шагов, и хотя он постарался поскорее упрятать свою левую руку в карман, Арег успел разглядеть его шестой палец, и его передёрнуло: это был второй указательный палец – тёмного цвета, без ногтя, он вырос косо, отдельно от других и производил впечатление чего-то отталкивающе неживого. В следующее мгновение палец исчез, точно мираж, и Арег растерянно поздоровался снова, но не громко, как в первый раз, а нерешительно, почти шёпотом:

– Доброе утро, Патик!.. Патик, доброе утро…

Патик не ответил. Вытянув тощую шею, он глянул на Арега то ли угрожающе, то ли раздражённо, и ни один мускул не дрогнул на его мрачном лице.

– Вашей скотины здесь нет, – бросил он равнодушно.

– Знаю. Я иду по другому делу.

– Куда?

– К кузнецу Грайру.

На физиономии Патика мелькнула кривая усмешка; он, как послышалось Арегу, пренебрежительно хмыкнул и, отвернувшись, обрушился на худую, без признаков курдюка овцу, которая, судя по всему, была слепой и всё норовила протиснуться в узкое пространство между двумя могильными плитами.

– Назад, дохлятина, назад! – гаркнул Патик, взметнув над головой дубину. Овца послушно попятилась и, после короткого неуверенного блуждания, смогла присоединиться к отаре.

– Нашёл время! – оборотившись к Арегу и глядя ему в глаза, сказал он как бы между прочим. Арега поразил его пустой, точно подёрнутый туманом, бездонный взгляд.

– Почему? – Арег отвёл глаза и слегка повернул голову в сторону кладбища.

Патик не удостоил его ответом, и Арегу подумалось, что есть какая-то тайная связь между шестым пальцем Патика, уродующим кисть руки и кладбищем; они, казалось, подходили друг другу, принадлежали друг другу, и Патик был владельцем всего этого. Арегу стало грустно: ему вспомнился старший брат Мгер, умерший ещё до его рождения и похороненный рядом с дедушкой Ваэ. На миг ему даже показалось, что могила Мгера куда-то пропала, исчезла вместе с надгробным камнем…

Охваченный беспокойством, Арег поспешил от Патика и, спустившись вниз, оказался на старом кладбище. Внезапно его страхи и сомнения исчезли, в душе наступила такая же умиротворяющая тишина, что обволакивала надгробные камни, опоясанные неправдоподобно пышно пробившейся из-под земли растительностью. По бокам могильные камни заросли мхом, сквозь который виднелись полустёршиеся письмена, по всей вероятности, сообщавшие имена тех, кто покоился под этими любовно отшлифованными плитами. Арегу подумалось, что эти плиты никак не связаны с усопшими: единственное, что напоминает о мертвецах, – то, что это кладбище их села, и в данную минуту он находится здесь. Из-под ближнего камня выскочила мышь, проворно вскарабкалась на соседнюю могильную плиту и тут же непонятно как исчезла, будто растворилась в воздухе. Впереди, в самом центре покосившейся плиты, грелась на солнце пепельного цвета ящерица, почти неотличимая от камня, точно была одной из украшавших его орнамент деталей, символика которой давно позабыта. В воздухе повсюду сновали мухи, жуки, кузнечики, стрекозы, комары; непривычно упитанные и до дерзости раскованные в своих движениях и повадках, они словно говорили: «Это наш дом».

Проходя между могилами, Арег наконец добрался до середины кладбища и остановился: вот надгробный камень деда Ваэ, почти целиком утонувший в разросшихся травах и цветах, а рядом – маленькая могилка Мгера. При жизни дед и внук не встретились, а здесь обитают бок о бок. Дед Ваэ после войны всё-таки сумел возвратиться в родное село, но в ту же ночь умер от многочисленных ранений. Мгер родился на редкость крупным, здоровым и сильным ребёнком, но через четыре месяца умер – истощённый, слабый и больной. Всякий раз, вспоминая о нём, Арег едва сдерживал слёзы. Нечто невыразимо глубокое и неведомое шевелилось в груди, что-то вроде чувства безмерной вины, как если бы Мгер умер вместо него. Эта мысль поразила, наполнила его существо горестным разочарованием во всём. И сейчас, над могильным холмиком, он испытывал такое чувство, как будто стоял у собственной могилы, словно здесь, под холодной плитой, лежит он сам. Свинцовая тяжесть сдавила ему грудь. Он невольно огляделся: в глаза бросился неожиданно яркий цвет обступивших кладбище и отливающих золотом полей озимой пшеницы, которую ласкают солнечные лучи и нежно баюкает утренний ветер. И эта картина наполнила его душу какой-то удивительной, невесомой радостью. Он понимает всё…

– Эй, Арег, ты вроде куда-то торопился? – послышался за спиной ехидный голос Патика. – Верно говорят: поручил дело ребёнку – следи за ним в оба, – добавил он ворчливо.

Арег круто повернулся, и первое, что бросилось ему в глаза, – огромный утёс, над вершиной которого клубился густой дым кузницы мастера Грайра. «Она, скорее всего, уже проснулась», – подумал он об Астхик.

Он поднялся на ближайший холм и окинул взглядом окрестность. Там, за пределами села, на каменистой возвышенности правого берега реки, отдельно от всех, особняком, словно уйдя в себя, стоял дом кузнеца. Сердце учащённо забилось: там Астхик…

Арег тщательно отряхнул одежду, поправил воротник и, глубоко вздохнув, начал спускаться. Что правда, то правда, одежда на нём не новая, зато чисто выстирана, и выглядит он в целом неплохо. В каждом его движении чувствуется незаурядная сила, а в красивых и выразительных глазах – ум. Он достоин Астхик. С каждым шагом, ведущим вниз, крепла его уверенность в себе. И дойдя до той дороги, что вела к дому мастера Грайра, он представлял себя вполне взрослым и солидным человеком.

Во дворе дома кузнеца мелькала чья-то фигура, но листва деревьев мешала разглядеть получше. От мысли, что это может быть Астхик, Арег стушевался, и вся его уверенность в себе мигом улетучилась. Не без дрожи в ногах он подошёл к воротам и легонько толкнул дверь. Дверь не поддалась.

– Мастер Грайр! – робко позвал он.

– Открыто, открыто, входи! – отозвался из глубины двора слегка удивлённый женский голос.

Арег снова толкнул дверь, которая на сей раз немедленно отворилась, мягко повернувшись на петлях, наверняка хорошо сработанных мастером Грайром. Войдя в обрамлённый кустами цветущих роз красивый двор, Арег смущённо остановился. Мать Астхик, Грануш, изящная русоволосая женщина, подметала. Увидев Арега, она, похоже, удивилась и, выпрямившись, с недоумением взглянула на него. Арег обратил внимание, что всё здесь в светлых тонаж: волосы Грануш, её платье, даже дом сложен из светло-розового туфа, двор посыпан рыжеватым песком, и того же цвета и ограда, только железные ворота не выкрашены. Что ж, по-видимому, так и должен выглядеть дом кузнеца…

– Мой отец сказал маме… чтобы мама сказала мне… чтобы я у мастера Грайра взял новую подкову для нашей Шохик… – стал сбивчиво объяснять Арег, в сильной растерянности забывший даже поздороваться.

Он смотрел на Грануш, но все его помыслы были связаны с Астхик; краем глаза он следил за домом: вдруг она выйдет на порог или хотя бы выглянет в окно. В какой-то миг он даже хотел спросить о ней напрямую, но ему не хватило смелости. Он попросил бы позвать свою одноклассницу, если б не был в неё влюблён. Арег вдруг пожалел, что это не так, и растерялся.

– Грайр в кузнице, сынок, – слегка прищурившись, любезно ответила Грануш. Красивым движением головы она отбросила со лба светлые пряди и снова взялась за свою метёлку.

Сейчас она была поразительно похожа на Астхик, и Арег вдруг позавидовал тому, что она день и ночь проводит рядом с Астхик, а вот ему не удаётся её увидеть – хоть разочек, хоть мельком, хоть издали. Как заворожённый он молчал и не двигался с места.

– Сходи в кузницу, – подсказала Грануш.

Арег, застигнутый врасплох, густо покраснел, повернулся было к воротам, но сразу же остановился – ему послышался звук отворяемой двери. Обернулся, но дверь по-прежнему была закрыта.

– Аст!.. – невольно сорвалось с языка.

Подняв голову, Грануш вопросительно глянула него, и внезапно лицо её жалобно сморщилось, точно женщину взяла оторопь.

Арег поспешно вышел из ворот.

Кузница располагалась в довольно просторной пещере у подножия утёса. Войдя, Арег замер: внутри царил непроницаемый мрак. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте. В воздухе стоял горький, удушливый запах железа, дыма, пепла. Было так жарко, что Арег начал задыхаться.

– Чего тебе? – холодным металлом прозвучало откуда-то из непроглядной глубины, и тут же послышалось глухое шипение.

Арег сделал несколько неуверенных шагов, и вдруг его ослепило яркое пламя: это мастер Грайр открыл дверцу горна, взял длинную кочергу и уверенными, властными движениями стал укрощать яростно бушующий огонь. Тот рассвирепел ещё пуще и взметнулся, точно дракон, застигнутый в своём логове; его сверкающий хвост бешено извивался, а из пасти сыпались искры. Затаив дыхание следил Арег за битвой кузнеца и дракона; его удивило хладнокровие, с которым вёл сражение мастер Грайр, он даже уловил некую близость между ним и огнедышащим чудищем. Словно смирившись с поражением, огонь заметно приутих и начал принимать в свои обжигающие объятия куски заготовок различной формы и размеров, которым предстояло превратиться в грабли, лопату, молот, косу, серп, подкову.

– Ты сын Арама, так ведь? – не отрываясь от работы, спросил мастер Грайр своим внушительным голосом.

– Ага. – Арег проглотил застрявший в горле ком.

Вблизи кузнец внушал ему страх. Невозможно поверить, что этот смуглый, дородный человек с хмуро-сосредоточенным лицом и огромными ручищами, которыми он гнёт раскалённое железо, точно стебли травы, может быть отцом такой мягкой, нежной и хрупкой, как солнечный луч, Астхик. Единственное, что выдаёт их кровное родство, – тихое и отрешённое выражение красивых глаз, которое он так любит в Астхик.

Собравшись с духом, Арег рассказал о том, что случилось с их лошадью, и передал просьбу отца.

– Погоди, сейчас принесу размер ноги вашей Шохик.

Пройдя в глубь кузницы, мастер Грайр вытащил из стоящего вплотную к стене шкафа толстую папку и начал листать её, как книгу.

– А это – мой справочник, – сказал он, не глядя на Арега, и чуть заметно улыбнулся. – Здесь все размеры подков. Когда-то я сам и подковал вашу Шохик в первый раз…

Он немедленно занялся подковой. При этом его не слишком внимательный суровый взгляд говорил о том, что действует он чисто автоматически, а мысли его заняты совсем другим. Сделав небольшую передышку и осторожно опустив тяжеленный молот на наковальню, он неожиданно спросил:

– Ты – тот парень, что пишет стихи?

– Да, – чуть слышно подтвердил Арег, поражённый тем, что его тайна уже известна всем.

– Я тоже в твоём возрасте писал стихи, – признался мастер Грайр, – но тайком и только мысленно, так что об этом никто так и не узнал. А сейчас моя бумага – наковальня, моё перо – молот, а моё произведение – вот эта подкова… – Он криво усмехнулся.

– А почему ты больше не пишешь, дядя Грайр? – отважился спросить Арег и вдруг похолодел при мысли, что когда-нибудь жизнь может и его заставить отказаться от писания стихов. В ужасе он крепко зажмурил глаза.

– Нельзя было, – поколебавшись и придав голосу таинственность, сказал кузнец. – Дым, огонь, железо – какие стихи выдержат такое?.. Эх, – сокрушённо вздохнул он, снова потянувшись к молоту, – вся моя жизнь проходит под землёй, с кувалдой в руке, в этой пещере, здесь же, в этой пещере, я и умру с кувалдой в руке…

Арег слушал мастера Грайра с глубоким сочувствием, но при этом понимал, что его слова «нельзя было» подразумевали нечто иное, быть может сокровенную тайну, о которой не следует говорить. Страшно заинтересовавшись, Арег готов был засыпать мастера вопросами, но тот уже возобновил работу, нанося мощные и точные удары по добела раскалённому железу. Арег смотрел, как летят во все стороны и гаснут в дыму искры из-под молота, и ему казалось, что это – ненаписанные слова, которые гибнут в пути, не успев стать стихотворением. Однако на смену им появляются новые, бесчисленное множество новых – после каждого удара молота, размеренного, ритмичного, наполняющего бездонную пещеру внушающей ужас металлической песней, словно здесь, в полутьме недр, гулко бьётся незримое сердце земли…

– После каникул передай мне через Астхик свои стихи, я хочу их почитать, – вдруг остановившись, немного смущённо попросил мастер Грайр, и его голос прокатился по пещере мягким эхом. – Вы ведь с Астхик в одном классе учитесь?.. – Он поднял голову и впервые взглянул на Арега.

Сердце Арега зашлось от счастья.

– Ага… передам… обязательно… – кое-как выдавил он из себя.

Арег с огромным трудом сдерживал ликование. В одно мгновение в голове родилась вереница приятных мыслей, которые, теснясь и отталкивая друг друга, спешили подсказать ему, как в наилучшем свете предстать перед Астхик, чтобы завоевать её расположение. Внезапно Арег вспомнил, что она ещё не получила свой табель успеваемости.

– Мастер Грайр, – начал он уверенно, однако прежняя скованность тут же дала о себе знать, – в последний день занятий… Астхик на уроки не пришла… и её табель остался в школе… Я могу взять его и принести вам домой… – Арег стыдливо зарделся.

– Что за табель? – не понял мастер Грайр.

– Успеваемости…

Арег запнулся на этом слове и был очень собой недоволен.

Несколько секунд кузнец не сводил с Арега непонимающий взгляд, словно смотрел из какого-то другого мира и никак не мог сообразить, о чём идёт речь, потом пришёл в себя и на лице его отразилась такая глубокая печаль, что Арег испугался. Он не представлял, что этот схожий с могучим утёсом человек может оказаться настолько хрупким.

– Нет… не надо…

Арег, не ожидавший ничего подобного, в недоумении взглянул на мастера Грайра, но сразу же потупился. Смутная тревога шевельнулась в груди, но её мгновенно заглушили удары молота, производившие такой адский грохот, что казалось, каменные своды пещеры не выдержат и рухнут. И снова в Ареге ожил недавно испытанный им страх.

Внезапно наступила тишина.

– Держи, – услышал он голос мастера Грайра, жёсткий и безучастный.

Арег взял готовую подкову, ещё тёплую – красиво изогнутый живой металл с дугообразно расположенными ямочками и треугольными отверстиями. Казалось, она выкована из мыслей мастера Грайра, и Арег порадовался за Шохик: их лошадь будет довольна…

Дорога, петляющая между медно-рыжими утёсами и ведущая к Акналичу, была пустынна и тиха. Все – и те, кто поднялись в горы на летнее кочевье, и жнецы, и пастухи – уже прошли по этой дороге: тут и там виднелись их свежие следы. Это означало, что день начался, хотя холодные утренние тени ещё наполняли возвышенности и низины, а дующий с гор ветер всячески препятствовал тому, чтобы жара, скопившаяся внизу, на широких долинах, поднималась выше.

Спустя какое-то время Арег остановился передохнуть. Невольно оглянулся: село уже скрылось из виду. Справа от дороги на макушку заросшей колючим кустарником скалы уселась какая-то птица с длинным, крючковатым клювом, серым оперением, узким и острым, как нож, хвостом – и с хищным презрением уставилась на Арега своими выпуклыми красно-чёрными глазами. Арег обомлел: что это за птица, откуда она взялась в здешних краях?.. Когда он поравнялся с нею, птица воинственно взъерошила перья на шее и дважды издала резкий, пронзительный крик – грозное предупреждение. Арег заметил, как учащённо вздымается и опускается её грудь и, отведя взгляд, зябко поёжился от какого-то странного чувства. Круто свернув с дороги, ступил на тесную тропинку в надежде сократить путь.

Спускаясь по крутому склону, Арег неожиданно набрёл на узкий и глубокий лог, спрятавшийся в зарослях мака и горечавки. Это было абсолютно безжизненное пространство, мрачное и нелюдимое, тянувшееся далеко и терявшееся неведомо где. Он опасливо заглянул вниз, в бездну: склоны были покрыты тёмным и плотным песком, похожим на золу. Арег немного прошёл по краю, ища место, где можно пройти на другую сторону, не спускаясь вниз, но вскоре убедился, что такого места нет и обойти лог не удастся. Тогда он осторожно сделал шаг вниз и тут же в ужасе отшатнулся: бездна властно влекла его к себе, в самую глубину, где не было ничего, кроме угрюмого, безучастного безмолвия. Он поспешно отступил, однако в то же мгновение в нём подняло голову знакомое желание действовать наперекор себе. Он снова подошёл к самому краю и, уже не глядя по сторонам, упрямо стал спускаться – скользя, спотыкаясь, теряя опору и падая на груды смерзшегося песка, до крови обдирая кожу на руках и ногах. Единственное, к чему было приковано его внимание, – подкова, которую он крепко сжимал в правой руке.

Достигнув дна, он решил передохнуть и осмотреться, но когда производимый им шум стих, в ноздри ему ударил какой-то незнакомый и странный запах; казалось, его источал сам сумрак. Он посмотрел по сторонам и обомлел: на песчаном склоне, по которому он только что спустился, не осталось никаких следов, ничто не говорило о том, что здесь прошёл человек, лишь какой-то слабый звук, похожий на шелест песка, возникал и обрывался, возникал и обрывался. Он внимательно прислушался и с удивлением обнаружил, что звук исходит откуда-то изнутри: это сердце глухо стучит в груди и удары прерывисто отдаются в висках. Это показалось Арегу настоящим чудом, и он проникся чувством благодарности к собственному сердцу, которое, спрятавшись внутри, дарит жизнь…

Он уже шагнул к противоположному склону, чтобы начать выбираться наружу, когда его внимание привлекло неяркое, мягкое свечение. Чрезвычайно заинтересованный, он метнулся туда и остановился перед узкой и глубокой ямой, наполненной костями животных, причём кости лежали небольшими кучками, отдельно друг от друга: скелеты лошадей, собак, овец и коров, испускавшие едва уловимый белый свет. Схоронясь в полумраке, они словно дышали, и это было дыхание смерти. Арег понял, что оказался на кладбище животных, о котором много слышал, но не знал, где оно находится: ему всегда казалось, что эта местность не имеет названия, а стало быть, и не существует. Только сердце щемило от острой жалости и сострадания ко всем домашним животным, которые покоились здесь. Иногда, пока его овцы мирно паслись рядом, он лежал в траве, глядя в небо и грезя о том, как было бы здорово научиться их воскрешать. И каждый раз в мыслях перед ним возникала одна и та же картина: он входит в хлев и неподвижно сидевшая в темноте и казавшаяся неживой Шохик вдруг поднимается во весь свой рост, почти упираясь в потолок мощной спиной и крупом…

«А знаешь, я был на кладбище животных», – сообщит он с тайной гордостью. «Что ты говоришь!» – ужаснётся Астхик, не спуская с него своих красивых, круглых от удивления глаз. «Да, – небрежно подтвердит он, – шёл в Акналич, дай, думаю, зайду на кладбище. Побродил там немного и вышел». – «Не может быть! – не поверит своим ушам Астхик. – Неужели тебе ничуть не было страшно?» – «Нет ничего такого, от чего мне стало бы страшно, – скажет он вполне искренне. – Почему я должен пугаться кладбища?» – «Какой же ты храбрый!..» – с безграничным восхищением воскликнет Астхик. В ответ он лишь скромно улыбнётся и… и…

Представить продолжение Арегу не удавалось, он не знал, что скажет или сделает потом, и лишь растерянно улыбался. Занятый этими мыслями, он не заметил, что уже наполовину преодолел подъём, и с каждым шагом вокруг становится всё светлей и светлей. Но неожиданно поскользнувшись, ничком растянулся на песке и заскользил вниз – и снова очутился на самом дне. Он сделал ещё несколько попыток удержаться и выбраться на поверхность, но тщетно. Кладбище словно мстило ему за кичливые мысли; и осознание того, что он может навсегда остаться в этом мёртвом безлюдье, так подхлестнуло его, что он устремился вверх с отчаянной решимостью – и на сей раз ему удалось выкарабкаться.

Наверху, у края обрыва, маячила чья-то фигура. «Патик», – мелькнуло у него в голове, и на мгновение ему привиделся страшный шестой палец кладбищенского сторожа. Он нерешительно поднял глаза и удивился, увидев вместо Патика старую Затик, худенькую и благообразную бабушку Астхик: она присела на камень и, слегка наклонившись вперёд, смотрела на барана, который пасся прямо перед нею, но при этом странным образом оба были совершенно неподвижны. От смущения лоб Арега покрылся испариной. Несколько лет назад, играя с друзьями в «лисью охоту», он ужасно рассердил бабушку Затик: погнался за её цыплятами, один из которых, спасаясь бегством, сломал себе лапку. Ещё долго он, засыпая, видел перед собой несчастного цыплёнка, чей жалобный писк звучал у него в ушах вечной укоризной. После того случая он всячески избегал показываться старушке на глаза, и вот она как нарочно оказалась на его пути. Арег не знал, как быть. Стараясь не шуметь, присел на песок и решил дождаться, когда Затик уйдёт, однако прошло довольно много времени, а старушка продолжала сидеть в той же позе. Слегка озадаченный, он ненадолго задумался, а потом прошептал:

– Будь что будет!..

Сделав глубокий вдох и опустив голову, он поднялся, стараясь не смотреть в сторону Затик, но чувствуя на себе её суровый, осуждающий взгляд. В любую минуту он ожидал, что Затик вот-вот заметит и гневно обрушится на него, но единственным звуком, касавшимся его слуха, был глухой шелест песка под ногами. Внезапно солнечный луч словно высветлил местность, и Арег остановился в недоумении: то, что он принял за бабушку Затик и её барана, было всего лишь двумя валунами, словно выросшими из земли.

Арег подбежал к камням и, разглядев их вблизи, весело рассмеялся: один из них и впрямь был похож на сидящего человека, а другой – на щиплющего траву барашка.

– Прости меня, бабушка Затик. – Арег положил ладонь на плечо «старушки» и виновато улыбнулся.

Солнце уже поднялось над гребнями гор. И чем светлее становилось в мире, тем шире раздвигалось пространство и тем отдалённее казался Акналич – за семью горами, за семью долами.

Арег вступил в густое море травы и цветов и медленно пошёл вперёд. Удивительно, что мёртвая бездна кладбища и пульсирующая жизнь существуют в тесном соседстве, рядом, и не мешают друг другу. Вот в отдалении тяжёлой и медленной поступью поднимается к пастбищу стадо коров, жующих подхваченную на ходу траву, и слышны привычные окрики пастуха Ована: «Эгей, сюда, Назан, сюда, эй!» Вот и овечья отара тянется к опоясывающему черту горизонта склону, и ветер доносит привычное блеяние, звон колокольчика не шее козла-вожака и лай собак. Словно бесчисленные кладбищенские скелеты вновь обрели плоть и резво пасутся, мычат, фыркают, чавкают, бодаются как ни в чём не бывало. Да и сам он, только что вышедший из темени кладбища, в которой почти исчез, почти перестал существовать, в эту минуту купается в лучах солнца, а в следующую минуту скроется в кустах шиповника. Всё так зыбко, так неопределённо – то ли есть, то ли нет…

Арег набрал полные лёгкие воздуха, ощутил ноздрями солнечный аромат, которым пронизано всё, – и показалось, что небо, горы, цветы, камни, опьянённые этим ароматом, незримо вибрируют, трепещут в воздухе, постепенно принимая свой обычный вид и форму. Он медленно сомкнул веки, и внутри него заструилась пришедшая издалека щемящая душу мелодия. Она звучала смутным зачином какого-то ещё не написанного стихотворения…

Неожиданно он отчётливо услышал тяжкий вздох.

Впереди, на дне ложбины, маленькая старушка пыталась и никак не могла взвалить на спину внушительных размеров узел с зеленью. Внучка, девчушка трёх-четырёх лет, крепко ухватила левой рукой кончик узла, желая помочь бабушке, но и не собиралась оставить собранный букетик, который с величайшей осторожностью сжимала в другой руке.

– Иди сюда, мальчик! – позвала старушка слабым голосом, устало опустившись на корточки рядом с узлом. – Иди помоги, больно тяжело мне… – Прерывисто дыша и поправив выбившуюся из-под косынки седую прядь, она поманила его рукой.

Арег сбежал вниз и, лишь подойдя ближе, узнал старушку: это была Еран, прежде он видел её только один раз – на летних пастбищах в Саре.

