В книгу Евгения Брейдо вошли небольшой роман и три рассказа. Роман о любви, эмиграции, наполеоновских войнах, странном переплетении судеб. В рассказах Франция Наполеона сменяется Анжуйской империей Ричарда Львиное Сердце, чтобы тут же обернуться Россией Петра Великого. Судьбы обычных и необычных людей неотделимы от главных событий эпохи, а их жизнь, любовь и смерть, собственно, и являются Историей.
Вечер тянулся невыносимо за полночь. Приходили друзья и какие-то малознакомые люди, бодро говорили, скрывая растерянность. Бесконечно прощались. Куда он уезжает, зачем, стало в конце концов непонятно и ему самому – как можно терять все привычное, любимое и уезжать в никуда. Чемодан стоял посреди комнаты открытым укором – все оставалось, как было, кроме него. Он потихоньку подкладывал туда книг – будто фараону в загробную жизнь. Да что книги! Он уезжал без нее! Оставлял ее в темной зимней Москве. Как смел он ее оставлять!
Представить не мог, что произойдет там, в аэропорту, который обычно так любил: сегодня это не было приключением, путешествием, а только жалкой тоской, которую ни за что нельзя показать. Хорошо, хоть туман в голове, так легче.
Как будто она не видит в его глазах тоски, как будто ее не бьет та же самая дрожь. Боже, что они делают, как они могут крушить то, что создавали с такой радостью и азартом. Но ведь всего на месяц, или на три, или на полгода.
Не поддавайтесь на искушения. Не разрушайте сами свою жизнь и не давайте никому ее разрушить, чем бы вам ни угрожали, что бы ни сулили. Она отомстит.
Пророческие строчки предательски крутились в голове: «Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит…» Гнал их, но стихи возвращались, вертелись на языке. И как эхо, уловил те же слова в едва слышном ее шепоте.
В аэропорту была особая суета, какая всегда бывает среди большого числа отъезжающих, от этого стало легче. На паспортном контроле все снова сжалось внутри. Там впереди какая-то другая жизнь, ну скорее, полжизни. А если он останется донашивать оставшуюся половину один? Нужна ли она ему?
Пришло мгновение, секунда, ничем не выделяющаяся среди бесчисленных ее товарок, когда они должны были расстаться. Дальше она идти не могла. В какой-то момент объятие распалось, губы оторвались от губ, осталось только послевкусие. И он бессмысленно пошел вперед сквозь металлоискатель, с дурманом в голове и пеленой перед глазами, окончательно ничего не понимая, пошел просто потому, что не разучился в тот момент ходить.
Потом как-то вошел в самолет, к кому-то обращался на ломаном английском.
Они вроде бы обо всем договорились, все решили, но это больше походило на клятвы любовников, чем на семейные планы. Их семья и была союзом влюбленных, ежедневные рутинные обязанности никогда не скрепляли ее, оба занимались бытом с тихой ненавистью, просто чтобы быть от него свободными. И быт незаметно мстил – отсутствием уюта и семейных привычек, общих любимых вещей. Их дом был бесконечным разговором обо всем от античной поэзии до текущей политики, как было принято на кухнях той поры, он был где угодно, но обычного дома, с общими радостями и заботами, у них не было. Как не было общих детей.
Год назад она неожиданно для себя поняла, что беременна. Недели две мучилась, сказать – не сказать. Он увлеченно писал статьи с приятелями – соавторами, уезжал на какую-то конференцию. Хотя он всегда говорил, что хочет ребенка, но вот представить себе пеленки, крики, безумную усталость первых месяцев материнства в их жизненном укладе она не могла. Можно ли в их возрасте поменять этот привычный любимый ими уклад? Да и зачем? Все как-то вроде бы сложилось. Есть дети от прежних браков. Как это отразится на них? И это их вечное, привычное уже, как старые тапки, безденежье. Так ничего и не сказала. Наверное, должна была сказать. Она думала об этом сейчас, глядя, как он переходит границу. Что меньше было похоже на границу, чем этот юный паренек в зеленой фуражке, еле заметный в своей стеклянной будке? Для них границей были бесконечные столбы с колючей проволокой и автоматчики на вышках, которых они, правда, никогда не видели, но представляли очень ясно по рассказам и фильмам. Граница лагеря, а не страны.
Что-то должно было произойти, не мог этот полет кончиться благополучно. С какой-то почти надеждой он то и дело заглядывал в проход между креслами, по которому сновали отутюженные блестящие стюардессы. Но в проходе все было как обычно, а в иллюминаторах и вовсе ничего – воздух. Они летели над Атлантикой.
Он вдруг ощутил себя никем и нигде – в небе, в воздухе над планетой, без языка, без любви.
Он вошел в самолет одним человеком, а вот кем выйдет?
Ему показалось, что-то все же произошло в проходе. Чаще забегали стюардессы с испуганными глазами, отутюженность как-то поблекла. Какие-то слова из кабины пилотов прошелестели в салон: «координаты, курс, где же мы, черт возьми?!» Это была еще не паника, а то, что предшествует ей, – растерянность.
Вдруг возникло ее лицо – зеленые глаза с копной черных волос, и голос где-то рядом:
– Что ты делаешь? Мы же так никогда не увидимся.
– Я ничего не делаю, – возразил он. – Сам не понимаю. Просто у меня в голове возникли эти стихи.
– Тогда ладно, – успокоилась она. – Ты почувствовал себя в изгнании, и вот ты нигде. Вместе с этим заблудившимся самолетом. Вернее, заблудился-то ты, а самолет с тобой.
– Но почему такого не было раньше? Могущества слова.
– Всегда было, ты знаешь. Но вы никогда не совпадали так.
– Мы хотя бы спасемся? – спросил он запоздало.
– Это же были стихи не о гибели. Тот, кому оно близко, знает, что делать, – ответила она загадочно.
Он как-то встряхнулся, открыл глаза. Сон отлетел. Показалось, приснилось.
Почему-то они все-таки долетели, хотя ему это до сих пор кажется странным.
Андрей Бранадский переживал безумие первых недель эмиграции.
Он разговаривал с людьми, ходил в учреждения, оформлял документы, но практически не запоминал ни лиц, ни имен. Что он делал и зачем, стало как-то проясняться потом, но и через много лет, хотя он детально помнил почти каждый год жизни, первые месяцы в Америке вспоминались неточно и смутно. Картинка была смазанной, туманно-расплывчатой, как вид на Гудзон в плохую погоду. Изумление сменялось растерянностью, на смену им приходило ощущение нереальности происходящего. Он был в другом мире, но мир этот почему-то оказывался не столько вовне, сколько внутри него. Хотя снаружи все тоже было другим – дома, квартиры, а главным образом – люди. Знакомые как-то расслабились, а незнакомые – на улицах, в метро, автобусах – выглядели беззаботными и ненатужно радостными. Они улыбались ему, случайному прохожему. Дома он такого, пожалуй, никогда и не видел, ну разве по большим праздникам. Но не было вроде праздника. Да и веселье по праздникам было хмельное и бездельное, а тут спешат люди по делам и улыбаются. Если заметят, что человек замешкался или что-то ищет, тут же спрашивают, не нужна ли помощь.
А у него внутри будто натянутая струна и он старается этой струной улыбнуться в ответ, и она медленно, нехотя ослабевает как туго затянутый галстук. Страшно, тревожно и в то же время легко, тяжело на душе и весело одновременно. Вокруг чужой, непонятный мир, но не страшный, скорее доброжелательный. Андрей с трудом, через силу начал открываться ему навстречу.
Оказалось, что он не умеет делать элементарных вещей – пользоваться банкоматом, стиральной машиной, уличным телефоном, даже в метро нужно учиться ездить. Все это ерунда, конечно, но Андрей чувствовал себя придурком-второгодником в школе для переростков.
В первые недели он звонил ежедневно, каждый раз спотыкаясь о пересчет времени, и все равно этого было мало. Иногда с изменившимся лицом вдруг бросался к телефону в безумной беспричинной тревоге. Что с ней?! Где она сейчас?! Сколько там времени?! Два слова – и вроде отлегло, на лице дурацкая блаженная улыбка, внутри покой и расслабленность. Ровно на минуту.
Они хотели этого вместе. Бродили по любимому городу и чувствовали, будто он отбрасывает, выталкивает их. В притихших арбатских переулках, старомосковских, цветаевских, – ковровые дорожки перед крикливыми фасадами, суетятся наглые люди в скоморошьих пиджаках – малиновых, красных, зеленых. Золотые цепи на бычьих шеях, бритые затылки. Вот так прямо из центра Москвы они и перешли в анекдоты. Но поначалу все казалось серьезным. Как будто шпана с окраин завоевала город. Так оно и было, в сущности. Да еще невесть откуда взявшиеся в таких количествах бандиты. Быдло, новые хозяева жизни. А интересно, это так же смотрелось в восемнадцатом, в двадцатые? Кожаные комиссарские куртки, галифе, сапоги. Из города хотелось немедленно бежать. Куда? Тогда они впервые заговорили, что нужно уезжать, не из города, из страны. Многие знакомые тихонько собирались – кто на время, кто навсегда. Но это не меняло обычного ритма жизни, каждодневных забот. И разговоры об отъездах, и сами отъезды становились рутиной.
Деньги теряли смысл, потому что их никогда не было. Заработать даже просто на еду и одежду привычным трудом стало невозможно. Все куда-то стали ездить, что-то продавать. Андрей с Аней ничего продавать не умели.
Зато вдруг возникали и даже удавались какие-то безумные проекты. Один знакомый поэт, наскучив стихами, основал Институт сновидений. Бывшие советские люди стали бодро присылать свои сны, записанные на тетрадных листках в линеечку. Снились им преимущественно Ленин, Сталин и романтичные юноши из соседнего ПТУ. Правда, писали в основном пенсионеры и девицы в период полового созревания – остальным было некогда. Андрею платили там зарплату месяца два.
Кроме быдловатости во времени обнаружилась отчетливая художественная жилка, свежий ветерок свободы почувствовали все. Никто не гнал людей ходить строем, не заставлял вставать под знамена. И они впервые как-то разбрелись. Правда, идти было особенно некуда.
Аня с Андреем выросли в твердой уверенности, что мир вокруг Советского Союза можно увидеть только на картинках. Причем и картинок было удручающе мало. Незыблемость советского порядка не позволяла помыслить о чем-нибудь другом.
Сейчас оказалось, что больше всего на свете безумно хочется видеть мир. Это было не любопытство к новому, а задавленная мандельштамовская «тоска по мировой культуре». Желание вырваться из клетки совпало с порывом убежать из города. Переулочки, закоулочки, с детства любимые дворики, особняки вдруг заговорили на фене из подворотен, ощерились золотыми зубами откинувшихся с зоны паханов и сявок. Слова «известный вор в законе» зазвучали в газетах много почтенней, чем «народный артист».
И все-таки страшно было решиться. Рискнуть в одночасье всем, какой-никакой, нелепой, но сложившейся жизнью, любимой работой, полагаясь на одну удачу и жизненную хватку, к которым Андрей и здесь-то относился очень скептически. И ведь никто не только не угрожал стереть в лагерную пыль, а даже с работы не выгонял. Наоборот, ценили и палок в колеса не ставили.
Как вот вдруг прийти и сказать в институте, что уезжаешь?! Вроде ничего не делаешь плохого и все всё понимают, а все равно как будто что-то предаешь или кого-то.
Фантом, мираж, но разве культура не состоит из фантомов, неуловимых образов, бесплотных связей, мыслей, в конце концов?! Плохая страна, но своя, можно ли, позволено ли просто ее оставить? Бросить людей, с которыми дружил, был близок, делился иногда последним, стать для них чужим? Можно дружить и через океан. Конечно можно, но так, да не так.
А изменить в ней что-нибудь самому? Вроде до власти теперь рукой подать. С этим губернатором вместе учились в университете, с тем министром были в одной компании. Ага, как же. Это Россия. Андрей усмехнулся самой этой мысли, придет же такое в голову. Губернатор с министром теперь – элита, а ты – народ. Да и самому западло, придешь – ты уже вроде проситель, хоть и всего лишь представил записку «О переустройстве Академии наук». Отмахиваются высокомерно и нетерпеливо – не нужно, не ко времени. Все же его пригласили тогда на заседание в правительство.
Андрей искренне ожидал увидеть разумных людей, пекущихся о благе страны, а увидел до боли знакомые одинаковые плоские рожи комсомольских секретарей и райкомовских инструкторов. Он прекрасно помнил их, инкубаторских, по университету.
Почему-то новая власть состояла из старых советских карьеристов, как бы они теперь ни назывались – министры-реформаторы, тертые хозяйственники, бывшие чекисты, олигархи, – и была такой же бездарной и безжалостной, как и прежняя. Поэтому никак не верилось, что у нее что-нибудь выйдет. Без Божьего дара ничего толком не выстроишь.
И Андрей говорил, распаляясь, с тоской и болью, что земля эта проклята, выжжена стукачеством и вековой подлостью обречена на медленную погибель. А если и возродится через сто, двести лет, так что проку, жизнь одна. Аня, прикусив губу, молча слушала.
И вот Рубикон перейден. Нью-йоркские мосты и небоскребы куда более реальны, чем оставшаяся где-то там Москва.
Он вспомнил старый фильм «Ватерлоо». Наполеон, высадившись со своим батальоном, марширует по югу Франции, и один из его «старых ворчунов» тихо говорит другому: «Слева – река, справа – горы. Путь – только вперед».
Только вперед, и Андрей, так же как тот гренадер и его император, был беспричинно уверен в успехе.
В первые дни Андрей не замечал города, не видел никаких небоскребов, а только унылые бруклинские многоэтажки. Они были идеальным фоном, то есть не запоминались и не обращали на себя внимания. Но однажды вечером по каким-то делам он проехал несколько остановок в сабвее, поднялся наверх и был ошеломлен Нью-Йорком.
Города на земле не было, только прямоугольно расчерченные клетки улиц, весь город был наверху, в небе. Он начинался примерно с десятых этажей, все, что ниже, – скучно и как бы не существовало, зато выше! Стрелы причудливых башен и хрупкие полувоздушные арки-колоколенки, карабкающиеся выступами стены огромных крепостей и какие-то невероятные зеркальные плоскости, ажурные фигуры из несуществующих геометрий, – дух захватывало от восторга, хотя было не по себе от слияния вздыбленной в небеса готики с дерзновенной инженерной мечтой. И все это накрыто завораживающей сверкающей сетью огней. Уже потом он стал присматриваться и обнаружил не меньше интересного и на нижних этажах, потому что город все время морочит тебе голову, пытаясь выдать совершенно новое и диковинное за старое и давно надоевшее, но пока это был просто фантастический и ни на что не похожий город в небе, который должен был принести ему удачу и счастье. Был он одновременно чужим и невероятно притягательным.
Однажды утром Андрей вдруг понял, что и подумать не может о том, чтобы вернуться. Он просто не сможет оставить этот странный, упорством и дерзостью созданный город. Это было внезапное, беспричинное и очень внятное чувство, и Андрей не стал ему противоречить. Они будут здесь счастливы с Аней.
В то же время его наручные часы продолжали показывать московское время, что было бессмысленно и очень неудобно, но какой-то частью себя он оставался еще с ней в Москве, и эта раздвоенность души иногда приводила чуть ли не к помешательству.
Родная любимая Аниша, тонкая как соломинка, с очень прямой балетной спиной и развернутыми немного назад плечами, вдруг возникала прямо из воздуха в стареньких джинсах, белой водолазке и развевающемся пончо и удивленно смотрела на него чуть раскосыми зелеными глазами: «Что это? Где ты, Андрюша?» – дыхание перехватывало и, кажется, невозможно было не бежать к ней немедленно, забыв обо всем, потому что ничего больше не существовало, кроме нее, ничего не было важнее того, чтобы гладить ее, целовать, спать с ней, быть с ней рядом. Какая новая жизнь стоит потерянного счастья?! Андрею в эти мгновения больше всего на свете хотелось повиноваться этому зову и ни о чем больше не думать. Но мгновение проходило и наступало следующее.
Натянутая струна в нем иногда, казалось, готова была порваться, растерзав его в клочья, но на самом деле только крепла, он постепенно к ней привык и уже почти не замечал. Волевой внутренний стержень, возникший в первое время эмиграции, держал его, помогал выживать, но и не давал расслабиться долгие годы.
На второй неделе хождений по Нью-Йорку Андрей сбрил бороду, которая по мнению Джефа, соседа и нового американского знакомого, придавала ему сходство с русским профессором (Андрей о себе рассказывал мало и подивился проницательности американца), надел купленный на последние деньги костюм (темно-синий в мелкую полоску – в самый раз для интервью, как сказал выбиравший его Джеф), продел голову в завязанный продавцом ненавистный галстук и пошел устраиваться младшим преподавателем на компьютерные курсы. Перед тем как выйти из дому, пригладил коротко стриженные черные волосы, придирчиво и быстро оглядел себя в зеркале – нужно бы понравиться работодателю, только вот как? На него смотрел совсем не юный уже человек с печальными карими глазами и обострившимися без бороды скулами на узком лице, небольшим прямым носом и веселой ямочкой на подбородке.
Высокий, очень худой и чуть сутулившийся в висевшем на нем костюме, Андрей был похож теперь не на профессора, а на изящную запятую, тщательно вырисованную средневековым писцом-каллиграфом на странице какого-нибудь ветхого манускрипта.
Интервью было коротким. Седой мужчина с высоким лбом и доброжелательным взглядом представился Павлом. Неплохой московский инженер, десять лет назад он приехал в Америку туристом и остался здесь навсегда. Правда, нелегально. Несколько лет водил такси, пока не получил вид на жительство, прошел через многое, о чем не любил рассказывать, хотя и не стыдился, но ни разу ни о чем не пожалел.
Едва взглянув на Андрея, он сразу все понял, да и что тут можно было не понять. Задал ему несколько профессиональных вопросов. Почему-то очень захотелось, чтоб у этого угловатого худого парня все получилось. Может быть, потому, что сам недавно был таким.
«Вроде толковый, – подумал Павел, – и работа ему нужна отчаянно».
– Приходите во вторник к четырем на свое первое занятие. Постарайтесь к этому времени немного разобраться, что к чему, – напутствовал он Андрея и улыбнулся мягкой домашней улыбкой, совсем не подходившей к официальному тону.
Андрей потом несчетное число раз убеждался, что в интервью все решает взаимная симпатия. Два человека увидели друг друга, почувствовали, что им хочется работать вместе – всё, победа. А если нет, самый подходящий костюм, лучшее резюме и глубокие знания не помогут.
Едва придя домой, он тут же написал Ане. Они успевали иногда обменяться по мейлу двумя-тремя письмами за день.
Моя дорогая любимая Аниша!
Самое непонятное ощущение – что тебя нет рядом. Другой край света, другое пространство, время – это все ладно, но почему здесь нет тебя?! Я же не умею без тебя жить. Очень пусто и больно, но пусть это хоть будет недолго, ладно?
Про страну пока ничего не знаю, но город этот ни на что не похож: он так многолик и многослоен, что только покажется, будто ты что-то подсмотрел и понял, как он поворачивается к тебе другой и совсем незнакомой стороной. Я очень много хожу пешком и никак не могу остановиться. Нужно что-то делать, как-то начинать жить, а мне просто интересно, и любопытство то и дело берет верх над здравым смыслом.
Снял маленькую квартирку, по здешним меркам очень дешевую, хотя и на полтора месяца нет денег за нее платить. Нашел на улице приличный почти новый диван, стол и кожаное кресло. Люди выбрасывают. Пока можно жить. Но если не найду работу – скоро катастрофа.
Русской речи слышу пока больше, чем английской, и она дивно причудлива, это целый брайтонский диалект – роскошная идишистская интонация местечкового русского, пересыпанного английскими словами, с русскими, естественно, суффиксами. Окружающие предметы гордо щеголяют английскими именами, как портовые красотки иностранными обновками, а некоторые американские глаголы изо всех сил стараются обрусеть. Звучит очень забавно, хотя и чудовищно временами. Прачечная становится лаундри, вечеринка пари, заём лоном, встреча митингом. То и дело слышишь «залокай дверь», «проранай программу», «возьми экзит», «ты уже отсэйвал текст?» и классическое «наслайсайте мне вон тот писочек колбаски». Это уже эмиграция, моя дорогая, ее язык и стиль. Иной раз выразителен необычайно. Деваться некуда, придется жить, терпеть.
Пожалуй, надо написать статью про чудный этот пиджин, вот только когда?
Пиши – что делаешь, думаешь, где бываешь.
А
Привет, Андрюша, дорогой, милый, любимый!
Тебя как-то сразу очень и везде не хватает. Все куда-то идут вместе, что-то планируют, делают, а я одна. Ты очень нужен, я совсем не привыкла без тебя. И непонятно, когда тебя увижу.
Пиши подробно обо всем, что видишь и слышишь, очень хочется понять, что такое твоя Америка и что тебе нравится в ней. С тех пор как ты уехал, думаю об этом непрерывно, не люблю ее (она нас разлучила, пусть временно) и хочу представить себя там и стать частью той, далекой пока от меня
В твоем институте мне внезапно выдали твою последнюю зарплату, так что я вдруг чуть-чуть разбогатела. Все спрашивают про тебя, а мне, в сущности, нечего сказать. Оба твоих отдела в полном составе передают привет.
Мои психологические консультации внезапно пошли полным ходом. Ходят девочки, которые хотят замуж и свято верят, что я им в этом помогу – одной как раз помогла, и теперь от них нет отбоя, – а кроме того, мамы, у которых проблемы с детьми-тинейджерами, супруги, если им самим не разобраться в собственных отношениях, и все прочие. Я как-то без особых усилий становлюсь модным психологом, а мне это сейчас совсем не в радость.
Была на репетиции нового спектакля у Фоменко – «Семейное счастье» по повести Толстого (сам Л. Н. ее не жаловал и, думаю, справедливо) – и поняла, насколько же наша с тобой жизнь интересней, счастливей и проще, чем была у него. А мы так и не научились ценить божий дар легкости и совпадения желаний.
Твои заметки о русском языке в окружении английского забавны, остры и, наверное, точны, но, похоже, так было всегда. Посылаю тебе монолог из стихотворения Маяковского «Американские русские», опубликованного в сборнике «Стихи об Америке» 1925 года.
Адик, а понимаешь ли ты своих новых американских соотечественников? Как они тебе вообще?
Пока я все это писала, прилетел воробей с куском хлеба в клюве. Видно, что стреляный. Оглядывается – безопасно ли, не отберет ли кто-нибудь добычу. Есть пошел на крышу.
А.
Мой родной любимый Зверь!