– Э, сынок, сил совсем не осталось, ни на что уже не гожусь, – горько пожаловалась Еран. – Когда-то летала по горам как ветер, поле голыми руками жала, вязала большущие снопы и вон оттуда, сверху, даже не охнув, домой несла…

– Знаю, мне мама про тебя рассказывала, – нетерпеливо подтвердил Арег. – Ну давай, бабушка Еран, помогу тебе. Я тороплюсь, потому что наша Шохик… – Арег взялся за узел и по горьковатому запаху и небольшим листьям, выбившимся из-под верёвок, которыми он был связан, понял, что это бутень[7].

Еран подставила спину. Сунув подкову за пояс, Арег не без труда поднял тяжёлый узел обеими руками и взвалил его за плечи Еран.

– Дай Бог тебе здоровья, сынок, – поблагодарила старушка.

Арег повернулся и побежал вверх по склону.

– Сынок, сынок! – позвала Еран.

– Чего? – обернулся Арег.

– Маме привет передай!

– Хорошо.

– Скажешь, Еран тебе привет посылает, – согнувшись под тяжестью ноши, добавила она, после чего удивительно проворно стала подниматься вверх и вскоре исчезла по ту сторону горы.

Подойдя к выходу из ущелья, Арег замедлил шаг.

– А-лек, А-лек!.. – услышал он за спиной тонкий, ломающийся голосок. – А-лек!..

Арег оглянулся. Овраг, заполненный тенями, молчал. Наверное, скворец, подумал он и хотел продолжить путь, но вновь услышал тот же голос – на сей раз гораздо ближе:

– А-лек, А-лек!..

Чуть в стороне высокие травы неестественно громко зашуршали, и отуда выскочила крохотная внучка Еран. Запыхавшаяся девочка подбежала к Арегу, робко остановилась и молча протянула ему свой букетик. Арег растерялся.

– Нет, нет… – сказал он с улыбкой, – оставь себе…

Девочка слегка втянула голову в плечи, устремив на Арега недоумевающий взгляд своих ясных, лучистых глаз. Её нежное личико светилось, светлые волосы были сплетены на голове в две косички-бабочки, а лёгкое цветастое платьице, отороченное кружевами, делало её и впрямь похожей на бабочку. Она была копией своей бабушки – ни дать ни взять маленькая Еран. Арегу показалось, что эту девочку-бабочку он уже где-то видел. Может быть, в Саре?..

– Как тебя зовут?

– Согер, – склонив головку набок и не отрывая от Арега глаз, ответила она.

– Шогер?

Девочка молча кивнула.

– Дорогая Шогер, цветы дарят девочкам, – совсем по-взрослому стал он объяснять, – а вовсе не наоборот.

Шогер непонимающе взглянула и тут же обиженно потупилась. Какое-то незнакомое чувство шевельнулось в нём, оно было больше и глубже того, которое он испытывал к Астхик. И впервые ему стало немного неловко от своей любви…

– Шогер! – из какого-то неблизкого ущелья донёсся встревоженный зов Еран. – Куда это ты пропала, проказница? Иди сюда скорее!..

– Отправляйся, слышишь, бабушка беспокоится, – сказал Арег, не осмеливаясь взглянуть девочке в лицо. Не ожидая ответа, повернулся и виновато двинулся прочь. Но пройдя немного, не удержался – оглянулся, не замедляя шага.

Шогер уже не было.

Где-то здесь, наверху, из-под земли бьёт родник; стекая по склону, он пробегат через заросли кустарника и теряется в просяном поле. Арег услышал журчание воды и лишь теперь почувствовал нахлынувшую жару. Удивительно, что в их горах для каждой возвышенности и низины, каждого куста и поля, валуна и утёса утро начинается по-разному: на этом склоне – жаркое лето, на противоположном – прохладная, почти холодная весна, немного в стороне шиповник, вцепившийся в почву корнями на самом краю скалы, самозабвенно пьёт поднимающееся от камней нежное, чуть ли не осеннее тепло, а в тенистых местах молча грустит в своём морозном одиночестве схоронившийся в лощинах снег. Кажется, всё здесь имеет своё отдельное время, создаваемое только для себя. В их горах есть великое множество миров и великое множество времён, и всё это – вместе, рядом, в одно и то же мгновение. А сколько таких мгновений в одном дне, сколько таких дней в одном году, сколько таких лет в одной жизни и сколько жизней – в мире… Неисчислимое, несметное количество. Как звёзд на небе. Арега охватило отчаяние: сумеет ли он когда-нибудь отразить всё это на бумаге?..

Внезапно, подобно чёрному савану, гигантская тень накрыла склон горы, а ветер резко усилился, наполнив всё окрест гудением и воем. Он взглянул вверх: мрачная, мохнатая туча угрожающе нависла прямо над головой, свирепо клокоча. В следующий миг молния огненным мечом надвое рассекла небо. Откуда-то снизу ветер донёс глухую, тревожную перекличку жнецов, потом сразу стало темно и на землю обрушились тугие плети ливня. Арег хотел возвратиться, но инстинктивно бросился вперёд. Спотыкаясь и вновь вставая под яростными потоками воды, он упрямо поднимался выше и выше, и его охватила доселе неизведанная радость: он один против неистовых порывов ветра, секущих тело тяжёлых струй, извивающейся, как дракон, тучи, – крепко сжавший в руке новую подкову для лошади.

Утёсы на гребне горы, точно хмурые стражи, застыли, взирая на разгул непогоды. Им тоже незачем бояться грозы, они тоже не пытаются найти для себя укрытие. Хватаясь за выступы камней, осторожно подыскивая для ног надёжную опору, Арег выбрался наконец из нагромождения скал и остановился заворожённый: дождь прекратился так же внезапно, как начался, и в небе беззвучно вспыхнуло летнее солнце. Простор наполнился лучезарным светом, из-за горизонта, со всех сторон земли, всходил какой-то иной мир, коронованный сияющей радугой.

Арег забрался на огромный валун, похожий на быка, прочно и широко улегшегося на гребне, встал между его «рогами» и подставил лицо ветру и солнцу. А у ног его раскинулось устремлённое ввысь нагорье с вонзившимися в лазурь белыми вершинами и непроглядными провалами ущелий, долинами и небольшими озёрами и реками, которые сверкали вдали в зыбком золотом мареве, венчая собой необъятное пространство.

Арег повернулся в сторону озера Акналич.

То, что открылось его взгляду, было прекраснее сна. Три остроконечные песчаниковые горы – красная, синяя и янтарно-золотая, – образовав круг, как бы взяли в свои горячие ладони похожее на овальный стол большое плато, плещущее безупречным изумрудом травы, а в самом центре плато переливался солнечными бликами утопающий в цветах Акналич. Озеро было похоже отсюда на зрачок громадной рыбы, устремившей немигающий взгляд в небо в попытке разгадать неведомую тайну, в то время как тело её спряталось глубоко под землёй.

– Арег! – донеслось издалека.

На противоположном берегу озера смутно виднелись какие-то фигуры, то и дело терявшиеся в серебряных брызгах и блёстках воды. Арег сразу узнал родной голос: его звал отец.

– Иду! – радостно откликнулся он и помчался вниз.

Врезавшись в глубокие волны травы, прорываясь сквозь пёстрое созвездие кроваво-красных маков, небесно-голубых колокольчиков и золотистых иммортелей, Арег летел к озеру. Не чуя под собой ног мчался и мчался, испытывая странное чувство: всю свою жизнь – сквозь свет, сквозь ветер, сквозь цветы – он бежит к отцу, всегда к отцу… Потом под его ногами зашуршала прибрежная галька, а он всё бежал, удивляясь тому, что насколько сокращается расстояние между ним и отцом, настолько же, отдаляясь, увеличивается в размерах озеро, а он топчется на месте и никак не может достичь цели.

– Не беги так, сынок, – сквозь мерный плеск воды услышал он обеспокоенный отцовский голос, – а то упадёшь…

Арег замедлил бег и улыбнулся, задыхаясь и победоносно подняв над головой подкову.

– Я принёс…

Человек семь-восемь стояли на берегу озера и смотрели в его сторону. Он не мог разглядеть их лиц – пот заливал ему глаза, – однако все они были ему знакомы. Рукавом утерев лицо, он вприпрыжку одолел оставшееся расстояние, обнял отца и так прижался к нему, словно не видел тысячу лет.

– Прибыл поэт, сын нашего Арама, – засмеялся кто-то из собравшихся.

Арег окинул взглядом кряжистую фигуру отца, заглянул ему в глаза и понял, что он чем-то озабочен.

– А где Шохик?

Отец коротким движением погладил сына по голове и, взяв подкову, молча кивнул в сторону красной песчаной горы, где в высокой траве стоял конь Ванатура. Только тут Арег понял, что встретивший его шуткой человек – полевой сторож. Смущённо улыбнулся ему и, оставив отца, побежал туда, где стоял Кайцак, вскоре разглядев рядом с ним лежащую на земле их лошадь.

Опустив голову, конь обнюхивал Шохик, потом стал нежно облизывать пятно на лбу кобылы, сопровождая это приглушённым ржанием. Заметив приближение человека, он угрожающе фыркнул, сделал несколько быстрых шагов навстречу, резко остановился, вздёрнул голову и выжидающе уставился на Арега. И в который раз нарядное узорчатое седло скакуна, его свисающие по бокам сверкающие серебром стремена, упругая красота его белых ног восхитили Арега. Обойдя коня, он присел рядом с Шохик и обнял её шею.

– Что с тобой стряслось, моя красавица? – взволнованно прошептал он, рассматривая перевязанную ниже колена ногу лошади: лишённое подковы копыто кровоточило и сквозь бинты проступило несколько красных пятен. Кобыла склонила голову, равнодушно взглянула на Арега своими большими печальными глазами и снова замерла, лишь по рыжеватой шёрстке спины пробежала едва уловимая дрожь. Всего за одну ночь Шохик словно уменьшилась в размерах и выглядела жалко и потерянно, всё тело её покрывали чёрные царапины – следы падения. Арег представил, как в темноте нога их лошади застряла между двумя валунами и она всей тяжестью рухнула на острые камни. Осознав, как ей было больно, он содрогнулся, глаза наполнились слезами.

Услышав за спиной жаркое дыхание, Арег обернулся. Конь Ванатура молча стоял над ним и его горящий взгляд говорил: «Я люблю Шохик». Арег улыбнулся сквозь слёзы и невольно потянулся к нему рукой, но тот неожиданно отпрянул, и его могучая глотка исторгла оглушительное, грозное ржание.

Понурившись, вернулся Арег к отцу. Его не покидало гнетущее чувство вины за то, что произошло с Шохик.

– Иди к нам, дорогой поэт, не робей, – услышал он густой бас Ванатура. – Напиши о Шохик хорошее стихотворение и увидишь: она сразу поправится, – пошутил полевой сторож и стал рассказывать собравшимся о своей встрече с Арегом в Ущелье Фиалок.

Неожиданно над янтарно-золотой горой взметнулся столб пыли, а вслед за этим, словно из-под земли, постепенно усиливаясь, донеслось глухое громыхание.

– Прибыли! – с какой-то безучастной радостью возгласил конюх Аспо, жилистый мужчина с вытянутым лицом и большими чёрными глазами навыкате.

Вскоре в пространстве между двумя горами появилось море конских голов, и долина наполнилась цокотом множества копыт, фырканьем и ржанием. Это табун села возвращался в Акналич на водопой после утренней пастьбы. Беспорядочной гурьбой сбежав по песчаному склону, задрав хвосты и разметав на ветру огненно-рыжие гривы, лошади переходили с рыси на галоп. Первым ворвался в долину скакун пасечника Наапета, прозванный Стрелой за свою узковатую морду, быстрые ноги и слегка выпяченную грудь, хотя сам Наапет называл его Андри. В селе он был самым любимым конём после ванатурского Кайцака, и никто, кроме хозяина, не мог его оседлать. К тому же он славился своим бесстрашием: однажды молниеносным ударом копыта убил матёрого волка и тем самым спас и себя, и весь табун. За Андри показались ещё три лошади – синяя, красная и чёрная, – они мчались голова к голове, точно пущенные из лука, а за ними следовали остальные – статные скакуны, неутомимые кобылы, шалые жеребцы, и все они часто и нетерпеливо ржали. А самым последним, слегка отстав от табуна, бежал родившийся весной жеребёнок, издали больше похожий на телёнка. Люди, позабыв обо всём, смотрели на этот захватывающий набег, на эту огнедышащую лавину, и казалось, что на зелёном поле гремит, низвергаясь с неба, ослепительная гроза.

– Не кони, а огонь!..

Ванатуровский Кайцак, увидев табун, несколько раз нервно обежал Шохик и стал бить землю передним копытом, а потом красиво поднялся на дыбы и заржал. Табун, бежавший к озеру, как по команде круто изменил направление и устремился к нему. Достигнув лежащей на земле Шохик, кони сгрудились вокруг, стали её обнюхивать, бить копытами и тревожно фырчать.

– Арег-джан, – не скрывая беспокойства, сказал Аспо своим сиплым голосом, – возьми этот кнут и поверни коней в сторону озера.

Арег взял пропахший лошадиным потом тяжёлый и длинный кнут и побежал выполнять поручение. Страх шевельнулся у него в груди, потому что невозможно предугадать, как поведёт себя табун. Но на смену страху тут же пришло чувство радости: ему впервые доверили настоящий кнут конюха. Табун, однако, неожиданно успокоился ещё до того, как к нему приблизился Арег: кони, словно опомнившись, удивлённо застыли. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь радостным повизгиванием катавшегося в траве жеребёнка. Арег обеими руками ухватил толстую рукоятку кнута, поднял его над головой, неумело раскрутил и с силой опустил оземь. Кони сначала непонимающе уставились на Арега, а потом, глубоко вздохнув и свесив головы, круто развернулись и направились к озеру. Казалось, их сильно озаботило то, что стряслось с Шохик.

Арег кинулся было к своей лошади, но понял, что ему будет слишком тяжело ещё раз увидеть её раны, и повернул обратно. И всё же немного погодя не выдержал и нерешительно обернулся: Шохик, лёжа среди травы и цветов, дремала, закрыв глаза, и ветерок ласково шевелил её гриву. Кайцак стоял в изголовье, охраняя покой подруги. Живо мотая головой и помахивая хвостом, он отгонял назойливую мошкару, которую притягивали раны. И какое-то новое, неведомое чувство всколыхнулось в груди Арега: всё это – бесконечная печаль и счастье…

Солнце пощипывало. Тень янтарно-золотой горы, точно кончиками пальцев, касалась нежно-искрящегося тела озера, которое отдыхало, подставив себя солнечным лучам. Утолившие жажду лошади уходили по той же дороге – вслед за конём Наапета; тот, далеко опередив всех, достиг уже линии горизонта и в жёлтом свете, отбрасываемом песчаной горой, казался золотой скульптурой. Отступившая под натиском множества копыт вода медленно возвращалась, тщательно заполняя и скрывая под собой все вмятины от копыт. Безжалостно затоптанные цветы и травы незаметно распрямили свои стебли, стремясь расположиться как можно удобнее по отношению к солнцу и ветру. Только пчёлы хлопотали, как и прежде; их монотонный гул заставлял воздух вибрировать, отчего создавалось впечатление, что всё вокруг возбуждено и охвачено солнечной лихорадкой.

Внезапно Арега сковала такая тяжёлая усталость и дремота, что он качнулся, не в силах сделать больше ни шага. Невольно присел на ближайший камень, опустил голову на грудь и моментально провалился в сон.

И вот уже он медленно погружается на дно Акналича, где в колеблющихся бликах сидит Шохик. Тело лошади сияет, словно покрытое золотой чешуёй, а грива лучится, как солнце. Обрадованный, он подходит к Шохик, опускается на колени и протягивает руки, чтобы обнять её, – и вдруг с удивлением обнаруживает, что это вовсе не Шохик, а Астхик, которая уклоняется от объятий и, мягко ступая, уходит в глубину, туда, где в донном иле виднеется что-то вроде гигантской подковы. Это, однако, ворота в тёмную пещеру, которые внезапно раскрываются и изнутри вырывается наружу сдавленное ржание Шохик…

Большой утёс, у подножия которого, вокруг круглого озера, тут и там разбросаны построенные из камня Сара домики, похож на человека, все дни напролёт разглядывающего своё отражение в гладкой поверхности воды. Только видя перед собой Большой утёс, только вслушиваясь в его каменное, глубокое и суровое молчание, только ощущая его замкнутое горами и ущельями одиночество, Арег полностью осознавал, что находится в Саре.

Астхик не появлялась. Их дом на противоположном берегу озера хорошо просматривался с этой стороны. Арег постоянно наблюдал одну и ту же картину: дверь дома кузнеца Грайра заперта, замок успел заржаветь, а во дворе, заросшем бурьяном, нет никаких признаков жизни.

– Ма, – как бы между прочим спросил он у матери, – а что, в этом году семья кузнеца Грайра не приедет в Сар?

– Откуда мне знать? – удивилась мать, вязавшая хлеб в снопы. – Может, приедет, может – нет. Говорят, Затик болеет тяжело.

Арег умолк и задумался: он жалел о том, что прошлым летом, когда Астхик была в Саре и встречалась ему на каждом шагу, он ещё не знал, что любит её. Арег глубоко вздохнул и виновато потупился.

– Чего это ты вздыхаешь? – полюбопытствовала мать.

– Да так, – ответил он небрежно. – Ты выпусти ягнят, я сейчас приду.

С этого дня у Арега стало привычкой ещё до рассвета бегом подниматься на верхушку Большого утёса и устремлять взгляд на пустынные дороги, которые змеились по рёбрам гор, смутно белея в предутренних сумерках. Ему ужасно нравилось впитывать в себя холодное безмолвие зари, гасившее трепет его ожидания, и чем дольше он смотрел вниз, тем выше и выше поднимался в нём образ Астхик, становясь недоступной пониманию, непостижимой тайной. Неведомое прежде волнение сжимало ему грудь, и он – опять бегом – спускался вниз, к дому, к ждущим его ягнятам.

Пригнав ягнят на пастбище, Арег усаживался на склоне ущелья, однако ничем заниматься не мог: как только раскрывал книгу или начинал думать об Астхик, мысли его, как ветер, разлетались во все стороны, цеплялись за первый попавшийся куст, камень, облако, овраг, ручей, обнюхивали, гладили, трогали их, силясь понять, почему этот камень лежит именно здесь, почему именно так, в таком виде, и к лицу ли ему эта изумрудная бархатная одежда из мха, мягко и красиво обнимающая его бока и шею? А вон то облако, похожее на гигантского белого быка с лучистыми рогами и вздёрнутым хвостом, что мчится так, словно собирается проткнуть солнце, – в самом деле, облако или бык? Если это бык, почему он вдруг превратился в отбившегося от своей отары беспомощного ягнёнка, который, жалобно блея, ищет и не находит матери? Почему тот утёс, вблизи такой серьёзный, угрюмый и внушающий страх, издали – такой тоненький и смешной, а если смотреть со дна ущелья – и вовсе не заметен? И почему эти мысли кружат у него в голове, как птицы над скалами, и почему – сейчас, в эту минуту? И вообще, откуда берутся мысли и куда уходят? Арег непроизвольно сдерживал дыхание и начинал резко перемещать взгляд то в одну, то в другую сторону, пытаясь остановить полёт своих мыслей и понять, что они собой представляют, как они рождаются, однако с сожалением замечал, что мысли нескончаемы в своём стремительном течении и никак от него не зависят. Арег менял позу, чтобы проследить, изменится ли после этого их направление, однако убеждался в том, что он постоянно охвачен теми же непостижимыми раздумьями, будто раз и навсегда заключён в их тесное кольцо, а вот ветер совершенно свободен и дует как и куда ему вздумается. И Арег завидовал ветру, ведь он в одно и то же время бывает всюду – и на макушке вон той горы, и под тем кустом, и над волной той речушки, и в том облаке…

На склоне дня, когда лицо ему поглаживала предвечерняя прохлада ветерка, словно старавшегося обласкать и утешить его, он удивлённо замечал, что, думая обо всех этих мыслимых и немыслимых вещах, он, по сути, думает об Астхик. В полном недоумении он брал в руки хворостинку и, говоря себе, что вот сейчас он думает свои думы, гнал ягнят домой.

Возвращаясь домой, Арег запирал ягнят в загоне и, взяв ведро, шёл по каменистой, извилистой тропинке к Большому утёсу, в глубине которого, в нише, наподобие небольшой пещеры, из щели между двумя валунами почти незаметно пробивался родник.

И как только Арег отправлялся за водой, он, сам не замечая, переставал о чём-либо думать, – так внезапно стихает ветер, дувший весь день без передышки. Опустившаяся на склоны недолгая вечерняя тишина нарушалась голосами людей и животных, при этом разговоры и переклички людей в сгущающихся сумерках вызывали такое громкое эхо, что казалось, они, стоя рядом друг с другом, орут во всё горло. После удушливого полуденного оцепенения Сар начинал жить и дышать: тени окрестных вершин и утёсов, медленно удлиняясь, подбирались к озеру и, как призраки, плавно скользили по воде; на далёком горизонте появлялась первая звезда; в то же мгновение из сумрачной глубины какого-то ущелья доносился тоскливый вой одинокого волка. Большой утёс вспыхивал в пурпурных лучах заката, и скалы, дома, люди, озеро, тени, словно слившись в единое целое, превращались в мираж, в нечто нереальное. Чудилось, что каждый предмет, каждое существо становится собственным отблеском, отсветом, иллюзорным отражением и трепещет в воздухе: коровы, стоящие по колено в озере и неспешно, смакуя, пьющие холодную воду; собаки, пригнавшие овечьи отары своим хозяевам и теперь слоняющиеся вдоль берега, то и дело лениво и не к месту лая; лошади, с громким фырчаньем склонившие шеи и поглядывающие по сторонам, ожидая, когда же им дадут овса; и, конечно, люди, которые приводят в порядок свои дома и дворы, готовясь к надвигающейся ночи. Арегу казалось, что он такой же мираж, как ежесекундно меняющая свои оттенки вода озера и что незыблем лишь Большой утёс, залитый сияющими закатными огнями.

Входя в узкий и длинный каменный коридор, ведущий к источнику, Арег каждый раз поражался исходящему от гладких валунов безмолвному первобытному холоду. Его охватывал какой-то таинственный трепет, внушавший, что он находится в очень необычном месте: даже изредка мелькающие в воздухе с коротким жужжанием мухи и заблудившиеся в расщелинах скал длинноногие сверчки, даже выглядывающие из густой зелени моха ящерки и большеголовые пауки, что протянули свою паутину между камнями и теперь вальяжно и самонадеянно покачиваются на ней в ожидании добычи, – даже они здесь необычны и неприкосновенны.

Подходя к роднику, он видел в полумраке ниши уголок девичьего платья и забывал обо всём на свете, а сердце начинало отчаянно биться: неужели это Астхик пришла за водой?.. Поставив ведро в конец очереди, он молча облокачивался на камень и помимо своей воли разглядывал пришедших за водой девочек. И чем больше он на них смотрел, тем больше крепло в нём неутолимое желание увидеть Астхик. Тогда он начинал искать в них похожие черты: ему напоминали Астхик взгляд одной из девочек, или причёска другой, или цвет платья третьей, или чей-то жест, или чья-то улыбка. Арег вздыхал, угрюмо потупившись: Астхик здесь, в каждой из них, но её самой нет…

На обратном пути Арег уже ощущал на лице спокойное дыхание ночи: Сар неуклонно погружался в сумрак. Всё вокруг становилось расплывчатым и смутным, и ему казалось, что он невероятно долгое время был заточён в недрах Большого утёса. Впотьмах по памяти найдя тропинку, он благополучно доставил воду домой и, когда через открытую дверь увидел в глубине комнаты застенчиво-скромный свет лампы и ещё на пороге услышал шорох платья занимавшейся своим немудрёным хозяйством матери, в груди у него вдруг поднялась горячая волна неукротимой, беспричинной радости.

– Арег! – послышался издалека призывный клич собравшихся поиграть ребят.

– Иду! – ответил он и, пристроив в уголке полное ведро, помчался на зов.

– Куда ты, Арег? – настиг его беспокойный голос матери. – Ты же ещё ничего не поел!..

– Потом, потом! – не оборачиваясь, отмахнулся он и, перейдя небольшую речушку, побежал к друзьям.

Он с головой окунулся в омут ночи, которая была для него полна игрой, весельем, плясками, спорами, потасовками, песнями. Арег чувствовал в себе необычайный прилив энергии, буйную, неукротимую стихию, способную на преодоление самых немыслимых препятствий: он, Арег, – сильный, пылкий, неистовый парень, никто и ничто не может ему противостоять. Бросаясь в самую гущу игры, он больше ни о чём не думал и ничего не ощущал, но где-то в глубине его сознания постоянно присутствовала Астхик – как неприметный лучик, затепливший далёкий горизонт. В азарте игры чередовались победы и поражения, в то время как вокруг уже царила кромешная ночь.