Маяковский все изобразил точно. Что-то подобное писали Ильф и Петров в «Одноэтажной Америке». К счастью, все-таки это не единственный язык эмиграции. Просто он самый заметный.
Привычные нам с тобой люди, которые говорят не так варварски, живут тише. Я стараюсь смотреть внимательней и видеть не только то, что сразу бросается в глаза.
Американскую речь понимаю пока больше интуитивно, всю фразу, а не отдельные слова. Причем иногда неправильно.
В НАЙАНЕ (организации, где помогают эмигрантам-евреям) познакомился с немолодым инженером, вице-президентом небольшой компьютерной компании или что-то вроде того. Его родители бежали в 30-е годы от Гитлера. Алан родился в Америке, но что такое эмиграция, знает не понаслышке, это его детство. Старается помочь и советом, и делом. Таких здесь много. Рассказал, что всегда хотел быть адвокатом, но не было возможности. Теперь ему исполнилось шестьдесят и он решил осуществить мечту. Раньше надо было зарабатывать деньги, растить детей. Наконец дети выросли, и у него достаточно денег, чтобы выйти на пенсию и начать новую жизнь. Будет поступать в университет на юридический. Рассчитывает еще поработать защитником.
Много ли ты знаешь соотечественников, в 60 лет радостно готовых начать жизнь с чистого листа? По-моему, совершенно невероятная история. Но здесь она звучит как-то естественно.
А
Аня прочла письмо, привычным движением достала из пачки сигарету и пошла курить на балкон. Он выходил на другой такой же дом, скучную серую коробку, и даже мысль, что если идти минут десять вдоль этих домов, окажешься в усадьбе Трубецких, ее сейчас не радовала.
Они любили гулять с Андреем по извилистым парковым аллеям, могучие старые липы помнили и Хлебникова с Владимиром Соловьевым, и поколения русских аристократов – Стрешневых, Трубецких, Голицыных. Всегда так сладостно было сбегать в их жизнь, но нужно возвращаться в свою. С Андреем ей было легко и просто, чтобы ни случилось. Никакой он не был стеной, ни деревянной ни каменной. И ничего не мог вроде бы сделать особенного, хотя его цепкий ум всегда находил какой-то выход. Но дело было не в этом, а в том, что с ним ей было хорошо и совершенно иррационально спокойно. Ей так не хватало сейчас его богатого эмоциями голоса, так по-разному умеющего выразить одни и те же слова, мягкой непреклонности, трогательной, чуть виноватой иногда улыбки.
Почему-то вспомнила сейчас, как пару лет назад они сидели на кухне и смотрели друг на друга с изумлением и легкой печалью – денег не было даже на то, чтобы купить самой простой еды. Однако это их не столько огорчало, сколько озадачивало. Андрей штудировал газету бесплатных объявлений с внимательностью корректора, выискивающего последние опечатки. Вдруг он прочел лаконичный призыв: «Требуется колдун» – и потянулся за телефонной трубкой. На вопрос работодателя: «А как вы колдуете, через козлика?» отвечал задумчиво и несколько свысока, в голосе чувствовался пафос заслуженного профессионала, потомка древнего колдовского рода. Козел был отвергнут как устаревшая технология, вместо нее Андрей, почувствовав шальные деньги, уверенно выдавал гремучую смесь из психоанализа Фрейда, Юнга и Адлера за новейшие приемы колдовства. Аня рыдала от смеха. Следующие пару дней он успешно колдовал за наличные. В пятницу вечером вместо очередного посетителя в комнату зашли два мордоворота. Потребовали сумму раза в полтора больше, чем Андрей заработал, забрали все деньги и ушли. На семейном совете решено было с колдовством завязать. Правда, тут внезапно выдали зарплату за предыдущие полгода и денежная проблема ненадолго была решена.
В ней вдруг вспыхнуло желание, она захотела его остро и мучительно. Так бывало, когда его низкий хрипловатый голос неожиданно возникал где-то рядом. Тело пронзила память о той ночи на узком односпальном диване в гостиничном номере, когда они ездили вместе на какую-то его конференцию. Одна из их божественных ночей. Аня закусила нижнюю губу. Все ее существо рвалось к Андрею, вопило об этом, но как жить в этой самой Америке? Без профессии, без друзей. Она совершенно не понимала. Хватит ли за все про все одной их любви, выдержит ли она? Вдруг подумала, что у Алешки через месяц экзамены, восьмой класс. Надо бы позаниматься с ним русским, а то наделает ошибок в сочинении. Прикурила следующую сигарету.
Толя, бывший муж, ставший вдруг успешным политиком и заодно патриотом, слышать не хотел о том, чтобы отпустить сына заграницу. Об этом Аня даже думать не могла. В самой мысли был какой-то непереносимый зуд, как будто монетой терли и терли о стекло, и прекратить его никак не получалось. И Андрюша, умевший находить выходы, был так далеко, а все их решения и договоренности стали сыпаться как карточный домик, стоило ему уехать. Пока Андрей был рядом, это было как бы немножко игрой – мало ли о чем можно говорить и что планировать, ведь они же здесь, вместе, и еще некоторое время после отъезда продолжалась такая легкая эйфория полуосуществленной мечты, но в какой-то момент Аню швырнуло в реальность как головой об угол комода.
Анишка, я, кажется, получил свой первый американский ангажемент. Буду работать помощником преподавателя в одной из компьютерных школ, их здесь очень много. Говорят, что сейчас компьютерный бум, т. е. требуется много программистов и они неплохо зарабатывают, поэтому много людей, в основном эмигрантов, стараются выучиться новой профессии и устроиться на работу. Похоже, это и моя судьба. Пока побуду немного инструктором – так здесь называется преподаватель низшего ранга.
Вспомнил твою фразу после спектакля у Фоменко в одном из недавних писем и понял, что сам часто думаю – как удивительно легко мне с тобой, мы понимаем друг друга с полувзгляда и полуслова, почти ничего не надо объяснять, потому что совпадаем без всяких усилий настолько во многом, что редкие различия вызывают не скрытое раздражение, а удивление: «Надо же, мы не во всем одинаковы. Вот об этом мы думаем по-разному и здесь у нас разные точки зрения». Только сейчас, когда ты так далеко, я осознал, какой чудный дар мы получили от судьбы. Никогда не чувствовал себя как-то скованным твоими желаниями, опасением, что тебе не понравится то, что я сделаю или скажу. Я рядом с тобой всегда совершенно свободен и счастлив. Если бы ты знала, как важно это ощущение свободы.
Твой воробей обернулся сегодня бруклинской белкой. Здесь их примерно столько же, сколько в Москве воробьев. Одна такая рыжая красавица (большинство ее товарок тут серебристые) присела поесть рядом со мной на траве, совершенно ничего не опасаясь. Сидела для белки очень долго, наверное, целую минуту. Дала себя полностью рассмотреть от черных пуговок глаз до кончика роскошного хвоста.
Когда же тебя ждать?
А
Мой любимый далекий Андрюша!
Поздравляю с первой американской работой, мой дорогой! Это, конечно, только начало, но все же каково тебе, доктору наук, в шкуре помощника преподавателя? Ты, конечно, многого достигнешь в новой стране, но вот станет ли она своей, будет ли в ней легко и естественно?
Твоя история чудная. Откуда же берутся такие лихие Аланы? И это его человеческий подвиг или обычное американское поведение? А я у тебя, похоже, увы, совсем другая.
Чем больше думаю о твоей Америке, тем больше боюсь. Стараюсь в себе этот страх победить, но выходит плохо. Я не смогла тебе это сказать по телефону, но написать могу, так все-таки легче. Что я буду там делать? Я психолог, по-английски практически не говорю, сколько времени понадобится, чтобы остаться в профессии, да и получится ли? Ведь это годы, а мне уже не восемнадцать. Как их прожить? Мы обо всем этом сто раз говорили, но ведь от разговоров ничего не меняется. А что я без профессии, милый? Ты представляешь меня без нее?
Оказывается, я совсем не умею рассчитывать силы. Плохой из меня эмигрант. Здесь все так же:
Но это все свое, привычное, понятное. Нет у меня ни жизнерадостности ни отваги, а без этого ничего не завоюешь.
И еще. Я не могу увезти Алешу. Толя сказал, что никогда не даст мне разрешения, он полон оптимизма и хочет, чтобы сын жил в России. До совершеннолетия еще два года, и я совершенно не понимаю, как он будет без меня, да и что решит потом. Наверное, ему в любом случае лучше закончить школу в России. Слишком большая ломка. Как ты думаешь?
Пока ты был рядом, все казалось легко и просто. А одна я не могу даже мысленно все это преодолеть.
Прости меня.
А.
Дорогая любимая Аниша! Мой милый родной зверек!
Ничего не бойся. Ты мне очень, очень нужна! Так пусто без тебя. Я помню только одну заповедь: «С любимыми не расставайтесь!». Нужно быть вместе! Сначала будет нелегко, но мы вытянем. Здесь много людей сдают экзамены и становятся психологами. Твоя профессия очень востребована. Можно немного поучиться и стать социальным работником – это такой психолог-консультант на все случаи жизни, они нужны в разных местах. А можно доучиваться на психотерапевта с докторской степенью. Жизнь подскажет. Все это решаемо и преодолимо. Язык выучишь.
С Алешей сложнее, со школой, возможно, ты и права, но мы можем забирать его на лето, а ты сможешь поехать в Россию, как только получишь green card – вид на жительство. Обычно это занимает год. За это время он немножко подрастет и сам разберется, как ему жить.
Ты знаешь, что меньше всего я думаю про иерархии. Мне в этой новой шкуре пока интересно, а дальше посмотрим. Еще одно обличье, из которого выглядываю все тот же я. Здесь все настолько другое, что и в голову не приходит сравнивать.
Жду тебя.
А
Слезы текли по щекам, и Аня не вытирала их, пока читала письмо. Потом рухнула на диван и забилась в беззвучных рыданиях. Плечи вздрагивали и так хотелось, чтобы Андрюшина рука легла сверху, нежно погладила по голове, по спине, так нужно было к нему прижаться, почувствовать его тело, себя в его руках. «Андрюша, Андрюшенька, любимый», – шептала Аня, трясясь и всхлипывая. Больше всего на свете хотелось купить билет, собрать вещи и лететь в эту неведомую Америку.
В разлуке (да и вообще в жизни, даже если рядом, но когда далеко – особенно) бывают моменты, когда все кажется каким-то зыбким и непонятным. Это естественно: каждый живет своей жизнью, эта жизнь затягивает, эмоции, даже самые яркие, отходят на второй план, появляется усталость от чего-то. В общем, мы это прекрасно понимаем, – и то, что понимаем, защищает. Я это нам двоим рассказываю сейчас, поскольку показалось, что то ли такой момент вдруг наступил, а если не наступил, так может наступить.
Марк еле втиснул свою «Хонду» на свободное место между «Фордом» и «Тойотой-Сиеной» и побежал на работу.
Торопливо, не отцепляя от пояса, приложил к двери пластиковый пропуск и секунд через пятнадцать уже сидел на совещании (как все здесь говорят, митинге) в просторной комнате, называвшейся Килиманджаро – на стене, подтверждая название, висела фотография знаменитой горы.
Совещались ровно час, потом он еще минут пятнадцать читал мейлы, уже у себя, просматривал в интернете новости по-русски и по-английски и наконец погрузился в проект. Начался обычный рабочий день.
Марк подумал, что так же или очень похоже начинается он у других. Каждый программист сидит в крошечном кабинетике – маленькой будочке, уткнувшись в компьютер, и пишет программы (или, как говорят в Америке, код), если не занят чем-нибудь получше, конечно.
Будка состоит из трех пластиковых перегородок и называется кьюбиклом, или попросту кубиком. С четвертой стороны в нее можно войти.
Сотни программистов сидят в обычных кубиках, младшие начальники – в кубиках с окном, а старшие – в полноценных кабинетах, но без окон. Оконная иерархия соблюдается свято. В кабинете с окном сидит только главный начальник.
Марк работал в этой компании уже пятый год и считал себя человеком бывалым. Среднего роста, улыбающийся сероглазый крепыш с явным брюшком и изрядной лысиной, он выглядел по-домашнему просто и светился такой детской бесхитростной добротой, что ее нельзя было не почувствовать, пообщавшись с ним хоть пару минут. Даже строгий темно-синий костюм в мелкую полоску с тщательно отглаженными стрелками на брюках (хоть сейчас на интервью) висел на нем как добротный стеганый халат на русском помещике девятнадцатого века. Но в глазах сверкали ум и лукавство, а мягкие черты лица могли вдруг застыть с выражением сосредоточенной решимости, правда, только на мгновение. В следующую секунду добрая, даже чуть виноватая отчего-то улыбка как ластиком стирала память об этом из головы собеседника.
Уже почти десять лет назад они бежали из предпогромного Баку. Вера с крошечной Люшей как-то поместились в довольно просторном багажнике старой «Волги», Марка положили на заднее сиденье, прикрыв тем случайным барахлом, что в спешке захватили с собой. Начальник штаба дивизии Алексей Назаров, друг покойного отца, приехал поздним вечером накануне и сказал, что бежать нужно сейчас, завтра будет погром. «Ты в списках, – сказал дядя Леша, злым нервным движением смяв и отбросив пачку из-под сигарет, будто именно она была виновата. – Два часа на сборы, уехать должны до рассвета». С дядей Лешей не поговоришь и не поспоришь – военная косточка, полковник. Умеет командовать или подчиняться. Но сомневаться в его словах не приходилось. Марик только спросил: «А что же твоя дивизия?» Дядя Леша плюнул под ноги и пнул ногой дверной косяк: «Велено охранять правительственные здания, так их мать, остальному личному составу оставаться в казармах. – Он нехорошо оскалился: – До Москвы вас довезу, сдам на руки твоему дяде Карену».
Хлебнули поначалу эмигрантского лиха. Переезд в Америку после тех двух лет в Москве – без прописки, на случайных работах, по чужим углам, Вера с Марком и за беженство не считали. Разве сравнить! Про начало американской жизни они вспоминали даже с каким-то удовольствием от преодоления, про московские годы с отвращением.
Марк был инженером-механиком, преподавал в Политехническом, а тут – то продавцом, то дворником, то рабочим на стройке. И всем нужно совать взятки, попробуй не дай – ментам за липовую прописку, заведующей, чтобы Люшу устроить в садик, в отдел кадров – а то и на такую работу не возьмут. А деньги где? И каждый норовит показать власть, покуражиться. Тьфу, мерзость.
Тогда в Баку липкая атмосфера страха нарастала месяца три, если не больше. Люди не выдерживали, уезжали, кто куда мог. Все это было очень страшно и неожиданно, привыкли жить открыто, вольно. Молодые бородатые мусульмане с горящими глазами и безумными речами были внове, вначале они казались смешными, потом дикими, потом опасными. В январе все уже было сковано страхом, но все равно не верилось, у их поколения не было опыта резни. К тому же Марк, полуармянин – полуеврей, женатый на еврейке, не думал, что это относится к нему. «Ты в списках», – сказал ему дядя Леша. Всё так, они приходили, выломали дверь, квартиру разграбили. Списки были верные – соседнюю азербайджанскую квартиру не тронули.
Часа через полтора зашел с вопросом Женя из соседней группы, они работали над одним проектом. Это был статный высокий красавец лет сорока с небольшим, как и Марк; с веселым насмешливым взглядом синих глаз и отменно густыми, черными как сапог, прямыми волосами. В Ленинграде Женя был музыкантом и физиком-теоретиком. Одновременно учился в консерватории и писал свою физическую диссертацию. Так вышло, что консерватория пригодилась больше, – в девяностые Женя работал лабухом в питерских ресторанах, почти забросив физику. Неплохо зарабатывал и даже помогал обнищавшим коллегам. Правда, за несколько лет эта жизнь достала его настолько, что они с женой Ириной решили рвануть куда глаза глядят.
Женя с Марком обычно ходили обедать вместе. Ланч – не столько еда, сколько возможность поговорить о чем-нибудь увлекательном, не связанном с работой, или просто приятно провести полчаса посреди рабочего дня, болтая о чем попало, поэтому компания подбиралась тщательно – по интересам и взаимной симпатии. Нередко совместные трапезы перерастали в многолетнюю дружбу.
У Жени с Марком так и вышло. Третьей в их компании была кареглазая красотка Катя. Среднего роста, тоненькая, смешливая и острая на язык, она казалась немного ветреной, но это была только поза, игра. А вот острый, как отточенный карандаш, аналитический ум был совершенно настоящим.
Корпорация, как ни удивительно, исключая некоторые детали, сильно напоминала советский НИИ, только платили больше, зато и уволить могли легко. Поскольку все трое до отъезда проработали в НИИ достаточно, приспособиться к новым правилам оказалось не так уж трудно. Хуже было с языком – английского хватало для бесконечных совещаний и чтения документации, но ни малейшего удовольствия от англоязычного общения ребята не испытывали, поэтому разговор на родном языке был еще и сам по себе отдушиной.
В этот раз речь у них зашла о превратностях русской истории. Эта тема была одной из любимых. Солировали попеременно Марк и Женя, Катя слушала, изредка вставляя какую-нибудь фразу.
– Петр, конечно, свиреп и жесток сверх всякой меры, но ведь только его реформы были успешны, – говорил Марк. – Эмиграция, кстати, тоже с него началась. Из тех дворян, что он послал в Европу учиться, половина не вернулась.
– С этим не поспоришь, – поддакивал Женя. – Но как его судить или о нем? Все-таки отец родной. Без него бы нас всех не было – русской интеллигенции.
– Да? – заинтересовалась Катя. – Расскажи.
– Ну а чего рассказывать, – Женя пожал плечами. – Разве непонятно? Люди стали в Европу ездить, книжки читать, размышлять. И не только о насущном. Нельзя учиться, чему начальство велит – языкам там или математике, и больше ни о чем не думать. Вон Ломоносов – и физик, и химик, и поэт, и стихосложения реформатор. А иные студиозусы в философии поднаторели и беллетристику прочли. Домой привезли, на русский стали переводить, чтобы и у себя такое завести. Так оно пошло и поехало. А когда со всем этим познакомишься, то местное начальство терпеть легко ли? Сама подумай. Вот так до нас и докатилось.
Женя воспринимал историю по-домашнему, она была просто картинкой перед глазами. Его живой ум не выносил ни авторитетов, ни общепринятых мнений.
– Автократ Петр породил свободную и вообще особенную интеллигенцию, а нынешнее демократическое начальство ее зачищает под корень вместе со всем, что она за эти века сотворила, – заметила Катя.
– Так на кой ему?! – усмехнулся Женя. – Одна морока, а зачем?
– Вполне типичный парадокс русской истории, – задумчиво отозвался Марк. – Кстати, говорят, в научный отдел взяли кого-то нового, причем русского. Так что нашего полку прибыло. Надо бы познакомиться.
– А куда он от нас денется?! – философски заметил Женя. – С подводной лодки. Пойдем-те, господа, поработаем на благо компании. Как-то мы сегодня засиделись.
– Тема попалась задушевная, – подыграла Катя. – Пойдем. А то труба уже надрывается.
– И звук у нее такой щемящий, – Женя немедленно изобразил звук трубы, да так искусно, что все просто увидели у него в руках саксофон и услышали блюз с каким-то особенным восходящим глиссандо.
Андрей всего третий день был на службе, работой еще не загрузили, и он осваивался, осматривался, знакомился с сослуживцами и просто ходил по коридорам с выпрыгивающим от гордости сердцем – добился, все было не зря, удача вспомнила о нем и улыбнулась. Даже работает почти по специальности.
Андрей уже давно перешел границу отчаянья и жил только остатками силы духа, стремительно исчезавшими, когда вдруг получил оффер[1] от большой биотехнологической корпорации.
Она занимала два этажа в многоэтажном здании немного на отшибе. До ближайшего городка минут десять езды. По парковке ходят гуси. Андрея это как-то успокоило. Его встретил высокий худощавый американец средних лет с элегантной седой щетиной и добротным именем Джонатан. С Андреевой точки зрения оно ему очень шло, поскольку было таким же интеллигентным и длинным, как и сам Джонатан. Андрей смог припомнить еще только одного носителя этого имени, зато это был Свифт. Тезка Свифта сказал, что Андрей в его группе, и проводил к рабочему месту. Это был уже известный нам кубик. Внутри стоял металлический стол с несколькими ящиками и компьютером сверху. Сбоку висела полка из того же металла. Андрей сразу же запутался в лабиринте совершенно одинаковых будочек рядовых сотрудников и начальственных офисов. Правда, скоро он узнал, что и здесь была своя иерархия.
Один этот год, так незаметно прошедший, потянул бы на десять. Аня оставалась в Москве. Тяжелее и мучительнее времени, наверное, не было в жизни Андрея. Их общая жизнь осталась теперь только в мейлах и телефонных звонках, которые раздавались все реже. Но боль, растерянность, пустота были теми же, что и в первый день в Нью-Йорке. Андрей не винил ни себя, ни Аню. Ни один из них отчего-то не мог поступить иначе. О, как он ненавидел эту чеканную формулу, неотвратимую, как захлопывающаяся дверь! Разрушить жизнь почему-то всегда можно, а вот поступить иначе – никак. Да и верно ли, что любовь самая главная вещь на свете?! Что за глупости, в наше-то время?! В конце концов, повторял же Мандельштам жене: «Кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива?!» Хотя они как раз были вместе. Почти до конца. Родина мешала им по-другому.
Новые, ничего не значащие прежде слова вдруг стали главными. Резюме, интервью и вожделенное – оффер. Все крутилось вокруг них. И Андрей все время искал подходящие работы в газетных объявлениях, на специальных интернет-сайтах, почти каждое утро разговаривал с агентами-рекрутерами, спрашивал немногочисленных своих знакомых, исступленно рассылал и рассылал резюме – это на несколько месяцев стало его жизнью, от которой он тупел, обалдевал и уже почти готов был сойти с ума. Иногда результатом были телефонные интервью, но он еще плохо понимал быструю американскую речь, поэтому дальше коротких разговоров – или, вернее, прицельных обстрелов вопросами – дело не двигалось. И он снова посылал резюме. Работы на курсах едва-едва хватало на жизнь, в любом случае нужно было искать что-то еще. Да и что это были за студенты? Вчерашние таксисты, музыканты, официанты в поисках Синей птицы. Груз жизни тащил их назад, туда, где синей птицей назывался замороженный цыпленок на прилавке в универсаме, Андрей же должен был вести вперед, в светлое будущее вожделенных карьер и упоительно высоких зарплат.
Некоторые, вопреки всему, становились программистами. Он даже встречал их потом в своих корпоративных странствиях.
Как-то особенно неуютно бывало душными осенними вечерами. (Странно напоминать себе каждый раз, что Нью-Йорк южный город, – настолько юг не сочетается в нашем сознании с активностью и деловитостью, все это – Запад, где бы он ни находился.) Он слонялся из угла в угол, переставлял с места на место книги, не находя места только себе самому.
Новая эмигрантская жизнь требовала такой изматывающей переделки себя, о которой Андрей никогда раньше, конечно, и подумать не мог. Перед ним, взрослым, состоявшимся человеком, как в юности встал вопрос кем быть. Разница была в том, что ответ нужно было дать немедленно и совершенно практический, от него зависело, как сложится жизнь в новой стране. А заодно понять, что делать с той половиной жизни, что уже прожита, как относиться к ней.
Вариантов было, пожалуй, два – начать совсем сначала или попытаться как-то использовать прежний опыт. Он склонялся ко второму.
Временами Андрей особенно остро чувствовал выброшенность из привычного круга жизни. Он видел каким-то внутренним зрением себя самого затерянным среди миллионов самых разных людей, случайно или сознательно, по собственной воле, заброшенных в клетки огромной нью-йоркской шахматной доски. В такие минуты он совершенно не понимал, зачем он здесь и что делает, где Аня и почему они не вместе. Вокруг впервые за много лет не было людей, с которыми ему естественно было общаться, – неважно, на профессиональные темы или просто делиться ощущениями и мыслями. Пустота. Он чувствовал себя наедине с Нью-Йорком. В изменчивости, многоликости города чудилась артистичность лицедея. Он то и дело примеривал новую маску и со звериной серьезностью убеждал, что вот это и есть его настоящее лицо, а как только Андрей притворялся, что верит, хитро подмигивал, куражась, и тут же оказывался чем-то совсем другим. Но эти ужимки были своими, понятными. Однако город мог быть иным, отстраненно-равнодушным, отпугивающим чужими обычаями и речью. От этого было и весело, и жутковато.
Хуже получалось с людьми. За следующие десять лет среди многочисленных его приятелей не осталось никого из знакомых первого года. Все, что он знал, любил, ненавидел, о чем думал, для них как бы просто не существовало. Андрей даже и не пытался ни с кем заводить настоящих разговоров, ограничивался сугубо практическими, благо житейских забот хватало и они отнимали много сил.
Но последние три дня вроде бы все изменили. Впереди была жизнь.
Новенький поднялся с места, как только ребята подошли. Сразу протянул руку:
– Андрей.
– Марк, Женя, Катя, – услышал он в ответ.
– Очень приятно.
– Нам тоже, – так же церемонно ответил Марк, и все заулыбались.
Первая скованность тут же исчезла: они почувствовали, что этот высокий худой человек с узким лицом совершенно свой, они могли бы дружить с ним всю жизнь, но почему-то встретились только сейчас.
– Давай на ты, – сразу предложил Марк.
– Конечно, – отозвался Андрей.
– Программист? – спросил Женя.
– Вообще-то лингвист, – сказал Андрей. – Но это почти то же самое, поскольку программирую много и охотно.
– Интересно, – заметила Катя. – Лингвистов среди нас пока не было. К чему бы это?
– А просто так. Если есть тексты, они рано или поздно заводятся, – Андрей быстро взглянул на Катю, в его темных глазах сверкнули искорки смеха. – Давайте спустимся вниз на пару минут, там, кажется, есть кофе, а то как бы мы здесь кому-нибудь не помешали, ладно?
И теперь уже четверка приятелей устремилась к лифту.
Непосредственным начальником Андрея был Дик Торчилин, недавний выпускник престижной медицинской школы. Маленький, серьезный, с животиком. Лицо его начиналось неплохо – белокурые волосы над невысоким, но хорошо вылепленным лбом, серые, стального отлива, глаза (ну может, самую малость светлее, чем нужно). Взгляд киноактера. Но вот дальше шли длинный, как у Буратино, нос и плоский срезанный подбородок. Оттопыренные уши завершали картину явно не в пользу Голливуда.
Дик носил строгие костюмы с красноватыми галстуками – отличительным признаком людей карьерных.
Ходить он старался медленно, закидывая голову немного набок, говорил тоже медленно, тихо и преувеличенно вежливо, поскольку подметил эту манеру у старших. Мальчик из эмигрантской семьи не мог смириться с карьерой обычного врача. Его душа энергично требовала великого.
Никто не объяснил юноше, что удача любит людей рисковых и веселых, а не смолоду умученных жизнью педантов. Да он бы и не поверил.
Дик давно уже искал ментора-покровителя. Но все никак не везло.
Он часто видел один и тот же сон. Вот он сделал что-то невероятное – что именно, не помнил, да и не важно, но что-то необычайно успешное, и главный начальник Джон приходит сам (непременно сам) к нему в кубик, поздравляет и предлагает возглавить все научные разработки в компании в должности старшего вице-президента (а президент – конечно, Джон). Иногда он видел этот сон наяву. Иной раз, безуспешно пытаясь заснуть, все думал, искал способа отличиться. Увы, хорошо организованная рабочая рутина их практически не предоставляла. Эпоха бури и натиска в их области давно миновала, а придумывать что-то необычное Дик не умел. Но мозг его не дремал. Отчаявшись найти покровителя, он стал искать сотрудника, который мог бы осуществить заветное. И тут удача, наконец, улыбнулась. На одном из интервью он увидел Андрея. Тот был скован, говорил по-английски с ошибками и впечатления на искушенных в саморекламе коллег не произвел. А природной одаренности они не заметили, да и не искали за ненадобностью. Андрей стал единственным пока сотрудником Дика.
И Дик в нем не ошибся. Первый же проект оказался успешным. Андрей работал без выходных, с не очень раннего утра, но до поздней ночи. После долгого перерыва снова заняться наукой, хоть какой, все равно было счастьем.
На Дика обратили внимание, ввели в парочку элитных комитетов. Мечта начинала сбываться.
Четверка ходила теперь обедать вместе. И не только обедать. Просто мушкетеров, как и положено, стало четверо. И слава богу, что они с самого начала обошлись без дуэли.
Застольные беседы иногда выходили за рамки ланча и перемещались к кому-нибудь домой. Тогда охотно приглашались приятели и, в зависимости от темы, разные сведущие люди. Так, частью неосознанно, складывался новый круг общения.
Андрей немного успокоился, начал оттаивать. Он уже не смотрел вокруг изумленными глазами иностранца, но и своей страна еще не стала. Слишком мало прошло времени. Разве вот в отношении к родине появилась некоторая остраненность. Отныне он был обречен на взгляд снаружи.
Ребята, приехавшие раньше, хорошо понимали Андрея. Каждый из них это проходил, и каждый по-своему. Женя говорил: «Я и не подозревал, что 35 лет прожил за границей, вот теперь наконец-то дома». Бравада, конечно, но Женя с Ириной как-то сразу совпали с этой другой жизнью, все здесь им было впору, будто специально для них сделано, оставалось только восхищаться да радоваться. Марку было труднее, он впускал Америку внутрь с трудом и малыми дозами – адаптируясь к внешним условиям, внутренне почти не менялся. Да и в отличие от Жени с Иринкой, совпадавших почти во всем, они с Верой смотрели на мир очень по-разному. Катя оставалась где-то посередине, и в спорах, возникавших время от времени, поддерживала то одну, то другую сторону.
Он был один. Пожалуй, никогда раньше не было такой пустоты внутри и вокруг. Очень долго они были все равно вместе с Аней, хотя физически ее не было рядом. Но в какой-то момент и это прошло, он остался совсем один.
Андрей уже пять лет жил в новой стране, обвыкся, многое про нее узнал и понял, объездил немало других стран, терял и приобретал друзей.
Четыре года работал в своей биокорпорации, писал статьи по-английски, делал доклады – презентации, даже немного преподавал в самом знаменитом в мире университете. В общем, был вполне успешным эмигрантом. Только каждый день спиной, позвоночником чувствовал, как все зыбко и непрочно и волосок может в любой момент оборваться, а рядом никого нет. Да и кто мог занять место Ани. Ведь это было ее место. Отдельные короткие романы не в счет – они не согревали его жизни и ничего в ней не меняли.
Пустота только отчасти заполнялась работой, ему вдруг захотелось каких-то корней, чего-то, за что можно зацепиться – в себе, в мире. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Начиная с какого-то момента стал играть сам с собой в странную игру: придумывал людей, связанных с ним в прошлом или в настоящем, сильных, отважных, веселых – путешественников, воинов, подкреплявших как-то его жизнь своими, придавая ей дополнительный смысл ощущением чудесной сказки. Ему нужен был предок, но не простой, а необыкновенный, замечательный и почему-то воинственный предок, на которого он был бы похож и непохож одновременно.
Он вспомнил, как в детстве любил играть, воображая себя то петровским генералом, то знаменитым дипломатом. Маленький Андрей метался по кухне, отдавая приказы и поднимая в атаку полки, или вел хитрые беседы с вражескими министрами, стараясь заключить выгодный для России мир.
Сейчас было совсем не то. Он устал за эти годы, хотел, чтобы струна внутри ослабла и был покой, дом, тыл. Чтобы его предки столетиями жили в этой стране, легенды передавались из поколения в поколение, чтобы она стала своей, как рука или нога, и он понимал, чувствовал ее так же, как ту, из которой пять лет назад уехал. Целых пять лет, а кажется – вчера.
Бабушка рассказывала когда-то, что вроде был у них в роду французский генерал и он после отречения Наполеона оказался в Америке; у Наполеона служили евреи, это возможно, но как он мог быть их предком, совершенно невероятно. Бабушка сама ничего толком не знала. А вдруг? От этих дурацких мыслей делалось легко, Андрей словно сбрасывал с плеч какую-то ношу, дышалось свободней. Тогда у генерала должны быть здесь потомки, хорошо бы найти. Да что за бред, кого искать?! Ну пусть приходит иногда в голову этот славный генерал, с ним лучше, можно придумать ему биографию, просто продолжается та детская игра.
Довольно бессвязно размышляя обо всем этом, он подъезжал к дому. Андрей недавно купил в кредит квартиру и теперь обустраивал свое холостяцкое жилье. Письменный стол – понятно, что эта вещь была главной, знаковой, независимо от того, сколько времени он теперь за ним проводил. Помотавшись по антикварным магазинам, нашел то, что хотел. Изящный ампирный стол красного дерева на чудных медных когтистых лапах. Еще маленький английский ломберный столик начала прошлого века и большой обеденный – Андрей любил столы. Все остальное было куплено скопом в одном магазине, привезено, собрано и расставлено. Пришло время подумать о новоселье. Андрей обычно не любил хлопоты, но в этот раз они как-то его захватили, он с удовольствием бегал по магазинам, покупал вещи, еду, изо всех сил создавал иллюзию дома.
Гости пришли в субботу. Первой, ровно в шесть, в дверь позвонила Суламифь, порывистая темноволосая красавица с пронзительным взглядом внезапно вспыхивающих синих глаз. Рядом был муж, ниже ее примерно на голову, плотный степенный господин.
– Виталий, – представился он.
– Очень приятно, Андрей.
Они познакомились не так давно, на вечеринке у Жени с Ирой, но там Суламифь была одна.
– Для друзей я Мифа, – сказала она, прощаясь в тот вечер. Протянула ему руку и посмотрела просто и прямо, без всякого кокетства. Потом виделись еще несколько раз в разных гостях и незаметно стали приятельствовать.
Мифа приехала из Киева, жила в Америке уже лет пятнадцать, преподавала в Гарварде генетику и была вся в наградах, статьях и грантах. Сопротивляться ее обаянию и энергии было невозможно, да Андрей и не пытался. Сбросив жакетку на руки хозяину, Мифа ракетой промчалась по обеим комнатам и осталась довольна жилищем.
Она с грустью подумала, что в этом милом мальчике (Мифа была лет на десять старше Андрея) чувствуется какой-то душевный надлом, жизнь оттиснула на нем след своих ненасытных зубов, и шрам был еще совсем свежим. Он молод, умен, талантлив, успешен, но чем-то за это пришлось заплатить. Да они все здесь такие, у каждого своя история, судьба, все через что-то прошли. Ведь за ее стремительностью и внешней беззаботностью тоже стоял тяжелый первый брак с вечно искавшим себя мужем, закончившийся его нелепой гибелью, медленное изнурительное американское восхождение.
– Очень мило, – весело резюмировала Мифа, – Вы купили чудную, чудную квартирку, Андрей, я рада. Небольшая, то, что нужно холостяку. Если вы собираетесь оставаться холостяком, конечно, – Суламифь задорно повела плечами. – У нас тут такой цветник.
И тут же переключилась на мужа:
– Вы ведь прежде не виделись? Виталий был в Петербурге актером, здесь у него контракторский бизнес[2].
– Мне это нравится, – коротко сказал Виталий. – Люблю с людьми работать. Если что нужно, обращайтесь. Вот моя визитка, – он протянул Андрею карточку.
Андрей взял визитку, но ответить не успел, потому что пришли новые гости, за ними еще и еще. Все вроде были свои, и всё почти как в Москве. Марк и Женя с женами, Катя, Лана – риелторша, с которой он купил эту квартиру, физик Матвей – бывший израильтянин, он сказал, что приведет с собой приятеля. Андрей не возражал, и теперь за Матвеем впрямь топталось что-то среднее между Собакевичем и пузатым плюшевым мишкой с таким же магазинно-радостным выражением лица. Несколько кустиков давно не мытых волос хаотически витали вокруг его головы, норовя попасть в заплывшие крошечные глазки. Матвей, в обиходе Тёма, был знакомцем первого года эмиграции. Среднего роста, лысоватый, полноватый и всегда напряженный бывший ученый с большим опытом выживания, выглядел чужим среди гостей, которые давно уже просто жили, и Андрей, хотя и оглушенный еще тяжкими переменами того года, все же заметил это.
«Да неважно, – думал он, – все они отличные ребята». Казалось, что жизнь снова наполнится теплом и смыслом.
Мифа с Тёмой образовали кружок, сразу сцепившись язычками. Рядом, изредка вставляя реплики, стояли Марк и Женя.
Девочки, уютно устроившись в креслах и на диване, светски щебетали о покупках домов, детях, путешествиях. Катя недавно перефинансировала квартиру, у Веры с Мариком дочка поступила в университет, Ира со свежим еще восторгом рассказывала об Италии, откуда они с Женей только что вернулись, – всем хотелось чем-то поделиться, а Лана прекрасно умела слушать.
Только пришедший с Тёмой гость никак не мог найти себе место в комнате.
– Со-о-олик, – пропищал он, представляясь, неожиданно ломающимся дискантом.
Тёма весело хмыкнул. Видно было, что он привел Солика специально и хотел угостить им окружающих.
«Верно, – подумал Андрей, – на Соломона явно не тянет».
Солик попытался осторожно сесть на стул, но сидеть было неудобно, желеобразная задница расплылась по обе стороны стула и свисала мясистыми частями с каждой стороны. Ира, пряча улыбку, как бы невзначай встала с кресла и пошла в кухню. Солик, зорко улучив момент, плюхнулся на освободившееся место. В кресле задница помещалась, и Солик оглядел всех благосклонно. «Вот теперь хорошо, – ясно говорил его взгляд, – и удобно и мягко». Подошедшая Ира, беззвучно, но очень выразительно смеясь, знаками показывала, чтобы Солика не трогали. Вера, вступив в свою очередь в игру, с чуть преувеличенной вежливостью спросила, не жарко ли ему, может, лучше снять пиджак или хотя бы галстук. Солик, единственный здесь, был в костюме, его изрядных размеров шея казалась прочно запечатанной переливающимся голубым галстуком.
– Не могу, – ответил полузадушенный дискант, – я же манагер.
Лицо Солика налилось серьезностью, даже глаза немного вылупились. Его и правда недавно назначили руководить группой из одного человека, и герой изо всех сил пытался соответствовать вдруг навалившемуся счастью.
– Хорошо, – мягко отступила Вера, – как вам удобнее.
Гости из разных углов комнаты стали поглядывать на Солика, у него появился шанс стать звездой вечера.
Андрей, не очень довольный такой перспективой, с улыбкой, хоть уже и чуть-чуть натянутой, переходил от одной группы к другой, поглядывая, достаточно ли еды и выпивки.
Мифа с Матвеем между тем говорили о вечном, о месте писателя в жизни. Первый Мифин муж был художником, умеренно талантливым и сильно пьющим.
«Ван Гог тоже не продал при жизни ни одной картины», – говорил он с гордостью.
Правда, его картины не стали продаваться и после смерти, в отличие от ван-гоговских. Мифа от всего этого навсегда устала.
Тёма стоял на том, что писатели, режиссеры и прочие художественные люди годны только на то, чтобы развлекать публику, уставшую после работы. Искусство должно быть простым и понятным, как вывеска, иначе не будет потребителей и, соответственно, денег. Мифе было больно, сколько ни убеждала себя, что все в прошлом, она чувствовала, что последняя сцена в ее драме еще не сыграна, говорить об этом с едва знакомым человеком не хотелось, не говорить она не могла. Тёмин напористый вздор заводил ее по-настоящему.
– В России все носились с писателями как дурень с писаной торбой. А здесь кому они нужны с их гениальными романами на русском языке?! – Матвей был настроен резать правду-матку про писателей. – Сидят на велфере или работают где-нибудь за две копейки, потому что ничего не умеют. Вот и вся ваша культура.
– А можед быть, они просто, э-э-э, журналисты? – неожиданно произнес Солик. Он уже несколько раз пытался вставить слово и вот, наконец, удалось. Разговор оборвался, стало очень тихо, но никто не улыбнулся.
– Что вы, собственно, имеете в виду? – осторожно спросил Женя.
– Ну, это, если у назз (Солик старательно произносил согласные на концах слов так громко и звонко, как только мог, не подозревая, что по-русски они произносятся едва слышно и глухо) писатели все писали подробно и точно, а нам в колледже говорили, что журналисты должны все писадь точно и подробно, таг, можед, они тогда были журналистами? Я только ни разу, ну то есдь один разз пытался читадь, ну русский канон (Солик втайне гордился этим сложным словом), но нам в колледдже было не нужно, я же, того, манагер, – Солик закончил нелегко ему давшееся умозаключение и торжественно оглядел окружающих, как бы приглашая их к серьезному разговору.
Окружающие потрясенно молчали.
Тогда Солик решил продолжить:
– И получаюд журналисты тоже немного, я когда в колледже учился, я хотел стадь тележурналистом, но мне сказали, что им мало платяд, и я стал манагером, теперь больше зарабатываю.
Солик мог говорить бесконечно, если некому было остановить. От собственных дурацких тирад он впадал в настоящий транс.
Андрей тихонько выманил Тёму в коридор.
– Что это? – спросил он тоскливо. – Зачем? Он трезвый?
– Да трезвый, – стал оправдываться Матвей, – просто глупый. Понимаешь, родители-то у него нормальные, я с его отцом дружу. А Солик все к интеллигенции тянется. Его сюда лет восьми привезли. Он, правда, думает, что сам решил приехать.
– Тёма, я тебя ни о чем спрашивать не хочу, поздно уже, просто сделай так, чтобы он замолчал до конца вечера, пожалуйста.
– Да чего ты, Андрюх, смешно же.
Андрей не отвечал, просто жалобно смотрел прямо на Тёму.
– Ладно, постараюсь, не переживай только так! – Матвею стало неловко под этим взглядом. И зачем он, в самом деле, взял с собой этого придурка?!
Тёма вернулся к гостям, и поскольку Солик продолжал прежний монолог, глянул на него так, что тот осекся на полуслове.
«Почему они все меня не любят? Я же к ним всей душой, а они меня всегда гонят, даже Тёма», – Солик представлял себя маленьким мальчиком, с которым не хотят играть большие ребята, а только с ними-то интересно по-настоящему, ему было ужасно жалко себя.
Шок от речи Солика медленно проходил, и беседа понемногу возобновилась.
– В русской культуре у писателя место особое, только не у любого. У большинства вообще никакого нет, – Мифа возражала Тёме.
– Обожают все больше мертвых классиков. На них и молятся как на святых. Это очень по-русски. Сначала загнать в гроб, а потом молиться. Но ведь это, по сути, плата за кровь. Или как минимум за чудовищные изломанные судьбы.
– А что толку в этой литературе?! Ведь все всегда бывало не так. Лучше уж разбираться в чем-нибудь конкретном – в истории там, в экономике. Так хоть узнаешь, что на самом деле было.
Ни в истории, ни в экономике Матвей не разбирался, как и в литературе. По презрению ко всему гуманитарному он мог бы быть прямым наследником тургеневского Базарова, если бы не был просто инженером позднесоветской выделки. Практический американский подход к делу очень ему подходил, поскольку не мешал быть невежественным. Разбирался Тёма только в своем ремесле, но судил уверенно о чем угодно.
– В России литература заменяла жизнь, поэтому у нас сказочник всегда за главного, а в Америке жизни и самой хватает. Правда, она бывает скучная и ее не закроешь, как книжку, – заметил Женя.
– А по-моему, любая жизнь интереснее книжки. Просто у нас все как-то так невероя-ятно сло-ожно, и мы вот в этой слоожности живем, – неожиданно отозвалась из кресла Лана. Хохотушка, пышечка, маленькая ростовчанка с задорными светлыми кудряшками и чуть вздернутым носиком, она иногда выстреливала очень здравыми мыслями.
Разговор становился общим. Солик пытался еще пару раз вставить слово, но Матвей был начеку. Среди гостей Андрея не было ни одного писателя и никого конкретно эта тема вроде бы не касалась, но что-то в ней задевало. Любимый русский миф, назовем его «жизнь художника», сочетался с американской реальностью примерно как рыбка с зонтом. И не он один.
Свежие эмигранты чувствовали это особенно остро.
– Мы книжки читали, готовились жить, а здесь люди сразу живут, – Марк поддержал Лану. – И книжки читают больше практические. Поэтому никаких властителей дум у них нет и писателей они не обожествляют. Ну наши писатели типа Солженицына на них за это обижаются и разные ярлыки вешают. А по-моему, так лучше, честнее как-то.
– У нас любой беллетрист уже почти пророк, у него журналисты спрашивают, что делать, как обустроить Россию. Ну не у президента же об этом спрашивать, в самом-то деле. Писатель, может, хоть чего интересное скажет, – продолжила мысль Катя.
– Но Окуджава, Высоцкий, наверное, и были пророками, – заметил Андрей.
– Окуджава точно, – отозвалась Мифа.
Он это еще в шестьдесят восьмом году написал. И посвятил Слуцкому. Не знаю почему. Хотя понятно, в общем.