Усталые, вспотевшие, они заканчивали игру и гурьбой, толкаясь, крича, поддевая друг друга, поднимались на вершину ближней горы, именуемой Бычий Рог, – и сразу же оказывались вровень с небом. Над ними сверкающими искрами невидимого, разгоревшегося неизвестно где костра висели мириады звёзд, и они, мальчишки и девчонки, запрокинув головы и загадав самые заветные желания, ждали звездопада, когда эти далёкие мерцающие огоньки вдруг срываются с места и по непредсказуемой траектории падают вниз, оставляя за собой ослепительный след. Не отрывая от неба глаз, Арег думал: если его звезда упадёт, Астхик обязательно приедет в Сар, но падали «чужие» звёзды, а его звезда холодно и неприступно продолжала сиять в ночной вышине. И внезапно рядом с собой он предельно живо, предельно реально почувствовал Астхик; он окаменел, сдерживая дыхание, ему казалось: как бы стремительно ни повернул он сейчас голову, ему всё равно её не увидеть, Астхик исчезнет на мгновение раньше. Он долго сидел, не двигаясь и наслаждаясь её неуловимым присутствием, убеждаясь в том, что и сам он понемногу растворяется в звёздном свете и исчезает…

Его вернули к действительности возбуждённые голоса ребят; точно маленькие боги, сидя на вершине, упирающейся в небо, они громко спорили о том, чья лошадь бегает быстрее: Кайцак Вантура или Стрела Наапета, чья собака сильнее – Кчо Миграна или Брдо Ована, кто первый приехал в Сар – бабушка Нанэ или матушка Цовинар. Спор продолжался до той минуты, пока кто-то из девочек не затянул песню, её тут же с готовностью подхватили остальные девочки, дружно покачивая головами в такт мелодии, а мальчики стали вскакивать со своих мест, вразнобой, безголосо выкрикивая каждый свою песню, стараясь заглушить плавное, красивое, задушевное пение девочек. Арег слушал эти бойкие, озорные голоса и не сводил глаз со своей звезды, не теряя надежды, что вот сейчас она устремится вниз, надвое разделив ночной небосвод огненной полосой…

– Арег! – донесся до его слуха далёкий голос матери. – Скорее иди домой, сынок, не то простынешь, заболеешь…

– Иду, иду, – поднимаясь, недовольно пробурчал Арег, с горечью сознавая, что всё кончено.

Ребята неохотно спустились с вершины и разошлись по домам. А над Бычьим Рогом в глубоком безграничье неба продолжали падать звёзды, оставляя свои пылающие следы на непроглядных и непостижимых путях ночи…

Входя в дом, Арег почти всегда видел одну и ту же картину: в бледном свете лампы мама в белой ночной сорочке, усталая, сидит на расстеленной на высокой тахте постели и расчёсывает свои длинные волосы, которые днём всегда собраны под цветастой косынкой. Каждый раз для Арега было неожиданностью видеть мать такой: ночью она превращалась в другую, незнакомую женщину – бесконечно привлекательную, с прозрачными неземными чертами лица; блики огонька лампы играли на её открытом и высоком лбу, который обрамляли нежные тонкие локоны, что придавало её облику немного пугающую красоту и таинственность.

– Пришёл, сынок? – говорила мать с какой-то особой теплотой и, сдержанно улыбаясь, разглядывала серьёзное и задумчивое лицо сына.

Уплетая за обе щеки приготовленный ею вкусный ужин, Арег страстно хотел одного – чтобы Астхик была похожа на его маму. Мысленно он сравнивал и сопоставлял их лица до тех пор, пока они не сливались в одно.

Потом он залезал в постель и, поворачиваясь к стене и закрывая глаза, чувствовал, как мама неслышно склоняется над ним и плотно укутывает одеялом. В эту минуту он явственно отличал от смешанных запахов глинобитного пола, холодеющего к ночи воздуха и скота в загоне за стеной тот особенный молочный мамин аромат, который ему так хорошо знаком; однажды, нечаянно столкнувшись с Астхик во время игры, он с удивлением обнаружил, что она пахнет точно так же. Наступало тёплое самозабвенное опьянение, и когда мама задувала лампу и комната погружалась в темноту, он словно просыпался во сне и над его изголовьем неощутимой тенью появлялся невидимый Арег. Под веками открывалось бескрайнее пенное молочное море, из глубин которого в лучах невероятно яркого света всплывала и приникала к нему Астхик, и Арег удивлялся тому, что до сих пор не замечал очевидного: они с Астхик – одно, они едины; он вздрагивал от какой-то внутренней, непонятной робости и просыпался. Смотрел по сторонам и недоумевал: всюду беспросветная ночь и, казалось, он перестал существовать, его нет, вообще ничего уже нет, кроме разве что этого абсолютного мрака. Уставившись в темноту открытыми глазами, он долго слушал как снаружи, на вершинах гор и на дне глубоких пропастей буйствует ветер: словно гигантская чёрная птица громко и зловеще кричит между землёй и небом, и пыль, поднимающаяся от оглушительных ударов её крыльев, проникает сквозь стены, врывается в помещение и ложится на всё и вся. Арег вдыхал горький, отвратительный запах этой пыли, когда сквозь рёв ветра из-за стены до его слуха доносился глубокий вздох их коровы Ераз, и он, объятый страхом, чувствовал, как в безлюдье ночи, капля за каплей, подобно роднику Большого утёса, возникает мир…

На заре, слыша сквозь сон голос окликавшей его матери, Арег медленно высвобождался из сумятицы сновидений, чувствуя, что его занемевшее тело наполняется горячей кровью, как бы заново рождаясь, подобно солнцу над Большим утёсом. Не без сожаления отрываясь от постели, он на миг удивлялся, обнаружив себя в том же неизменном мире. Кто-то будто заколдовал его – ради забавы, ради игры. Ещё не вполне проснувшись, он смотрел, как в холодном полумраке предрассветного часа мать привычными движениями завязывает на затылке цветастую косынку, и понимал: наступил новый день. Его охватывало ощущение какого-то незримого, бесконечно повторяющегося круговорота, и внезапно всё вокруг становилось ему дорогим и близким сердцу: дом, вещи и предметы, проникший в дом сверху, через ердык, солнечный луч, пока ещё холодный и бледный, что, как матовая сталь сабли, ударил в глиняный пол и рассёк комнату надвое. Привычные жесты матери, когда она, перед тем как приступить к работе, обеими руками ощупывает косынку на лбу – ровно ли завязана, не сбилась ли набок, – невольно напоминали Арегу праздник Вардавара; он странным образом чувствовал, что между ним и косынкой матери существует какая-то связь.

Вардавар был самым любимым праздником Арега. Собственно, он и Сар любил именно за этот день. Ему страшно нравилось наблюдать как Сар готовится к празднику: накануне на ранней заре зажигались тоныры[8], густой дым из ердиков в обнимку с искрами огня клубился над крышами домов и поднимался к ещё погружённому в крепкий сон фиолетовому летнему небу; бабушки в огромных медных котлах варили праздничные блюда, которые наполняли воздух сводящим с ума ароматом, пекли хрустящий, поджаристый лаваш, мамаши хватались за веники и мётлы и наводили порядок в доме и во дворе, не упуская из виду ни одного уголка, ни одной мелочи, а малыши, ещё не умывшись и шлёпая босиком, восторженно путались в свисавших с верёвок свежевыстиранных простынях и одежде, играя в прятки с одышливым стариком-ветром, так смешно обнаруживавшим себя во вздувшемся белье.

В полдень всё неожиданно менялось: солнце одним махом опрокидывало на землю свои кипящие огнём чаны, и мир словно замирал, парализованный зноем – озеро переставало дышать, тени стремились забиться в самые труднодоступные щели, чтобы спрятаться там от испепеляющих глаз солнца, горы, сдвинув плечи и прикрывая обожжённые лбы потрёпанными шапками облаков, стояли в бесчувственном забытьи, человек и скотина исчезали, словно провалившись сквозь землю, и ветер, нашедший спасение в тёмных чащах, едва слышал удары собственного сердца, которые становились всё слабее. Воцарялась какая-то палящая одичалость, – точно оцепенелую грудь земли придавила кем-то второпях освежёванная и брошенная туша неведомого зверя. «Год умирает, чтобы снова родиться завтра, вместе с праздником Вардавара», – говорила мама, с нескрываемой радостью глядя на сына и улыбаясь то ли озорно, то ли виновато. Арег знал, что после этих слов, она непременно добавит: «Арег, ты родился в Вардавар, но какого числа это было, признаться, не помню». Арег при этом многозначительно усмехался; он не очень-то хорошо представлял, что означает «день рожденья», поскольку в глубине души тайно уверовал в то, что не было такого времени, когда не было его, и впредь не будет такого времени, когда не будет его; он всегда есть. Но то, что в день Вардавара год рождается заново, было для него до удивления просто и естественно.

В тот миг, когда, казалось, всё умирает от удушливой жары и время, сгорев, превращается в пепел и пропадает в лишённой ветра безвестности, с макушки Большого утёса вдруг раздавались глухие звуки песни и радостные возгласы. Разодрав раскалённую оболочку неподвижного полдневного безмолвия, спустившиеся с неба голоса волнами заливали окрестность. Немного погодя, словно росток, пробившийся из недр Большого утёса, появлялась голова маленького бычка со звёздочкой на лбу, беленькая шейка и молодые рога которого были украшены золотыми венками бессмертника. А за ним следовала длинная процессия одетых в разноцветные наряды детей, которые с громкими криками и звонкими песнями спускались к домам.

Ещё издали заслышав ликующие вопли малышей, улыбающиеся бабушки выходили на порог и, убедившись, что праздничное шествие приближается, проворно возвращались в дом, из тёмных уголков, где в мешочках с мукой хранились яйца, доставали яичко и, зачерпнув воду большой кружкой, выходили навстречу детям. Что-то про себя бормоча, они выливали воду на голову бычку, а яичко опускали в сплетённую из камыша корзинку, которую торжественно прижимал к груди один из малышей. Когда очередь доходила до их дома, мать Арега уже стояла наготове – с яичком в одной руке и кружкой воды в другой, а сам он нетерпеливо бежал и присоединялся к детям. Было так интересно и весело вместе с ними просить яичко у собственной матери! Переходя от дома к дому, Арег потихоньку начинал отставать от процессии: ужасно неловко без конца просить подношения, но и отойти в сторонку не хватало духу: ему казалось, что, нарушив порядок, он обидит Вардавар и тот больше никогда не придёт.

Обойдя Сар из конца в конец, дети, подобно изнывающим от жары ягнятам, увидевшим наконец воду, толкаясь и мешая друг другу, галдящей толпой скатывались в Лощину Бессмертников и, отпустив мокрого от рогов до копыт бычка, валились на траву и выпивали собранные в корзину сырые яйца – все до одного.

Осторожно разбив скорлупу доставшегося ему яйца и чуточку расширив отверстие, Арег втянул в себя студенистую массу и его слегка передёрнуло, точно от соприкосновения с чем-то бесформенным, зыбким, ещё не сформировавшимся, ещё не существующим. Он оглянулся по сторонам и с удивлением заметил, что мир тоже представляет собой нечто вроде яйца – с густым желтком обожжённой солнцем земли и белком неба, – и он, сидя внутри этого гигантского яйца, глотает такое же яйцо; а всё, что остаётся в итоге, – вот эта распластанная на склоне Лощины Бессмертников, тающая под напором зноя бесплотная тень, именуемая Арегом.

Он медленно закрыл глаза и погрузился в глухое полузабытьё до тех пор, пока внезапно проснувшийся ветер не принёс со дна лощины острый аромат бессмертников и в уши не ворвался дикий ор ребятни.

– Дождь!.. Дождь!.. – вопили дети, прыгая от неописуемой радости. – Бычок принёс нам дождь!..

Тут и там начинало накрапывать. Арег поискал глазами, но не нашёл в затянутом белым маревом небе ничего похожего на облако: откуда же он взялся, этот дождь? Потом его внимание привлёк бычок: с него сняли праздничные украшения – и вот он уже лениво пощипывает траву; но как может принести дождь это ничем не примечательное животное? И лишь по дороге домой, когда вокруг уже стало черно, как ночью, когда небо, всё в неведомо как и откуда появившихся тучах, корчившихся под тяжестью скопившейся в них влаги, начинало угрожающе громыхать, когда далёкие горизонты время от времени вспыхивали ослепительным огнём молний и на землю оглушительно низвергался потоп, Арег с душевным трепетом уловил в этом кипучем, бешеном ливне новое начало, которое одновременно со всех сторон поднималось вверх, к его сердцу, и лишь тогда полностью осознал, что наступил Вардавар. В груди у него крепла какая-то невозможная, всепоглощающая любовь и неизбывная тоска по чему-то безвестному; он был так взволнован, что открыто, не таясь, плакал. Может быть, и небо, как и он, плачет от той же невозможной любви?..

После дождя Арег увидел Сар преображённым до неузнаваемости: насыщенный влагой воздух искрился, свет, ослепительно белый, пенился вокруг; съёжившиеся в тёмных углах длинные бледные косички ручейков, по капле ронявших слёзы в безнадёжном ожидании, теперь разлились и весело до беспамятства хохотали, когда их проказливо щекотали встречные кусты; рождённые утёсами в самых немыслимых местах юные озёрца, младенчески картаво лепетали какие-то слова; речушки, будто только что научившиеся течь, по-юношески бойко перепрыгивали через скользкие валуны; угрюмо-гордые старозаветные ветры исполинскими шагами проносились над горными гребнями, не обращая внимания на мольбы вьющегося далеко внизу, над крышами каменных домов, дыма («И меня возьмите с собой!.. И меня возьмите!»); в одночасье разросшийся застенчивый пырей осторожно тянулся к озеру, чтобы поцеловать его вспухшие губы; а раскрывающиеся в трещинах камней цветы улыбались светло и радостно, опьянённые собственным смешанным с росой ароматом. От обилия света сердцу Арега становилось тесно в груди, он чувствовал, что именно в этот миг начинается настоящий праздник.

Вечером, поднимаясь на крышу дома, чтобы взять красиво разложенные вокруг ердика ломтики чортана[9], из которого мама готовила удивительно вкусный суп, он видел в лучах закатного солнца первых гостей, пришедших из дальних мест. Это были незнакомые люди, ухоженные, аккуратно одетые, весьма строгого вида, которые словно только что опустились с неба и теперь спокойно и безмятежно прогуливаются по Сару. Их властное и самоуверенное присутствие всегда внушало Арегу робость, ему казалось, что их прислали сюда, чтобы проверить, правильно ли здесь отмечают праздник Вардавара. Арег невольно восстанавливал в памяти последние предпраздничные дни и облегчённо вздыхал: «Нет, всё в порядке». Его переполняло пьяняще-радостное чувство: завтра, в день Вардавара, горы и ущелья содрогнутся от песен и танцев, от громких приветствий взрослых, от счастливых криков детей, обливающих друг друга водой, и отголоски их весёлых игр, смеха и звонких голосов взлетят до самого неба.

– Посмотрим, какой подарок сделает тебе завтра отец, – сказала мама, задув лампу.

Но хотя лампа погасла, фитиль ещё несколько мгновений продолжал тлеть, пока мерцающий огонёк не поглотила тьма. И неожиданно сердце Арега сжалось от непонятной тревоги. Он упрекнул себя в том, что в сутолоке дня позабыл об Астхик, которая в Сар так и не приехала.

«Может быть, утром приедет…» – шепнул он себе и попытался угадать, увидит её завтра или нет, но при этом какая-то неосознанная тоска изменила ход его мыслей. Бессмысленными показались ему все надежды и ожидания, которые, как эта погасшая лампа, исчезнут во мраке, не оставив следа. Согласно некоему нелепому закону, ему не дано знать, что будет завтра. Почему же известно то, что произошло вчера и что происходит сегодня, но при этом невозможно знать, что произойдёт завтра? Это как насмешка над ним. Словно кто-то подкрался сзади и двумя руками крепко закрыл ему глаза, чтобы он не знал того, что случится, и ему остаётся лишь строить догадки: кто этот человек, играющий с ним в подобные игры? Он вспомнил, как в прошлый Вардавар Астхик окатила его полным ведром воды, а он в ответ не посмел даже обрызнуть её. Астхик с венком из бессмертников на голове от души смеялась вместе с подружками. И это бесхитростное веселье было таким светлым и заразительным, что и сам Арег громко расхохотался. Он мысленно хотел было представить себе подобную картину и в будущем, но понял, что это невозможно: теперь он не сделает даже попытки облить Астхик, зная, что любит её; может быть, только издали будет следить, как она радуется. Получается так, что он всегда любил Астхик, только не догадывался об этом. Странно, что между ним и ею непреодолимой преградой стоит любовь и мешает им быть вместе. Тут у Арега перехватило дыхание: он впервые допустил мысль, что Астхик тоже любит его, только не показывает этого, и вполне возможно, что вот сейчас, в эту самую минуту она думает о нём…

Арег сам не заметил, как уснул.

Ему приснилось: он стоит на вершине Бычьего Рога и напряжённо следит за большой и яркой звездой. Она так близко, – кажется, можно протянуть руку и потрогать её. С замиранием сердца он ждёт: если она сорвётся вниз, Астхик придёт на свидание. Наконец звезда начинает подрагивать, но, вместо того чтобы упасть, по красивой дуге устремляется вверх, в самую высокую точку неба, и вскоре исчезает из поля зрения. Сбитый с толку, он пробует отыскать её, но с удивлением замечает, что земля и небо покрыты напоминающим пену непроницаемым туманом. Это его пугает: Астхик может заблудиться! Он хочет что-то придумать, чтобы спасти её. Беспокойно озирается и немного в стороне видит старую, потрёпанную тетрадь, в которой записаны его стихотворения. Он рвёт тетрадь, делит её на четыре равные части и кладёт их друг на друга, чтобы зажечь костёр. Подносит к ним огонь, но бумага не вспыхивает, а лишь тлеет и дымится. Он дует изо всех сил, хочет разжечь пламя, но тщетно. Непроизвольно тянется к стоящему рядом ведру с чистейшей родниковой водой и опрокидывает его на костёр. И вдруг – о чудо! – костёр, вместо того чтобы окончательно угаснуть, ярко вспыхивает, и языки пламени достигают неба. От радости он прыгает вокруг огня. Но тут же чувствует, как в затылок бьёт мощная струя воды, и слышит за спиной шаловливый смех. Оборачивается и ошеломлённо замирает: вокруг зелень, погожий день, солнце сияет в молочно-синем полуденном небе, а перед ним стоит залитая золотыми лучами Астхик. Содрогаясь всем своим худеньким, хрупким телом, она хохочет не переставая. Ему тоже становится смешно, но Астхик выливает на него второе ведро. Он пытается заслониться руками, но застывает, поражённый: оказывается на нём нет ни единого мокрого пятнышка! «Теперь твой черёд», – весело говорит Астхик, оправляя платье и возвращая на место съехавший с головы венок. Склонив голову к плечу, она кокетливо улыбается и напряжённо ждёт. Он поднимает ведро, но видит, что в нём не вода, а грязная жижа. «Ну же, не мешкай! – подзадоривает его Астхик. – Мне некогда, бабушка Затик меня, наверное, заждалась». – «Да ведь в ведре какая-то чёрная вода, – оправдывается он растерянно, – как могу я вылить это на тебя!» – «Значит, ты меня не любишь!» – сверкает глазами Астхик и, обиженно отвернувшись, хочет уйти. «Нет, не уходи! – умоляет он. – Я сейчас…» Нехотя подняв ведро и вылив на Астхик грязную воду, он в ужасе застывает: Астхик исчезла, а там, где она только что стояла, видна лишь небольшая яма, полная зловонных помоев. Руки Арега бессильно повисают вдоль тела, от боли и отчаяния ему хочется кричать, плакать, но кто-то, подойдя сзади, сочувственно кладёт ладонь ему на плечо. Круто обернувшись, он видит перед собой худого, длинноволосого мужчину со смуглым лицом, который широко улыбается ему, обнажая ослепительно белые зубы. «Не горюй, Арег, – утешает он тонким, девчачьим голосом Звездочёта. – Всё это пустая игра». – «Это ты, Мик?» – удивляется он, и его голос эхом отдаётся в непроглядной тишине какой-то пещеры. Не ответив, человек поворачивается и уходит прочь, энергично потирая руки и подняв воротник пальто, словно ему холодно. Он медленно удаляется в сторону какого-то тёмного коридора. «Подожди!» – кричит Арег и уже собирается броситься вдогонку, но в это время свод пещеры с грохотом рушится, огромные камни и комья земли, громоздясь друг на друга, преграждают ему путь…

– Почему ты так вскрикнул, Арег-джан? – услышал он над собой тихий голос матери. – У тебя нигде не болит?

Арег с трудом разлепил глаза, и перед ним в темноте возникла её фигура в белой ночной рубашке. Он не откликнулся, потому что не сразу сумел определить, спит он или бодрствует. И почему-то его вдруг покоробила её ласковая заботливость, словно она хочет отвлечь внимание сына от чего-то гораздо более важного, что происходит в эту минуту.

– Спи, сынок, спи, утро вечера мудренее.

Мама бережно поправила одеяло, потом наклонилась и поцеловала Арега в щёку. От неожиданности он вздрогнул, повернул голову в её сторону, но увидел лишь удаляющуюся белую тень. И тут же невообразимо остро, каждой жилкой, каждой клеткой почувствовал собственное тело, и его пронзило чувство глубокого разочарования: все они, все без исключения – ходячая груда костей, нелепые скелеты, разбросанные подобно тем, что лежат на кладбище животных в полумраке забвенья, в мёртвой тишине…

– Арег-джан, – спустя какое-то время снова донёсся до него голос матери. – Что с тобой, почему ты не спишь? – опершись на подушку, спросила она с тревогой. – Завтра ведь Вардавар, приедет твой отец, хорошие подарки тебе привезёт. Поспи, завтра тебе надо быть бодрым. – Мать умолкла, словно чего-то ожидая, потом снова положила голову на подушку.

Арег промолчал. Натянул на себя одеяло и отвернулся к стене. Мать… отец… Вардавар… всё это пустое…

Снаружи послышался звук, похожий на конское ржание. Арег насторожился. Немного погодя ржание повторилось, на сей раз гораздо ближе. Потом в тишине раздался цокот копыт, тихий и сдержанный. Отец?..

– Анаит! – прозвучал в ночи густой и весёлый голос.

– Кто это? – Мать вскочила, торопливо оделась и бросилась отпирать дверь, когда тот же голос позвал снова:

– Анаит!

Арег сел в постели. В приоткрытую дверь скользнул и добежал до самого тоныра лунный луч. Арег хотел последовать за матерью, но вспомнил, что не одет и отступил в глубь комнаты.

– В чём дело, не случилось ли чего? – Мать, на ходу поправляя одежду, выскочила на порог.

По уважительным ноткам, прозвучавшим в её голосе, Арег предположил, что это Ванатур. Слегка пригнувшись, он выглянул из-под её руки.

Во дворе в ярком лунном свете и на самом деле был Ванатур – верхом на Кайцаке. Весь его величавый вид – гордая посадка в седле, отливающая серебром борода, белоснежная вышитая сорочка, синие брюки и чёрные башмаки на толстой подошве, лежащие на поблескивающих стременах, – был так внушителен, что он казался сказочным ночным видением.

– Ничего не случилось, – успокоил Ванатур. – Я еду в Капутан. Хочу взять с собой Арега, пусть увидит Гору Солнца. Он ведь не видел Гору Солнца?

– Нет, – неуверенно подтвердила мать.

Арег не поверил своим ушам. Волна неистовой радости захлестнула его с головой. Позабыв обо всём на свете, он бросился к постели и стал спешно одеваться.

– Да, – настаивал Ванатур. – Разбуди поэта, я решил взять его с собой.

– Да ведь ночь на дворе… – робко запротестовала мама.

– Вставай, поэт! – отметая её тревоги и возражения, крикнул Ванатур и рассмеялся. – Вставай, я повезу тебя в Капутан. Какой же ты поэт, если до сих пор не видел Гору Солнца! – весело попрекнул он Арега.

– Дай хотя бы еды приготовить на дорогу…

– Не надо, Анаит-джан, у меня всё есть. – Рукояткой кнута он ткнул в сторону висевшего на боку коня пухлого вещмешка. – Пошли, пошли, нам надо вовремя добраться. Эй, Арег!..

– Иду, иду! – стремглав выбегая во двор откликнулся он.

– Осторожно, не упади! – забеспокоилась мать.

Когда Арег оказался рядом с Ванатуром, Кайцак переступил с ноги на ногу и резко вскинул голову, как бы приветствуя. Свесившись с седла, Ванатур протянул Арегу руку, – тот ухватился за неё, сунул ногу в стремя и, приподнявшись, впервые вблизи увидел глаза полевого сторожа и был поражён: в них горели озорные огоньки, излучая теплоту и добросердечие.