– Если не знать, что Окуджава, можно, пожалуй, принять за Слуцкого, – сказал Андрей. – Похоже. Эта страна другая – и мифы и реальность и утопии у нее свои. Так и должно быть. Но мы-то те же. Или нет? – спросил он задумчиво.
– Мы тоже меняемся, Андрюша, – ответила Мифа. – Но медленно и незаметно для самих себя.
Андрей вдруг понял, что как в Москве уже никогда не будет, раз даже у себя дома он может столкнуться с интеллигентом Соликом.
Когда гости стали понемногу расходиться, Мифа отвела Андрея в сторону.
– Ты говорил, что в последнее время чувствуешь себя на работе как-то не очень, новая начальница, начались непонятки, – Мифа иногда очень к месту использовала новый русский сленг, откуда-то его впитывала, потому что в ее время в России так не говорили.
Андрей благодарно кивнул. На работе в последнее время действительно происходило что-то странное. Дик взлетел на новую высокую должность, Андрей сослужил свою службу и больше ему не был нужен, а на место Дика взяли странную даму, эмигрантку из Украины, которая умела командовать, но больше, кажется, ничего не умела. Андрея невзлюбила с первого взгляда – он был чужой, другой, его исследования и гранты ей были ни к чему, а независимость раздражала. Андрей честно платил взаимностью – Эльвирина хамоватость с подчиненными и угодливость перед начальством восторга в нем не вызывали.
– Хочешь, познакомлю тебя с моей коллегой Джен? Она говорила, что ей кто-то нужен, хотя точно не знаю. Поговорите, Джен необычная, она интересуется историей и собирает все, что может найти, о своем предке, каком-то французском генерале. Может быть, найдешь работу, а может, друга, – улыбнулась Мифа.
– Спасибо, – Андрей в самом деле был тронут. Он не был избалован бескорыстной заботой.
По дороге домой Мифа думала, что этому мальчику, такому яркому, созданному из мечты и упорства, совсем не идет одиночество, он рожден быть счастливым. Поделилась этой мыслью с мужем. Виталик согласился и тут же сказал, что счастья на всех почему-то никогда не хватает.
Они встретились с Джен уже через пару дней. Она была растрепанная, рыжая, круглолицая. Улыбнулась, неловко взмахнула руками, ударившись о боковое зеркало чужой машины:
– О, вы точно такой, как Мифа вас описала. Худой и гибкий, как д’Артаньян.
Андрей не помнил, чтоб его кто-нибудь сравнивал с героем Дюма, он мгновенно ощутил на плечах мушкетерский плащ, а на левом боку шпагу, и поклонился настолько галантно, насколько сумел:
– У меня нет усов, сударыня, и фехтовать я совсем не умею. Боюсь, вы будете разочарованы.
– Это не обязательно. У каждого века свои д’Артаньяны, – усмехнулась в свою очередь Джен, пытаясь найти в сумочке безнадежно звонивший телефон.
Телефон не нашелся, но звонить перестал.
– Пойдемте, тут должен быть чудный ресторанчик неподалеку, – на телефон она махнула рукой.
Ресторанчик, правда, оказался в двух шагах и выглядел по-домашнему уютным, хозяин приветливо помахал им рукой из-за барной стойки.
Они сидели на маленькой веранде за столиком, покрытом хрустящей белой скатертью, и смотрели вниз на городскую площадь. Начался разговор, наверное, самый невероятный в жизни Андрея. Даже устрицы на льду, обложенные дольками лимона, которые он обожал чуть не до религиозного экстаза, были почти забыты. А это что-нибудь да значило!
Джен была генетиком, уже довольно известным. У нее был редкий дар видеть вещи с неожиданной стороны, исследователю это иногда полезно. Но интересы Джен наукой не ограничивались. Языки давались ей легко, она говорила почти на всех европейских и, кроме родного английского, больше всего любила французский и русский. У нее был вкус к истории и филологии, а с некоторых пор Джен увлеклась историей собственной семьи. Один ее предок был раввином, приехавшим в XVIII веке в Новый Свет из Амстердама, другой наполеоновским генералом. Про раввина, хотя и очень уважаемого в местной общине, известно было не так много. В девятнадцать лет, обуреваемый жаждой то ли приключений, то ли служения Господу, он покинул Голландию, чтобы поселиться в Ньюпорте, где основал знаменитую синагогу, в которой президент Вашингтон клялся в веротерпимости. Правда, сам раввин, верный королю, ушел с англичанами и уже умер к тому времени на Ямайке.
Его сын, филантроп, торговец и герой, оставил след в американской истории, но генерал интересовал ее больше. Он был, судя по всему, человеком занятным – не только отчаянным сорвиголовой, но еще разумным, честным и верным. Джен чувствовала что-то совершенно свое, родное, и старалась узнать о нем как можно больше.
Работы для Андрея у Джен не было, это выяснилось сразу. Мифа просто не знала точно, кто именно требовался генетикам.
Но Андрею было удивительно легко говорить с ней. Ни разу за все пять лет жизни в Америке ни с кем ему не было так легко разговаривать. Эта американка не просто понимала все с полуслова, она понимала недосказанное, несказанное вовсе и с улыбкой произносила сама то, что было у него только в мыслях. Умная, проницательная да еще и своя в доску. Андрей не помнил не только в Америке, но и в Москве, с кем бы он говорил так безоглядно. С ней было почти как с Аней. Хотя ничего любовного не было в их беседе.
– Почему вы сюда приехали? – спросила Джен без обиняков, и тут же отмахнулась. – Простите меня, дуру, за бесцеремонность. Не отвечайте. На этот вопрос ведь невозможно ответить, правда? – Она впилась в Андрея зелеными, как у Ани, глазами.
Он ответил одними губами и подтвердил легким кивком головы:
– Невозможно. – Потом слегка разжал губы и продолжил раздумчиво, как бы сомневаясь в каждом слове: – Кто-то эмигрирует, кто-то нет. Судьба.
– Понимаете, для меня такого вопроса нет. Я могу жить где угодно и везде буду американкой. Я живу в мире, а не в стране. Но и вы меняете не страну, а мир, в котором живете.
Медленными глотками отпивая белое вино и не отрываясь от ее лица, Андрей рассказывал историю своей эмиграции. Его как будто прорвало, так давно нужно было выговориться. Джен кивала, задавала вопросы. У нее были совершенно Анины глаза.
– Отчего вы не вернулись?
– А на это, вы думаете, можно ответить? – теперь Андрей смотрел на нее с безнадежной и привычной уже тоской.
– Думаю, что нет, – ответила она едва слышно, больше шевелением губ, чем голосом. – Вы уже жили здесь. Не там, а здесь. Там была она, а здесь начало новой жизни, вы каждый миг надеялись, что она приедет, убеждали себя в этом. И могли сравнить две страны, не в пользу родины. Я ведь бывала в России.
Тут уже кивал Андрей. Джен проговаривала все это гораздо лучше, чем смог бы он сам.
– Мне хочется вам рассказать одну странную историю. Не историю даже, а фантазию. Может быть, только вам и можно это рассказать, – продолжал Андрей. – Понимаете, так хотелось, чтобы рядом был кто-то могущественный, кто всегда поможет, на кого можно положиться, хотя бы в воображении. И в то же время ниточка, связь между мной и вот этим американским миром.
– Хорошо понимаю, – Джен улыбнулась, – нам всем в какие-то моменты нужен великан или волшебная палочка, чтобы победить всех врагов и все устроить как надо.
– Ну да. Но великаном не мог быть реальный человек – даже любимая женщина.
– Конечно. Женщина не великан, куда уж нам, но главное – вы не были готовы к отношениям с
Джен легко, как все, что она делала, коснулась его руки:
– Давай перейдем на ты. Будет проще.
Андрей благодарно улыбнулся. Так вовремя. Он успел только почувствовать то, что она уже сказала. Как она это понимает настолько тонко и точно? Учитывая, что в ее родном языке «ты» и «вы» неразличимы.
– У нас в таких случаях обычно пьют на брудершафт, – заметил он лукаво.
– Пустое, – Джен решительно махнула рукой, – целоваться необязательно. Просто будем на ты.
Она тут же вернулась к теме разговора:
– Так в чем же твоя история?
– Я придумал себе предка, – сказал он так, будто не было ничего обыденнее. Ответ прозвучал бы дико, если бы рядом сидел любой другой человек, но с Джен и это было как-то буднично и естественно. – Просто слышал когда-то от бабушки, что у нас был предок – наполеоновский генерал, который после краха императора эмигрировал в Америку. И я стал в него играть как мальчишка, он был моей защитой, отдушиной, мне стало легче. Он сильный, дерзкий, смелый, а за ним и вовсе непобедимый до поры император. Я придумал, как он выглядел, где воевал, в каких сражениях участвовал. Почему-то решил, что он должен был сделать русский поход.
Теперь Джен смотрела на Андрея, не отрываясь, а он продолжал рассказывать.
– Мне хотелось корней, уверенности, защиты, хотелось быть нормальным человеком, дорого и небрежно одетым, легкомысленным, не думающим, как найти работу и как ее не потерять, не быть понаехавшим эмигрантом, понимаешь?
– Конечно, конечно, – подтвердила Джен.
– И я воображал своего героя – как он бежал из польского местечка в наполеоновскую армию (бабушка, кажется, что-то такое упоминала), как быстро стал офицером, потому что был обучен военному делу и оказался к нему очень способным, как отчаянной удалью обратил на себя внимание императора – тот любил храбрецов, стал молодым блестящим генералом, у Наполеона других просто не было, а потом тяжелое испытание – русский поход, все начинает рушиться, Сто дней, и все рушится уже окончательно. Он бежит в Америку и где-то лет в сорок начинает жизнь сначала, и у него снова получается. Мне это давало силы бороться, жить дальше, я понимал, что у меня тоже все выйдет, как у него. Ему было куда труднее, мои сложности ничего не стоят по сравнению с лишениями, кровью и смертью. Это все смешно и глупо, да?
– О нет, – ответила Джен изумленно. – Это поразительно.
И спросила невпопад:
– А как звали твою бабушку?
– Юдифь, – ответил озадаченный Андрей. – Но в Советском Союзе это звучало очень нарочито, обычно ее звали Юлией.
– Конечно, – всплеснула руками Джен, – мой дед вспоминал, что у него была сестра Юдифь.
– Ну и что? – скептически протянул Андрей. – Просто совпадение. Юдифь – обычное еврейское имя. А твои предки из России? Когда они уехали?
– В начале века. В том, что ты рассказал, совпадений слишком много. Ты пока не знаешь.
– Да, она говорила, что братья уехали в Америку. Но она их совсем не помнила, даже имен. Был еще один брат, мой дядя, он погиб в Отчественную войну, я его никогда не видел. А мой дед, бабушкин муж, сгинул в сталинских лагерях. У меня была только бабушка.
– Она была слишком мала, совсем крошка, поэтому и не помнила. Но мой дед Лейба ее всегда вспоминал. То, что ты придумал, было в действительности. Это просто история твоей и моей семьи. Генерал Жатто – так его звали – наш с тобой предок.
– Ты уверена? По-моему, я схожу с ума, – сказал Андрей.
– Да, все совпадает и слишком невероятно, чтобы быть неправдой. Но с ума от всего этого сойти нетрудно, – улыбнулась Джен.
– Хорошо. Пока мы оба не отправились в психушку, обьясни, пожалуйста, как это могло быть фактически.
– Легко. Слушай.
– Да, прости, я вспомнил, бабушка рассказывала, что в семье хранился орден Почетного легиона, но его во время войны обменяли на хлеб. Вот теперь слушаю.
– Да, это его орден. Я проверяла, он был в числе кавалеров, но у нас в семье этого ордена не оказалось. Хотя есть другие. В Польше, – тогда она была частью Российской империи, – оставалась сестра Жатто. Сведений о ней не было никаких и его сын – его, кстати, звали Андре, как и тебя, – поехал разыскивать тетю. Сам Жатто возвращаться в Россию не хотел ни за что. Ее к тому времени уже не было в живых, но во время поисков Андре оказался в Одессе и влюбился там в красавицу Сару, дочь богатого еврейского купца. Высокая медноволосая королева с нестерпимо яркими синими глазами – такой я вижу эту свою прабабушку. Гибкий стремительный Андре всем от нее отличался и был ей под стать. Его карие глаза славно смотрелись рядом с ее синими. Случись это в Америке, к такому браку отнеслись бы снисходительно – отец был очень богат, старый генерал не возражал, он только хотел видеть свою невестку, – но русское общество было шокировано. Андре, французский граф (Луи-Филипп признал графский титул, дарованный Наполеоном, за Жатто и его потомством), принятый в самых лучших домах, женится на еврейке. Для местного дворянства Сара оставалась парией, даже став графиней. Андре был сыном Жатто, таким же пылким и храбрым, прекрасно владел шпагой, метко стрелял и сносить ни насмешек, ни пересудов за спиной не собирался. Он трижды дрался на дуэли, а на четвертый ему не повезло. Русские дуэли были сплошным экстримом, во Франции дрались на шпагах, а в России на пистолетах, и не больше чем с двадцати шагов. Сравни убойную силу пистолета и шпаги! Андре был ранен в живот и умер через два дня в окружении жены и двух маленьких дочек. Так Россия отомстила французскому генералу. Вот только за что?! Семья осталась в Одессе, Сара не решилась взглянуть Жатто в глаза после гибели мужа (хотя чем она была виновата?!), графский титул русские власти за ними не признали, детей записали в купеческое сословие. Прошло еще пятьдесят с лишним лет. Дальше ты знаешь – два старших брата Юдифи, Сэм и Лейба, мой дед, вернулись в начале двадцатого века в Америку, а Юдифь с родителями и средним братом Гиршем остались в России. Значит, мы с тобой кузены – троюродные брат и сестра. Я пыталась вас найти, когда была в России, только зацепиться было не за что. Но получилось не хуже. Случай правит миром, как говорил Наполеон.
Она и правда была королевой. Высокая, статная, волосы золотистые с отливом в темную медь, синие лучистые глаза, как два маленьких солнца. Только она не царствовать хотела, – любить.
Андре увидел ее на Бульваре, где все встречались тогда в Одессе. Увидел – и пропал. Зачем жить, если не потерять голову от такой красоты. А он теперь знал, зачем живет. Ей присылали тогда цветы чуть не каждый вечер, тут ничего необычного не было, но на одной из корзин было написано: Жатто, граф Шато-Тьерри. Имя прозвучало как выстрел. Она знала его с детства – имя французского генерала, который защитил когда-то ее отца, мальчишку, от пьяных озверевших казаков. Они бы убили его, если бы не случился рядом Жатто со своим адъютантом. Французский генерал на радостях, что спас парня, еще и отсыпал червонцев, и тут уж пан Янкель не растерялся, деньги пошли впрок. Он по-настоящему разбогател, стал первейшим одесским негоциантом, прежний губернатор, граф Ланжерон, его отличал, не то что нынешний. Так они познакомились.
Но началась эта история намного раньше, задолго до ее рождения и рождения Андре.
Жатто в составе авангарда Мюрата доехал почти до Кремля. От Дорогомиловской заставы они никого не встретили, город был пуст.
Всем, кроме, может быть, безмятежного неаполитанского короля, было немного не по себе. Странной была эта победа.
Только Мюрат, в невероятном испанском костюме с золотыми бранденбурами, больше похожий на оперного певца, чем на короля или маршала, ни на что не обращал внимания. Он подозвал Жатто.
– Поезжайте к императору и доложите о том, что видели.
– Слушаю, Ваше Величество.
Жатто козырнул и, пришпорив лошадь, поскакал назад.
Он чувствовал, что опасность исходила от каждого дома, каждой подворотни, за любым поворотом улицы ему чудилась засада. Это не была привычная опасность боя, когда, разрывая рот в яростном вопле «Vive L’Empéreur», с саблей в руке он мчался меряться силами с таким же отважным врагом. Нет, это вдруг вспыхнувший забытый уже детский страх мальчика Йоськи из местечка Берковичи под Уманью, когда он убегал от панских холопов, травивших «жиденка» собаками, как зайца.
Усмехнулся про себя: «Дивное чувство для победителя в покоренной столице!» – и усилием воли отогнал химеру страха. Если бы он знал, насколько верным, пророческим был этот страх.
Ах, как они дрались неделю назад под Москвой! Но не одолели русских. И русские тоже не одолели. Все разговоры о победе – пустое.
Храбрость, отчаянное молодечество было его природой. Не то чтобы этим можно было кого-то удивить – в кавалерии Мюрата других никогда не было, его друзья-гусары Лассаль, Пажоль, де Марбо с кем угодно могли померяться отвагой, но атакой его эскадрона под Прёйсиш-Эйлау был впечатлен сам император. Крест Почетного легиона из высочайших рук прямо на поле боя. В 27 лет бригадный генерал. Хотя кто тогда не был генералом. Но для мальчика из польского еврейского местечка, может быть, и не так плохо.
Правда, гусар в небесно-голубом мундире с ментиком, небрежно свисавшим с левого плеча, и расшитых золотыми шнурами чакчирах, заправленных в мягкие черные сапожки, с волочащейся саблей, нисколько не походил на того мальчика. Может быть, только быстрый прямой взгляд насмешливых карих глаз, природная гибкость и порывистость в движениях да мгновенная реакция, не раз спасавшая Жатто жизнь, и выдавала в нем дерзкого юношу из далекой северной страны, приехавшего в Париж в конце 1799 года, вскоре после переворота 18 брюмера, в надежде на удачу и славу.
Попав из Польши в свободную Францию, он сократил длинную фамилию Дзятковский до двусложной Жатто, заменив попутно дребезжащий польский «дз» на легкий французский «ж», и поступил волонтером в армию. К Маренго не успел, поскольку службу пришлось начать с гарнизонной лямки, но исправно участвовал во всех войнах Империи. Аустерлиц, Йена, Прёйсиш-Эйлау, Фридланд, Ваграм. Теперь Бородино. Четвертая кампания.
Он нашел императора на большом холме у въезда в город. На карте это место называлось Поклонной горой. Наполеон стоял со свитой и штабом и ждал депутацию каких-то мифических бояр с ключами от города. Жатто прикусил губу: «У великого человека и ошибки должны быть великими».
Он подъехал и остановился, как требовал этикет, в нескольких шагах от императора. Наполеон взглянул на него.
– Ваше Величество, с донесением от неаполитанского короля.
– Что доносит Мюрат?
– Сир, город пуст.
И снова как предупреждающий сигнал это внезапное чувство опасности в покинутом жителями городе.
Наполеон смотрел на него в полном изумлении. Потом медленно стянул перчатку с одной руки, потрогал себя за нос, вытащил из кармана носовой платок и переложил в другой карман. Он застыл в каком-то оцепенении и никто не знал, сколько прошло времени, прежде чем он произнес обычным повелительным тоном: «Нечего медлить».
Прогремел пушечный залп – сигнал к вступлению в город.
Войска тронулись.
Император ехал на маленькой арабской лошади в сопровождении двух эскадронов конной гвардии.
Негодование было написано на его лице. Он ехал по широким мощеным улицам, мимо дворцов с причудливой архитектурой и сияющих золотом нарядных церквей и не встречал никого на пути. Трехсот тысяч жителей как не бывало. Лучше, чем кто-либо на свете, он знал, как выигрывают сражения и входят в покоренные столицы, что такое победа и слава.
Но не бывает победы без побежденных.
Боже, каким адом была Московская битва! Они сражались с шести утра до шести вечера, он потерял в этих атаках 30 тысяч человек, среди них 49 генералов. Да, они захватили центр и левый фланг, но русские стояли в конце дня так же незыблемо, как и утром.
Ничего, теперь они будут просить мира.
И подъехав к Кремлю, он сказал с усмешкой, для истории: «Вот эти гордые стены».
В ту же ночь начался пожар.
Полыхнуло сначала где-то за Китай-городом, потом ближе, огонь перекинулся на Дмитровку и Варварку, быстро приближаясь к Кремлю. Порывистый ветер разносил его по улицам. Отовсюду тянуло гарью и стало светло почти как днем.
Теперь Жатто казалось, что он весь день предчувствовал это. Он хорошо помнил рассказы немногих уцелевших о том, как солдаты Суворова громили Варшавскую Прагу, никого не щадя и пьянея от крови. Глубоко запрятанный детский ужас перед грубой грозной русской силой, не разбирающей правых и виноватых, солдат и горожан, мужчин и женщин, взметнулся в душе, угрожая захлестнуть разум и вырваться наружу. Он тяжело вздохнул, взявшись за меховые отвороты голубого гусарского мундира, провел рукой по золотому шитью, нащупав эфес сабли, и успокоился. Давно уже не был он мальчиком из еврейского местечка. Годы походов с императором закалили в нем воина, вселив безграничную веру в удачу и гений этого поразительного человека. Под Аустерлицем все говорили, что надо отступать, по слухам, даже неустрашимый Ланн пытался убедить в этом императора. А кончилось все полным разгромом русских. И командовал ими тот же Кутузов.
Он в упоении рубил тогда со своим эскадроном русских гренадер. И тоже никого не щадил. Под Эйлау уже командовал полком в бригаде Лассаля. Как они обрушились тогда на кирасир! Сразу двумя дивизиями! То была лучшая атака в его жизни! Это был день Мюрата и немножко его, Жатто!
Конечно, не могли русские просто так отдать свою древнюю главную столицу. У них вместо стратегии хитрость. Но мы выпутаемся. В конце концов, здесь император.
Под Фридландом русские снова были разгромлены. А он стал бригадным генералом. И они вошли в Польшу. Ему, правда, нужно было в ту часть, которая отошла к России, в Правобережную Украину, но после Тильзита это было легко. Он обратился к Мюрату, тот попросил русских и получил разрешение их императора в течение двух часов. Для французов в Европе границ больше не существовало.
Он бежал оттуда восемь лет назад, когда пан Анджей, шляхтич, узнав о неслыханном позоре – романе своей единственной дочери с жиденком – поклялся убить его. Он убегал из замка Потоцких в Тульчине, где пан Анджей служил управляющим, обмотав тряпками копыта лошади, боясь нечаянного звука, скрипа, который бы выдал его. Если бы его тогда схватили, то просто забили бы плетьми без всякого суда.
Родители и все его родные погибли в уманской резне в июне 1788 года (с тех пор он ненавидит месяц июнь). Тогда казаки поставили пушку напротив дверей синагоги и разнесли половину здания, а тех, кто не погиб сразу, добивали пиками и штыками. Женщин и девочек насиловали перед смертью.
Йозеф уцелел только потому, что отец отправил его с сестрой к родным в Тульчин, когда посланный покончить с гайдамаками сотник Гонта изменил присяге и казаки стали подходить к городу.
Сироту взял на воспитание граф Потоцкий, владелец тех мест, старшая сестра вернулась в Умань. Он рос во дворце, иногда бывал с семьей магната в Петербурге. Ездить верхом и рубиться на саблях его учил тот же старый шляхтич, что и молодого графа Николая, тем более что тому нужен был партнер в рубке, а немецкому и французскому он выучился сам, пока им учили детей графа, языки давались маленькому Йозефу легко. Еще легче было с танцами. Среднего роста, гибкий и подвижный как ртуть, он танцевал мазурку так, что все молодые шляхтичи в округе только зубами скрипели от зависти. Он почти забыл уже детские унижения и совсем не чувствовал себя парией, пока не влюбился в Агнешку.
Чуть только начинало темнеть, она сбегала к нему по ступенькам через боковую дверь во дворце, отстукивая каблучками свое «цок, цок, цок», вскакивала сзади на его коня, и они мчались по окрестностям, потом он пускал коня шагом, сажал ее перед собой и они долго самозабвенно целовались, находили укромные полянки в лесной чаще, спешивались и любили друг друга целомудренно и неистово, как бывает только, когда вам не больше чем тридцать четыре на двоих.
Они так любили это мчанье и прогулки в аллеях тульчинского парка. Губы почти не разъединялись и объятия не разжимались всю ночь напролет. Оба были безмятежно счастливы все лето.
Отец застал их случайно как-то вечером, Йозефу удалось ускользнуть, но бежать нужно было той же ночью, пока пан упаравляющий не успел поднять на ноги всю округу. Вот только куда?
После того как граф Станислав женился на гречанке Софии, Тульчин опустел, молодые жили в Умани. Бежать в Умань искать защиты Йозеф не мог, там, в охране, служат казаки, может, те самые. Он убил бы любого в свитке и казацких шароварах. Да и неизвестно, как посмотрит граф, а покорности он в себе не ощущал вовсе. На Украине его бы схватили везде, в России еврею, воспитанному как польский шляхтич, и вовсе нечего было делать. Оставался долгий путь через Австрийскую империю во Францию. О Франции говорили много, а еще больше о молодом генерале Бонапарте, который за несколько месяцев завоевал почти всю Италию. Йозеф понимал только, что французы перерезали свою шляхту и простой человек может там многого добиться, если он умный и храбрый. И никто не спросит тебя, в какого бога ты веришь. Впрочем, о Боге Йозеф думал мало, его больше занимали земные дела. Денег не было совсем, по дороге подворовывал или подрабатывал, чем придется.
Только через восемь лет он вернулся! И смог, наконец, снова увидеть ее! Ничего не изменилось. Он любил ее так же и хотел так же, как тогда. Жатто стал думать об Агнешке, рыжей красавице Агнешке, зеленоглазой и стремительной, тонкой как соломинка маленькой паненке. Он был женат уже пятый год и все не мог поверить своему счастью. Он никогда бы не стал тем, что он есть, если бы не было Агнешки. Он сделал сам себя, чтобы нравиться ей, чтобы завоевать ее. Но все равно и думать бы не мог увезти с собой, если бы не тот поход. Он вернулся не жалким изгоем, а грозным французским генералом, победителем, тенью своего императора, перед которым все трепетало и все замирали в восхищении и страхе.
Взрыв невероятной силы ошеломил его. Быстрым разумом военного человека Жатто сообразил, что это мог быть только склад боеприпасов или пороховой погреб. Завернул про себя крепкое польское словцо.
Его внезапно позвали к императору.
Наполеон смотрел из окна на горящий город. На лице его изумление и гнев сменяли друг друга. Завоевание, стоившее стольких жертв, исчезало в дыму и пламени.
– Это они сами поджигают. Какие люди, скифы! Зачем? Вы поляк, генерал, и, говорят, знаете русский. Объясните.
– Я польский еврей, – поклонился Жатто. – Думаю, это их месть за Московскую битву, Ваше Величество.
– Но это подло, подло. Как они смеют уничтожать мой город?! – произнес император надменно. И тут же добавил, противореча себе: – Они жгут шесть веков своей истории. Какая решимость!
Он повернулся к группе маршалов, спрашивая их мнение о происходящем.
Принц Евгений, Бессьер и Лефевр хором стали уговаривать его немедленно уехать.
– Ваше Величество, здесь слишком опасно.
– Вашему Величеству нужно покинуть Кремль.
– Сир, вы не должны подвергать себя риску.
Наполеон смотрел на них отрешенно, словно не слышал. Он впервые подумал, что попал в ловушку. Дар, который он обещал армии и себе самому, превращался в троянского коня. Победа и мир ускользали от него.
Положение спас Бертье:
– Если бы неприятель вдруг напал сейчас на части армии, расположенные вне Москвы, как Ваше Величество могло бы с ними связаться?
– Вы правы, – поморщился Наполеон. – Распорядитесь. Вы пойдете с нами, Жатто, – кивнул он генералу. – Мне может понадобиться переводчик.
Они долго не могли выйти из Кремля, потому что огонь подступил к самым стенам. В конце концов натолкнулись на проход к реке и почти сразу потерялись в неразберихе разбегавшихся улиц. Города не знал никто – небольшой отряд просто старался уйти от огня, а он окружал со всех сторон. Пламя поднималось над крышами, небо стало сплошным заревом, они шли среди пылающих домов, падающих горящих бревен, раскаленных листов кровельного железа. С грохотом рушились своды. Одна узкая улица показалась скорее входом, чем выходом из ада. Император, не колеблясь, пошел по ней. В распахнутой шинели, молча, он шел наугад, в огненном плену, окруженный гвардейцами. Они блуждали до рассвета, пока не встретили случайно мародеров из корпуса Нея. Те указали путь к Дорогомиловскому мосту, оттуда удалось дойти до Петровского замка.
Едва войдя во дворец, Наполеон подозвал Жатто. Оказалось, он не забыл его ответ. Император спросил, считает ли он Польшу своим отечеством. Жатто сказал, ни секунды не колеблясь, что единственное существо, которое ему дорого, свою жену, он увез из Польши, а более ничем с ней не связан. Шпагу свою и жизнь он отдал императору и никому другому служить никогда не будет.
– Я помню ваши услуги под Прёйсиш-Эйлау, под Фридландом и под Москвой, – сказал Наполеон с неожиданно сердечной и мягкой улыбкой.
Потом он спросил, не хочет ли Жатто тем не менее служить в его польских частях. Жатто просто ответил, что для князя Понятовского он всегда будет «жидом», а у Мюрата он французский генерал, равный среди равных.
Наполеон задумался:
– Мы много говорили с вашими соотечественниками в Египте. Вы знаете, для меня не существует ни религии, ни национальности – только сам человек с его верностью, талантами и счастьем. Я предлагал им создать свое государство, но они попросту испугались. В них не было доблести. Вы – не то. Ваша дорога – дорога чести.
Ему перестало везти. Легендарная удача, которая вырвала его когда-то из безвестности и вела все эти годы, вдруг ушла. Он почувствовал это внезапно и очень остро, задыхаясь в горелом воздухе этого проклятого города, в воздухе украденной победы, миража, сверкающего приза, обернувшегося смертельной ловушкой. Не поверил этому чувству, да и кто бы поверил среди величия и раболепия, из которых был соткан мир вокруг него, но холодная отчаянная тоска внутри была признаком безнадежным и верным. Счастье, самый главный дар, ему изменило.
За 19 лет военной жизни, с самого Тулона, не было сражения тяжелее Московской битвы. Там не было победы, и награды за нее не должно было быть. Он обманулся, наверное, впервые вместе с армией, потому что хотел быть обманутым. Они все так устали от долгого бесплодного похода, и так хотелось победы, отдыха и мира, и он так привык к своему счастью. А русские искусно подыграли.
Он недооценил старого маршала. Аустерлиц застил глаза. А тот умен и хитер, не хитростью полководца, а простой человеческой. Раньше он не делал таких ошибок. Но раньше удача всегда была с ним.
Нет, еще не все потеряно. Он в их старой столице. Он завоевал пол-России от Вильно до Москвы. Русские должны хотеть мира. У них дела намного хуже, чем у него. И он будет сговорчивым. Надо только дать им понять, что ему ничего не нужно, кроме чести. Даже Польши. Если поляки сами не восстали, не дело французов воевать за них. Он напишет Александру, пошлет к нему Коленкура, нет, лучше Лористона.
Король каждый день доносит, что русские напуганы, помещики и генералы хотят мира, война разоряет их. Но это Мюрат, хвастун и глупец, просто очень храбрый глупец, казаки дурачат его, говорят, что сделают своим королем, морочат голову. Неаполитанский король верит любой лести.
Можно напасть на русских, он разобьет Кутузова, и тогда Александр точно будет просить мира.
Нет, все это мираж, обман. Казачьи отряды повсюду вокруг Москвы, они перехватывают его курьеров, грабят обозы, и Бертье ничего не может с этим сделать.
Надо быть честным с собой: они не готовы к зимней кампании. Не хватает еды, нет полушубков, теплых штанов, подков с шипами для лошадей.
Он выиграл все сражения, но может проиграть войну. Ему нужен мир, мир во что бы то ни стало!
И его можно добиться, только пока армия в Москве.
Голова идет кругом. Но он должен решить эту задачу.
Пока он здесь, к русским подходят подкрепления, Кутузов собирает армию со всей России. Это их страна, и у них все есть, чтобы воевать зимой. Время работает против него.
Тогда что он делает в этом городе? Чего ждет? Упущенную победу? Он, кажется, впервые проиграл всерьез. Не будет ни отдыха, ни мира. Домой, назад! Спасти, что еще можно спасти.
И хотя он напишет потом в мемуарах: «Они были побеждены!», он совсем не был в этом уверен ни наутро после битвы, ни неделю спустя.
Император несколько раз писал Александру, посылал графа Лористона в лагерь Кутузова, но никакого ответа не получил. Французы ушли из Москвы только через месяц, и месяц этот стал роковым и в судьбе Наполеона, и в судьбе всех, кто связал с ним жизнь, в том числе и Жатто.
– Да, он в Рашку собирается. Напряги его, конечно пусть отвезет.
Андрей стоял и поневоле слушал телефонный разговор начальницы. Он подошел точно к назначенному времени, но Эльвира болтала с приятельницей и не обращала на подчиненного внимания.
Все в ее жизни было заурядным. Квартира – двушка в панельной многоэтажке, оценки в школе – тройки, четверки. Учителя так и говорили – твердый середнячок. Маленький острый носик между двух крепких щек, светленькие глазки, губки тоненькие. А как хотелось внимания! Надевала все голубое, воздушное, повязывала дымчатые шарфики. Колготки носила со швом. Толку-то. Они еще всегда перекручивались на кривоватых толстых ногах. А помог комсомол. Эльвира-секретарь могла объявить взыскание, отчитать перед строем. Уже позже, в институте – исключить, если, например, человек уезжал за границу на ПМЖ. Когда обещала кому-нибудь поставить на вид или там выговор, всегда держала слово.
Так постепенно получилась из Эльвирочки настоящая стерва с твердым характером.
Но пришла пора уезжать – бизнес не задался, наглых там без нее хватало. А комсомольский навык и здесь пригодился, командовать-то она любила страстно, пылко – и Эльвирочка стала начальничком, совсем маленьким. Но Андрею хватило.
Почему она его невзлюбила, и сама не знала. Впрочем, знала: он был чужой, и уважения к власти в нем не было совсем. А такого прощать нельзя. «Людишек в кулаке надо держать. Воли не давать», – учил ее когда-то райкомовский секретарь. Ведь сама-то она перед начальником всегда на задних лапках – и стул предложит, сама вскочит, а его усадит, хотя вроде как должно быть наоборот, и раз двадцать подчеркнет перед всеми, как он правильно все сказал. Не замечает, не возражает – значит, все она делает как надо.
Лапочкой или кисочкой она быть не умела, не получалось даже притвориться доброй, но могла служить тому, от кого зависит. Упрямства и энергии хватало.
Прошло минуты три, пока она заметила стоящего перед ней Андрея и знаком предложила сесть. Наконец, закончила разговор и тут же переменила тон с расслабленно-благодушного на официальный.
– Вы должны подготовить список проектов, в которых участвовали в этом году, с кратким описанием самого проекта и вашей роли. Это к аттестации. Ваши инновации, статьи и гранты мне не нужны. Только обычные рабочие проекты. У нас тут не научный институт.
Инновации и статьи были как раз нужны, не говоря о грантах: группа у них наполовину исследовательская. Эльвира, хоть и работала здесь меньше года, все это знала, так же как и то, что по-хорошему она сама должна была все подготовить, но с Андреем уже можно было не церемониться, а копаться неохота. Ничего, сама она поставит оценки, и вот тут уж она его удивит. Эльвирочка внутренне ликовала. Даже грудь горделиво вздымалась у нее под кружевной блузкой. А еще ей так нравилось приказывать!
– Двух дней хватит? – спросила она, на самом деле ничего не спрашивая, и посмотрела на часы, показывая, что аудиенция окончена.
«Так вот в чем дело, – думал Андрей, идя к своему кубику. – Она не может меня ни с того ни с сего уволить, но хочет так аттестовать, чтобы я сам ушел, а с плохими оценками внутри компании перейти куда-нибудь очень трудно. И рынок неважный». Это тянулось уже около года и сильно действовало ему на нервы.
После ракетного вознесения Дика Торчилина в горние начальственные выси работа Андрея стала как бы никому особо не нужна. Трех сделанных Андреем проектов оказалось достаточно, чтобы воплотить самые смелые Диковы сны о карьерной нирване. Слава блестящего инноватора бежала впереди него, начальство, внезапно прозревшее, недоумевало, как оно раньше не замечало такого одаренного сотрудника, и двинуло его вверх сначала на две, а потом еще на три ступеньки. После третьего проекта, взбежав вприпрыжку по карьерной лестнице, Дик был совершенно убежден, что он точно такой, как о нем говорят, все придумано и сделано им самим, Андрей же просто технический сотрудник, к тому же сильно переоцененный. По корпоративной логике Андрей становился человеком неудобным. Дик немного подумал и нашел изящный выход. Эльвира, недавно нанятая на должность, которую он когда-то занимал, не переносила на дух ни самого Бранадского, ни его проекты: они были для нее слишком заумными и непонятными, а непонятного Эльвира не любила и всегда немного побаивалась.
– Не люблю, когда меня делают дурой, – высказывалась она в кругу своих.
Но тронуть Андрея не могла, поскольку тот был человеком Дика. И Дик решил поменять Андрея на Эльвирину дружбу и преданность. Ему же нужны свои люди среди младших менеджеров.
Андрей только теперь с горечью догадался о сделке. Не могла Эльвира так обнаглеть без отмашки.
Было о чем задуматься. Сами по себе выходки Дика Андрея трогали мало – противно, конечно (он брезгливо передернул плечами), а с другой стороны, сделано что-то вполне приличное, какая разница кем. Людям какая-то польза. Это ведь не дело его жизни. Просто надо было с чего-то начинать в новой стране. Но вот угроза остаться без работы была серьезна. Правда, еще есть какое-то время. С первой аттестации уволить его не получится. Снова подумал о Дике. Глупый маленький подлец. Ведь пропадет. Свои же и подставят. Срубил сук, на котором сидел. Туда ему и дорога.
Ему захотелось поговорить с Джонатаном. Андрей никогда не работал в его проектах, но Джонатан всегда излучал доброжелательность, держался почти на равных, и к тому же он был начальником Эльвиры.
Дверь кабинета оказалась открытой, хозяин сидел, уткнувшись в компьютер. Андрей тихонько постучал. Джонатан, не отрываясь от экрана, сделал приглашающий жест.
Судя по реакции, история сама по себе не была для него новостью.
– А чего ты хочешь от меня? – улыбка была любезной и мудрой, с легкой грустинкой. Она жила какой-то своей отдельной жизнью.
– Защиты, – просто ответил Андрей. – Вы ведь знаете, как Дик сделал карьеру.
– Конечно знаю, – Джонатан пожал плечами. – Думаешь, другие этого не понимают? Или он один такой? Это по правилам. Всех устраивает. Вот если бы он использовал персональные данные клиентов без разрешения, его бы уволили. Могли бы и в суд подать. А так что ж – он был твоим начальником. Все результаты – его по праву.
– А меня по тому же праву уволить? Чтобы не мозолил глаза немым укором?
– Например, – ответил Джонатан неожиданно без всякой улыбки. Лицо его сразу стало сухим и неприятным. – Если ты не сработался с Эльвирой, я не смогу тебя защитить. У Дика были одни критерии, у нее другие.
– Вернее, вам это просто ни к чему. Она – хоть маленький, да начальник, с ней еще жить и жить, а я никто. И вам совершенно не нужен, – Андрей говорил прямо и резко, ему уже было не до политкорректности.
Джонатан снова пожал плечами. Мудрая улыбка вернулась на место, но теперь она казалась приклеенной чуть-чуть не там. И Андрей мог поклясться, что видит отклеившийся кусочек. Эта аудиенция тоже была окончена.
Он стал унывать. Боевой задор сдулся. Из рук все валилось. Заставил себя просто работать – как робот, но уже через полчаса навалилась усталость, безнадежная и тупая, будто весь день ворочал каменные глыбы. Раньше такого не случалось.
Мелькнула мысль о Жатто, он даже оглянулся, словно услышал стук копыт и увидел сзади генерала, ведущего своих гусар в атаку. Подумал с тоской: «Там хоть можно было драться, выехать в чистое поле рубиться, защищая жизнь и честь. А здесь скрючивайся в кубике до конца рабочего дня, с затекшими мышцами и болью в пояснице, вместо того чтобы ловким движением заехать Дику в ухо или сгрести рывком бумажки с Эльвириного стола и запустить ей в наглую морду».
И все-таки теперь, когда не выдуманный, а реальный Жатто вошел в его жизнь, когда у него была Джен, Андрей смотрел вокруг другими глазами. Что-то изменилось в нем. Раньше, догадавшись о комбинации Дика, он впал бы, наверное, в панику. Ничто не могло ему помешать держаться, как всегда, спокойно и уверенно, может быть даже чуть задиристо, но дыхание бы сбивалось, противный холод бежал вдоль позвоночника и в мозгу бесконечно крутились бы разные варианты действий. А сейчас откуда-то изнутри приходило спокойствие, а вместе с ним уверенность, что ничего нет страшного, да и не может быть ничего страшного, если жив и здоров, все образуется – не так, так эдак. Он прислушивался к этой новой уверенности, она жила как бы отдельно, сама по себе. Словно молодой французский генерал передал на поколения вперед свою отвагу и удачу. Это был постоянный и удивительный источник силы, вечные сомнения и страхи уступали ей и незаметно исчезали. Откуда-то даже легкомыслие взялось.
После аттестации он скажет начальнице при большом стечении народа, что пора ее, Эльвиру, заносить в Красную книгу. И на удивленный вопрос: «Почему?» – ответит без улыбки: «Потому что ты последняя сволочь». Что ж, остротой можно расплатиться всегда, если больше нечем. Генерал, наверное, был бы им доволен.
За Андреем теперь стояла тень Жатто, как за Жатто когда-то стояла тень всемогущего императора. Он не был больше один. И где-то рядом улыбалась уже совсем своя рыжеволосая Джен, умница и немножко сказочница, понимавшая его, кажется, почти как Аня.
Женя с Ирой как раз отмечали десятилетие приезда в Америку. Типичный эмигрантский праздник – памятка, зарубка на временн
Вечер удался. Женя – весельчак, музыкант и спорщик – был заводилой и душой любой компании. Сероглазая, с пепельными волосами и озорной улыбкой, чаровница Иринка нравилась очень многим. В их доме всем было хорошо, каждый чувствовал себя желанным.
За десертом, как обычно, занялись политические баталии – Женя с Ирой и еще несколько гостей были твердыми «республиканцами», а Вера с Марком «демократами», – но быстро стихли. Иринкина улыбка сдерживала горячие головы, да и мало что можно было сказать нового. Нынешняя Администрация не нравилась никому, на том и столковались.
Спор между «республиканцами» и «демократами» среди новых эмигрантов вечен как вопрос о смысле жизни и ровно настолько же разрешим. Переселенцам нужна опора на новой земле, а усердное «боление» в политике и спорте, как известно, самый быстрый способ почувствовать себя частью страны.
Андрей так не умел. Лозунги его не волновали, для него политика была набором конкретных действий вроде уборки мусора в их маленьком городке. А как можно нахваливать политическую партию, не зная еще даже, что она сделает, или говорить о чиновнике с таким восторгом, будто он великий мудрец, Андрей совсем не понимал, но относился к этому цирку спокойно.
Дом у Жени с Ирой был по эмигрантским меркам просторный – высокий светлый зал с двумя маленькими комнатами внизу и еще три спальни на втором этаже. Выпивать и закусывать начали в зале, а потом гости разбрелись кто куда.
Андрей с Катей, разговаривая, вышли в маленький коридорчик, и Андрей невольно заглянул через открытую дверь в соседнюю комнату. Там у противоположной стены стояли Женя с Ирой, вжавшись друг в друга, переплетясь руками и ногами – и целовались самозабвенно, страстно и неистово, будто на первом свидании. Андрей целомудренно вытолкнул Катю из коридорчика, хотя по улыбке понял, что она видела сцену.
– Там есть кровать, я заметила, – сказала она лукаво.
– Кровать – ерунда, видела,
– Десять лет в Америке, до этого в России – пока подали документы, получили пароль, собрались. Лет двенадцать – никак не меньше.
Катя с Андреем посмотрели друг на друга.
– Теперь мы хотя бы знаем, как выглядит настоящая любовь, – в глазах Андрея был неподдельный восторг.
– И настоящее счастье, – добавила Катя.
– А иной раз кажется, что спорят. О той же политике. Даром что оба «республиканцы», – лицо Андрея осветилось улыбкой, но от Кати не ускользнул и почти неслышный вздох.
– Да, вот как сегодня. Ты уже пришел, когда Иринка, исчерпав аргументы, заявила: «Женька, заткнись!»?
– Ага, – сказал Андрей. – Но это же не всерьез. И ничему не мешает. А вот глаза у нее сияют по-настоящему. Скорее уж настораживает, если люди во всем согласны.
Они тихо вернулись к столу. Там Суламифь с Марком мирно беседовали за бутылкой кьянти, сокрушаясь, что либерализм, во всяком случае американский и европейский, окончательно стал левым. Говорила, конечно, Мифа, собеседник ее больше кивал и поддакивал, допивая уже третью бутылку. Андрей не помнил друга хмельным и пытался сообразить, что бы это значило. Не страшно, Вера довезет, но как-то необычно.