– Присмотри за ребёнком! – не удержалась мать от последнего напутствия. – Чтобы не заснул и не упал с лошади.

– Не волнуйся, Анаит, Арег и мой ребёнок тоже, не только ваш, – многозначительно произнёс Ванатур, натягивая поводья.

Удобно устроившись на крупе Кайцака, Арег помахал рукой матери, с печальной улыбкой застывшей в лунном свете на пороге. Внезапно, точно очнувшись, она скрылась в доме, вынесла оттуда медную чашу с водой, которую выплеснула вслед коню[10]. Арег увидел тень её руки, описавшей на стене дома большую дугу, и его согрела радостная мысль: я счастлив…

Арег всегда мечтал подняться на далёкую гору Капутан, зная, что только с вершины Капутана можно увидеть Гору Солнца. Говорили, что Гора Солнца называется так потому, что каждый год в день Вардавара первый утренний луч, падающий на землю, освещает вершину Горы Солнца, и тому, кто хотя бы раз сумеет уловить это длящееся всего лишь миг явление, до конца жизни будет сопутствовать удача. Говорили, что очень немногим удавалось увидеть, как из ночной темноты возникает огромная гора… Человек может часами не мигая смотреть на небо и всё-таки ничего не заметить. Непонятно почему, Арег был уверен, что он-то способен не пропустить момента возникновения Горы Солнца, иногда ему грезилось, что он уже видел её. По словам отца, он лет с трёх без конца рисовал Гору Солнца – рисовал как попало и где попало: на бумаге, на дереве, на камне, на земле, и ему часто казалось, что он совершенно точно изобразил эту гору, но потом приходило горькое разочарование, когда отец брал его очередной рисунок и после недолгого изучения говорил: «Неплохо, Арег-джан, но большая вершина в действительности немного волнообразная вот в этой части, а малая чуть-чуть острее; как-нибудь в праздник Вардавара я возьму тебя на Капутан, и оттуда ты собственными глазами увидишь Гору Солнца».

Арег спал и видел этот день, но прошли годы, а он так и не наступил. Иногда Арег порывался напомнить отцу о его обещании, но каждый раз отказывался от этой мысли, видя, что отец постоянно занят, что он работает не покладая рук и ни на что иное времени у него не остаётся… И сейчас – в это невозможно поверить! – благодаря Ванатуру, вот так, буднично и незамедлительно может осуществиться его заветная мечта: на Кайцаке он едет в ночь перед Вардаваром, чтобы увидеть Гору Солнца. От избытка благодарных чувств Арегу страшно захотелось обнять полевого сторожа, но он постеснялся и тут же отдёрнул руки.

Ехать верхом на Кайцаке было так же непривычно, как непривычен был ему сам Кайцак. Это сильно отличалось от езды на Шохик, когда Арег постоянно чувствовал, как перекатываются под ним тугие мышцы кобылы и как щекочет ноздри запах её пота, от которого у него иногда перехватывало дыхание. Кайцак передвигался так плавно и легко, что слышно было только его ровное дыхание, а исходящий от него запах напоминал приятный аромат подожжённой камышинки; и Арегу казалось, что он скользит-летит в воздухе, а не едет верхом на коне.

С высоты Кайцака Арег поглядывал по сторонам, удивляясь тому, что отсюда ему видна каждая деталь. Ночь выдалась необычайно ясная, и невозможно было поверить, что этот мягкий, молочный свет рождён тоненьким серпиком сияющей в звёздном небе луны. Озеро безмятежно дремало в этой серебристой пустынности. Среди множества разбросанных тут и там кучек щебня чётко вырисовывались обломки скал, каменные глыбы; их островерхие тени гасли в прибрежных травах и кустах, неуловимо дрожавших от их прикосновения. Когда они приблизились к подножию Большого утёса, Арега поразила его огромность: лунный свет, скользя по скопищу камней, словно низвергался с небес на землю. Или наоборот – казалось, что это сам утёс, вырвавшись из неведомых глубин земли и протаранив воды озера, устремился вверх и вонзился вершиной в звёзды, став природной циклопической ступенью, по которой сонмы теней и потоки света то исчезают в бездонных толщах почвы, то взмывают в недостижимые высоты неба. Раскрыв от удивления рот, Арег наблюдал эту картину и был не в силах поверить, что это Большой утёс их Сара, как если бы видел сказочный сон. Неожиданно его слуха коснулся далёкий тихий звук, поднимавшийся откуда-то снизу, словно некто, схоронившись в недрах Большого утёса, шепчет завораживающие слова, почти не смыкая губ. Арег догадался: вода источника глухо и ритмично падает в чашу озера, и в трепетном ночном безмолвии это звучит как музыка.

Ах, какое же это будет чудо, если завтра, вернувшись в Сар, он удивлённо обнаружит, что дверь Астхикиного дома открыта, а сама она стоит на пороге с венком из бессмертников на голове! Уж на этот раз он не станет колебаться, как прежде, нет, не станет – подойдёт к ней и скажет прямо, что любит её. Хотя, пожалуй, будет лучше, если он сначала расскажет, где он был этой ночью. И во всех подробностях поведает ей о Кайцаке, о Ванатуре и о Горе Солнца. Астхик будет потрясена. И ещё не успеет прийти в себя, как он, собравшись с духом, наконец признается ей в любви. Астхик сделает вид, что ничего не слышала и начнёт не к месту задавать какие-то вопросы, но по её взволнованному виду он поймёт, что его признание достигло цели. Потом они растерянно умолкнут и потупятся, почти коснувшись головами. И тогда он поймёт, что Астхик не отвергает его, и будет самым счастливым человеком. А после этого они присоединятся к другим ребятам, чтобы вместе с ними радоваться, веселиться, играть в разные игры, не обмолвившись между собой ни словом, ни взглядом, но чувствуя взаимное присутствие и зная, что они всегда любили, любят и будут любить друг друга…

– Арег? – полусонный оклик Ванатура прозвучал по-старчески глухо.

– Чего, дедушка? – Арег вздрогнул, недовольный тем, что его оторвали от приятных мыслей.

– Ты спишь?

– Нет, думаю.

– Это хорошо, – похвалил Ванатур. – Думай.

Потом он улучит подходящий момент и покажет Астхик свои стихи, посвящённые ей. «Это всё ты написал для меня?» – зардеется от приятной неожиданности Астхик и начнёт листать своими тоненькими пальцами синюю тетрадку, удивляясь его красивому почерку, после чего, слегка шевеля нежными, почти прозрачными губами, неспешно прочитает названия стихотворений и восхищённо умолкнет, не находя слов…

Глубокий вздох Кайцака был похож на стон усталого человека. Неожиданно возникшая мысль застала Арега врасплох: да ведь он до сих пор не посвятил Астхик ни одного стихотворения! Каждый раз, когда он пробовал писать о ней, мысли его разбегались, а слова тут же теряли смысл…

Арег удручённо потупил взгляд.

Кайцак резко качнулся, отчего тряхнуло и всадников. Арег обеими руками вцепился в рубашку Ванатура, опасливо глянул по сторонам и понял, что они находятся по другую сторону Большого утёса и где-то рядом зияет непроглядной чернотой глубокое ущелье.

– Не бойся, Арег-джан, – не оборачиваясь, спокойно произнёс Ванатур. – Кайцак хорошо знает своё дело.

Арег непроизвольно ещё крепче прижался к полевому сторожу. Вздёрнув бороду, тот весело расхохотался:

– Может, повернём обратно?

– Нет… нет… – возразил Арег дрожащим голосом.

На краю обрыва Кайцак на мгновение остановился, потом стал неторопливо спускаться, на удивление легко и безошибочно ориентируясь среди скал и кустарников. Чувствовалось, что тропинка хорошо ему знакома: видимо, он ходил по ней много раз. Чем ниже они опускались, тем плотнее становился сумрак, а вместе с ним и тишина; её нарушало лишь равномерное дыхание коня. Вскоре Арег перестал что-либо различать, вокруг была сплошная мгла, исполненная каких-то ещё не рождённых, не обретших формы и обличья понятий, значений и безымянных тайн, внутри которых зрело, взбухало, поднималось нечто горячее, кровное, заветное. Это было похоже на сон наяву, сон, в котором замешиваются сновидения. В тот миг, когда ему показалось, что и сам он тает и растворяется в сумраке, Кайцак неожиданно остановился. Они были уже на дне ущелья. Откуда-то веял лёгкий, едва ощутимый ветер, от которого Арег очнулся и стал медленно выплывать из темноты небытия. Он пошевелился, сидя на крупе Кайцака, и вновь ощутил своё присутствие в этой реальности.

– Держись за меня покрепче, Арег, – услышал он зычный голос Ванатура. – Начинаем подъём!

Наверху, у самого обрыва, стояло большое дерево, словно выросшее из мрачной бездны. Дерево было залито серебряным светом луны, в гущине его широкой кроны сверкали какие-то трепетавшие на ветру нити. Когда они поднялись выше и приблизились к дереву, из редеющего сумрака уже отчётливо проступили его ствол, ветки и крона – такая раскидистая, что заслонила собой чуть не весь небосвод. В редких просветах листвы искрились звёзды, похожие на свисающие с веток гроздья плодов, а нити попрыгивали в воздухе, словно соревнуясь между собой. Эта картина заворожила Арега. Поразительно, что на такой высоте может вырасти огромное пышное дерево, да ещё и в одиночестве, в пустоте, склонившись над пропастью.

– Дедушка, как это дерево смогло вырасти здесь, на высокой скале?

– Потерпи, скоро узнаешь.

Продолжая подниматься, Кайцак вошёл в тесный проход между двумя громадными утёсами. Дерева уже не было видно. Были только две громады, словно две высоченные морские волны, поднявшиеся друг против друга и окаменевшие за секунду до столкновения. Теперь их разделяет лишь эта узкая тропинка. Настолько узкая, что кажется, утёсы вот-вот сомкнутся и раздавят коня вместе с всадниками. Однако утёсы оставались незыблемы, и Кайцак продвигался вперёд спокойно и беспрепятственно. Напротив, они, эти утёсы, словно опомнившись, в последний миг отпрянули, чтобы дать им пройти. Как ни странно, оба эти предположения могут быть верны. Арег пожал плечами. И тут прямо над его головой раздался громкий голос Ванатура, который вдруг затянул песню.

То была довольно странная песня, Арег слышал её впервые. Мелодия, тоже совершенно незнакомая, тем не менее приятно согревала ему сердце. Разливаясь волнами, звуки песни отдавались раскатистым эхом в темноте, будоража безжизненную пустынность ночи. Когда Ванатур умолк, в ушах Арега внятно прозвучал припев песни:

– Ты, дедушка, здорово поёшь, – искренне похвалил он.

– Э, Арег-джан, – растягивая слова, ответил польщённый полевой сторож. – Этой песне столько же лет, сколько этим горам и долинам, сколько тому большому дереву или звёздам…

Кайцак шумно вздохнул.

А в следующую минуту скакун встал на дыбы и совершил изящный прыжок, после которого камни и щебень из-под его копыт с грохотом посыпались вниз, в темноту, и по весёлому ржанью Кайцака Арег понял, что они выбрались из ущелья.

Конь бодро направился в сторону дерева, словно радуясь тому, что снова чувствует под ногами твёрдую и надёжную почву. Его оживлённое фырканье говорило: я горд, что сумел с честью преодолеть пропасть. Его гладкое, упругое тело, покрытое обильным потом, сверкало под скользящим лунным светом. Распространяя вокруг силу и уверенность, Кайцак двигался попеременно то сквозь свет, то сквозь сумрак. И казалось, что он раздваивается, что в нём живут сразу два коня: белый и чёрный. В этом, по-видимому, и кроется секрет его необыкновенной силы…

Когда они вошли под огромную тень дерева, Арег понял, что нити, увиденные им издалека, – ленточки желания, привязанные к веткам. Удивительно, что в мире так много желаний! Кайцак остановился.

– Это дерево Вардавара! – повернувшись к полевому сторожу, воскликнул Арег как человек, сделавший открытие. – До чего красиво!..

– У тебя есть какое-нибудь желание? – ласково спросил Ванатур, которого тронул искренний порыв Арега. – Тогда слезай с коня и вручи его дереву.

– Нет… нет у меня желания, – печально проговорил Арег и в замешательстве стал лихорадочно рыться в карманах…

Полевой сторож расхохотался.

– Мой мальчик, – весело упрекнул он Арега, – ты ведь поэт, неужели у тебя нет никакого желания, никакой мечты?.. – Он сунул руку в карман и вытащил длинную ленточку. – Возьми, загадай желание и привяжи это к дереву.

Арег схватил ленту и моментально спрыгнул с коня. Он уже придумал себе желание и теперь хотел как можно скорее привязать ленту к ветке. Прошу тебя, дерево, сделай так, чтобы Астхик завтра же приехала в Сар…

Он дважды обежал неохватный ствол, ища подходящую ветку, но все они были слишком высоко, и он видел перед собой лишь хмурую потрескавшуюся кору. Огорчённый, он пошёл на третий круг, когда заметил небольшую – длиной с его ладонь – юную, только что появившуюся ветку. Встав на цыпочки, дотянулся до неё и стал привязывать ленту. Хотел шёпотом поделиться с деревом своей тайной, но непонятное, тяжёлое и смутное чувство не давало выговорить ни слова. Кое-как затянул узел и опрометью побежал обратно, точно какой-то громадный змей, спавший под деревом, вдруг проснулся и бросился за ним. В ужасе Арег взлетел на коня и припал к его горячему телу. Слегка вздремнувший полевой сторож очнулся и вскинул голову.

– Привязал, – дрожащим голосом сообщил Арег и судорожно глотнул слюну.

– Молодец, – кивнул головой Ванатур. – Поехали.

Арег обернулся. Привязанной им ленточки не было видно. Ветер утих, и дерево Вардавара целиком погрузилось в сумрак.

Оставив позади дерево желаний и перейдя на рысь, Кайцак спустился в тихую лощину и погрузился в тень. Арегу показалось, что они пересекли некую границу, он ощутил боль в висках. Когда Кайцак с той же лёгкостью преодолел противоположный склон, Арег словно потерял связь с собственным телом, которое непомерно увеличивалось и разрасталось.

Потом его ужаснуло то, что открылось взгляду: обширная долина простиралась от горизонта до горизонта, залитая холодным и нереальным лунным светом и окружённая бесчисленными созвездиями, сияющими в бездонной небесной глубине. При этом ни земля, ни небо, ни звёзды, ни луна никак не связаны друг с другом, единственное, что их объединяет, – абсолютная тишина. Дрожь пробежала по телу Арега, он инстинктивно придвинулся ближе к Ванатуру. Тот внезапно повернулся в седле и указал куда-то кнутом.

– Смотри, Арег, вон он, Капутан…

Но прежде чем взглянуть в указанном направлении, Арег увидел лицо полевого сторожа, непривычно напряжённое. Это было лицо строгого учителя, угрюмое и отталкивающее, и Арег оробел: показалось, что и Ванатур покидает его, оставляя один на один с этим холодным и чуждым царством луны.

– Где? – в замешательстве спросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Ванатур показал движением головы. В безмерном далеке, там, где едва виднелась неясная линия горизонта, отражая сияние луны и звёзд, высилась удивительно синяя гора, чья остроконечная вершина, словно оторвавшись от подножия, вихрем взмыла в небо. Сердце Арега переполнилось неописуемым восторгом: он впервые, точно далёкую нежную ласку, ощутил незримое, но живое присутствие Горы Солнца, что всегда казалась ему чем-то невероятным.

– Но как мы доберёмся до неё, дедушка? – в отчаянии спросил он. – На это не хватит года!

Ванатур улыбнулся.

– Кайцак доставит нас туда с быстротой молнии, – произнёс он гордо и внушительно. – Капутан, дорогой Арег, на самом деле не так уж далеко от нас: глазом не успеешь моргнуть, как окажешься на его вершине. – Он озорно рассмеялся.

Это ребячливое бахвальство так понравилось Арегу, что он снова проникся к Ванатуру самыми тёплыми чувствами.

Кайцак тронулся с места.

Арег напрягся, ожидая, что он тут же помчится во весь опор к Капутану, однако, как ни странно, конь вовсе не собирался ускорять шаг: свесив голову, точно от усталости, он неторопливо двигался по долине, оказываясь то в тени, то под светом. Иногда даже казалось, что конь постепенно замедляет движение и едва передвигает ноги. Та же неповоротливость виделась Арегу во всём: луна светит медленно, звёзды сверкают медленно, Капутан медленно маячит далеко впереди, медленно дышит полевой сторож, а его широкая спина – непроницаемая стена, которая, медленно покачиваясь, всё собой заслоняет…

Арег попытался мысленно высчитать оставшееся расстояние, но понял, что не может: в голове неподвижность и замкнутость, веки наливаются тяжестью, а всё тело словно наполняется воздухом, и он как-то незаметно взмывает вверх. Что это там за струна, что так невыразимо мягко и беззвучно лопнула и почти неразличимым лучиком света летит сквозь сумрак пустоты? И есть лишь этот полёт, а его тело недвижно и бесчувственно. Где он и что он делает? Надо проследить за этим ускользающим лучом. Это ведь тот самый луч, ради которого он и отправился в дорогу, чтобы увидеть, как он коснётся вершины Горы Солнца. Он сам – этот луч, который уже возвращается домой. И счастлив безмерно, счастлив до невозможности, потому что скоро, очень скоро начнётся Вардавар и он увидит Астхик…

– А-а-а! – невесть откуда донёсся далёкий, глухой голос и тут же оборвался.

Арег поднял веки, но ничего не увидел: перед ним была темнота. Хотел снова закрыть глаза, но тут его пронзила неожиданная мысль: а жив ли он вообще? В тот же миг услышал собственное дыхание. Удивился тому, что он не дома, не в собственной постели, а вроде на спине какой-то лошади, и под головой у него не подушка, а чья-то спина, подобная стене, которую он крепко обнимает обеими руками. И вдруг его охватила такая острая тоска по матери, по дому и собственной постели, что сердце у него сжалось.

– Ма!.. – слабым голосом позвал он.

– Арег-джан? – Спина шевельнулась, и вопросительно-насмешливо прозвучал голос, вроде знакомый, но невозможно определить, кому он принадлежит. – Проснись, мы уже на месте!

Арег чётко уловил лишь слово «место» и беспокойно зашевелился. Сонным взглядом обвёл окрестность, но ничего не смог разглядеть: в голове был плотный, непроницаемый туман, такой же, как перед глазами.

– Где я?..

Ванатур спрыгнул с седла, склонился головой над Арегом и в полутьме по-отечески улыбнулся.

– Ты всю дорогу сладко-сладко спал, дорогой Арег, – ласково произнёс он и сунул ногу Арега в стремя. – Мы уже на вершине Капутана. Я ведь тебе сказал, что ты и моргнуть не успеешь как окажешься у цели, а ты мне не поверил. – Полевой сторож улыбнулся мягко и растроганно. – Обопрись на стремя и наклонись ко мне. – Вытянув руки, он обнял Арега и легко, точно тот был легче пёрышка, опустил на землю. Арега поразила богатырская мощь Ванатура.

Коснувшись ногами земли, он окончательно проснулся. Огляделся и не поверил своим глазам: он в небе, на недосягаемой высоте! Словно прилетел сюда на крыльях невидимой птицы. Услышал громкое дыхание Кайцака и сумел разглядеть, как вздымаются и блестят от пота его бока. Лишь теперь он убедился, что это не сон: он преодолел верхом на коне невообразимое расстояние.

– Это не конь, это молния, настоящая молния! – словно подслушав мысли Арега, с каким-то неизъяснимым блаженством подтвердил Ванатур и, обняв шею скакуна, поцеловал его у глаз. На мгновение в скупом лунном свете стало видно, как из трепещущих ноздрей Кайцака вырывается пар, освещая полумрак белыми потоками своего мощного выдоха.

Ванатур разнуздал коня, снял с него седло и, погладив ладонью гриву, отпустил. Усталый, но выполнивший свой долг Кайцак торжественным шагом двинулся в сторону утёса с широким основанием и чернеющим посередине подковообразным проёмом, молча вошёл в эту зияющую щель и исчез.

– Куда это он пошёл, дедушка? – протерев глаза и зевнув, удивился Арег.

– Пошёл на своё место, отдохнуть, – глядя на утёс, в котором скрылся конь, небрежно ответил Ванатур и повернулся к Арегу. – Ты тоже погуляй, разомни ноги, приди в себя, пока я тут стол накрою.

Арег не успел сделать и нескольких шагов, как вокруг заметно потемнело, точно чья-то незримая рука резко выключила лунный свет. Взглянул вверх, но не сумел отыскать луны, которая только что сияла у него над головой. Это его сперва озадачило, но то, что он увидел, заставило его восторженно вскрикнуть: из густой черноты нависшего над вершиной Капутана неба на него глядели бесчисленные крупные звёзды, такие близкие и яркие, что, казалось, он слышит в ночной тишине их лучистое дыхание. Расплывчато-вялое сияние луны сменили отливающие золотом лучи звёзд, чётко отделившие свет от мрака. Вершина Капутана, издали казавшаяся острой, как шпиль, на самом деле была окружённой скалами ровной, как тарелка, и довольно обширной площадкой, окружность которой испускала какой-то синеватый отблеск.

Находя дорогу между валунами, Арег вышел к краю площадки и остановился: звёздные лучи, скользя по гладкой поверхности отвесных скал, окаймляли горы голубоватым свечением, по ту сторону которого – как над головой, так и под ногами – не было ничего, кроме звёздного безграничья. Пристально глядя в небо, Арег чувствовал, как его тело медленно впитывает звёздный свет и как он сам медленно растворяется в нём, и это то, ради чего стоит жить! Лёгкий ветер коснулся щеки, казалось, его посылают звёзды, и внезапно сердце Арега стало часто-часто биться: откуда возникнет Гора Солнца – справа, слева, спереди, сзади? Похолодел от мысли, что может пропустить решающий миг, и стал тревожно оглядываться по сторонам, но обнаружил, что вокруг ничего нет, кроме того же неба, тех же звёзд, той же ночи. То, что он сейчас переживает, словно не имеет с ним никакой связи, а принадлежит Капутану. Это гора живёт вместо него…

Справа от себя, довольно далеко, он разглядел в темноте какую-то одинокую скалу. Терявшимися в скупом свете очертаниями она напоминала огромную рыбу, выпрыгнувшую из ночного моря звёзд и окаменевшую в напряжённом вертикальном полёте. Любопытство заставило Арега побежать к скале, но по мере того как он приближался к ней, скала постепенно преображалась, становясь похожей уже на исполинского роста человека: с островерхой шапкой на голове и с накинутым на плечо плащом он смотрел куда-то вдаль. Может быть, это надгробный памятник? Но кому?..

– Дедушка Ванатур, – крикнул Арег, взглядом ища полевого сторожа, однако того нигде не было видно.

В центре вершины громоздились какие-то тёмные груды валунов, увенчанные круглой, похожей на громадное колесо вертикальной скалой. Арег кинулся туда, на бегу ещё раз выкрикнув имя полевого сторожа, да так громко, что звёздная бездна откликнулась тревожным эхом:

– Дедушка Ванатур!

– Что, Арег-джан? – отчётливо и ясно прозвучал со стороны валунов спокойный голос Ванатура.

Арег, добежав до цели, остановился, но был не в силах что-то разглядеть среди погружённых в темень хмурых камней.

– Не бойся, Арег, я здесь, – снова послышался голос Ванатура, на сей раз откуда-то сверху. – Тут есть ступеньки, держись за камни и осторожно поднимайся ко мне.

Арег внимательно осмотрелся и углядел узкую тропку между двумя валунами, ведущую вверх. Догадался, что Ванатур находится где-то там, у громадной скалы-колеса, бледный отблеск которой словно окроплял царящий внизу сумрак.

И стал подниматься.

Несколько попыток вскарабкаться по тропинке ни к чему не привели: ноги скользили на гладких камнях и Арег снова и снова съезжал вниз. Отчаявшись, он хотел позвать на помощь Ванатура, но тот не показывался, а окликнуть его Арег не осмелился. Как бы там ни было, надо действовать самостоятельно. Хорошенько всё рассмотрев, он уже убедился, что никаких ступенек там нет, и именно мысль о них мешает ему подняться. Когда он пустил в ход не только ноги, но и всю ловкость тела, и наконец выбрался наружу, его встретил проказливый голос Ванатура.

– Ты прав…

Арег удивлённо обернулся и обнаружил полевого сторожа всего в нескольких метрах от себя. Опираясь спиной о скалу, Ванатур сидел перед круглым и ровным, как стол, камнем и по-стариковски неспешно расставлял на нём еду. Лицо его скрывалось в тени, но в отражённом от поверхности утёса свете звёзд вполне чётко вырисовывались контуры его тела. Сейчас Ванатур был похож на полую фигуру. Арега поразила какая-то кружевная нежность воздуха, который словно медленно сгорал в ночи. И сам он тоже образован из этого сгорающего воздуха и выглядит так же, как Ванатур.