– Понимаете, Марк, – грустно подытоживала Мифа, любуясь оттенками красного в бокале. – Либерализм стал вначале модой, а потом религией нашей интеллигенции, а мода, не говоря о религии, диктатор, диктатура же всегда склонна к экстриму, в данном случае левому. Здесь давно нет места свободе и никто не терпит чужого мнения. В нашем университете это особенно заметно, – Мифа вещала, как перед большой студенческой аудиторией, забыв о собеседнике.
– Круг замкнулся, – печально констатировал Марк. – Что же нам делать? – Он оглянулся вокруг, словно ища поддержки. На самом деле Мифино лицо слегка расплывалось перед глазами, и Марик пытался сосредоточиться на нем в неожиданно покачнувшейся комнате. Наконец ему удалось сфокусировать взгляд, и он посмотрел на собеседницу почти победно. – Мы ведь ехали, в сущности, в другую страну.
– Мы не знали, куда ехали, – возразила Мифа очень серьезно. Она не замечала, что Марк пьян. – А впрочем, что нам остается?! Просто жить. Ехали за демократией, а застали мечту о государственной халяве. Пока только мечту…
– Я бы и автомобильные права выдавал с большим разбором, – высказался Марк. – А об избирательных и говорить нечего.
Он попытался взмахнуть рукой, пошатнулся, но устоял.
– Не надо тосковать по мировой справедливости, ребята. Она бабенка своевольная, и что у нее на уме, никто не знает. Насчет религии сомневаюсь – слишком уж все стали прожженные атеисты, – а про моду ты точно права. Но жизнь здесь все-таки слегка честнее, удобней да и справедливей, чем в родных палестинах, правда? И правила одни для всех, – Андрей не улыбался, только уголки губ чуть поднялись и в глазах застряли лукавинки. Он искал глазами Веру, но ее нигде не было. Что же все-таки у них случилось?
– Согласна, – Мифа отпила еще немного кьянти. – Только этого недостаточно. Мы еще не готовы к скучному благополучию, потому что рассчитывали на большее, как говаривал классик Довлатов.
– Другого глобуса все равно нет, Мифа, – подала голос Катя.
– А все эти крены вправо-влево на нашу жизнь практически не влияют. Только на уровне застольных бесед. Не исключено, что они влияют на что-то где-то там очень далеко, но в каком виде это к нам вернется, никто пока не знает.
Кате, пожалуй, хотелось того скучного благополучия, о котором говорила Мифа, она все еще чувствовала себя как в шторм на открытой палубе: накрыло волной – и ты за бортом. Кругом должна – за дом, за машину. Стоит потерять работу – и все пропало, на пособие с маленьким сыном не проживешь, да и не вечное оно. Правда, опытные эмигранты говорили, что и это не конец света, но так не хотелось проверять на собственной шкуре, ведь одна и совершенно не казенная.
У Мифы, наоборот, все эти страхи были давно позади, карьера сделана, хотелось приключения. Мир она объездила, и в путешествия больше пока не тянуло, завести любовника не позволяла совесть – муж относился к ней трогательно, и совсем не его вина, что своего оболтуса-художника она любила, а спокойного надежного Виталика – нет. «Надо бы все же съездить куда-нибудь, где не бывала, в Бутан например», – думала она время от времени. Но Виталик всегда работает, одна она путешествовать не умела, с подружками не любила, с группой незнакомых людей тем более. Мифа скучала.
Всю жизнь нужна была хватка, энергия, воля. Они долго сидели в отказе. Ее художник не столько рисовал, сколько пил. С работы уволили. Зарабатывала деньги переводами, репетиторством. Находила каких-то американских журналистов, участвовала в демонстрациях. Наконец, выпустили.
И снова мытарства. Пятнадцатилетний Павел тосковал по Москве в Миллуоки, где она работала в университете. Он не умел жить в глуши среди чужих американских тинейджеров и школьных учителей. Еще и понимал их плохо. С таким трудом вывезенные картины не продавались здесь так же, как там. И ради этого стоило уезжать? Когда Толя разбился на машине после очередной ссоры, она поняла, что все кончено, эта смерть на ее совести и счастья больше никогда не будет. Так, в сущности, и вышло. Но жизнь выправилась. Павел окончил университет и о проблемах первых лет вообще не вспоминал. Она стала профессором в Гарварде, встретила Виталика. Превозмогать вроде нечего больше. И вот теперь внутри образовалась пустота.
– Любое отступничество, предательство возвращается, Катя. Куда быстрее, чем кажется, – Мифа сегодня говорила со звериной серьезностью.
– А я хочу денег, простого бабского счастья и легко обойдусь без высоких принципов, – Катя встала, выгнувшись как молодая львица, задорно посмотрела на ребят и налила себе полный стакан вина.
Андрей, улучив момент, отвел Марка в сторону:
– Что случилось?
– Вот, напился, – констатировал тот устало. – А толку?
Замолчал, никак было не выговорить. Вздохнул и процедил еле слышно:
– Расходимся мы с Верой. – Еще помолчал немного: – Даже и думать не могу об этом.
– Расскажи толком, – Андрей увел его в отдельную комнату, подальше от людей и общего разговора.
– Да как расскажешь?
– Может, еще устаканится, чего не бывает?
– Да нет, понимаешь, Андрюша, мы уже давно живем по привычке. Пока в Москве было трудно, держались. Общее дело сплачивает. – Марк усмехнулся: – Коза ностра. Там нужно было выживать, растить Люшу. Не могли друг без друга. Не в любовном смысле, а в простом, житейском. И первые годы здесь тоже. А сейчас Люша уехала в колледж, все как-то катится по инерции благополучно. А нам просто так и поговорить не о чем, если без дела. И ты знаешь, – Марк взглянул куда-то в сторону, поежился, отпил из прихваченной с собой бутылки. – Вера со мной вдруг спать перестала. Я вначале понять не мог. Ну ладно, месячные, потом устает на работе. Но раньше-то вроде не меньше уставала. А на днях пришла и говорит: «У меня есть человек. Мы же с тобой все равно давно чужие». Вот так вот просто. Это правда все, но ведь двадцать лет почти вместе. Я не могу без нее – своя, чужая, какая разница.
Марк одним махом допил бутылку из горлышка, аккуратно поставил ее рядом с собой на пол и сел, обхватив голову руками. Потом убрал руки, посмотрел на Андрея. Ошарашенный, тот понятия не имел, что сказать. Из их троицы он больше всех дружил с Марком – в разговорах за ланчем они крепко сошлись, понимали друг друга сразу, без предисловий. Много было общего в самом подходе к жизни, в манере смотреть на вещи, это немало значит на пятом десятке. В книжках часто любили одни и те же места. А с Верой отношений не было, ну просто как с женой друга. Хрупкая, коротко стриженная, с прямой спиной, независимая и сдержанная, она была по-своему пикантна, но холодновата, держала дистанцию. В ней чувствовалась сила, не нуждающаяся в эмоциях. Представить себе, что Вера вдруг очертя голову в кого-то влюбилась, Андрей совершенно не мог. Ну что ж, значит, он просто ни черта не понимает в жизни.
Марикова боль сразу стала главной, о своих неприятностях он и думать забыл, но вот высказать словами не получалось, хотя столько их, самых правильных и подходящих к случаю, крутилось в голове. Ни одно почему-то до языка не доходило.
– Я даже ее не ревную. И понимаю где-то: они работают вместе, что-то такое делают общее, как мы когда-то, – у нас же была семья общего действия и распалась, как только делать стало нечего. Но мы так долго вместе прожили, что я уже не могу без нее, Андрюша. Как без руки, без ноги. А вот как она может – не знаю, не могу понять.
Вера уже почти не жила в их общем доме, только время от времени заезжала за какими-то вещами, но в гости они почему-то ездили вместе, разрыв как бы еще не стал официальным. И Марку от этого было намного тяжелее, потому что не было сил видеть Веру и говорить с ней. Он находился на той стадии, когда нужно с кем-то поделиться горем. Тяжесть, с которой он засыпал и просыпался, была ему одному уже не под силу. Нельзя было вернуть то, что было, да и незачем, нечего было возвращать, но память с этим не соглашалась, он вспоминал их дом в Баку с маленькой Люшей, первые счастливые годы в Америке, сегодняшняя реальность выталкивалась этой когда-то бывшей жизнью, и он чувствовал, что тихо сходит с ума. Разговор с Андреем был поэтому очень нужен.
– А я до сих пор не могу без Ани, – сказал Андрей невпопад.
– Мы уже пять лет порознь, у нее там какая-то другая жизнь, у меня здесь. Я ведь приехал за ней в Москву как только смог, ты знаешь. Думал, вернемся вместе. Но что-то изменилось, уже не было того, что раньше. Чуда этого больше не было. Я старался – так, сяк. Ничего. Что-то сломалось. И я вернулся один. Что было делать?! Представить себе не мог, что когда-нибудь так будет. Совсем недавно стало отпускать. Все равно не понимаю до конца, что ее нет. Потому что где-то она еще есть. Глупо, наверное, да?! Но все равно я не столько свободен, сколько просто один.
Марк посмотрел на него с благодарностью.
– Спасибо. Ты все то говоришь. Не успокаиваешь. То, что нужно.
Андрей вдруг улыбнулся. В глазах заплясали искорки, как светлячки:
– Добро пожаловать в клуб одиноких мужчин. Давай завалимся на какой-нибудь остров. Снимем бунгало на пляже. Будем рыбу ловить, охотиться.
– Ага. Это у них тоже включено. All inclusive.
Ребята почему-то страшно развеселились. Подошла Вера, вопросительно взглянула, не понимая причины веселья. Оно стихло так же внезапно и беспричинно, как началось.
– Марк, ты едешь со мной?
Он молча кивнул.
– Тогда пойдем со всеми прощаться.
Андрея поразило, что движения ее стали другими, появилась осанка, уверенный взгляд. Такой Веры Андрей не знал. Может быть, она была счастлива?
Семейная жизнь у Иры с Женей не была ровной. Бури, затишья, громкие ссоры, внезапные примирения. Они не умели любить друг друга спокойно, может быть, поэтому все у них было хорошо. Настоящей любви нужны эмоции. Иначе она затухает и становится занудным семейным счастьем. Впрочем, читатель может выбрать сам, что ему по вкусу.
Четырнадцать лет семейной жизни не притушили ни любви, ни страсти, да и противоречия если сгладили, то самую малость. Иногда им и вправду казалось, что познакомились вчера. Ира говорила, что ей с Женей смешно. Кто знает, что она в это вкладывала, но подружки ее хорошо понимали и завидовали. А говорили они друг с другом всегда, даже в постели.
Десять лет в Америке пролетели как один день, но дочка выросла, дом купили, деревьев посадили без счета, друзей, кажется, больше, чем было в Питере, и ничего в будущем они не боялись. Хорошо бы только умереть в один день, чтобы не мучиться друг без друга. Ведь так интересно, как вместе, им не будет уже ни с кем.
Андрей обрадовался, что Джен позвонила сама. Ей хотелось поговорить о Жатто, а ему нужно было поговорить с ней. Он уже несколько дней хотел набрать ее номер, но было неловко. Зачем этой замечательной женщине его проблемы? Хоть Андрей и заявлял, что справедливости искать не стоит, но больше всего он был ошеломлен именно несправедливостью, подлостью, с которой вот в таком незатейливом виде не сталкивался уже давно.
После его рассказа она некоторое время молчала. А когда заговорила, в голосе ее было сочувствие, давным-давно ушедшее из обихода и так необходимое сейчас Андрею.
– Не волнуйся. Ты справишься. Но думаю, что корпораций в твоей жизни уже достаточно.
– А что я еще могу?
– Вернуться в академию. Ты ведь не очень-то на своем месте, правда? У меня есть кое-какие мысли. И связи, – Джен рассмеялась, а он представил себе ее озорную улыбку, и ему вдруг стало весело.
– Ты больше не один. У тебя есть Жатто, и я тоже.
Как же важно было услышать это от нее!
– Понимаешь, Джен, у нас сочувствие, нормальные человеческие отношения ушли примерно тогда же, когда начался капитализм. При советской власти они еще были, а вместе с ней ушли. Я и забыл, как это бывает, пока не услышал тебя сегодня. Может, и в этом тоже причина погибели нашего царства.
– Я тебя хорошо понимаю, потому что во мне это тоже есть, но вообще у вас, русских, эмоции очень много значат. Вы загораетесь фанатической верой, потом проклинаете то, во что верили. Разоблачаете тирана в доме, который он построил, не замечая, что продолжаете в нем жить.
– Ты хочешь сказать, что советская империя, которая сейчас распадается…
– Сталинская. А ты не замечал? Ведь все построено им, от госбезопасности и армии до Академии наук. Его чиновники, элиты, его народ. Пока вы страстно обличаете сталинизм в одном месте, он вылезает в десяти других.
– Конечно, конечно. Так же, как Российская империя создана Петром. А когда она рухнула, большевики из обломков очень быстро собрали свою. Потеряли Финляндию с Польшей, зато потом притащили на веревке половину придушенной Гитлером Европы.
– Ну да. Нравится нам это или нет, это его империя сейчас распадается с кровью и болью, безумием и бредом. Она, конечно, уже дряхлая, заштатная, воровская, но зубы все еще может показать. Без крови империи не создаются и не рушатся, и это, боюсь, долго будет продолжаться.
– Думаешь, ничем нельзя помочь и выхода нет? Я не хочу этого. Там слишком много людей, которых я люблю.
– Конкретным людям, наверное, можно помочь, хотя не думаю, что им что-то угрожает, по крайней мере сейчас. Но и выхода не вижу. Русская история загадочна, Андрей, – написано все не так, как было.
Со времен Елизаветы положено было только официальное обожание императора Петра. Государственных сановников не интересовали ни правда, ни ложь. Российская империя боготворила своего создателя. Все императоры мечтали быть на него похожими. Обычно не выходило. Только у Александра в ту Отечественную войну, может быть, что-то и получилось, он совпал тогда со своим народом. Жатто размышлял об этом в изгнании. Но прежде было отступление великой армии из обесчещенной сгоревшей Москвы.
Конечно, он не предвидел того, что случилось потом, но всем было ясно, что кампания проиграна. Впереди было отступление, морозы, казаки, яростная злоба русских крестьян и больше ничего – ни чести, ни славы. Это, видимо, и есть вкус поражения – думал Жатто, оглядывая своих гусар: едва ли треть бригады сидела в седлах. Половина полегла у Бородина, а сейчас, после ухода из Москвы, каждый день приносил потери – лошади падали от голода, гусары спешивались, отставали, попадали в плен к партизанам или казакам. Оставшиеся угрюмые вояки в шубах и меховых накидках поверх мундиров, перепоясанные то ли шарфами, то ли шалями, в причудливых, но никак не форменных головных уборах ничуть не походили на грозные колонны победителей, месяц назад входивших в Москву.
Жатто не возражал против этой пестрой цыганщины – в мундирах холодно, теплой одежды все равно нет, пусть заботятся о себе, как умеют. Только с тоской думал о том, что будет, когда ударят первые морозы. Один из немногих в армии, он представлял это себе очень ясно, хотя ему и в страшном сне не привиделось бы, что ждало их в действительности. Сам бригадный генерал был затянут в голубой доломан с ментиком, как на параде, предпочитая согреваться польской сливовицей из фляжки, притороченной к седлу.
Они выиграли все сражения, но, кажется, проигрывали войну. Жатто все чаще вспоминал старшего друга Луи Монбрена, великого кавалериста, – он погиб, когда вел свою дивизию в атаку на флеши под Бородином. Славная смерть – и ему не пришлось увидеть это. Великая армия первый раз проиграла. Испания не в счет – там не было императора. Жатто вспоминал Аустерлиц – свою первую кампанию и первую настоящую атаку. Их вел Мюрат, и только одна мысль неотступно стучала в голове: император смотрит на них. Вряд ли это было так, но сама мысль окрыляла, заставляла лететь вперед.
К тому времени Жатто видел Наполеона, может быть, пару раз, и то мельком, но любовь армии к своему герою захватила его полностью, восторг и обожание переполняли юного капитана. Рассказы ветеранов об Итальянском походе, Египте, Маренго заставляли душу трепетать от сладкого предчувствия. Наконец он был среди своих.
С детства Йозеф слышал рассказы бывалых шляхтичей о славных и дерзких походах, битвах с москалями, турками, австрийцами, шведами. Чем больше горилки заливалось в глотки, тем круче поднимался гонор, сабли грозно стучали, рассказы становились красочней и затейливей, а истории уходили все дальше в глубь веков. Никто, включая рассказчиков, не смог бы отделить там правду от вымысла, да это и неважно. Важно было то, что все это как бы не имело к нему отношения. Йозеф и на минуту не мог забыться настолько, чтобы почувствовать себя шляхтичем или важным польским воеводой. Чужая история проходила перед его глазами. А здесь задавленные с детства мечты расправлялись, мгновение – и они могли стать явью. Рядом были люди, которым это уже удалось. Он служил с ними, они были его друзьями и начальниками. Он был частью армии, которая не снилась никогда Польше, а во главе ее стоял полководец, не рождавшийся, может быть, со времен Александра. Еще чуть-чуть, и придет его время.
А пока впереди была рыжая лошадь Андре из соседнего взвода и хорошо уже различимые каре русских гвардейцев в черных мохнатых шапках, он мчался вперед с саблей, занесенной для удара, и немыслимый крик, рвавшийся из глотки, сливался с такими же безумными криками скакавших рядом гусар. Пьянящее чувство свободы и дикой скачки ударило в голову, он отдавался ему, упивался им, не задумываясь, что произойдет в следующее мгновение. Только бы император увидел это!
Еще семь лет после аустерлицкой славы они проносились по Европе от победы к победе. Он вдел ногу в стремя, его время пришло. Неужели их остановят на этих унылых дорогах бородатые казаки и дикие русские мужики?! Разве что-то может остановить императора?!
За армией тянулась бесконечная вереница карет, экипажей, колясок, повозок, фургонов, всвозможных транспортов, доверху нагруженных разным добром. Шли пленные – бородатые русские мужики, навьюченные трофеями, другие пленники гнали стада коров и овец. На возах и в каретах, повозках, экипажах ехали тысячи женщин, больных, раненых, слуг, денщиков и всякого сброда, бежавшего вместе с армией из Москвы.
Каждый – от солдата до маршала – старался унести из Москвы как можно больше. Все чувствовали, что это единственная награда за кампанию. Зрелище напоминало татарскую орду после удачного набега, а не регулярную европейскую армию просвещенного века. Такого не было никогда прежде, ни в одном походе. Но там были победы.
Жатто, как генералу, полагалась карета – он отдал ее под раненых, которых в Москве оставалось несколько тысяч. Всех увезти было невозможно, но каждое транспортное средство увеличивало чьи-то шансы на жизнь. Всю его добычу составляли два полушубка, несколько теплых вещей, пара ящиков вина и коллекция холодного оружия – выросший на сабельных поединках гусар не мог отказать себе в такой безделице. Это не было альтруизмом или каким-то особым сочувствием к врагу – нет, здесь он был как все. Просто его честолюбие было совсем иного рода, мародерство претило натуре Жатто, хотя теоретически он, наверное, не стал бы оспаривать древнего права на военную добычу. Но в данном случае было очевидно, что почти ничего из награбленного сохранить не удастся, казаки и партизаны отобьют всё, и очень быстро.
Глядя на орду кочевников, в которую стремительно превращалась великая армия, Жатто с тоскливой прозорливостью понимал, что это армия обреченных. И продолжал наперекор всему верить в удачу.
Его бригаде не пришлось сражаться под Малоярославцем – в последней точке, где можно было повернуть на юг, в нетронутые войной губернии, и тем спастись. В первые дни после начала отступления на Смоленск у него был еще один разговор с императором.
Жатто известили, что Его Величество рассматривал ближайшие вакансии и нашел, что тот достоин перевода в гвардию. Это было высокой честью, тем более что генерал ни о чем таком не просил, и Жатто приготовился к долгим изъявлениям благодарности, но после первых дежурных фраз беседа пошла о другом.
Наполеон остановился в крестьянской избе, тесной, маленькой, с нависающим, только что на голову не падающим потолком. Золото и блеск мундиров, военная выправка, громкие властные голоса командиров резко контрастировали с нищетой и убожеством обстановки.
Император был раздражен, метался из угла в угол, сбрасывая на пол немногочисленные попадавшиеся под руку предметы. Сброшенные, они тотчас топтались ногами.
– Казаки сожгли заживо четырех моих офицеров, – Наполеон называл казаками всех вооруженных людей, не принадлежавших к регулярной армии, хотя, судя по образу действий, это, скорее всего, были крестьяне-партизаны.
Жатто уже слышал об этой истории. Эскадрон польских гусар из войск генерала Себастиани занял деревню, четверо младших офицеров расположились в избе на отшибе, охранения не выставили. Ночью партизаны обложили избу соломой, облили чем-то горючим и подожгли. Мальчишки задохнулись прежде, чем сообразили, что произошло. Жатто было безумно жаль беззаботных гонористых храбрецов шляхтичей, но это происходило сейчас повсюду. Наша армия привыкла рвать горло вооруженному врагу и побеждать на поле боя, но совсем не умеет себя охранять и видеть врага в каждом мужике.
– Они перехватывают мою почту и убивают курьеров! – кричал император.
«Ну, это и вправду казаки», – подумал Жатто.
– Зверски убивают всех отставших, нападают из засады и уничтожают небольшие подразделения. Они берут пленных, только чтобы пытать их и потом убивать. Я сражаюсь с бандитами, палачами, стервятниками. Почему они воюют с такой жестокостью?
Жатто рассказал в ответ, как гайдамаки сожгли Умань в 1788 году и вырезали всех жителей – сначала евреев, потом поляков. Император содрогнулся при мысли о том, что их, может быть, ожидает. И переменил тему.
– Для меня это только политическая война. Я никогда не собирался завоевывать Россию. Даже восстановление Польши не было моей настоящей целью. Александр мог остановить войну, прежде чем я перешел Неман. Я столько раз писал ему о мире. Ему стоило только начать переговоры. Вместо этого он опустошает свою страну, сжигает города, губит столько людей. Зачем? Какой в этом смысл?
– Ваше Величество не думает, что император Александр просто мстит за свои унижения? Аустерлиц, Фридланд, Тильзит, наконец. Он не привык к этому. Для русской знати народ – быдло. Они положат сколько угодно мужиков, чтобы потешить тщеславие, свою ущемленную гордость. За одну только надежду, что они могут победить вас, сир. Эти люди пережили унижения и страх, они стараются подражать вам как гению, но ненавидят как врага и хотят уничтожить во что бы то ни стало. Именно так они понимают любовь к своей стране. И потом, их империя – военная. Русские всегда с кем-то воюют. У них даже женщины-императрицы носили мундиры гвардейских полков. Они не могут проигрывать войны. Тогда империя рухнет.