– Арег-джан, это – вершина Капутана, – сказал Ванатур. – Здесь кончается мир.

– Дедушка, а тот камень, что торчком стоит, – чья-то могила?

– Какой камень? – не отрываясь от своего занятия, небрежно спросил Ванатур.

– Вон тот, что похож на человека, – указал Арег на высокую фигуру, поблескивавшую в сумраке.

Ванатур улыбнулся.

– Если камень похож на человека, значит, это обязательно могильный памятник? – Выпрямляясь, полевой сторож бросил на Арега взгляд исподлобья.

– А я думал, что там человек похоронен, – произнёс Арег немного разочарованно.

Ванатур промолчал. Арег уселся напротив него за каменный стол и невольно стал разглядывать скалу-колесо. Она и в самом деле походила на внушительных размеров колесо, наполовину погружённое в сумрак, которое неощутимо вращается на фоне звёздного неба. Или, скорее, наоборот – это небо вращается вокруг него. Арег недоумевал: всё видится то эдак, то совсем иначе! Кажется, нет ничего, что всегда остаётся собой. Почему это так?

– Если поешь, скажу, – снова раздался голос Ванатура.

Арег ошарашенно посмотрел на него. Уже который раз полевой сторож читает его мысли, – будто они без конца думают об одном…

– Мы прошли большой путь! Ешь, иначе выдохнешься. – Ванатур с улыбкой кивнул на еду.

Запах свежего лаваша сводит с ума. Живот ноет от голода. Так бы и набросился на все эти яства и проглотил до последней крошки. Он кое-как сдержал себя и степенно протянул руку к хлебу. Вдруг заметил на каменном столе ещё одну порцию хлеба и в тот же миг уловил неощутимое присутствие кого-то третьего.

– Здесь есть кто-то, дедушка? – Рука Арега повисла в воздухе, а голос дрогнул.

– Есть…

– Где он? – Арег в недоумении огляделся.

– Вон там. – Ванатур указал пальцем на одинокий камень.

Арег был поражён.

– Ты был прав, мой мальчик, под этим камнем могила: здесь похоронен мой отец, – скорбно произнёс Ванатур. – Его, как и тебя, звали Арегом. Тебя назвали его именем.

– Знаю.

– Когда я был примерно твоего возраста, отец в первый раз привёз меня сюда и показал Гору Солнца. С того дня ночь перед Вардаваром я всегда провожу здесь. Он попросил меня похоронить его у этого одинокого камня, когда почувствовал, что умирает.

Полевой сторож умолк. Арег повернулся в сторону могильного камня, словно для того, чтобы убедиться: то, что он чувствовал, и то, что услышал, полностью совпало. И неожиданно проникся неизмеримо глубокой родственной близостью к навеки уснувшему под одинокой скалой Большому Арегу…

– Дедушка, а Гора Солнца появится с этой стороны? – Кивнув на каменное колесо, Арег повернулся к Ванатуру, но встретив его сосредоточенно-отрешённый взгляд, стушевался.

– Да… – очнувшись, подтвердил Ванатур. – Надо готовиться, Арег-джан, скоро рассвет.

Он убрал со стола, сложил в рюкзак остатки еды. Потом поднялся и, глянув на Арега, не удержался от улыбки. Арег ответил ему улыбкой. Полевой сторож жестом подозвал его к себе. Арег встал, обошёл каменный стол, остановился на указанном ему месте и тут же ощутил пробежавший по спине холодок: всё вокруг как-то сразу погрузилось в кромешную темноту…

Казалось, весь мир – небо, земля, Капутан, могильный камень, скала-колесо, Ванатур и он сам – перестали дышать и застыли. И тьма тоже застыла. Словно закрылось громадное око и время бесследно исчезло…

Внезапно в этом непроглядном небытии появилась крошечная – с булавочную головку – светящаяся точка. Она задрожала, вспыхнула и в бездонном море мрака едва проглянула тоненькая долька света. В следующее мгновение темнота раскололась, небо и земля отделились друг от друга. И мгновенно беззвучно взмыла вверх необъятная гора, закрыв собой и небо и землю. У неё было две вершины, большая и малая, которые сверкнули одинаково ярко, после чего наступило спокойное господство света – неподвижного, блаженного и счастливого…

– Это всё, – донёсся далёкий голос.

Арег открыл глаза, и первым его чувством было то, что его жизнь началась и закончилась в один и тот же миг.

– Куда делась Гора Солнца? – с трудом выговорил он.

Ванатур неопределённо показал рукой на затянутый мглой горизонт.

Арег почувствовал, что увиденное и пережитое им моментально улетучилось, Гора Солнца глубоко укрылась и уже навсегда останется в нём – как неизменный луч света, как память о сокровенном соприкосновении…

Начинало светать. В спину дул острый, пронзительный ветер. Утренние сумерки сменились медленно наплывавшим непроницаемым туманом, и Капутан погружался в холодную влагу облаков.

Арег не издавал ни звука, словно потерял способность говорить. Взглядом следил за полевым сторожем, который, склонив голову, что-то искал в своём рюкзаке. Наконец извлёк кусок какой-то белой ткани, расстелил на каменном столе, бережно положил на него оставшуюся с ночи еду и завязал в узелок. Руки у него дрожали.

– Это тебе на дорогу. – Разогнув спину, он как-то жалко улыбнулся.

Арег недоумевающе посмотрел на полевого сторожа, и сердце у него дрогнуло от глубокого сострадания: лицо Ванатура исказила тяжкая, безысходная печаль. Всего за одну ночь он словно усох, сжался, превратившись в истощённого, немощного, морщинистого старика. Не изменился только голос.

– Арег-джан, тебе придётся возвращаться одному, – медленно проговорил Ванатур, глядя в сторону. – Я должен остаться здесь, у меня ещё есть кое-какие дела. – Он по-прежнему избегал смотреть на Арега.

Арег застыл на месте. Его страшило не одинокое возвращение, а разлука с Ванатуром.

– Но я…

– Если пойдёшь по этой дороге, никуда не сворачивая, к вечеру выйдешь прямо к дому, – указав на петляющую между камнями тропинку, продолжал Ванатур. – Бояться тебе нечего, – тут он ласково взглянул на Арега.

Арегу показалось, что при этом глаза полевого сторожа повлажнели.

– Дедушка, ты плохо себя чувствуешь? – смущённо спросил он.

– Наоборот, мой мальчик, я ещё никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо…

Арег остро ощутил царящую вокруг ледяную тишину, в которой плавали хмурые клочья облаков. Что-то очень важное осталось недоговорённым. Что? С тяжёлым сердцем он поднялся и обнял Ванатура. Тот крепко поцеловал его в лоб.

– Ну, дорогой мой поэт, ступай, – сказав это, он отвернулся.

Арег взял узелок с едой и пустился в дорогу. Дойдя до края вершины, откуда начинался спуск, услышал голос Ванатура:

– Смотри, Арег-джан, не забудь!..

– Что не забыть? – не понял он и вдруг почувствовал странную оторопь: голос Ванатура словно навеки впечатался ему в мозг…

Арег оглянулся, но не нашёл полевого сторожа: вершину затягивала пелена плотного тумана. Впечатление было такое, что вместо Ванатура с ним говорило облако. Показалось, что он никогда больше не увидит Ванатура. Утирая слёзы и чувствуя себя осиротевшим, он начал спускаться.

И вот уже позади синие скалы Капутана. Арег остановился, стараясь разглядеть дорогу, прятавшуюся в густом сумраке. Удивительно, что здесь, внизу, всё ещё царит темень. Как будто существуют два времени: одно внизу, другое наверху. Пожал плечами, и вдруг за спиной у него что-то вспыхнуло, всё небо на мгновение ярко осветилось. В облаках, окутавших вершину Капутана, сверкнула молния, да так ярко, что её горящая траектория струёй алой крови прянула в сумрак, и показалось, что земля и небо с грохотом столкнулись. В следующий миг прогремел гром, его грозные раскаты ринулись на все четыре стороны и не сразу угасли в безвестности далёких горизонтов…

Потом воцарилась неожиданная тишина.

Открыв глаза, Арег обнаружил, что лежит ничком. Сразу же подумал о Ванатуре. Быстро вскочил на ноги: Капутан виделся удивительно ясно, его вершина была устремлена в фиолетовое утреннее небо. Взглядом поискал Ванатура, но его ослепил какой-то блеск, в тот же миг над вершиной Капутана полыхнул огнеликий диск солнца. Скалы занялись оранжевым пламенем, в отблесках которого он наконец сумел разглядеть маленькую точку – Ванатура.

– Дедушка Ванатур! – прикрывая глаза приложенной козырьком ладонью, крикнул он изо всех сил.

Точка, судя по всему, сдвинулась с места, и Арегу показалось, что Ванатур машет ему рукой из глубины встающего солнца. В ответ он потряс над головой белым узелком с провиантом, и грудь ему захлестнула радость: пришло утро Вардавара.

Он помедлил немного, а потом весело продолжил путь.

Он – Арег. Он красив, храбр, силён. Он видел Гору Солнца. Астхик сейчас в Саре или, по меньшей мере, в пути. Сердце подсказывает ему… нет, он точно знает, что сегодня – главный день его жизни. Гм… интересно, что ночью эти места издалека казались почти гладкими, а они сплошь изрезаны возвышенностями и впадинами. Ну ничего страшного, главное – что эта дорога ведёт его домой. Ах, как он соскучился по Сару, по маме, Чернышу, козлёнку и ягнятам! Будто тысячу лет их не видел…

Но почему эти возвышенности так пустынны, а впадины так мрачны? Ни живой души, ни травинки, ни цветка, ни кустика. Камни, только камни – мелкие, большие, круглые, бесформенные. А солнце припекает так, будто только-только учится согревать землю и ещё не знает меры. Самое удивительное в том, что куда бы он ни посмотрел, в тот же миг возникают или ущелье или гора. Словно в реальности их нет, они существуют лишь для того, чтобы он мог на них взглянуть. Вполне возможно, что так случается после того, как увидишь Гору Солнца. Поразительно и то, что чем дальше он уходит от Капутана, тем отчётливей и ярче видит перед собой Гору Солнца. В самом деле, невозможно представить существование такой горы…

Не сбился ли он с дороги? Нет, всё в порядке. Дорога знает, куда она ведёт, и не может ошибиться. Отчего же, в таком случае, дерево Вардавара осталось далеко справа, а он всё время движется в противоположную сторону? Да, это дерево Вардавара, вон как сверкает оно под солнцем лентами-желаниями, а та огромная чёрная расщелина, что извилисто тянется до самого горизонта, – глубокое ущелье. Интересно, сохранилась ли его лента-желание или ветер сорвал её и сбросил в теснину? Не странно ли, что он никак не может вспомнить, как ночью добрался до Капутана? Уснул на спине Кайцака? Но если бы даже бодрствовал, всё равно не помнил бы этого, потому что у ночи нет памяти. Между тем сейчас он точно знает, что возвращается с Капутана. Словно всегда был на его вершине и вот спускается туда, где живут люди. Видимо, говоря «жизнь», имеют в виду именно это: путь от горной вершины к людям. Однако людей не видно. В это время они уже должны были чередой тянуться к дереву Вардавара. А вокруг – ни души. Или ещё рано? Нет, солнце уже обдаёт жаром левую щёку, стало быть, полдень позади. Пора садиться за стол…

Смешно, что у людей есть тело – нос, уши, ноги, голова, грудь, – так же как у коров, овец, птиц. Единственное существо, у кого, кажется, нет тела, – это Астхик. Собственно, есть, конечно, и в то же время она как бы бестелесна. Во всяком случае, обнимая её в мечтах, он никогда не думает об этом. Он и собственного тела не чувствует, будто его и нет. Интересно, почему это так? Ладно, стоит ли голову ломать! Наверно, вырасту – узнаю. А может быть, и не узнаю никогда, всякое возможно. Важно, что я люблю Астхик, а Астхик – меня…

Сейчас все поднялись в Сар, поют, пляшут, шутят, выливают друг на друга вёдра воды и смеются, без конца смеются. Астхик тоже радуется, но в то же время беспокоится, потому что меня нет. Она хочет как бы между прочим, невзначай, спросить подружек обо мне, но не смеет. Ей кажется, что все уже знают о её сердечной тайне, и она, словно, не ведая ни о чём, демонстративно играет с Миком. Что? Как это с Миком? Нет, это должен быть не Мик, а кто-то другой. Впрочем, и другой не может быть, потому что Астхик любит только меня. И нет никакого «другого», в любви «других» не бывает. Вот скоро доберусь до дома, увижу, что отец уже приехал и привёз мне новую, красивую одежду – подарок к Вардавару. Хотя нет, это вряд ли, но новые ботинки – вполне возможно: он ведь любую обувь очень быстро изнашивает до дыр на этих камнях…

Что это за тень вдруг легла на окрестность? Куда делось солнце? Откуда взялся этот холодный ветер, дующий прямо в лицо, почему небо внезапно потемнело? Только бы не было дождя! Дождь, прошу тебя, подожди, пока я не дойду до дома! Какой странный вид у той угрюмой горы, что возникла далеко впереди! Однако в ней есть что-то знакомое… Да ведь это наш Большой утёс, только с обратной стороны! Но до чего же безобразна эта обратная сторона, какая она страшная: тёмные провалы, острые, как клыки, выступы – точь-в-точь пасть чудовища! А это что такое? Опять дождь зарядил? Да нет же, это град. Вот тебе и раз! Град, да ещё какой! И сразу всё вокруг побелело, словно наступила самая настоящая зима. Град свирепо лупит по спине, по голове, по плечам, сечёт лицо – и невозможно защититься. Я сейчас заплачу! С какой стати в середине лета с неба летят эти яростно хлещущие льдинки? Но не беда! Этот град не знает, что меня уже ничем не запугаешь. Я видел Гору Солнца. Но сейчас надо бежать, а не думать. Бежать, бежать, бежать!..

Когда промокший с головы до пят, побитый градом, растрёпанный и усталый Арег, пыхтя и отдуваясь, остановился на макушке Большого утёса, вечерние сумерки уже нависли над Саром. Первым, что бросилось ему в глаза, был дом Астхик, дверь которого продолжала оставаться закрытой. Сар был до странности тих и словно всеми покинут. Тут и там бесцельно бродили отпущенные на волю и разомлевшие от духоты животные. Озеро было тёмным, точно громадное перевёрнутое зеркало, которое ничего не отражает. Нигде не слышно ни плясок, ни песен, всюду было тихо. Почуяв недоброе, Арег кинулся вниз, иногда спотыкаясь на мокрых камнях, между которыми ещё белели нерастаявшие градины.

Дверь их дома тоже казалась закрытой, во всяком случае, лампа в комнате не горела. Дойдя до каменной ограды двора, Арег заметил в сумерках мать: жалко съёжившись, она безмолвно сидела на пороге. Услышав звук приближающихся шагов, медленно подняла голову. Арег застыл, поражённый: лицо матери было залито слезами. Неужели что-то снова стряслось с Шохик?..

– Ма, почему ты плачешь?

– Ах, мой сыночек пришёл… – Захлёбываясь слезами, она поспешно поднялась и крепко прижала к себе Арега. – Астхик умерла.

Маленькая, пустяковая рана, царапинка на таком белом колене Астхик – и через эту чёрную, почти неразличимую точку в её тело проникла смерть. Это произошло в тот самый вечер, когда Арег подрался с Миком. В тот же час вечерней прохлады, когда Астхик в саду помогала матери обрывать лепестки роз, чтобы сварить из них розовую воду, у неё на ровном месте подвернулась нога, она упала на колени, и её нежную, бархатную кожу оцарапал затаившийся в земле старый, гнилой розовый шип. Астхик досадливо покряхтела, потёрла колено, а потом продолжила работу. Не ведая, не предполагая, что невидимое семя гибели уже прокралось в неё и неощутимо растекается в крови.

В мыслях Арег беспрерывно силился обратить вспять то роковое мгновение: иногда представляя, что Астхик вообще не упала или пошатнулась, но не упала, иногда – что упала, но не поцарапала коленку, или же поцарапала, но ровным счётом ничего не случилось, как это бывает в тысячах подобных случаев. Иногда ему виделось: в этот решающий миг он внезапно появляется рядом и спасает Астхик: подставляет руки, после чего она мягко приземляется на его ладони, или вообще удерживает её от падения, или… Но из глубины сознания с безжалостной, острой и неумолимой ясностью снова всплывало случившееся, и сердце переполнялось скорбью и перед глазами вдруг возникала эта чёрная малозаметная царапинка смерти и, увеличиваясь, разрастаясь, застилала собой мир. И тогда он мечтал умереть.

Но ведь он и так уже мёртв! В ту минуту, когда он узнал о её смерти, он испытал такое чувство, словно услышал весть о собственной кончине. А всё, что происходило потом, было уже после его смерти. Жизнь, настоящая жизнь осталась по другую сторону того страшного мгновения, когда оба они – и Астхик и он – были ещё живы. Теперь их нет, ни его, ни её. Его существование по эту сторону гибельной черты – жизнь после смерти. И она будет длиться до той поры, пока он тоже не войдёт в эту зияющую мраком точку и не исчезнет в ней…

А он-то не верил в существование смерти! Ему казалось, что это такая же забава, как открывать и закрывать глаза. Вскинул веки – смерти нет, зажмурился – есть. А сейчас и с открытыми и с закрытыми глазами он всюду видит смерть.

И ещё одна картина без конца повторяется у него в мыслях: он вырывается из объятий матери и убегает, вырывается из объятий матери и убегает, вырывается из объятий матери и убегает. Странное, внушающее ужас чувство: смерть таится в объятьях матери. Убежать. Скрыться. Спасение только в этом.

И ещё ненависть. В эту минуту он в первый и в последний раз всем сердцем, до невероятия, возненавидел мать. Это с её помощью для него возникла в мире смерть. И Астхик умерла…

После этого он больше всего на свете стал любить мать. Так же сильно, как Астхик. Может быть, даже сильнее. Смерть Астхик удивительным образом смешалась в нём с жизнью матери, и мама как бы превратилась в Астхик. Навсегда.

Сейчас ему никак не удаётся вспомнить, какой была его любовь, а между тем при жизни Астхик эта любовь была живой и ощутимой, как виденный им сон или как солнце. Теперь, когда он силится вернуть образ Астхик, тут же появляется мама, плачет в темноте и кричит ему вслед:

– Арег!.. Арег!.. Арег!..

А он убегает. Сломя голову убегает сквозь сумрак. За спиной не умолкают преследующие голоса: кричат, увещевают, угрожают, приказывают, чтобы он вернулся, и среди них выделяются горький плач и душераздирающие призывы матери. Он ничего не понимает, в ушах у него не молкнет неясный шум – тихий, потаённый, как в доме покойника. Голоса мгновенно преображаются в кусты и заросли, которые возникают перед его глазами и исчезают.

Теплых огней Сара уже не видно, хмурые контуры Большого утёса постепенно растворяются в густеющем мраке, и он остаётся один перед беззвёздным небом. Под ногами – спрятавшиеся в темноте скалы и утёсы, кусты и ущелья; они то и дело встают перед ним как бесформенные призраки, пытаясь его поймать, но он уклоняется и несётся как сумасшедший. А они сопровождают его недоумевающими взглядами, сопровождают – горящими глазами затаившегося где-то высоко волка, шуршанием шмыгнувшей в кустах лисы, тревожным взмахом крыльев какой-то птицы в тусклом воздухе, суматохой вспугнутых кротов в траве или предупреждающим шипением, побеспокоенной змеи.

Он стремительно спускается с высоты Сара в село – к Астхик, и ему кажется, что она ещё жива. Смерть подкралась к ней и вот-вот вольёт в её прекрасное белоснежное тело чёрный яд своего жала. Он должен успеть спасти её. В то же время он твёрдо знает, что Астхик уже нет. Реальная боль потери и нереальная надежда на спасение слились в нём и дают ему силы, нечеловеческие силы, чтобы он мог бежать. Внутри его существа, в самой глубине, Астхик уже не живая и ещё не мёртвая, она просто незримо присутствует, и в этом его единственное утешение. И какой-то странной тайной радостью наполняется грудь. Потом всё перемешивается и остаётся лишь бескрайняя ночь с фантастическими силуэтами земли и неба и ещё его горький, отчаянный плач в безумном сумраке пути…

Как в смутном сне, он не чувствует ни себя, ни собственного бега. Ночь течёт и течёт – безостановочно, бессмысленно, безучастно. Из глубин сна вдруг всплывает безликое время, и студёный ветер дует ему прямо в лицо. Вот наконец внизу грустно замигали редкие огоньки села, – словно с глубоким сожалением покачивая невидимыми головами. Откуда-то издалека доносится скорбный вой одинокого пса, и ему мнится, что это он так безнадёжно скулит и завывает в ночи. Скала, приютившая кузницу, съёжилась и молча горюет на краю ущелья, а сквозь глухой, печально-заунывный шум реки в нос бьёт какой-то чужеродный запах золы и пепла кузницы. Словно запах смерти. Стало быть, смерть пахнет горящей железной ржавчиной. У смерти есть тело. В тот же миг появляется некое чёрное существо. В мёртвой тишине всё слышнее его прерывистое дыхание. Вот оно подходит, видно, что его распирает от мрачного ликования. Смерть, забравшая Астхик, пришла на встречу с ним, и он очень скоро выяснит всю правду. Из последних сил он рвётся вперёд. Чёрное существо стремительно приближается, входит в него и исчезает. Это сам он – смерть…

Село привычно спит, а кажется, что мертво. Оно устало прилегло на своё каменное ложе и уже погружалось в сон, когда услышало весть о смерти Астхик, от которой замерло на месте и уже не проснётся, потому что ночь нескончаема. И в этой вселенской невозвратности он – единственная движущаяся точка, что словно проносится сквозь бесконечно длящееся мгновение смерти. Где-то совсем-совсем рядом слух его уловил тихий шелест воды, как будто река пробует течь так осторожно, чтобы не разбудить спящую Астхик. И вот он останавливается, потрясённый: внизу едва виднеется уединённо стоящий дом мастера Грайра, погружённый в темень, нигде ни огонька, а вокруг глубокая, мирная тишина. Словно ничего не случилось…

А может, Астхик в самом деле жива и эта история просто выдумка или великое недоразумение? Слёзы брызнули у него из глаз; сейчас он так же счастлив, как был несчастен всего минуту назад…

Вдруг две неразличимые тени появляются на дороге, ведущей к дому мастера Грайра. Сидя в темноте, он невольно сжимается, сердце замирает. Голос, похожий на шепоток, касается слуха, и Арег настораживается. В следующий миг раздаётся глухой стук железной двери ворот, грохотом отдающийся у него в ушах. Он вскакивает и спешит вниз. На сей раз – затаив дыхание, осторожно, бесшумно…

Дом мастера Грайра чёрен, он целиком в тени. Ограда, деревья сада, ворота одинаково молчаливы и черны. Калитка открыта. Во дворе небольшими группами стоят люди, одни молчат, другие вполголоса беседуют впотьмах. Вот пышные розовые кусты, всё произошло здесь, под этими кустами, по их вине. Спазм перехватывает горло, и вот он уже остро ощущает смертельный мрак, гнетущую тишину, накрывающую мёртвое тело ночи. Крыльцо и балкон тоже погружены в немую тишину. С тыльной стороны дома тонкий, бледный луч света косо ложится на находящийся чуть в стороне мощный ствол высокого дерева. И свет и дерево тоже мертвенны и призрачны…

Он бросается туда. Стараясь не шуметь, взбирается на ограду, спрыгивает в сад – как человек, пришедший воровать фрукты. Согнувшись под ветками, отягощёнными плодами, бежит к освещённому окну. Ухватившись за узкий подоконник, хочет подтянуться, но пальцы не выдерживают нагрузки, он падает в траву. В голове, точно спасительный луч света, вспыхивает мысль. Легко взбирается на абрикосовое дерево. Одна нога упирается в ветку, другая болтается в воздухе. Спиной прижимается к стволу, осторожно поворачивает голову к окну.

Посреди ярко освещённой гостиной стоит большой, длинный гроб, вокруг которого вдоль стен понуро сидят пожилые женщины села; иногда они вздыхают и охают, покачивая седыми головами. Потом он цепенеет: лежащая в гробу – вовсе не Астхик, а её бабушка Затик. Астхик не умерла, она жива! Он чувствовал, чувствовал, чувствовал! Знал, знал, знал! Он хочет спрыгнуть с дерева, но вовремя замечает в дальнем углу комнаты другую группу сидящих людей. Ничего не может разглядеть, видны только спины. Какая-то женщина встаёт, утирает глаза платком, крепко сжимает его в горсти и, слегка кивнув кому-то, удаляется. В образовавшийся проём виден маленький стол, на котором стоит маленький розовый гроб, утопающий в розах…

Астхик.

Он ничего не чувствует: ни боли, ни сожаления, ни отчаяния, а лишь всепоглощающее, непреодолимое любопытство. Вытаращив глаза, он смотрит, ненасытно, неутолимо смотрит на Астхик. Кажется, что видит её в первый раз. …Впервые в жизни видит её – уже мёртвую. Астхик никогда и не жила, а всегда была, как сейчас, мёртвой, неподвижной, замкнутой, недоступной. Белоснежная красота…

…Как будто вокруг шумит какая-то свадьба, а он влез на дерево, чтобы посмотреть, как жених и невеста входят в дом…

…Вот в изголовье гроба возникает могучая фигура мастера Грайра: он только что вернулся из кузницы, устало положил голову на руки и уснул, пока Грануш входит в комнату и начинает накрывать стол к ужину…

На смену любопытству приходит потрясение.

Он каменеет.

Он – тот камень, который положат на могилу Астхик.

– Э, думаешь легко в один день вынести из дома двух покойников?.. – слышен со стороны дороги старческий голос, полный глубокой, неизбывной печали. – Ночью бабушка, утром – внучка. Да ещё в Вардавар. Какое несчастье, какая ужасная судьба!..

– Арег? – звучит другой голос, в котором слышится откровенное удивление.

В холодных предутренних сумерках открывается калитка, кто-то входит в сад и, петляя между деревьями, торопливо подходит к нему. А он лежит под деревом, спиной к стволу, в той же позе, в какой упал с ветки, точно оторвавшийся плод. Он недоволен тем, что его оторвали от сладкого сна, и опять смежает веки.

– Что ты здесь делаешь? – изумляется подошедший.

Он медленно поднимает взгляд: над ним стоит отец и молча смотрит на него. Он с трудом узнаёт отца, ссутулившегося, постаревшего.

– Вставай, сынок, – протягивая руку, с укоризной говорит отец. – Вставай, пошли домой, я купил тебе кое-что из одежды…

Отец умолкает и какое-то время смотрит на сына невидящим взглядом. Потом, встрепенувшись, берёт его за руку:

– И туфли…

У него температура, он лежит в полумраке дома и беспокойно ворочается. Рядом, на стуле, – стакан с водой и таблетка, оставленные отцом. В краешке окна, до которого он, вытянув шею, сумел дотянуться, видно, как в ярком свете полдня под деревьями сада копошатся куры, задумчиво потряхивая красными гребешками, как они выискивают в траве и молниеносно с жадностью хватают клювами червячков и насекомых. Картина до обидного приевшаяся, будничная. Вот дом, вот куры, вот сад, вот тени, нет только Астхик. Неужели такое возможно? Во всём этом кроется какая-то ошибка. Он остро чувствует, как колотится в груди, и снова зарывается головой в подушку, крепко зажмурив глаза. Перед ним в полной темноте возникает его собственный полузакрытый глаз, как бы висящий над непроглядной бездной. Всё, что он видит, происходит в неподвижном кружке зрачка, и ноющая боль каменеет в ожидании.

Сейчас, в эту минуту, хоронят Астхик.

Вот аккуратно вырытый прямоугольник могилы, холодной и сырой, вот извлечённая на белый свет рассыпчатая, нетронутая почва и круглые голыши, которые словно только что проснулись после глубокого сна и удивлённо осматриваются, желая понять, куда они попали. По соседству с могилой, поверх холмика вырытой земли стоит маленький гроб Астхик, утопающий в цветах и окружённый плотным кольцом скорбящих. Ни отца Астхик, мастера Грайра, ни матери, Грануш, не видно, лишь где-то в людской гуще раздаются вопли и причитания, стоны и плач. Все словно склоняются перед пустотой и безутешно рыдают, проливая горькие слёзы. Ветер треплет седые пряди директора школы, который хриплым, прерывающимся голосом произносит надгробную речь – о «безвременной кончине» и «жестокой судьбе». За его спиной неподвижно, как статуя, стоит сторож кладбища Патик; с потемневшим лицом, непривычно аккуратно одетый в строгий чёрный костюм, он прячет левую руку в кармане и внимательно следит за церемонией похорон, молча фиксируя каждое движение, слово, всхлип, примерное количество людей и цветов и решительно всё запоминая. Солнце жжёт с невообразимой яростью, и двое из процессии одновременно предсказывают, что вот-вот сверху обрушится ливень, хотя на небе при всём желании невозможно отыскать ни одного клочка облака.

– Вряд ли это правильно: в один день хоронить бабушку и внучку, – высказывает кто-то своё неодобрительное мнение. – Они помешают друг другу.

– Если родились в один день и не мешали друг другу, сейчас и подавно не помешают, – с едкой иронией возражает другой.

– Родились в один день да в разное время, – весомо уточняет третий. – А вот умерли в один день, в одно и то же время.

– Что значит в «разное время»? – глубокомысленно замечает второй. – Не вижу никакой разницы…

– Ох, Затик, Затик, – с лёгким упрёком качает головой какая-то старушка. – Нехорошо ты поступила: своё отжила, ясное дело, но зачем было уносить с собой невинного ребёнка?

– Говорят, очень были привязаны друг к другу…

Пронзительно-щемяще звучат дудуки[11], и все умолкают, лица искажены горем. Толпа вокруг могилы приходит в сильное волнение и сразу же воздух взрывают душераздирающие крики, стенания, панические просьбы: «Воды, скорее!», шум, неразбериха. Обтянутый розовым плюшем гроб Астхик готовятся опустить в могилу. Он вжимает лицо в подушку – глубже, ещё глубже, точно хочет раздавить, и кажется, вот-вот задохнётся. Подушка промокла насквозь, но из глаз не пролилось ни слезинки. Он чувствует свою неоспоримую вину. Вдруг в памяти вспыхивает давняя картина, заставляя его содрогнуться: ему три года, он впервые видит обряд жертвоприношения. Перед глазами сверкает отточенный, с широким лезвием нож Сета, которым он перерезает нежное горло прижатого к земле ягнёнка. Выпученный, неживой глаз ягнёнка – его глаз, это он с головы до ног залит кровью. А смерть подобна этому стальному блеску: незримым лезвием ножа обрушивается она на розовый гроб Астхик, после чего тот медленно и торжественно погружается в могилу. Он изо всех сил старается в последний раз увидеть белое лицо спящей Астхик, но её нет. Гроб пуст. Вместо неё он видит молочный туман, принявший форму её тела. Опускается крышка и плотно закрывает гроб, над ямой клубится пыль, точно дым над топящейся печью. Камни и комья земли всячески сопротивляются, не хотят возвращаться под землю, туда, где они бесконечное множество лет провели в кромешной тьме безвестности. Они хотят сбежать – куда угодно, только бы остаться здесь, на поверхности земли, под солнцем, но лишь очень немногим удаётся спастись. Земля – бескрайний пустой гроб, небо – его крышка. В узком пространстве между ними – маленький могильный холмик, украшенный бесчисленными розами, на лепестки которых вдруг падают дождинки – точно слёзы. Щуря глаза, все поднимают головы и тут же боязливо ёжатся, слыша раскаты грома. Горячие струи ливня низвергаются с высоты и, точно занавес, скрывают картину. Резко оторвав голову от подушки, он видит в окне, как стремглав несутся куры, ища спасения в торне[12]. У него высокая температура, тело пылает, как кузнечный горн. Он снова падает на подушку и лежит неподвижно. Его тоже уже нет. В саду, под абрикосовым деревом, молча застыла Астхик – как памятник. Мирно шелестит дождь…

– Два дня назад в Саре он попал под сильный град, – в полумраке комнаты шёпотом объясняет отец, обращаясь к человеку в белом.

Тот кивает головой.

Отец говорит, что идёт на кладбище, оттуда – косить. Он воспринимает лишь косьбу, кладбище оставляет его равнодушным. После смерти Астхик прошло семь дней, температура спала. Сейчас он в чём-то такой же, как Астхик, – его больше ничего не волнует. Словно всё происходит под водой, в глубоком безмолвии, в рыбьей немоте. Мутная, непонятная завеса легла на всё вокруг, каждая вещь существует как бы втайне от самой себя. На столе – золотистый мёд пасечника Наапета и сбитое мамой масло, которое она прислала с Сара специально для него. Непривычно, что в этот ясный летний день он не в Саре, не с телёнком и ягнятами, а здесь, в селе, бездельничает дома. Совестно, неловко. Его присутствие здесь не к месту, неоправданно, как-то призрачно. И хотя вид у него изнурённый, он в то же время неизменно пресыщен и еды ему не хочется, он словно окаменел. Ни одна мысль не беспокоит его, никакое чувство не приводит в смятение. Он просто есть.

Невольно следит за тем, как невыразимо медленно принимает мёд форму круглой тарелки. Внезапно в памяти остро и ярко встаёт то утро, когда они должны были перевезти вещи в Сар, а перед этим завтракали в залитой солнечными лучами кухне. Он занят тем, что дует на горячее кипяченое молоко; подняв голову, видит, как мама с молчаливой нежностью протягивает тарелку с едой сидящему на другом конце стола отцу. Родители не встречаются взглядом, но в их молчании есть безгранично прекрасная и счастливая тайна, и он чувствует, что это любовь. Впервые он думает о том, что отец и мать любят друг друга, и это ему в диковинку. Он всегда считал, что они живут только ради него, а между тем в этот миг для них в целом мире существует лишь их любовь. Он растерянно улыбается и всей душой хочет, чтобы Астхик вот так же, с молчаливой лаской, протянула ему тарелку с едой, и тут неожиданно проливает молоко, обжигая себе губы…

Мёд заполнил тарелку до края, вот-вот перельётся, но в последний миг останавливается. Он отрешённо погружает взгляд в безукоризненно прозрачную глубину мёда. Тарелка, наполненная мёдом, словно становится больше – просторное море с двойным дном. Как Акналич. Его не покидает тягостное чувство, что несчастье с Астхик произошло в то самое время, когда Мик, навалившись на овцу, совершал похабные движения. Эта картина с болезненным упрямством вновь и вновь встаёт перед его глазами…

Странно, что после смерти Астхик единственным человеком, которого он хотел видеть, был Мик. По какой-то необъяснимой причине Мик ему нужен. Ему очень хотелось бы, чтобы Мик оказался здесь, вдвоём они спокойно и мирно поиграли бы, поговорили об Астхик. Но Мик уже далеко: в день, когда поранилась Шохик, Сет неожиданно продал свой дом со всем хозяйством какому-то родственнику, а сам с семьёй перебрался в город. Сейчас в доме Сета живёт этот самый родственник – длинноволосый, худой и неразговорчивый молодой человек, который постоянно улыбается, показывая свои удивительно белые, ослепительные зубы. Когда Арег узнал, что Мик уехал, вся его ненависть к нему улетучилась. Может быть, потому, что оба не были на похоронах Астхик…

И ещё Ванатур. Он тоже не появился на похоронах Астхик и Затик, хотя с Затик они выросли вместе и были как брат и сестра. После Вардавара его никто не видел. Пасечник Наапет и конюх Аспо на лошадях обшарили все окрестные горы, заглянули во все ущелья, в каждую расщелину, под каждый куст – и не нашли. Тогда они погнали усталых лошадей на Капутан, и там, на вершине, увидели наконец полевого сторожа: сожжённый молнией, он сидел, прислонившись к скале-колесу. Коня найти не удалось, Кайцак словно сквозь землю провалился. Пасечник и конюх похоронили Ванатура рядом с отцом, Большим Арегом, у подножия одинокой скалы и, взяв вылинявшее от солнца и дождей седло, возвратились. Отец тщательно скрывал от сына гибель Ванатура. Однако вчера вечером он нечаянно проговорился, после чего был вынужден рассказать обо всём, что произошло. К удивлению отца, весть о смерти Ванатура он воспринял молча и безучастно. Только на миг грудь захлестнуло глухое и беспросветное чувство сиротства, а глаза наполнились слезами…

Всё уходит, безвозвратно уходит. Поражённый, растерянный, он смотрит на уходящий мир. Со стоном переворачивается на спину и вдруг вспоминает свою тетрадку стихов. Вскакивает, начинает рыться в школьной сумке, но не находит. Вроде хорошо помнит: перед поездкой в Сар он положил её в сумку, а сумку запрятал глубоко за книжным шкафом. Сумка – вот она, а тетради нет. Обыскивает все возможные и невозможные места, её нет нигде. Небрежно машет рукой и снова в полумраке ложится на тахту. Э, не всё ли равно!..

Довольно долго лежит на спине, уставившись в потолок, пока всё вокруг не погружается в темноту. Он тоже сейчас лежит в гробу – неизвестно где, и грудь его чувствует непомерную тяжесть земли. В какой-то момент с глухим стуком открываются ворота дома и слышится отчётливый звук приближающихся шагов. Пытается вспомнить, кто это может быть, но ничего в голову не приходит. Мир пуст. Дверь распахивается и входит тёмная фигура. Смерть…

– Арег?

Вместе с голосом в комнату врывается знакомый аромат травы и цветов. И он понимает, что это отец вернулся с покоса. Отец включает свет и спешит к сыну.

– Посмотри, что я тебе принёс, – говорит отец с присущей ему немного детской восторженностью, и кажется, что речь идёт о тетрадке со стихами. – В Ущелье Фиалок нашёл, в самом укромном месте, – сбивчиво объясняет он. – Косил траву и вдруг будто слиток золота сверкнул перед глазами. Пригляделся, – а он стоит, один, в тени под скалой, такой красивый, такой нежный. Только-только раскрылся…

С огромным трудом он поднимает веки и видит улыбающееся обветренное лицо отца. В его огрубевших, землистого цвета пальцах ярким золотистым цветом сверкает оберег.

Мать уже возвратилась из Сара и пекла хлеб. Арег помогал ей: принимал листы лаваша и складывал их на расстеленной рядом с тоныром скатерти. Внезапно мама прервала работу и попросила тряпку, которой обычно вытирала печь изнутри. Арег передал и невольно залюбовался тем, как ловко она вытирает стены печи изящными круговыми движениями, чтобы не было на них нагара, чтобы листы лаваша были выпечены равномерно. Арег всегда наслаждался теплом резвого, жизнерадостного пламени, поднимавшегося из глубины печи и волнами опалявшего лицо. Не сводя с него застывшего взгляда, он вдруг явственно ощутил, что Астхик ушла от него и, словно превратившись в безмолвную тень, растаяла. И подозрение, что он, собственно, никогда не любил её, возникло со всей своей жестокой наготой и овладело его мыслями. Он так смешался, что съёжился, превратился в комок. И странным образом почувствовал, что не он живёт в этом мире, а мир живёт в нём…

– Арег, мой мальчик, поедешь завтра со мной в город? – как бы между прочим спросила мать, не отрывая глаз от тоныра, в котором румянился пупырчатый лаваш, глухо пощёлкивая, когда взрывались вздувшиеся бугорки теста. – Отвезём лаваш на рынок, купим тебе новую сумку для школы и вернёмся домой. – Она стала один за другим вынимать из тоныра хрустящие, поджаристые листы лаваша. – У тебя ведь через два дня начинаются уроки…

Просьба матери застигла Арега врасплох. А по всему дому, по двору, по саду, по всему миру разливался пьянящий аромат свежевыпеченного хлеба.

Ночью Арег так и не смог уснуть. Ему не терпелось дождаться часа, когда они с матерью отправятся в город. И в то же время сердце у него сжималось от какой-то смутной тревоги. Он много слышал о городе, да и в учебниках его были цветные картинки: красиво одетые красивые дети, оживлённо беседуя, идут по выложенной плитами аллее к светлому трёхэтажному зданию школы, окружённому тщательно ухоженными садами. Но это всего-навсего картинки, не имеющие ничего общего с тем, что подсказывало слово «город» воображению Арега. Город означал для него занавешенный непроницаемым туманом незнакомый и недосягаемый мир, в котором живут необычные существа.

– Идёт! – сказала мать.

В конце улицы послышалось постепенно приближающееся глухое металлическое погромыхивание. Потом из плотного мрака появилась громада автомашины, фырчавшей подобно сказочному быку. Арег затаил дыхание и не спускал с неё глаз.

– Эй, малый, чего стоишь как столб? – сквозь дым и гром прорвался грубый голос шофёра. – Матери помоги!

Когда громоздкий узел с лавашом кое-как пристроили в машине и мать села на единственное свободное место, Арег распрямился, и ему сразу же бросилась в глаза странная внешность водителя – это был постоянно ухмыляющийся длинноволосый и большеротый человек необычно маленького роста, с лицом, заросшим густой щетиной. Его прищуренные глаза под набрякшими веками лихорадочно бегали и были расположены так близко, точно шпионили друг за другом. Было в этом человеке много общего с Миком, и Арегу почудилось даже, что это он есть, только очень быстро вырос в городе и вот стал шофёром. Сходство увеличивало и то, с какой небрежной самонадеянностью он сидел за рулём, а также его властные жесты и манера водить машину; чувствовалось, что он считает себя гораздо выше своих пассажиров и относится к ним с иронической снисходительностью. Особенно удивила Арега его экзотическая рубашка из ткани с плотным графическим рисунком – бесчисленными чёрными треугольниками, вонзающимися друг в друга. Ещё удивительнее было то, что шофёр без умолку тараторил, словно читал вслух некую книгу-невидимку. Он с гордостью повествовал о каком-то Сэмике, который, как выяснилось позже, он сам и есть. Его собеседником в кабине был внушительного телосложения старик с очень смуглым лицом, который всё это время сидел с ним рядом, неподвижный, как изваяние, и никак не реагировал на эти истории: торжественно сложив морщинистые руки на коленях, он молча смотрел перед собой на то, как машина пядь за пядью глотает полотно дороги. Казалось, старик что-то сосредоточенно подсчитывает в уме…

– Слышь, пацан! – прервав свой рассказ, вдруг сердито обернулся Сэмик к Арегу. – Чего торчишь, точно палку проглотил? Найди себе место и сядь!

– Да ведь нет свободных мест, – возразила мама.

– Пусть сядет на узел с хлебом, – бросил Сэмик и вновь обратился к старику-изваянию. – Да, так на чём я остановился? Значит, в этот момент, – ай да Сэмик! – он оглядывается и видит… И он воодушевлённо стал рассказывать о том, как Сэмик, то есть он сам, раскидал во время драки семерых…

Растерявшийся Арег хотел было присесть на узел с лавашом, повинуясь приказу Сэмика, но вовремя спохватился: на хлеб садиться нельзя. Он машинально опустился на пыльный пол машины и притянул узел поближе. Это привычное движение вернуло ему уверенность в себе. Внезапно машину подбросило на ухабистой дороге, и на какой-то миг Арег очень близко увидел лицо старика и ужаснулся: ему открылись лишённые живого блеска глазные яблоки. Старик был слеп. Его незрячее молчание словно поглощало хвастливые истории Сэмика, оставался лишь монотонный шум мотора.

Свесив голову, Арег грустно задумался. Неужто это и есть город – бахвал шофёр и слепой старик? Он охватил взглядом пассажиров, и сердце сжалось от сострадания: люди, сидящие в машине, были ему знакомы, но почему их лица так напряжены и тревожны? И у матери такой беспомощный вид, точно она беззащитный маленький ребёнок. И куда они едут в этом огромном металлическом ящике на колесах, который бросает их вялые, сонные тела то в одну, то в другую сторону? Внутри – мутная тишина, снаружи – кромешная ночь и никакого направления не видно. Единственное, что неоспоримо, – они неуклонно катятся вниз. И странно, что оставаясь на своих местах, они в то же время без конца удаляются. Да, скорее всего, именно это имеют в виду, когда говорят «дорога в город»…

Спустя какое-то время Арег почувствовал, что руки его медленно раскрываются, а тело как бы устремляется ввысь. Макушка касается чего-то тёплого, мягкого и бесконечно родного. Двумя руками он обнимает узел с лавашом, который удивительным образом то вздымается, то опадает, словно дышит. От хлеба исходит знакомый запах матери, дома. Он чмокает губами от удовольствия и улыбается…

– Просыпайся, Арег-джан, приехали!

Арег открыл глаза и понял, что он спал, положив голову на мамины колени. Смущённо вскочил с места и огляделся: замечена ли его слабина? Облегчённо вздохнул: все суетились, готовясь покинуть машину.

Когда они с матерью не без труда вытащили тяжёлый узел с лавашом и положили его на чистый асфальт, у него было такое чувство, точно он ложился спать в собственную постель, а наутро проснулся в совершенно другом мире. Он посмотрел по сторонам и обомлел: повсюду высились огромные здания с бесчисленными сверкающими окнами и странными крышами, а по широким улицам двигалось пёстрое множество машин и людей, которые отделялись друг от друга, как случайно смешавшиеся отары, потом снова сливались на загромождённых перекрёстках и снова разбегались, устремлялись далеко и терялись в серой дымке горизонта. Воздух гудел от немолчного гвалта, железного лязга и голосов спешащих прохожих. Арег, давно жаждавший увидеть «городских людей», был разочарован, обнаружив, что горожане – такие же, как он, обычные человеческие существа, только более ухоженные, подтянутые, красивые. Особенно привлекательны их яркие, многоцветные одежды и бледные, отрешённые лица, а на зданиях, улицах, деревьях, прохожих незримой вуалью лежит некий непривычный, подёрнутый пылью блеск. Город, по сути, и есть этот потускневший блеск…

– Ма, все эти люди знают друг друга? – спросил он, ошарашенный таким несметным количеством народа.

– Нет, – рассеянно ответила она.

Как такое может быть, что люди не знают друг друга? И смутная тревога закралась ему в сердце…

Прищурив глаза, Арег непроизвольно поднял голову: над ним пылало такое знакомое, такое любимое утреннее солнце. Удивился, что в городе синеет то же небо, сверкает то же солнце, что у них в горах; и что-то вроде ревности шевельнулось в груди: ему всегда казалось, что солнце, небо, звёзды, ветер принадлежат только горам и в других местах быть не могут. Арегу стало не по себе. Вдруг показалось: весь город знает, что он здесь впервые в жизни, и эти люди, которые приближаются, удаляются, останавливаются, садятся, встают, – все как один исподтишка подглядывают за ним: кто он такой и что он делает в их городе? Арег так растерялся, что не знал, как ему здесь следует себя вести: держать руки в карманах или опустить вдоль тела, упереться взглядом в землю или смотреть по сторонам, разговаривать с матерью или молчать. Он горько пожалел, что приехал в город, и его охватило отчаянное желание скорее бежать отсюда – всё равно куда…

– Анаит!.. Анаит!.. – внезапно сквозь уличный гвалт прорвался хрипловатый мужской голос.

Тонкая, щуплая фигура отделилась от людского потока и радостно помахала издали рукой. Таща за собой железную тележку и припадая на одну ногу, человек направился к ним.

– Это Торос, – оживилась мать, – пришёл.

– Кто такой Торос?

– Грузчик рынка, – крепче затягивая узел с хлебом, деловито ответила мать.

Грузчик – мужчина среднего роста с острым подбородком и глубоко запавшими глазами; угловатость фигуры делала его похожим на птицу с перебитыми крыльями. В своей чёрной одежде он выглядел таким худым, словно его кое-как слепили из груды костей и достаточно дуновения ветра, чтобы он грохнулся оземь и рассыпался на осколки, как оброненный на пол и вдребезги разбившийся стакан…

– Это твой сын, Анаит? – подойдя спросил Торос с торжественными нотками в голосе.

– Да, это мой Арег.

– Великолепный мальчик, – сказал Торос, даже не взглянув в сторону Арега. – Так и должно быть: у золотой женщины – золотой наследник.

Арег польщённо улыбнулся гордый тем, что и здесь, в городе, маму знают и уважают. А в следующую минуту он удивился, увидев, как Торос, этот хилый и нескладный человек, сноровистым движением в одиночку поднял увесистый куль с лавашом с такой лёгкостью, точно это было птичье пёрышко. И когда Арег спохватился и запоздало кинулся помогать, куль уже покоился на грубой металлической тележке.

– Вот, Арег-джан, мой конь-огонь, – кивнув на тележку, засмеялся грузчик запросто, словно старый знакомый.

Торос ничем не был похож на Ванатура, но было в нём что-то такое, необъяснимо напоминавшее умершего полевого сторожа, что Арег проникся к нему симпатией.

Вместе с матерью он молча, понуро следовал за грузчиком. Ему было ужасно неудобно, что чужой человек работает на них. Чувство было настолько непривычным и угнетающим, что от стыда и досады он даже покрылся испариной. Немного погодя он наконец осмелился поднять голову и удивлённо замер: Торос был уже далеко, он стоял перед входом на рынок, победно опустив ладонь на ручку своей тележки.

Массивный многогранник рынка невольно напоминал огромного паука, затаившегося в паутине зданий в ожидании добычи.

– «Скрытый рынок», – вполголоса прочитал Арег вывеску на фасаде.