Раздражение императора прошло, он смотрел на Жатто спокойно и печально.
– Я думал об этом. Хм. Не знал, что русские императрицы носили военный мундир. Коленкур ничего такого не рассказывал. Если империя военная, почему армия так плохо организована и генералы ни на что не годны?! Они умеют воевать только с дикарями. Им никогда не победить меня. Не ручаюсь за стихии, но в сражении я всегда разобью русских. Если только случайная пуля или удар сабли.
Жатто подавил вздох, что не ускользнуло от Наполеона. Он неожиданно больно дернул Жатто за ухо – обычный знак благоволения, но это озорное мальчишеское движение, сопровождаемое улыбкой, резко контрастировало с печальным выражением лица.
– Вижу, вы любите меня, – император потрепал молодого генерала по щеке. – Не бойтесь, пуля для меня еще не отлита.
«Но я не могу больше рассчитывать на фортуну, – подумал Наполеон про себя. – В этой кампании все против меня».
Дело было в том, что пару дней назад казаки напали на эскорт императора, когда ранним утром он ехал взглянуть на передовые позиции русских у Малоярославца. Среди своей гвардии Наполеон передвигался почти без охраны – с ним были только Бертье, Коленкур, адъютанты, несколько офицеров для поручений и человек десять-двенадцать конных гвардейских егерей.
Конвой императора составляли три эскадрона, но они просто не успевали за его стремительными и всегда внезапными перемещениями.
Отряд казаков в две тысячи сабель в расположении гвардии то ли никем не был обнаружен, то ли на него в суматохе просто не обращали внимания. Это был один из обычных рейдов донцов по тылам. Они напали на гвардейский артиллерийский парк и отбили несколько орудий. В это время мимо проезжал Наполеон со своим небольшим эскортом. В темноте казаков вначале приняли за свою кавалерию. Только когда рядом раздалось громогласное «ура», генерал Рапп, ехавший впереди, подскакал к императору со словами:
– Остановитесь, государь, это казаки.
– Возьми егерей из конвоя и пробейся вперед, – ответил ему Наполеон.
Полувзвод гвардейской кавалерии вступил в неравный бой с неприятелем. Наполеон, Коленкур и Бертье обнажили шпаги. К счастью, в этот момент подоспел запоздавший конвой, за ним маршал Бессьер с несколькими эскадронами. Захваченные пушки удалось вернуть. Увидев превосходящего противника, донцы рассыпались во все стороны. Регулярной кавалерии, сохранявшей боевой порядок, преследовать их было сложно.
После этого случая Наполеон потребовал у своего личного врача яду и всегда носил его при себе.
Тень неудачи уже легла на решения императора в этой кампании. На следующий день вместо марша на Калугу он приказал отступать по разоренной войной Старой Смоленской дороге. И отступление стало гибелью.
Жатто храбро воевал еще два года, но звезда Наполеона закатывалась так же стремительно, как когда-то восходила. После первого отречения он не стал присягать Бурбонам, а уехал в поместье, которое получил вместе с титулом графа империи и званием дивизионного генерала за непревзойденное командование кавалерией в битвах при Шампобере, Монмирале, Шато-Тьерри и Вошане, блистательных, как в Итальянской кампании, но уже бесполезных.
Последний раз он служил под знаменами императора при Ватерлоо. Почти вся его кавалерия была истреблена в тот день в безумных атаках Нея, сокрушивших в конце концов английские каре, хотя было слишком поздно.
Бурбоны не простили участия генерала в Ста днях, во время «белого террора» он попал в проскрипционные списки и вынужден был эмигрировать с семьей в Америку. Он сдержал слово, данное когда-то императору, и после его падения никогда больше не обнажал шпаги.
Но здесь начинается другая глава его жизни.
Каждый раз, едва запихнув куда-то наверх сумку и ощутив упругий подголовник кресла, Андрей ждал мгновения, когда самолет оторвется от земли. Сердце всякий раз сжималось при характерном щелчке шасси – будто мячик отскочил от бетонной полосы. Он так часто вылетал из JFK[3], что, казалось бы, и картинка убегающей земли должна была стать знакомой, как собственная ладонь, но ничего подобного, она всякий раз менялась. Больше всего это напоминало старинный калейдоскоп. Сегодня показывали стремительно вспыхивающие цепочки огней, похожих на тонкую ломкую золотистую проволоку. Проволочки сгибались в самых разных местах, скрещивались, перекручивались, образуя причудливые узоры, неправильной формы блестящие островки, окруженные тьмой или соединенные еле заметной тончайшей золотой паутинкой.
Он всегда старался выбрать место у окна, чтобы не пропустить волшебного зрелища. Ждал его с восторгом и нетерпением, как маленький мальчик ждет праздника, и всегда захватывало дух, словно в первый раз.
Чем были для него путешествия? Жадностью к жизни, любопытством к новому, неутолимому у книжного человека, выросшему в твердо забытом богом и наглухо законопаченном тридевятом царстве, где ничего почти и не происходило? Желанием видеть своими глазами весь прекрасный мир от знаменитых столиц до последних закоулков? Временным избавлением от проблем и забот? Мечтой о вечно улетающей жар-птице, тоской по чуду или просто глотком свободы?
Наверное, всем этим вместе и еще чем-то, чего все равно не высказать. Может быть, постоянной готовностью то ли к открытию, то ли к авантюре.
Давно прошло время фаланг Александра и римских легионов, отважных морских бродяг, случайно открывающих новые земли, и бегущих от пыток и казней вольнодумцев и еретиков. Время купеческих караванов и разбойников на дорогах тоже миновало.
Скитаться по свету стало относительно безопасно и даже комфортно. Но импульс, поднимающий человека в дорогу, все тот же. Правда, в путь по большей части ведет только собственное любопытство, а не суровая необходимость.
Сейчас черт нес его во Вьетнам. Рядом сидела Белка, своенравная спутница, а на самом деле двигатель всех его путешествий последних лет. Они были союзниками по бегству от обыденности, от каждодневной рутины.
Она не была Беллой или Изабеллой. Ее имя происходило от настоящей белки. Так ее назвал Андрей. Маленькая, грациозная, Белка ни секунды не могла усидеть без дела – только замирала на мгновение, как ее пушистая товарка, раздумывая, куда броситься, и в следующий миг уже лезла в шкаф, мыла посуду или названивала кому-нибудь по телефону. Перемещалась по квартире молниеносно: рыжая челка, мелькнувшая в гостиной, через секунду оказывалась в спальне или на кухне. Также не могла она долго оставаться дома, нужно было куда-то мчаться – в театр или на край света.
Обычно бесшумная, при первых признаках ссоры все начинала делать с невероятным грохотом – топотать по квартире, выдвигать и задвигать ящики стола, перебирать бумаги. Бумагам приходилось хуже всего: ни в чем не повинные, они трепетали и звенели в ее руках.
Белка была сгустком энергии, но при первом знакомстве оставляла впечатление трогательной женской беззащитности. Она умела быть и озорным сорванцом, и капризной светской дамой, причем никакого перехода не требовалось.
Их самолет приземлился в Сайгоне – городе, где вьетнамская культура смешалась с французской и китайской, а в последнее время к ним добавилась американская в виде утюгообразного небоскреба в центре города.
Первое, что они увидели – еще из такси, по дороге в гостиницу, – невероятное количество мотоциклистов, едущих одновременно во всех направлениях, кажется, нимало не заботясь о правилах движения. Приглядевшись, он увидел, что едут в основном на мопедах, то есть скорее велосипедах с мотором, но попадались и настоящие «Хонды» и «Харлей-Дэвидсоны». Мимо них просвистел один такой змей горыныч на чем-то ревущем не слабее Ниагары, с растопыренными, как у лягушки, руками и ногами, и трясущейся на ветру рыжей бородой. Но в основном сидело по три-четыре человека – целые семьи. Худые как спички, они спокойно помещались на одном сиденье без всяких колясок. У многих на лицах были марлевые повязки. Андрей скоро убедился, насколько эта предосторожность была нелишней.
– Похоже, это здесь основной вид транспорта, – вполголоса заметил Андрей. Белка молча кивнула, рассматривая улицы, по которым они проезжали. Зато водитель охотно вступил в беседу. Оказывается, он сносно понимал по-русски.
– Де-еньги то-олько на ма-атоси-икл, мы бе-едные, на ма-аши-ины де-енег не-ет.
– Но вы очень независимые, – сказал Андрей, обрадовавшись собеседнику. – Мы в Советском Союзе на автобусах ездили, на трамваях, троллейбусах.
– У нас тут не-емного ка-апитали-исм, – улыбнулся таксист. – Мы ха-атим, как у вас в Аме-ерике, но пока не мо-ожем.
Андрею было трудновато понимать родной язык, поскольку водитель не ставил ударений, а просто растягивал гласные, как бы размазывая ударение по слову. Но постепенно приноровился.
Белка была полностью занята дорогой, поэтому Андрей мог общаться в свое удовольствие. Иначе ему бы уже крепко влетело за невнимание. Белка трепетно воспринимала собственную персону.
И Андрей не удержался от вопроса:
– Скажите, а как у вас относятся к американцам?
Таксист вначале не понял, пожал плечами:
– Мы ка все-ем ха-арашо-о-о отно-оси-имся. Ту-у-уристы, де-еньги. – Потом врубился. Широко улыбнулся. Ответ прозвучал чеканно: – Но мы ше па-абе-едили. Поэто-ому-у, как у ва-ас гава-аря-ят, не держим сла.
Андрею во Вьетнаме приходилось слышать такой ответ не раз. Победители не держат зла. Главное – не сомневаться, что ты победитель. Наполеоновские ветераны сражались вместе с немцами и австрийцами, вчерашними противниками. Под Бородином Мюрат водил в атаку даже испанские эскадроны.
Только вот Бородино не стало французской победой. А потом было отступление – одно из самых жутких в истории военных походов. Победоносные французы замерзали и пропадали в русских снегах, а вместе с ними немцы, австрийцы, испанцы. «Миллионы убитых задешево» – неотрывно крутилось в голове. Свет опальный – луч наполеоновый, вся эпопея в восьми строчках. Аустерлиц, Лейпциг, Ватерлоо. И черномраморная устрица – солдатская могила среди других могил в его же инвалидном доме. Этот вечный победитель в истории остался побежденным. После рассказа Джен Андрей впервые посмотрел на ту прославленную войну с другой стороны. Был Жатто виноват больше или меньше русских генералов, которые сражались под Аустерлицем и Фридландом?! Взгляните на карту – как это далеко от Москвы. Их же тоже никто не звал ни в Чехию, ни в восточную Пруссию. В чем он вообще виноват?! Историки, однако, не обзывали их захватчиками, а мужики-партизаны не поднимали на пики. И все они равно герои – и Багратион, потерявший ноги на бородинских флешах, и Ланн, которому раздробило их таким же ядром под Эсслингом, и Ней, отрезанный от своих и пробившийся с небольшим отрядом сквозь всю русскую армию. Бросив пушки и съев всех лошадей, остатки его корпуса во главе с «храбрейшим из храбрых» перешли Днепр по тонкому льду и соединились с главными силами у Орши. А Жатто до самой Березины ехал верхом – в его бригаде лошади были подкованы по-казацки крест-накрест и ног не ломали. Андрей представлял себе молодцеватого генерала и любовался и гордился им – он уже не мыслил жизни без Жатто. Путешествия становились в такие минуты военными походами, а сам он юным конником, восторженным Петей Ростовым в войсках своего отчаянного предка. Хотя Жатто в московском походе был моложе его нынешнего. Но он был взрослым, ведущим, а значит, старшим. В той войне-путешествии, где Андрей был Ростовым, не было вражды, ненависти, боли, страданий, смерти. И Петя-Андрей, конечно, погибнуть не мог. Было только благородство, мужество, отвага и слава. Он отдыхал душой, окунаясь в эту мечту. То был тот яркий мир безопасного подвига, из которого он черпал уверенность и силы. Нам такого не досталось.
Но даже в жутковатой нашей реальности и война, и вражда когда-то должны кончаться. Нельзя веками ритуально праздновать победу над давно не существующим врагом, кичиться историческими мифами. Это куда больше похоже на поражение. Так можно накликать большую беду. Были врагами, ну и что, это было давно. Кажется, вьетнамцам искренне нравится Америка. Впрочем, и к русским здесь относились с явным расположением. «Где еще найдешь такую страну?» – подумал Андрей.
Наконец приехали. Из окна шестнадцатого этажа город казался причудливой смесью декораций к разным спектаклям – вот намалеван огромный американский небоскреб, а вот тщательно, камешек к камешку, вырисован старый европейский квартал. Все бутафорское, ненастоящее. Как и нынешнее название Сайгона – Хошимин. А у нас сайгонами называли пивные. Еще пентагонами. Наверное, в честь своей войны, с местным начальством. Почти в каждом городе был свой сайгон или пентагон. Хошиминами ничего не называли. Странно все-таки оказаться в городе, в который никогда не думал попасть.
Примерно за месяц до отъезда Андрей позвонил в их нью-йоркское консульство справиться о визе. Голос ответил такой, что он чуть трубку не выронил – родной, как запах мочи в подъезде, ненавидимый с детства советский голос. Справки, конечно, не дал, зато полчаса объяснял, почему ее давать не положено. Хотя время было рабочее. Незабываемая интонация советской власти! Ведь сколько всего сразу вспомнилось. Неистребимая и легендарная, бессмертней Кащея.
Джен сдержала слово. Через несколько месяцев Андрей ушел из корпорации и открыл свою маленькую компанию. У компании был заказ от крупного университета на разработку компьютерной программы для полевых лингвистических исследований. Его нашла Джен. Несколько месяцев прошли в метаниях и лихорадочной работе, но заказчик остался доволен прототипом, а через год свежий продукт уже обкатывался на аборигенах Новой Гвинеи. В путешествии во Вьетнам, кроме желания взглянуть на страну, не покорившуюся монголам в тринадцатом веке и американцам в двадцатом, было еще и желание присмотреться к ней с точки зрения профессиональной. И университету, и ему самому нужны были специалисты по вьетнамскому языку, так почему не понаблюдать их в естественной среде?! Андрей Бранадский осваивался в роли предпринимателя.
Он терпеть не мог туризм – осмотр достопримечательностей по указке экскурсовода был для него нестерпимой пошлостью. Мотаться по свету нужно самостоятельно. Тогда только и можно неожиданно получить мир в подарок.
Он думал о Жатто и о том, откуда в нем самом неутолимая страсть к приключениям и переменам. Путешествия – не военные походы, а завоевания – не эмиграция, но все же… В зависимости от эпохи люди разными способами узнают мир.
Потом они шли по темной улице, мимо бог весть как свалившегося сюда из другого мира небоскреба, мимо драматического театра и каких-то провинциального вида зданий, и он не чувствовал в этом городе чего-то, что обычно наполняло его восторгом путешественника. Перед глазами был совсем другой город. Он проступал сначала неясно, расплывчато, как на детской переводной картинке, становясь все отчетливей, потом картинка внезапно ожила: возникли шумные улицы и площади с праздно гуляющими или спешащими куда-то людьми, памятники, дворцы, соборы.
Он ощутил себя на пьяцца дель Пополо, около виллы Боргезе, вот он идет по Корсо – первую неделю весь Рим для него был Корсо, они только и ходили по ней взад-вперед. Сворачивали переулочками то к пьяцца Навона, то к Пантеону, то к фонтану Треви, а то и просто к маленькому ресторанчику, одному из тех, какие Белка умеет иногда находить каким-то особым чутьем. Какая там была паста с белым вином! Все эти Frascati, Castelli Romani с их нежными фруктовыми ароматами. А какой хлеб! Нигде не было так вкусно, как тогда в Риме.
Идет дальше, подходит к белому Витториано, а потом назад к Санта-Мария Маджоре, к пьяцца ди Спанья, оттуда – на Капитолий. Смысла в этих маршрутах было немного, они просто бродили по городу, оглушенные и счастливые. Вечером стояли, обнявшись, у какой-то загородки, глядя на слегка освещенный Форум. Рядом женщина по-русски рассказывала сыну – мальчику лет восьми, чем были когда-то эти обломки зданий и разбитые статуи. В воздухе витали имена римских консулов, императоров, полководцев. Видно было, что мальчик слушает завороженно, затаив дыхание. Андреева душа всколыхнулась, словно ему снова десять лет, голова пылает от подвигов Сципионов, походов Ганнибала и чудесного пестрого платья, спускающегося по полным ножкам соседской девочки Риты, а в книжном шкафу слева от стола стоят драгоценные томики Плутарха и Тита Ливия. Он лежит, свернувшись калачиком, на диване под клетчатым пледом, воображая себя во главе то карфагенского, то римского войска, на стекле блестят замерзающие снежинки, и, пьянея от белых печатных страниц, Андрюша пытается разглядеть в их узорах легионеров с копьями и боевых африканских слонов. Он улыбнулся мальчику и маме и в затуманенном взгляде юного полководца ясно увидел свой детский восторг. Белка потянула его дальше, они пошли к статуе Марка Аврелия, и Андрей подумал, что совсем не история притягивает его здесь, ее зов он почувствует через несколько лет у Стены Плача, а тут он, маленький и гордый, готовый вместить в себя Вселенную, вдруг стал частью распахнувшегося навстречу мира, того самого, в котором несть ни эллина, ни иудея, неистребима красота и, возможно, даже бывает счастье. Рядом, прижавшись к нему, Белка думала о чем-то своем, их мысли не соприкасались, но текли в общем потоке, Рим соединил их.
Конечно, его Римом было только то, что в нем осталось от вечности. Рослые вальяжные итальянцы, римские матроны с маленькими сумочками-сейфами в руках на тех же мотоциклах и велосипедах, что во Вьетнаме, никакого отношения к его городу не имели. Ни дешевых лавок, ни модных магазинов, ни уличных торговцев – ничего этого не было. А если и было, он бы все равно не заметил.
Другая важная дорога – в Ватикан, в папскую пинакотеку. Белка летала по залам, совершая замысловатые пируэты вокруг Тицианов и Караваджо, пока Андрей медленно озирался вокруг. Он стоял перед наброском изогнутой руки Леонардо, в котором, кажется, уже был весь сюрреализм, родившийся через шесть столетий, и, приметив в зале еще парочку его Мадонн, совершеннее которых нет вообще ничего на свете, думал постепенно передвинуться туда, попутно бестолково размышляя о том, что же Леонардо знал такое, до чего никак не дорасти, когда Белка, внезапно возникнув рядом, схватила его за руку и потащила куда-то. Там он застыл как вкопанный без единого слова с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом и в этом состоянии рухнул в невиданное доселе блаженство. Легкое слово «Учелло» материализовалось в воздухе. Не давая опомниться, Белка подвела его к праздничному глуповатому Рафаэлю.
– Ага, – произнес он безнадежно, делая попытку вернуться к Учелло.
– Ну вот, теперь ты все понял, – удовлетворенно сказала Белка и помчалась дальше, только рыжая челка мелькнула в конце зала.
Так случилось открытие живописи. Потом в других великих музеях он будет сливаться в экстазе с сотнями полотен, иногда утомленно проходить мимо, отмечая, что все это он много раз видел, придирчиво судить об оттенках цвета, но первый счастливый шок был тогда.
Андрей только через несколько лет узнал, что в Риме есть метро и вообще транспорт – они с Белкой обходили город пешком, вдоль по периметру и поперек как придется.
Они не совпадали ни в чем. Он был совой, она жаворонком, он мог работать недели напропалую, выходя из дому только за едой, она была светской дамой и не могла дня прожить без театра и других развлечений, даже платья ее были похожи на придворные. Она обожала этикет на французский манер, чопорные мелочи быта, ему было довольно незатейливого комфорта и вкусной еды. Ей бы родиться веке в восемнадцатом и служить фрейлиной при какой-нибудь королеве, кружить головы вельможам, а приходится ходить на скучнейшую работу, да и ту страшно потерять. Судьба несправедлива. Но путешествовать оба любили страстно. В чужих и дальних краях вместе им было хорошо.
Андрей испытал острое чувство наслаждения посреди сайгонского французского квартала. Ленивая итальянская свобода разлилась по телу.
Рим был его входом в мир. Там он почувствовал вещность культуры, мир наполнился предметами. Мир – Рим, он благодарен русскому языку за этот нехитрый палиндром, для него с тех пор так и есть. Это правильно, он здесь совпал с человечеством. Ему подарили золотой ключик от ворот – во Вселенную, в вечность? А черт его знает. Слова любые. Беда в том, что описывать Рим бессмысленно, там камни стерты от слов на всех языках. Совершенные античные колонны ломали, когда требовался мрамор, так Рим переходил в христианство. Все беспощадно крушили, и все осталось, потому что нужны были невероятные усилия, чтобы это создать, оттого и должно стоять вечно. А от нас ничего не останется, ведь никаких усилий не нужно, чтобы построить что угодно. Рим в своей вечности оказался совершенно живым. Любого готов принять, все показать и всем поделиться. Андрей был здесь беспричинно счастлив и непонятно почему чувствовал себя дома.
Их путь лежал из Сайгона в Ханой через всю страну. Следующим был город Хюэ, примерно посредине Вьетнама, – столица последних императоров. Самые длинные в мире пушки, из которых нельзя стрелять, самый большой на свете дворец, неприступная цитадель в крепости, которую никогда не штурмовали, – все это было до боли знакомо.
За несколько «американских» лет Андрей объехал полмира, хотя эти поездки напоминали скорее молниеносные вылазки в ожидании настоящего неспешного путешествия, которое может никогда и не состояться. Десяток стран в Европе, Азия, обе Америки, Ближний Восток, теперь вот Дальний. То был неутолимый советский голод трех поколений, выросших взаперти. Мир оказался куда больше, интереснее и сложнее того, что видно было через петровское окошко. И коли уж из этого криво прорубленного оконца как-то вылез, нужно внимательно осмотреть то, что снаружи, а там потихоньку осмыслить. Много всего оказалось в мире такого, что нельзя прочесть ни в каких книжках, но становится понятным, если разок увидеть.
Нетерпеливое ожидание и хлопотное счастье самих путешествий перевешивало обыденность и неустойчивость жизни. Каждая новая страна, а иногда и город становились вырванным у судьбы завоеванием, добычей.