– Добро пожаловать на наш крытый рынок, – весело и нарочито торжественно сделал Торос приглашающий жест рукой, когда Арег с матерью подошли к входу. – Это голова, сердце и желудок нашего города! – И грузчик озорно рассмеялся, сотрясаясь всем своим хрупким телом.

Арег густо покраснел, оттого что неправильно прочёл вывеску, однако понял, что пышное красноречие грузчика, скорее всего, адресовано ему, и это его немного успокоило.

Войдя внутрь, он непроизвольно остановился: его поразили масштабы здания. Неохватное пространство зала было лишено колонн, казалось, этот изогнутый потолок каким-то немыслимым образом висит в воздухе. Рынок встретил их гулом неразличимых голосов и нескончаемыми толпами людей, двигавшихся в разных направлениях и в то же время словно остававшихся на прежнем месте. Невозможно было понять, состоит ли это пёстрая толпа из отдельных людей, имеющих свои имена, лица, свою одежду. Арег почувствовал головокружение, ему стало казаться, что со всех сторон его хватают бесчисленные руки, чтобы силой увести его куда-то и навсегда оставить вдали от мира, когда родная мамина рука крепко сжала его локоть в этой сутолоке и сумятице. Придя в себя, он увидел впереди тележку и знакомую фигуру Тороса; тот многозначительно улыбаясь, кивком дал знать: следуй за мной.

Кативший тяжёлую тележку Торос с непостижимой ловкостью умудрялся безошибочно находить просветы в людской толчее. Арег старался не отставать, в то же время с интересом рассматривая всё, что встречалось на пути. Выяснилось, что рынок вовсе не так хаотичен, как показалось вначале: он разделён на множество красиво пронумерованных рядов. За чистыми прилавками стоят расторопные, ухватистые мужчины и женщины; они бойко предлагают людям все яства и прочее, чем изобилует рынок. Арега поразило, что на свете существует так много всевозможных вещей разных размеров, расцветок и форм; кто, когда и как сумел сделать всё это? Ему представлялось, что всё это существует само по себе, само для себя, и в этом царстве изобилия, в этом затягивающем водовороте не люди покупают и продают вещи, а, наоборот, вещи – людей. И участники игры – продающий и продаваемое – взаимно довольны и счастливы. Это, по-видимому, и есть неощутимое дыхание рынка, когда в воздухе разливается волнами незнакомый аромат какой-то странной свободы. Арег почувствовал, что и сам становится малой частицей всей этой сутолоки, запарки, красок, звуков, страстей, и ему было приятно.

Дойдя до конца рынка, Торос остановился у дугообразного прилавка, над которым большими буквами было написано «Хлеб», а чуть ниже – «Отдел № 5».

– Тпру-у, стой, Кайцак, – весело крикнул он.

– Что? – Арег поражённо уставился на грузчика.

– Арег-джан, я же сказал, что эта тележка – мой конь-огонь, – смеясь, объяснил Торос, – а зовут его Кайцак.

Арег не верил своим ушам, в эту минуту ему показалось, что перед ним – погибший от удара молнии и вновь воскресший полевой сторож…

– Благодарю от всей души, – сказала мать, вытащив из уголка тяжёлого узла отдельно уложенный, скатанный в рулон лаваш и протянув его Торосу.

– А я благодарю тебя, Анаит, – по-детски радостно улыбнулся Торос, положил свёрток под мышку и ушёл, таща за собой тележку.

Некоторое время Арег смотрел ему вслед, потом повернулся в сторону хлебных рядов. Здесь уже приступили к делу шесть продавщиц, чьи незнакомые лица при слабом освещении не отличались друг от друга, словно все шестеро были копией одной неизвестной женщины, не присутствующей здесь.

Мама стала седьмой.

Развязав узел, мама начала красиво раскладывать на прилавке стопки лаваша. Другие продавщицы хлеба, кивнув в её сторону и что-то объяснив друг другу глазами и бровями, засмеялись. По лицу матери пробежала тень. Арег почувствовал, что между нею и остальными женщинами выросла незримая стена.

– Ма, эти тётки тебя невзлюбили? – спросил он недоуменно.

– Э… – небрежно махнула она рукой.

Арег смутился.

– Давай передвинем наш хлеб немного дальше.

– Здесь или там – всё одно, – улыбнулась мать, – никакой разницы.

Время шло, однако ничего не происходило.

Арег озабоченно потёр лоб, чувствуя себя виноватым в том, что не может помочь матери.

– Ма, я немного пройдусь, – не глядя на неё, тихонько сказал он.

– Иди, только не очень далеко.

Оказавшись в толпе, он почувствовал себя маленьким и жалким – как заблудившийся телёнок в незнакомом и тёмном ущелье. Обернулся, – матери уже не было видно, и страх потеряться закрался в душу. Он стал беспокойно озираться по сторонам и вскоре заметил в толпе людей фигуру Тороса: обливаясь потом, тот быстро-быстро загружал тележку какими-то ящиками. Облегчённо вздохнув и рассекая толпу, Арег бросился в ту сторону, однако едва не столкнулся с человеком громадного роста, который внезапно вырос перед ним, прижимая к груди большущий кулёк с покупками. Арег метнулся в сторону. Из-под руки верзилы перед ним на миг мелькнуло лицо матери. Он остановился.

Молча и неподвижно, как статуя, стояла мать за прилавком, забывшись, мысленно отсутствуя, и на лице её застыла глубокая, неизбывная печаль. Рядом бушевало людское море, но его приливы и отливы не имели к ней никакого отношения. Сердце Арега болезненно сжалось: никогда ещё он не видел мать такой покинутой и беззащитной, и какое-то незнакомое прежде смятение перехватило горло. Зачем они сюда приехали, что они потеряли в этом шуме и гаме? Время от времени кто-то отделялся от толпы, подходил к матери, но тут же разворачивался и направлялся к тем шести торговкам, которые так умело зазывали покупателей жестами, речами, улыбками, смехом, и лицо матери всё больше темнело.

– Не нужно мне никакой сумки, – проворчал Арег себе под нос. – Лучше уедем домой.

С этой мыслью он двинулся в сторону матери, но толпа позади него внезапно всколыхнулась и кто-то сильно толкнул его, прижав к прилавку. Чтобы удержаться на ногах, Арег инстинктивно ухватился пальцами за край прилавка и только тут обратил внимание, что на нём выстроились предназначенные для продажи красивые школьные сумки. Независимо от его воли рука потянулась погладить ближайшую из них, и в нём с новой силой вспыхнула мечта о школьной сумке. А в следующую минуту его оглушили пронзительный женский крик и громкая перебранка.

Пожилая миловидная женщина, чертами и выражением лица напомнившая ему Затик, бабушку Астхик, обеими руками вцепилась в низкорослого парня и изо всех сил звала на помощь:

– Мой кошелёк!.. Этот негодяй вытащил у меня кошелёк!..

– Вы с ума сошли, тикин![13] – сохраняя достоинство, с искренним негодованием ответил этот человек с выпуклым лбом и маленькими, хитрыми глазками. – Вы сами его потеряли, а обвиняете меня. – Он вырвался из рук женщины и стал искать взглядом потерянный кошелёк. – Не волнуйтесь, тикин, мы его сейчас найдём…

Окружившие их люди невольно тоже подключились к поискам. Для Арега всё это было слишком неожиданно, он не мог понять, что произошло, однако ему очень хотелось помочь этой похожей на Затик женщине. Он пошёл ей навстречу, но наткнулся на плотную массу тел. Тогда он начал шарить глазами под ногами толпящихся людей и наткнулся взглядом на какой-то чёрный предмет, лежавший у железной ножки противоположного прилавка. Он сразу сообразил, что это и есть искомый предмет.

– Нашёл, нашёл! – крикнул он радостно, подобрал с пола находку и стал продираться к хозяйке кошелька.

– Прав был, оказывается, парень, не воровал он кошелька, – тут и там с облегчением заговорили люди. – Вот же он, отыскался…

Пожилая женщина, увидев свой кошелёк, коротко вскрикнула от радости, схватила и раскрыла его, однако её просветлевшее было лицо, тут же побледнело: кошелёк был пуст.

– Ах!..

Из груди женщины вырвался такой отчаянный стон, что Арегу стало не по себе. Словно именно он виноват в её беде…

– Где этот подлец, держите его!.. – закричали со всех сторон.

Но парня и след простыл.

Арег был обескуражен. Красный от смущения, он пытался понять, что же произошло. Смутно догадывался, что всё это было спланировано заранее, и он, хотя и неумышленно, помог тому лобастому парню обокрасть несчастную женщину. Он виновато посмотрел вокруг и окончательно стушевался, поймав на себе несколько испытующих взглядов. Вот-вот может случиться нечто ужасное. Чувствуя, как тело его покрывается мурашками, он круто повернулся и стал выбираться из толпы, помогая себе локтями и ожидая, что вот сейчас кто-то крикнет сзади: «Держите этого подлеца!» – однако в общем нестройном гуле ничего нельзя было разобрать. Выбравшись из толчеи, он побежал к матери.

– Куда ты пропал, сыночек? – упрекнула обеспокоенная мать.

Задыхаясь от волнения, Арег рассказал ей о том, что случилось. Больше всего его поразила спокойная уверенность лобастого парня, сочувственно говорившего женщине: «Не волнуйтесь, тикин, мы его сейчас найдём…»

Арег сидел на прилавке, свесив ноги и внимательно наблюдая за тем, как торгуют шестеро продавщиц хлеба. Силился понять, почему всё-таки им так легко удаётся сбыть свой товар, а у мамы никто не покупает. Увидев на прилавке аккуратно расставленные новенькие, одна краше другой, школьные сумки, он сейчас всем сердцем желал, чтобы мама купила ему одну из них. Он даже подумал о том, что если ей так и не удастся продать лаваш, то, может быть, стоит предложить его в обмен на сумку – вместо денег? Без новой сумки в школу не пойду, решил он обиженно.

– Арег-джан, не горюй, – заметив его угрюмую сосредоточенность, ласково улыбнулась мать. – Что бы ни было, удача и нам когда-нибудь улыбнётся, и ты получишь новую сумку. Если тебе скучно, погуляй немного поблизости.

– Ладно.

Арег спрыгнул с прилавка и машинально направился туда, где были выставлены школьные товары. Но на полпути остановился: вдруг показалось, что происшествие с пожилой женщиной ещё не закончилось, и если он пойдёт туда, то столкнётся с его продолжением. И Арег свернул в сторону.

Рынок всё ещё гудел, хотя ряды покупателей поредели. Проходя мимо заваленных всевозможными товарами прилавков, Арег точно знал, что идёт в другой конец рынка. Он уже вполне освоился здесь, потайных мест для него тут больше не существовало. Он уже собирался повернуть обратно, когда его внимание привлекла сверкающая ярко-красная женская одежда.

В углу, у стены желтоватого цвета, стояла молодая женщина довольно странного вида: длинные тёмные волосы и красное, как кровь, короткое платье, едва прикрывавшее красивые стройные ноги, обутые в красные же туфельки на таких высоких и тонких каблуках, что казалось, она стоит на двух иголках. Арег удивлённо уставился на неё: таких он ещё не видел.

Внезапно женщина повернула голову и, встретившись взглядом с Арегом, загадочно улыбнулась. Арег смутился и уже хотел уйти, но остановился, поражённый: в руках женщины золотился букет оберегов, в центре которого красовалась одна-единственная фиалка. На миг ему показалось, что это тот самый букет, который он собрал для Астхик в Ущелье Фиалок и потом бросил в реку. И что женщина каким-то образом выловила цветы по одному, снова сложила букет – и вот продаёт его на рынке. Его обереги. Арег не спускал глаз с цветов, не замечая больше ничего: ни небрежно державших букет пальцев с длинными и острыми, как когти, красными ногтями, ни желтоватой стены, у которой стояла эта женщина, ни кишащего людьми шумного рынка – перед глазами плыли в чистом молочно-белом воздухе невыразимо яркие обереги…

Неожиданно какая-то тень, возникнув за его спиной, стремительно прошла мимо. Невысокий тучный человек, вертя грушевидной головой на толстой шее то влево, то вправо и перебирая короткими пальцами связку ключей, по-хозяйски уверенно устремился туда, где трясущаяся старушка с всклокоченными крашеными волосами, согнувшись в три погибели, продавала цветы. Толстяк о чём-то её спросил, та в ответ, выпрямившись, широко улыбнулась беззубым ртом и украдкой кивнула головой в сторону желтоватой стены. Покрутив головой, приятно удивлённый мужчина рассмеялся, достал из кармана деньги, отдал их старухе и быстрым, уверенным шагом вернулся. Это был шофёр Сэмик.

– А я тебя по всему рынку обыскался, Кали, – с усмешкой упрекнул он женщину в красном.

Та жеманно улыбнулась, разомкнув густо напомаженные губы и демонстрируя ослепительно-белый ряд зубов.

– А я виновата, что ты проходишь мимо меня и не замечаешь? – нарочито сердитым тоном ответила она, переступила с ноги на ногу и, резко отбросив назад длинные волосы, залилась деланым смехом, при этом заметно сотрясалась её полуобнажённая полная грудь.

Приблизившись почти вплотную, Сэмик что-то тихо прошептал ей на ухо, после чего бросил взгляд на обереги и усмехнулся.

– Что это за цветы? – небрежно спросил он.

– Да так… – Опустив глаза, женщина избежала ответа. – Так… занимаюсь иногда… – Она поднесла букет к лицу и вдохнула.

– Ну, значит, договорились, – Сэмик сделал нетерпеливое движение в сторону выхода, но, вдруг побледнев, остановился и стал лихорадочно обшаривать карманы. – Нет колючей от машины, – сказал он панически. – Где я мог их обронить?..

– Когда ты подходил, они, кажется, были у тебя в руке. – Кали тоже забеспокоилась.

Сэмик рассеянно посмотрел на неё, потом, словно что-то вспомнив, круто повернулся и, заметив Арега, на мгновение как будто удивился, а затем уставился на него с явным подозрением.

Арег отвёл глаза и собрался уходить, когда рука Сэмика сжала ему плечо, точно клещи.

– Это ты спёр мои ключи, щенок? – рявкнул он. – А ну, выкладывай их быстро или я размозжу твою голову об эту стену! – Обеими руками он сильно встряхнул Арега.

Охваченный ужасом Арег хотел было возразить, однако губы у него так дрожали, что он не мог выговорить ни слова. Произошло то, чего он тайно страшился всё это время. Физиономия Сэмика, почерневшая от гнева и сейчас удивительно напоминавшая их бывшего соседа Сета, грозно придвинулась и тут же в ушах Арега взорвалась звонкая пощёчина. Он пошатнулся от удара и ошеломлённо посмотрел на Сэмика, непроизвольно сжав маленькие кулачки.

– За что ты бьёшь мальчишку? – Кали кинулась к своему приятелю и, схватив за плечо, оттащила от Арега. – Может, они у тебя, проверь ещё раз карманы!

Сэмик непонимающе взглянул на неё, губы его скривились в коварной ухмылке. Он ещё раз обследовал свою одежду, извлёк ключи из кармана брюк и рассмеялся каким-то диким, неистовым смехом. Потом бросил на Арега злобный взгляд, повернулся и, поигрывая ключами, гордый и довольный собой, удалился так же, как и пришёл. Кали последовала за ним.

Прижав ладонь к щеке, Арег растерянно смотрел им вслед, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Он ничего не видел, кроме сорочки Сэмика, где бесчисленные чёрные треугольники вонзались друг в друга и их линии размывались, теряли чёткость, перед тем как раствориться и исчезнуть в сплошной непроницаемой пелене…

Ещё не дойдя до продавщиц цветов, Кали вдруг резко повернула назад, почти бегом вернулась к Арегу и сунула ему в руку букет золотистых оберегов.

– Это тебе, – шепнула она с чарующей улыбкой.

Не ожидавший такого Арег непроизвольно взял цветы. Их стебельки ещё хранили стойкую теплоту ладони женщины. Он вытер глаза рукавом и лишь после этого увидел, что обереги увяли.

Когда с букетом в руке Арег вернулся, мать подозрительно оглядела сына и нахмурилась:

– Откуда у тебя обереги?

– Кали дала.

– Кто?

Арег рассказал о женщине, стоявшей под желтоватой стеной, но ни словом не упомянул о происшествии.

– Ой! – пришла в ужас мать. – Это нехорошая женщина, сыночек, прямо сейчас, немедленно, брось эти цветы в урну…

– Нет, – решительно возразил Арег, – я отвезу их домой и поставлю в воду. – Обиженно насупившись, он исподлобья посмотрел на мать угрюмо и неуступчиво.

– Ладно, – словно что-то взвесив в уме и заколебавшись, сказала мать, – пусть будет по-твоему… Есть вещи, Арег-джан, которые человек должен отличать друг от друга, – загадочно добавила она, глядя на сына с умилением и гордостью.

– Какие вещи? – не понял Арег, смягчившийся под её взглядом.

Мать не ответила.

Оживлённо болтая, продавщицы хлеба собирали вещи, вытирали прилавок, и лица их одинаково блестели от усталости. Они благополучно завершили день и готовились покинуть рынок.

Скоро их голоса затихли, и воцарилась такая тишина, что Арегу стало не по себе. Рынок стремительно пустел, последние редкие посетители торопились закончить свои дела и уйти. В помещении рынка стало заметно темнее, постепенно улетучивался аромат фруктов и зелени, повсюду валялись затоптанные остатки непроданного товара, и едва уловимый запах гнили, исходящий от них, вливался в пространство пустеющего зала.

– Ма, а что если наш хлеб не продастся? – растерялся Арег.

– Оставим его у Патика, – ответила мать удручённо.

– У кого? – поразился Арег.

– Ну у того… ты знаешь… – смутилась мать. – У грузчика.

– У Тороса?

– Да.

То, что мать спутала грузчика со сторожем кладбища и не заметила своей ошибки, не на шутку встревожило Арега. Да, видно, плохи дела. Скоро и продавец школьных сумок запрёт свой товар и отправится домой…

Арег склонился над прилавком и стал внимательно изучать мамин лаваш, пытаясь понять, почему всё так несправедливо. Окутанный собственным ароматом хлеб покоился на прилавке, словно покорно и терпеливо дожидался своего часа. Арег чувствовал: единственное, что здесь сохраняет спокойствие и достоинство, – это хлеб…

Поглядев по сторонам, Арег по-взрослому махнул рукой и уже хотел сказать: «Пошли домой», но осёкся и устремил взгляд в глубину торгового зала.

Быстро-быстро перебирая ногами и помахивая школьной сумкой, из полумрака, мимо пустых прилавков, прямо к хлебному отделу шла… мама. Арег замер, ничего не понимая. Повернул голову в сторону их прилавка, – нет, мама стояла на своём месте, она тоже насторожилась, услышав стук каблуков, и молча ждала. И чем громче раздавались шаги, тем яснее вырисовывалась фигура поздней посетительницы. Эта женщина была примерно маминого возраста, правда, оказалось, на маму не похожая. Красивые голубовато-зелёные глаза, изящный, чуточку заострённый нос, аккуратная причёска, гордая посадка головы и плавная походка – это всё словно было из иного, далёкого и недоступного мира и невольно внушало почтение. С приближением женщины воздух наполнялся тонким ароматом её духов, перекрывшим остальные запахи. Но больше всего Арегу понравилась школьная сумка, которую женщина, по всей вероятности, купила только что – и точно такую, о которой он мечтал. Арег был в восхищении.

– Как хорошо, что вы здесь! – воскликнула женщина с неподдельной радостью. – А я боялась, что останусь без хлеба. – Она подошла ближе, бросила короткий взгляд на лаваш и обрадовалась ещё больше. – Это именно то, что мне надо! – тронув лаваш своей нежной, белой рукой, она улыбнулась; её сердечная улыбка и серебристый голос замечательно дополняли друг друга.

– Это хороший хлеб, настоящий, – по-детски смущённо подтвердила мать, стараясь не показывать счастливого волнения.

– Мне нужно много хлеба, – поспешила пояснить женщина, оглядев стопки лаваша и прикидывая его количество. – Сегодня у дочки день рождения, будут гости.

– Поздравляю, – всё так же скованно и нерешительно сказала мать. – Пусть твоя девочка будет здорова и счастлива, пусть хорошо учится… Я тоже должна купить своему школьнику ранец, – кивнула она в сторону сына.

– Как тебя зовут? – женщина провела рукой по голове Арега.

– Арег, – потупившись сказал он еле слышно.

– А мою девочку зовут Ани, – улыбнулась женщина и огляделась. – Ты где, Ани?

– Я здесь! – неожиданно раздался за её спиной звонкий голосок, и из полумрака, словно из ребра женщины, выплыла хорошенькая девочка в розовом платье и с бантиком на голове.

Арег сначала не понял, как она тут появилась и как он не заметил её раньше, а потом застыл в немом изумлении: это была… Астхик!

– Астхик… – почти не шевеля губами, взволнованно прошептал он.

– Какая чудная девочка, – похвалила мать и, не мешкая, взялась за работу.

Она постелила на прилавок чистую простынку и стала бережно складывать на неё весь привезённый ими лаваш.

– Возьми всё что есть, – предложила она женщине с дружеской сердечностью. – Сегодня у твоей дочери праздник, пусть хлеба будет вдоволь.

Не ожидавшая такой щедрости женщина молча следила за действиями матери Арега, потом просияла:

– Ну, раз так, тогда я дарю эту сумку твоему сыну, – и она весело протянула её Арегу. – Я в любое время могу купить другую, а вы, похоже, приехали издалека…

Арег ликовал. Он протянул было руку к сумке, однако, густо покраснев, отдёрнул её и спрятал за спину. Женщина рассмеялась и положила сумку на прилавок, рядом с букетом оберегов. Краем глаза Арег заметил, что Ани, держась за платье женщины, вытянулась, точно козлёнок, и с любопытством нюхает цветы. Он хотел взять букет и подарить его Ани, но внезапно остро ощутил сохранившееся на нём тепло ладони Кали, и его сковала какая-то непонятная робость. Смущённо посмотрел на Ани, которую отличали от Астхик чуть более рельефные черты лица и нежно-розовая кожа; в то же время чистый блеск её глаз поразительно напоминал прекрасные глаза Астхик. Видя растерянность Арега, Ани шаловливо рассмеялась и снова спряталась за спиной матери. Это был точь-в-точь смех Астхик.

– Арег-джан, найди Тороса, пусть придёт поможет унести хлеб, – попросила мать.

Арег с готовностью сорвался с места и побежал.

В тишине зала были слышны только его шаги. Пустой рынок выглядел ещё красивей и таинственней. Казалось, люди растворились и исчезли в полумраке. Как хорошо, что здесь, сейчас, в это мгновенье, есть рынок, есть хлеб, есть они – мама, Ани со своей мамой, он сам. И ещё Торос. Но где он? Где ты, Торос?..

Оказавшись у отдела школьных товаров, Арег убедился, что продавец уже ушёл домой, в полумраке были видны лишь пустые прилавки. Не останавливаясь, он продолжал поиски, но грузчика нигде не было видно. В отдалении, там, где продавали цветы, появилась внушительная, слегка согнутая фигура; человек резко размахивал руками, совершая какие-то энергичные движения, точно косил траву. Арег внимательно всмотрелся: не слепой ли это пассажир из ночного автобуса? Но вот человек повернулся к нему лицом, и Арег облегчённо вздохнул: это был уборщик рынка, дородный старик с длинной бородой и маленькими глазами; он решительно размахивал метлой, сметая следы, оставленные людьми и вещами…

– Дядя Торос! – громко крикнул Арег в пустоту рынка.

– Чего? – неожиданно услышал он за спиной хриплый голос грузчика.

Арег удивлённо обернулся: там, где обокрали похожую на Затик пожилую женщину, Торос, опершись на свою тележку, увлечённо читал какую-то книгу под скудным светом, падающим с потолка. Увидев Арега, он закрыл книгу и, положив её под мышку, выпрямился. Арег, однако, успел прочитать название: «Солнечный дом». Степенные движения Тороса и округло-дугообразные буквы названия пленили Арега: как ему хотелось сейчас быть автором этой книги, чтобы Торос вот так же с головой ушёл в написанные им строки…

Пока Арег передавал ему просьбу матери, Торос зашёл за прилавок, открыл металлический шкаф и аккуратно положил в него книгу.

– Сейчас оседлаем Кайцака и помчимся, – улыбнулся грузчик и, поправив колёса своей тележки, толкнул её вперед. – Я знал, что хлеб Анаит не залежится…

На остановке собралось много народа. Все ждали Сэмика, но его машина не появлялась. Нагруженные вещами люди оживлённо беседовали, с их лиц бесследно исчезло то выражение безнадёжного страха и убогости, которое так угнетало Арега ночью, по дороге в город. Сейчас их лица светились усталым удовлетворением, смешанным с приятными волнениями ожидания; после целого дня разлуки они снова вместе и заслужили радость возвращения домой.

Прошёл час.

В какой-то момент воздух взорвали встревоженные голоса, ругань, затем раздался беззаботный хохот в праздной кучке парней, собравшихся у киоска кондитерских изделий на противоположном тротуаре: груженная песком огромная машина, поднимая пыль и изрыгая дым, с грохотом проехала мимо толпы ожидающих так близко от остановки, что казалось, вот-вот сомнёт под своими тяжёлыми колёсами всех без исключения. Послав вслед машине град проклятий, люди стали роптать и сетовать на то, что вынуждены вот так, точно беспризорные, стоять на улице, при этом кто-то из них напомнил, что на исходе второй час ожидания. Это вывело людей из себя.

– Где этот горлодёр Сэмик, куда он пропал? – послышались недовольные голоса.

– Он ведь обещал, что приедет!

– Э, – насмешливо махнул рукой дюжий старик с загорелым лицом. – Вам ли не знать, что Сэмик умеет только увозить, но не привозить? Это ведь не в первый раз!

– Надо же, мы остались на улице! – развела руками пожилая женщина.

Арег, стоявший рядом с матерью со школьной сумкой в одной руке и букетом в другой, слушал эти разговоры, но ничего не воспринимал. Голова гудела. За день он увидел, услышал и перечувствовал так много нового, необычного и незнакомого, что всё в нём перемешалось. Его окутала вязкая дремота, в которой, точно погружённые в мутную воду, плавали какие-то непонятные лица, предметы, образы и голоса, иногда поднимавшиеся на поверхность и лопавшиеся, как пузырьки. Он так умаялся, что позабыл даже о своей новой сумке, ручку которой тем не менее крепко сжимал в руке. Единственным, что ещё не покинуло его затуманенного сознания, был букет оберегов, уже окончательно завядших. Густая, липкая теплота сникших цветов была так приятна его вспотевшей ладони, что он боялся шевельнуться. Сейчас он не мог бы вспомнить, где, как и почему попали к нему эти обереги. Ощущение было такое, что они всегда были у него в руке, что они выросли прямо из пальцев…

– Сынок, все увозят цветы из наших гор, а ты из города везёшь эти обереги в горы? – упрекнул его женский голос.

Арег вздрогнул и поднял голову: это была жена пасечника Наапета, угрюмая, с круглым лицом и острым, пронизывающим взглядом женщина, беседовавшая с матерью. Стоявшие поблизости люди оглянулись, с любопытством посмотрели на увядшие цветы и не смогли удержаться от улыбки.

Смутившись, Арег отошёл к невысокой бетонной стене, огораживающей остановку. Услышал за спиной голос матери, обратившейся к Арус с каким-то вопросом.

– Э, Анаит-джан, – неожиданно тяжело вздохнула Арус, – год увял, цветочки отцвели, остались только листья…

Странно, что хотя ожидающие машину люди были знакомы Арегу, однако, одетые «по-городскому», казались чужаками. Они с матерью тоже чужаки, и он, точно оторвавшись от самого себя, медленно уходит сквозь духоту, дым и шум… Арег невольно стал разглядывать бетонное ограждение, что тянулось откуда-то издалека, окаймляло автобусную остановку и оканчивалось неизвестно где. В нос ему ударил сырой, затхлый запах, шедший с другой стороны от воды. Положив сумку и цветы наверх, на парапет, он подтянулся, вскарабкался на него, и ему вдруг показалось, что он уже делал когда-то такие движения и сейчас просто вспоминает их. Удобно устроившись на ограждении, он снова взял сумку и цветы и снова ощутил ладонью густую, липкую теплоту стебельков. Потом посмотрел вниз и замер.

Прямо под его ногами была узкая, мутная река, тёмно-зелёный цвет воды выдавал большую глубину, и лишь неисчислимые рои комаров, сновавших над водой, подсказывали, что здесь есть что-то живое. Арег недоумевал: разве такие реки бывают?.. Река – это стремительный бег, пена, пропасть и неумолкающее эхо, а эта вода замертво застыла в душной немоте, затаилась в накрепко забетонированных берегах. Арег смотрел на реку и как зачарованный не мог отвести от неё глаз: густой, тягучий пар, поднимавшийся снизу, удивительно повторял теплоту оберегов, которые были у него в руке. И неодолимое желание раствориться в этой теплоте и исчезнуть овладело им. Закрыв глаза, он на миг покачнулся, и от этого непроизвольного движения ему почудилось, что всё сгинуло, сошло на нет, осталась только вот эта густая, тягучая теплота. Эта теплота и есть мир. Вдруг позади него толпа ожидающих оживилась, задвигалась, воздух огласили ликующие крики.

Новенький автобус, расписанный пенными волнами, лихо подкатил к остановке и, подобно громадной синей лошади, словно привстал на дыбы, тормозя.

– Наш Севан прибыл!.. Наш Севан!.. – загудели заждавшиеся пассажиры и, хватая с земли багаж, кинулись к дверям автобуса.

– Уезжаем, Арег! – прорвался сквозь гвалт голос матери. – Иди сюда! Скорее!..

Чуть-чуть откинувшись назад, Арег наблюдал эту суматоху с бетонного парапета, но ему казалось, что всё это происходит в дальнем далеке, по другую сторону непроницаемого занавеса. Его слух едва улавливал невнятные голоса, перед глазами мелькали какие-то бледные, неразличимые тени – как будто ослепнув и оглохнув, он погружался в густое, липкое тепло, словно охваченный невидимым пожаром…

Неожиданно кто-то резко дёрнул его за руку, и на миг перед ним возникло сердитое, напряжённое лицо матери. Одной рукой она выхватила у сына сумку, другой хотела стащить его со стены, но коснулась букета цветов, и это окончательно вывело её из себя.

– Вышвырни сейчас же этот мусор! – сердито выкрикнула она и, вырвав из руки Арега букетик, с каким-то злорадством бросила его в воду.

Арег ужаснулся.

– Мои обереги!.. – И он с воплем бросился за ними в реку.

Он шумно плюхнулся в воду, вызвав фонтан брызг, и ещё не успел ощутить боли от удара коленкой о бетонный берег, когда почувствовал на губах горький, отвратительный вкус ила. Удивился, что он и на самом деле в реке и идёт на дно. Не вполне осознавая, что делает, он пытался искать цветы, но они словно растворились. Сквозь шум и гомон до него донёсся пронзительный крик отчаяния матери, он увидел над собой лицо водителя нового автобуса Севана, который почему-то улыбался. Потом, когда Севан схватил его под мышки, вытянул из воды и передал стоявшему на берегу дюжему старику с загорелым лицом, ему показалось, что он свалился в тоныр и топчет свежевыпеченный лаваш грязными башмаками. Перед глазами мелькнул чей-то искажённый слезами взгляд, и, словно протянувшись из неведомых далей, две руки крепко обняли его. При этом знакомое кольцо небольно кольнуло его камнем, и он понял, что это мама.

Пассажиры автобуса громко обсуждали случившееся – с особой охотой и смаком. Этим они словно выражали свою радость – и по поводу благополучного исхода происшествия, и по поводу того, что возвращаются домой в новеньком автобусе. Автобус с его новенькими мягкими кожаными сиденьями, сверкающими ручками и светло-синим полом словно служил своеобразной порукой тому, что это происшествие просто не могло завершиться печально, и именно его водитель Севан не дал Арегу утонуть. Чувствовалось, что людей интересовала лишь сама история и кто чем занимался в момент, когда… А тот, по чьей вине это произошло, кажется, уже был забыт.

Арег был благодарен пассажирам за то, что его имя не упоминалось. Это внушало ему слабую надежду, что, может быть, виновен не он, а кто-то другой, неведомо кто. Однако от его одежды, безнадёжно испачканной, шёл неприятный, затхлый запах стоячей воды, предательски утверждавший обратное. Вцепившись пальцами в подлокотники сиденья и опустив голову, Арег уставился в пол и не двигался. От жгучего стыда он чувствовал себя таким ничтожным, что даже не осмеливался взять у матери свою новую сумку, которую та, словно не доверяя ему, держала у себя на коленях. Мысль о том, что он мог проститься с жизнью, ему и в голову не приходила, словно такое было возможно лишь в разговорах. Единственное, что вызывало в нём боль и сожаление, – утрата оберегов; ладонь его ощущала пустоту, и ему хотелось плакать.

– Сынок, – подчёркнуто ласково обратилась к нему Арус, сидевшая рядом с матерью, – ты больше не будешь делать такие необдуманные поступки?..

Арег едва заметно отрицательно качнул головой.

– Молодец, – глубокомысленно кивнув, похвалила Арус.

Мать промолчала. В отличие от словоохотливых соседей, она сидела с застывшим взглядом, тихо и потерянно, с выражением бессилия и глубокого страдания, словно случилось непоправимое и она считает себя виноватой в том, что не смогла удержать сына…

Видя её отчаяние, Арег почувствовал себя бесконечно несчастным, и только сейчас до его сознания дошёл весь ужас случившегося.

Внезапно он ощутил на себе чей-то взгляд. Поднял голову и в маленьком зеркале в кабине шофёра увидел сосредоточенное лицо своего спасителя – Севана. Тот улыбнулся и дружески подмигнул ему, после чего снова переключил внимание на дорогу. Арег тоже улыбнулся и тут же с удивлением обнаружил, что от одного ободряющего взгляда и улыбки Севана развеялись боль, недоумение и стыд, и его с головы до пят окатила волна какой-то лёгкой, беззаботной радости. Невольно он стал наблюдать за Севаном. Чистый и глубокий взгляд, высокий, открытый лоб. Черты его лица были слегка грубоваты и строги, но в глазах светилось мягкое дружелюбие. Всё в нём было на зависть красивым и чистым, только одежда ещё не просохла после того, что произошло. Севан управлял машиной неторопливыми, почти незаметными движениями, создавалось впечатление, что она мчится сама по себе, без постороннего вмешательства. Сидевшему рядом в шофёрской кабине дюжему старику с загорелым лицом Севан рассказывал о том, как он сдал экзамен на водительские права, не испытав особых трудностей.

– В результате эта новенькая машина досталась мне, – заключил он, непринуждённо улыбнувшись, – и я стал водителем в наших краях…

Арег слушал Севана, и ему было ужасно обидно, что тот гораздо старше его. «Мы стали бы настоящими друзьями – будь мы ровесниками», – подумал он.

Трудно поверить, что город может закончиться. Кажется, что город с его разбросанными кварталами, немолчным гулом, нескончаемыми вереницами людей и машин занял весь мир, и куда ни пойдёшь – увидишь ту же картину: зной, асфальт, галдёж, затерянность. Но когда последние высокие дома остались позади и взгляду открылись молчаливые, выжженные солнцем равнины, Арег испытал такое чувство, словно ему удалось вырваться из бессмысленной давки и толкотни, преследовавших его всё это время. Он оглянулся: город был похож на гигантское искорёженное металлическое колесо, отскочившее от оси и брошенное на цветущую пшеничную ниву; и вот оно лежит под раскалённым солнцем, чуждое земле, не имеющее с нею ничего общего.

Машина Севана так плавно летела по извилистой дороге, так легко преодолевала подъёмы и спуски, точно не шла вперёд и вперёд, а подобно голубой волне текла в горы – выше, ещё выше, ещё и ещё, на самую вышину… Арег с интересом наблюдал за тем, как бугор и камень, дерево и куст, луч и пыль опоздавшими пассажирами бегут за машиной и не могут её догнать. Это было похоже на детскую игру, доставлявшую ему огромное удовольствие. Вот круглый камень выпрыгнул из-под колеса, точно большущая саранча, пролетел мимо окна и врезался в опалённый солнцем лоб дремавшего возле обочины валуна. От резкого удара разгневанный валун подскочил, попытался изловить камень, но промахнулся, исчезая из вида. А вот рассевшиеся на травянистом склоне оврага тени, о чём-то громко спорившие с ветром, услышав рокот приближающегося автобуса, сразу смолкли, а затем в панике вскочили и бросились к ближайшему кустарнику, пока вечерний ветер, сощурившись, старался понять, что представляет собой эта катящаяся голубая волна и нужно ли её бояться. Всё это было так весело, так забавно, что Арег силился остановить убегающие картины, но понимал, что это невозможно: не они его покидают, а он сам ежесекундно неуловимо отдаляется от них… И когда далеко-далеко впереди в лучах заката замаячил дом пасечника Наапета с его сверкающей пурпуром крышей, сердце Арега радостно встрепенулось: наконец он возвращается домой…

Горы уже подёрнулись сумеречной дымкой, когда машина Севана, прогромыхав по старинному каменному мосту через реку, вошла в природные скальные ворота, образованные двумя утёсами, и остановилась в центре села. Весело переговариваясь, пассажиры друг за другом сошли с автобуса, и когда нога Арега коснулась земли, странное чувство овладело им: выйдя из дому, он в течение бесконечно долгого времени бороздил небо и вот вернулся к той же точке, с которой началось его странствие. И внезапно всё, что он видел и слышал в городе, улетучилось, ушло, остался лишь один-единственный миг возвращения. И это прекрасно понимают горы, которые сквозь полумрак едва заметно кивают ему головой и со сдержанной улыбкой приветствуют его. Арег глубоко вдохнул родной воздух, пронизанный вечерней прохладой, и почувствовал такую лёгкость и свободу, что сердце сладко защемило.

– Нет, спасибо, уже поздно, – с улыбкой ответил Севан на мамино приглашение. – Как-нибудь в другой раз… А тебе, Арег, неплохо было бы научиться плавать, – многозначительно добавил он и рассмеялся. После чего осторожно закрыл дверь автобуса и завёл мотор.

Помахав Севану рукой, Арег одновременно и попрощался и выразил ему свою признательность. Уже отъезжая, тот крикнул что-то ещё, чего Арег не расслышал, потому что именно в эту минуту воздух огласили ликующие звуки мычания, блеяния, топота, которые волнами разлились по округе, отзываясь гулким эхом на дне ущелий, в пещерах и между скалами и в далёких пространствах тускнеющего неба. Вздрогнув от неожиданности, Арег посмотрел на крутой склон ближней горы, с которой сквозь сумерки, словно прорвав незримую плотину, низвергался неудержимый водопад бесчисленных ягнят, грозящий затопить всё, что встретится на пути. Сердце Арега радостно затрепетало; и хотя подобную картину он видел в своей жизни сотни раз, сейчас, как никогда прежде, он явственно ощутил ту непобедимую силу, которая вновь и вновь направляет к материнской груди, чтобы из её недр выплеснулись тугие потоки живительного молока. Словно жизнь, мир, свет и мрак – всё на свете – вечно низвергаются именно так, ища незримую материнскую грудь, чтобы ухватиться, набухнуть и окрепнуть, жить и дышать, до краёв заполняя собой пустоту и безвестность…

– Ераз пришла, – ласково улыбнулась мать, кивнув в сторону площади, где уже появилось вернувшееся домой стадо и стало растекаться по улицам. Мирно, спокойно, с достоинством приближались коровы, степенно покачивая головой и время от времени устало мыча, словно возвещая о своём прибытии. Среди множества рогов и крупов Арег ещё издали безошибочно узнал красивые, в форме полумесяца, рога и белое пятно на лбу их коровы Ераз.

– Пойду приведу её, – сказал он и радостно побежал навстречу стаду.

Взглянув на Арега своими большими и умными глазами, Ераз что-то коротко промычала и, вздёрнув голову, продолжила шествовать по направлению к хозяйке. Арег, привычно схватив её за хвост, пошёл следом. Пока они приближались, мать окинула намётанным глазом набухшее вымя Ераз, её тугие, напряжённые соски и осталась довольна.

Уже совсем стемнело, и дорога была едва видна. Мать и сын молча шли рядом под густой сенью росших по обе стороны улицы ореховых деревьев. Тишину нарушало лишь пыхтение шедшей впереди коровы.

Арег взял из руки матери свою школьную сумку.

Свежий травянисто-цветочный аромат приятно пощекотал Арегу ноздри ещё издали, ещё до того, как он заметил кряжистую фигуру отца, который умело и быстро орудовал вилами, сооружая на крыше хлева новый конусообразный стог. За спиной отца в вечерних сумерках одна за другой просыпались сверкающие созвездия, и казалось, что отец работает в небе, в окружении звёзд. Это было так красиво, что у Арега дух захватило от восторга. Как же он соскучился по отцу! Оставив Ераз, Арег бросился к нему.

– У меня новая сумка!.. У меня новая сумка!.. – крикнул он на бегу, остановился под стеной хлева и, задрав голову, посмотрел на макушку огромного стога.

– Приехали? – с высоты, точно с небес, улыбнулся отец.

Неожиданно слуха Арега коснулось глухое и далёкое, словно идущее из-под земли лошадиное ржание, такое знакомое-знакомое. Арег навострил уши, замер. Ржание повторилось, на этот раз громче, потом из хлева ясно послышалось радостное фырчание. На миг ему показалось, что это Кайцак Ванатура, но лошадь тяжело переступила с ноги на ногу, ударив подкованным копытом об пол, и Арег понял, что это Шохик. Издав ликующий крик, он оставил родителей и кинулся к воротам. Неужели Шохик вернулась?..

Стремительно пересёк двор, пробежал под балконом и оказался у двери старенького хлева. В лунном свете, проникавшем через ердык, увидел широченный и высокий, достигавший почти потолка круп Шохик, её мощные ноги. Увидев Арега, кобыла оторвалась от яслей, подняла голову и выжидательно уставилась на него. Арег бросился к ней, встал на цыпочки, обнял её длинную шею, зарылся лицом в мягкую гриву.

– Шохик-джан… Шохик-джан… – шептал он взволнованно.

От Шохик пахло тем же чистым, едва уловимым ароматом подожжённой тростинки, который когда-то исходил от Кайцака. Арег разглядывал лошадь, – удивительно, но от недавних ран не осталось и следа. Шохик здорово изменилась, глаза обрели какой-то мягкий блеск, тело округлилось, раздалось, а заметно отяжелевшее брюхо опускалось всё ниже. Шохик выглядела такой огромной, что, казалось, заполнила собой всё пространство.

Немного погодя в хлев, устало покачиваясь, вошла Ераз, вслед за нею – мать с белым подойником. Появление Ераз почему-то сильно взбудоражило Шохик, она нервно ударила копытом.

– Тпр-р-р-ру, Шохик! – осадил её Арег и почувствовал, что язык у него во рту, точно воспарив, вибрирует. Он не поверил собственным ушам: впервые в жизни ему удалось совершенно чётко и внятно выговорить звук «р». Словно с языка спали невидимые путы и он вырвался на волю.

– Ма, я уже умею говорить «р», – крикнул Арег, от избытка чувств прыгая на месте. – Смотри, как у меня получается: – Р-р-р-р…

Привязав корову, мать выпрямилась и взглянула на сына с молчаливым обожанием. Потом подошла к Шохик, провела ладонью по гриве, что-то пробормотала и стала придирчиво осматривать лошадь. В серьёзном, сосредоточенном лице матери были напряжённость и ожидание. Наконец она счастливо улыбнулась.

Шохик была беременна.

Арег не позволил матери вмешаться и самостоятельно подмёл двор, усеянный затоптанными остатками травы и пыльными ворохами половы. Он работал с удовольствием, в нём постепенно крепло радостное ощущение того, что с каждым движением и сам он пядь за пядью очищается от постыдного происшествия на автобусной остановке. Вычистив двор и разогнув спину, почувствовал на себе чей-то взгляд: мать стояла на аккуратно подметённом и ярко освещённом крыльце и с мягкой улыбкой наблюдала за тем, как управляется сын в темноте.

– Арег-джан, я согрела воду, – сказала она с той же заботливостью, с которой обращалась к отцу, когда тот усталый возвращался с покоса. – Сейчас выкупаю тебя хорошенько, и ты станешь чистым и славным мальчиком…

– Потом, – сухо отозвался Арег, недовольный тем, что мать всё ещё принимает его за малыша.

Он вошёл в мастерскую, сложил в углу метлу, веник и совок, вышел и направился в сторону сада – проверить, в порядке ли деревья.

Сад уже окунулся в мягкую, ноздреватую тишину. Под тяжестью плодов ветки клонились к земле. Стволы уже не были видны, и сад казался одним громадным деревом, которое в сумраке тайно наслаждается своим пышным ночным великолепием. Арег остановился под абрикосом и невольно прислушался к темноте. В глубокой тишине он каждой порой чувствовал, как ежесекундно, с не признающим препятствий напором, безмолвно и незримо растут деревья, неизменно стремясь ввысь и только ввысь. Так же, как и он сам. Арег знал, что землю для сада – плодородную почву из ущелья, с берега реки, – отец с матерью таскали на себе в мешках и корзинах, чтобы покрыть ею весь этот доставшийся им каменистый участок горного склона. Так они разбили этот сад. Потом родился он. «Все деревья здесь – наши дети, Арег-джан, как и ты», – смеялась мать. Открыв запруду, Арег направил струю арыка в сад и вернулся в дом.

– Сыночек, вода ведь остывает, – упрёком встретила его мать. – У меня ещё тысяча дел, а ты заставляешь меня ждать…

– Ма, я тебе не мешаю, – не глядя на неё, ответил Арег и прошёл в ванную.

Он впервые выкупался без её помощи.

Мать понимающе улыбнулась и промолчала.

Отец вернулся поздно вечером. Поставив стог, он поспешил к пасечнику Наапету – помочь выцедить последний мёд этого года. Держа в руке сотовую ячейку – подарок Наапета, – отец остановился на балконе, где мать колдовала над цветочными горшками, и в свойственной ему манере – образно и слегка преувеличенно, – с какой каждое утро пересказывал ей свои сны, стал посвящать её в последние сельские новости.

Арег улыбнулся: он всегда любил эти доверительные беседы родителей. Сам он был занят тем, что бережно укладывал в свою сумку учебники, готовясь к завтрашнему первому уроку и прислушиваясь к разговорам отца и матери через открытую дверь.

– Арег-джан? – Отец вошёл в комнату и остановился рядом с сыном. – Ты ещё не ложишься?

– Сумку укладываю, – ответил Арег.

– Ты хорошо вычистил двор, – похвалил отец. – Молодчина!

Арег скромно улыбнулся.

– Ну ладно, ложись спать, чтобы завтра быть в порядке, – быстро проговорил отец и уже собрался уходить, но вдруг резко остановился.

Сердце Арега учащённо забилось, хотя отец ещё не произнёс ни слова. Тысячи самых разных мыслей мгновенно пронеслись у него в голове. Он вопросительно посмотрел на отца, с удивлением отметив на его лице выражение глубокого сострадания.

– Арег-джан… – Сконфузившись, отец криво улыбнулся, потом вытащил из нагрудного кармана продольно сложенную синюю тетрадь и положил её на стол. – Это мне кузнец Грайр передал, – объяснил он, стараясь не смотреть на сына. – Сказал, что Грануш нашла её в сумке Астхик…

Отец повернулся и вышел.

Арег был потрясён: это его пропавшая тетрадь стихотворений! Значит, Астхик… Он не посмел додумать до конца своё предположение: сердце кольнула сладкая боль. Дрожащей рукой раскрыл тетрадь и почувствовал живой аромат Астхик. Молча застыл, сжав губы. Потом стал медленно листать страницы. Между ними были бережно вложены тонкие, почти прозрачные лепестки розы. Под самым последним стихотворением очень мелким почерком, неразборчиво, было что-то приписано. Напрягая всё своё воображение, Арег попытался прочесть, но тщетно: знаки имели странную, причудливую форму. Отчаявшись, он какое-то время смотрел на приписку отсутствующим взглядом; в груди поднялась давняя, немилосердно сдерживаемая жажда разрыдаться, глаза наполнились слезами. Спрятав лицо в ладонях, упёрся локтями в стол и неожиданно остро ощутил упавшую на тетрадь собственную тень. Вскочил с места, бросился в соседнюю комнату, принёс зеркало с позолоченной окантовкой, которое отец подарил маме в день рождения Арега. Приставил зеркало к тетради.

Загадочные знаки превратились в буквы, и в зеркале отразился ясный и красивый почерк Астхик: «Я тебя люблю».

Женское имя, означающее «звёздочка». Ассоциируется с армянским названием астры – «звёздный цветок» (здесь и далее примеч. переводчика).

Кайцак – молния (арм.).

Отверстие в крыше, пропускающее свет и служащее дымоходом.

Название одного из высокогорных озёр Армении, буквально означающее «Озёрное око».

Гора (арм.).

Древнеармянский народный праздник в честь богини любви и красоты Астхик, отмечается в середине июля. В этот день люди обливают друг друга водой.

Съедобная трава.

То же, что тандыр.

Чортан – сушёная пахта (арм.).

По народному обычаю воду льют вслед тем, кому желают счастливого пути.

Дудук – армянский национальный духовой инструмент.

Помещение, где в вырытой в земле печи – тоныре – пекут лаваш.

Обращение к замужней женщине.