К поездке Андрей готовился как к военной кампании. Прислушивался к себе, спорил с Белкой, взвешивал «за» и «против», выбирая объект нападения. Переживал, волновался, будто это было делом жизни, радовался, огорчался и, наконец, чувствовал себя глупо счастливым, со сжимающимся от восторга сердцем. В этом состоянии шел в магазин за картой и путеводителями, определял главные и второстепенные цели, прокладывал маршрут. Дальше наступал черед охоты за билетами – в нужные даты и по разумной цене. Потом последние уточнения маршрута, придирчивый выбор гостиниц, аренда машины. Он, как полководец, готовящий операцию, которая должна сокрушить грозного врага, находил удобные места для привалов, тщательно вымерял расстояния, рассчитывал время, чтобы везде успеть, занудно продумывал детали. Недели подготовки были едва ли не самым счастливым временем. Он жил предчувствием, лелеял его, упивался им, в сознании всплывали детские грезы, проступали те самые строчки и картинки из детских книг, что звали в дорогу, мечты приобретали очертания. В задуманном, но еще не осуществленном мерцает идеальное, совершенное, что никогда не сбудется, но вдыхает душу в предприятие, в замысле всегда есть идея Бога.
Наконец наступает заветный день. Великое чувство освобождения от всего владеет Андреем в те минуты, когда, пройдя все виды контроля, он тихо ждет посадки в отведенном для этого загончике. Сама поездка пролетает с такой скоростью, что он не успевает даже осмыслить, что это вожделенное, вымечтанное приключение уже закончилось. Зато остались воспоминания, восхитительные, драгоценные, которые можно любовно перебирать в памяти, как скупой рыцарь сокровища, а иногда они сами приходят, непрошеные, такие же идеальные, как и предчувствия воображаемых путешествий.
Что-то он помнит целиком, от чего-то остаются кусочки, осколки, но тем они дороже. Это огромное богатство только твое, им нельзя даже толком ни с кем поделиться.
Венеция, например, стоит перед глазами вся – каналы, вапоретто, площади, острова и соборы, а от кукольной, игрушечной Флоренции остались зеленоватые и белые клетки колокольни кафедрального собора. Все, что построил Джотто, равно его гению. Золотой мост, Уффицы и остальное – потом. Асимметричная площадь средневековой Сиены и выпуклые черные и белые плиты собора вызывают придушенный спазм восхищения. Особенно когда внезапно выходишь на эту площадь из какой-нибудь поперечной улицы-бойницы и стоишь, ошеломленный увиденным. Правда, так же и в Венеции, если идешь со стороны Реальто, плутая в кривых улочках, и вдруг оказываешься на огромной, немыслимой Сан-Марко, где четыре симфонических оркестра могут играть одновременно, не слыша друг друга. Правильная красота парижских бульваров, веселье Монмартра и шарм Латинского квартала соседствуют в памяти с рытым камнем Альгамбры, грозным безумством Алькасара и сказками Севильского собора, а шкатулка Тадж-Махала ни с чем не соседствует. И так же отдельно стоят друг напротив друга дворцы Великих моголов близ Агры: красный – Акбара и белый – его внука Шах-Джахана.
Андрей взял рикшу и отправился в цитадель на званый ужин, именно в этом музейном городе были назначены почти все официальные встречи. Видимо, соседство с духами императоров как-то возвышало местное начальство в собственных глазах, или им тоже хотелось немного отдохнуть. Про императоров Андрей прочел, они были как-то не очень. Второй сорт, как и сама столица. Все скопировано с китайских образцов. Тщательно, но без вдохновенья. Хотя лихо закрученные вверх носы дворцов и пагод все равно были хороши. Белка пошла в город.
Хотя современный рикша – это просто велосипед с коляской сзади, едва сев в нее, Андрей почувствовал укол вины. Он внутренне поморщился, не понимая, литературная это вина или настоящая, и стал прикидывать, не пересесть ли в такси, но быстро понял, что в стоячем трафике таксист не может конкурировать с юрким велосипедистом. Усмехнувшись, подумал, что и настоящим белым господином тоже себя не чувствует. Так, ни то ни сё. Бремя белых явно нести другим. Рикша задел какую-то повозку, был обруган, и Андрей тут же вернулся к реальности.
Они ехали в густой толпе, и, поскольку между ним и другими людьми не было стенок такси или автобуса и дистанции тоже почти не было, Андрей видел город, которым они проезжали, как бы изнутри. Базары с крикливыми торговцами и бесконечными рядами съедобной экзотики, шумные торопливые улицы, где люди ели, присев на корточки вокруг общей миски, как бы включали и его тоже. Он ненадолго стал частью города – с пагодами, на которых всюду красовались властные китайские драконы, прудами, аллеями, императорским дворцом, рекой и старыми вьетнамками, умело выгребающими против течения в своих маленьких лодочках. Все это казалось сказочным или игрушечным, только драконы выглядели настоящими. Его рикша умело маневрировал, проскальзывая между людьми, мотоциклами, автомобилями, другими рикшами. Ни с кем больше не сталкивался. От близости чужих жизней, так явно протекавших рядом, Андрей вдруг остро почувствовал отдельность собственной.
А жизнь оказалась безнадежно пустой. Осталось только одиночество да зыбкое благополучие. На этом краю света ему было откровенно скучно и что-то еще неуловимо раздражающе напоминало родину. Андрей впервые ощутил, что путешествие необязательно синоним счастья. Внутри была пустота, та самая, которой он боялся в молодости, хотя тогда ее как раз не было. Пустота оказалась не страшной, он не испытывал желания броситься под ближайший трамвай, она просто делала жизнь заурядной.
Ужин оказался и неинтересным, и бесполезным. Профессионалов не позвали, одни начальники, разговоры ни о чем в советском стиле, даже реки не было видно из зала, где они сидели. Назад Андрей ехал уже в такси, поскольку город был пуст. До гостиницы было далеко, и он расслабленно погрузился в собственные мысли. Хотя мыслей-то и не было – одна тоска. Вот показалось, что чего-то достиг. Нет, разве только минутного покоя, можно прожить немного без суеты и бестолочи. Он дальше, чем когда-либо, от любой цели, которую намечал для себя. Некого винить, сам выбрал этот путь. Просто живет перекати-полем, незатейливо зарабатывая на жизнь. Какой смысл лукавить с собой?! Ведь ничего другого не будет. Что-то главное ушло безвозвратно. А что впереди?! Та же пустота. Нет ни любимого дела ни большой любви. Просто жить и не брать в голову лишнего?! Может, так и надо? Смотреть мир, стараться не загадывать и не задумываться. Люди в основном так и живут. А у него получится?! То ли он сделал со своей жизнью, что нужно?
Любовь, что была у них с Аней, вечная, настоящая, которой ничего не страшно, прошла меньше чем за пять лет. Страшным оказалось время. Безжалостное время внутри тебя самого. Или все-таки не прошла и дело как раз в этом? Его часы стучат. А с Белкой все не так просто. Есть ли у него еще любимое дело? Стоит ли за него бороться? Или просто плыть по течению? Ответов не было.
Они ехали вдоль реки. Черная вода блестела как чешуя неведомого сказочного зверя. Впрочем, все стоящие звери здесь были драконами. Отражения деревьев в воде росли вниз разлапистыми чудищами. Он вспомнил свою старую присказку: «Слева – река, справа – горы. Путь – только вперед». Привычная струна зазвенела внутри. Нет, он ни о чем не жалеет. Никогда ни о чем не жалеет.
Через два дня Андрей с Белкой добрались до Ханоя. Длинная белая площадь вместо Красной, белый мавзолей Хо Ши Мина с трибунами, музей Хо Ши Мина, солдаты, тянущие ногу на старинный прусский манер – копировать дворцы китайских императоров еще куда ни шло, но штамповать унылый советский официоз?! И почему они думают, что ему, советскому эмигранту, так уж интересно наблюдать весь этот ритуал?!
Однако несколько встреч в университете примирили Андрея с городом. Он, кажется, нашел то, что искал. Еще через пару дней они возвращались назад.
Память о великих городах, дворцах, соборах, картинах больше не утешала. Хотя никуда не делась, конечно. Но из любой мечты всегда возвращаешься в собственную жизнь.
Андрей вдруг понял, как ему хочется, чтобы Белка оставалась рядом. Но с ней никогда не было слияния, совпадения, как с Аней, и уверенности ни в ней, ни в себе тоже не было. Кто ее знает, эту Белку.
В суровые времена наполеоновской бури все было тяжелее и проще. Но они оба застряли – каждый в своей империи, даром что Жатто ее боготворил, а Бранадский – презирал.
Даже после официально дарованного прощения он не вернулся во Францию. Его настоящим отечеством была Империя, вызванная к жизни невероятной удачей, волей, смелостью и фантазией одного человека. Эта сказочная Империя растаяла как мираж, ее больше не было на картах, а в головах оставшихся в живых участников вымысел причудливо переплетался с правдой. Трезвый и ироничный, Йозеф Жатто не хотел жить новыми мифами, хотя воспоминания накатывали иногда с невероятной силой. Ему нечего было делать ни в бурбоновской Франции, ни тем более в императорской Польше. Он решил начать жизнь сначала в новой стране. Доходы от имения и военная пенсия позволяли семье, – Агнешка родила к тому времени мальчика Андре и девочку Каролину, – жить не богато, но достойно.
Они поселились в недавно присоединенной к Штатам Луизиане, недалеко от Нового Орлеана: там названия и уклад жизни напоминали о Франции. Земля была дешева, и Жатто даже купил небольшое поместье. Теперь у него был деревянный дом из восемнадцати комнат с широкой кипарисовой аллеей перед главным входом – по гравию с легким скрипом подъезжали экипажи, – десяток черных слуг, хлопковые плантации и время на размышления. Диалог с императором, начатый в горящей Москве, постепенно стал насущной внутренней потребностью.
Великая эпоха кончилась и теперь медленно и нехотя уходила в историю. Стали появляться мемуары врагов, соратников и людей, которым вспомнить было решительно нечего, зато по прошествии времени желание показать свою значительность возрастало прямо пропорционально их ничтожности. Все это мало занимало Жатто. Он пытался представить себе, о чем думал император в момент первого отречения в Фонтенбло, покинутый всеми, даже лакеем и телохранителем, после Ватерлоо, когда все было окончательно потеряно. Генерал хотел бы быть с ним в миг крушения гораздо больше, чем в минуту триумфа. Больше всего, наверное, ему нужно было разобраться в противоречиях, из которых состояли Наполеон и его эпоха, а они острее видны в мгновения гибели. Жатто прекрасно понимал, что император Наполеон не был ни романтическим героем, ни злодеем, каким его воспринимало большинство людей, никогда его не видевших. Еще меньше он был маленьким карьеристом, готовым на все для удовлетворения собственного властолюбия. Дважды, в 1814 и 1815-м, когда для удержания власти нужно было залить Париж кровью, он предпочел изгнание. Редкостной мощи ум, всепобеждающая воля и неограниченное честолюбие соединились в этом человеке. Видимо, дело было в самой природе его ума, потому что в какой-то момент величие замысла приходило в противоречие с возможностями исполнения, а невозможного император не терпел. Он всегда спрашивал, перед тем как назначить кого-нибудь на должность: «Везет ли ему?» Наполеон относился к удаче со сверхъестественной серьезностью – для его затей одного гения было мало. Цепляясь друг за друга, воспоминания уводили Жатто по своим кривым дорожкам.
Первые же неудачи породили цепную реакцию предательства.
Созданные Наполеоном короли, князья, владетельные герцоги, сановники, маршалы и генералы – все эти мармоны, ожеро, мюраты, бернадоты, не говоря о фуше и талейранах, вчерашние трактирщики, контрабандисты, мелкие торговцы, священники, сыновья бедных врачей и нотариусов – новая европейская знать, всем обязанная ему и своей храбрости и удаче, предавала его вперемешку со старой, спасая свои званья, титулы, богатства.
Неблагодарность шла под руку с изменой там, где раньше сияли доблесть и слава.
Только солдаты никогда ему не изменяли, только они всегда готовы были умирать за него. Они любили своего «Стригунка», «маленького капрала» так беззаветно, как, может быть, не любили ни жен, ни детей. Были счастливы, когда он просто окликал их по имени, дергал за ухо. Как они обижались, его «ворчуны», во время Ста дней, когда он, торопясь, успевал раньше них войти в Лион или Гренобль, как были недовольны, когда его не было с ними. Они сходились к нему со всей страны. Жатто и сейчас слышал слова, обращенные к Нею, Макдональду и к другим: «Маршал, ведите нас к нашему императору!»
При нем все были героями, все соревновались в отваге. Каждый готов был умереть, только бы
Он любил награждать за доблесть, осыпать милостями, не скупясь делился с каждым гренадером отблесками своей славы.
Может быть, в этом была главная магия: люди при нем рапрямлялись, он сам жил на пределе возможностей и от других требовал того же – они совершали подвиги и чувствовали себя титанами.
Конечно, он не задумываясь, посылал на смерть тысячи, десятки тысяч, а кто из них не делал этого, – они воевали. Найдется кому упрекнуть за это императора, но жертвы забудутся, а останется слава. Наполеон понимал это как никто.
Слава пропитывала весь организм его империи, проникала во все поры, становилась духом армии, а дух армии – материальной силой.
Перед Польской войной для охраны императрицы и Римского короля была оставлена горстка солдат с двумя лейтенантами, все не годились в строй, поскольку толком не оправились от болезней и ран.
Князь Невшательский изумленно спросил: «Кто будет защищать столицу?» – «Моя слава», – ответил Наполеон.
Кажется, он один за пятнадцать лет не устал от войны и мог продолжать сколько угодно, война сама была для него наркотиком, но Франция устала. Она привыкла к победам, и они уже не вызывали прежнего восторга, а в поражения верить не хотела.
Он мог быть резок и груб в минуты гнева, мог нагнать страху, люди помнили эти обиды, хотя, как правило, ни гнев его, ни опала не длились долго. Но никогда не было бессудных расправ, чем грешила королевская власть, не говоря о страшном времени революции. Деспотизм императора ограничивался изгнанием.
Поразительно, но Наполеон так и не привык к виду крови, закрывал глаза при виде страшных ран, объезжая поле сражения, мучился и не спал ночами как человек, попавший на войну впервые. А как он горевал, безутешно и искренне, когда погибали друзья, такие как Ланн, Бессьер, Дюрок.
После битвы для него не было больше своих и чужих, врачи осматривали всех раненых и лечили за его счет. Он любил вояк, крещенных огнем, независимо от того, кому они служили.
Жатто не понимал причин похода в Россию. Блокаду нарушали все, даже французские министры выдавали лицензии «нейтральным» судам, прекрасно зная, что те перевозят английские товары. Пусть это было исключением из правил, но сколько делалось таких исключений. А в Голландии, Германии нарушения вообще стали нормой. Можно было как-то решить все экономически, в чем-то компенсировать России потери, где-то пуститься в дипломатические хитрости. Причины войны выглядели для него смешными, неосновательными. Все это, конечно, инерция испанской политики, которая и погубила Империю.
Война с Россией была чудовищным недоразумением, ошибкой, глупостью, но совершенно непонятно, почему она не была закончена сразу же, едва начавшись. Наполеон, казалось, хотел только, чтобы его остановили. Жатто мог объяснить это одной безумной гордыней и тщеславием Александра, а также страхом, что придворные от ущемленной национальной гордости и разорительной блокады покончат с ним той же удавкой, что и с его отцом.
Нельзя сказать, что Польский поход был подготовлен хуже других. Нет, скорее, даже лучше обычного. К войне готовились тщательно, состояние войск было превосходным. Не было зимней одежды и лошади оказались неправильно подкованы – но ведь никто и не собирался воевать зимой. В том-то и дело, что готовились к обычной европейской войне. По меркам этой войны, они выиграли все сражения, но вместо победы и почетного мира – полный разгром и страшная гибель армии. Что их погубило – зима, казаки, озверевшие мужики-партизаны? А всё вместе, и еще больше непонимание самой войны – ведь та же армия, которая бежала под Аустерлицем и Фридландом, здесь не бежала ни разу. И в плен не сдавалась. Для них война была обыкновенной, как любая другая, а для русских – все стояло на карте. И даже если французский император так не считал – это было неважно. Так думали русские, они так сражались и так умирали. Жатто чувствовал это всегда, но только сейчас, по прошествии лет, мог сформулировать для себя настолько ясно. И Александр в тот момент был со своим народом. Это длилось всего несколько месяцев и прошло, как только кризис миновал, но это было.
Наполеон и не думал завоевывать Россию, он хотел сделать ее послушной. Но этого нельзя было добиться без войны. Мощь северной державы стояла на его пути. Что было лучше для самой России? С точки зрения ближайшей выгоды следовало защитить свою торговлю с Англией, а в случае нападения изгнать и уничтожить Наполеона. Впрочем, многие, как Кутузов, считали вполне достаточным просто выгнать французов вон. С другой стороны, в интересах страны было сотрудничество с могущественной либеральной империей. Царь мечтал привить цивилизацию на русских просторах, ему хотелось конституции, европейских реформ, развития общества? Здесь от Франции мог быть толк. Но едва угроза гибели отступила, главным для Александра стало желание славы.
А русские люди, без различия сословий, не могли и не хотели разбираться в деталях, все полутона слились в патриотическом порыве. Отечественная война! Полуфеодальная военная держава была еще слишком сильна и могла себя защитить.
Русским всегда кажется, что соседи их ненавидят и хотят завоевать, таково их сознание, может быть, поэтому они и создали огромную империю, из страха.
Что ж говорить, когда неприятель и правда атакует.
При этом они чувствуют себя самыми добрыми и миролюбивыми и вечно спасают мир – черт знает, откуда пришло к ним это мессианство, то ли от евреев, то ли из Византии, Третий Рим, куда тут денешься. Император Наполеон, правда, старался возродить у себя первый. Может быть потому, что сам он был куда больше римлянином, чем любой из так любимых им римских героев. Получилось то, что получилось.
Польская война стала самой что ни на есть русской и оказалась самым легкомысленным из всего, что затевал когда-либо император.
Жатто спрашивал себя, а что было бы, если бы русские не сожгли Москву? И, анализируя ситуацию с практической военной точки зрения, приходил к выводу, что ровно то же самое. Даже после пожара еды и вина в русской столице хватило бы месяцев на шесть, места для размещения армии было более чем достаточно. Никакого военного смысла в пожаре не было, неудобства, причиненные им французам, были не так уж велики. И русские генералы понимали это не хуже него. Но в этой кампании мало что делалось по чисто военной логике. Русским нужна была жертва, кровавая, грозная и больше похожая на месть, чтобы всеобщая ненависть к врагу достигла высшей точки. Одной только сдачи Москвы, без пожара, для этого было недостаточно – то была военная неудача, а нужна была народная трагедия. И режиссеры этой драмы, воспитанные на античных образцах, сделали точно то, что требовалось для максимального эффекта. Результатом стало сплочение всего народа в беспредельной ненависти к французам. По-человечески нельзя было не оценить этой жуткой, совершенно безумной решимости.
Но они вовсе не собирались бороться с народом. Французы и русские вели совсем разную войну.
С другой стороны, ведь и наполеоновская война хотя бы отчасти была авангардным революционным театром. Корпуса великой армии, только что разрозненные, вдруг возникали перед неприятелем как черт из табакерки: сражение, полный разгром, обязательный въезд императора в поверженную столицу и кульминация – мир, продиктованный победителем из кресла, еще теплого от задницы только что убежавшего монарха. Эта схема безотказно работала в каждой кампании, в России она первый раз дала сбой. Противник сымпровизировал в той же жутковатой манере – огонь спас честь потерявшей невинность столицы; впрочем, Москве было не привыкать, но спектакль императора, двенадцать лет шедший с полным аншлагом, здесь провалился.
Для нашего отставного генерала это были не столько политические размышления на манер английских пикейных жилетов, сколько горькие, а иногда и гордые мысли о прожитой жизни, собственной судьбе и о Нем, занявшем в этой жизни главное место. И тут ничего уже нельзя было поделать.
Он был вояка, испытанный всеми видами смерти, переживший такое, что самому не верилось, и навсегда уставший от войны. Америка с ее промышленным расцветом, странными, непохожими на европейские, новыми городами и какой-то чужой английской свободой, казалась ему непривычно и безнадежно провинциальной после самого блестящего в мире двора и европейских столиц, в которые он привык въезжать победителем в колоннах императорских войск. Что было делать ему, случайно выжившему обломку мировой Империи, в чужом, практическом и скучном мире? Промышленность и финансы наводили тоску, торговля тем более, оставалось размышлять и читать книги.
Трезвость и ясность мысли, настолько всех восхищавшие в первом консуле, изменили императору Наполеону раньше, чем удача, а собственный деспотизм стал худшим врагом, чем армии всех противников. Вокруг него к началу этой злосчастной войны оставались уже только простые исполнители его воли и очень мало людей, осмеливавшихся говорить ему правду, а среди них ни одного, к кому бы он прислушивался.
Если Жатто никогда не подвергал сомнению военный гений императора, то политически Александр и Меттерних, объединившись, его переигрывали. Наполеон называл это кошмаром коалиций. Хотя и у них ничего бы не вышло, если бы не предательство. Измена Талейрана была, наверное, самой изощренной и потому самой страшной, а дальше по этой дорожке шло уже столько негодяев, поклонявшихся только успеху, что без толку было и считать. Немногие верные среди них казались скорее неудачниками. Да и среди верных не было согласия. Жатто, сражавшийся при Ватерлоо, никогда не мог простить Груши и тем более принять его версию событий. После первого же разговора с маршалом он выбежал из его дома в Филадельфии, вскочил на коня и мчался почти до Нью-Йорка, пытаясь успокоиться. Жатто ни в чем не собирался упрекать Груши, наоборот, готов был сочувствовать, терзаться вместе с ним ошибкой, стоившей стольких жизней и ставшей черной меткой эпохи, но не мог перенести назидательного тона, обвинений в адрес императора и жалоб на неясность приказов. Хотя в глубине души признавал, что, если бы на месте Сульта был Бертье и работа штаба была отлажена как обычно, а вместо Нея кавалерию вел кто-нибудь из прежних великих ее командиров, хотя бы Мюрат, все могло бы сложиться иначе.
Жозефа, Месье, бывшего испанского короля, он не любил за бездарность на войне и неистребимую зависть к младшему брату. Они были так внешне похожи и так разнились внутренне. Став чужим в бонапартистской Филадельфии, Жатто не нашел единомышленников и в Техасе. Коммуна противоречила духу Наполеона и его Империи, а планы спасения императора казались, да и были безумными.
Жатто всегда был чужд восторженности, а с годами все хуже переносил и солдафонскую глупость коллег по военному братству. Со своей природной независимостью, ясным и быстрым умом, он был абсолютно одинок. Жил безвылазно в поместье под Новым Орлеаном, радуясь тому, что дети растут и Агнешка все так же красива. Вопреки обычаям века генерал был однолюбом.
Жатто казалось, что он хорошо знал Наполеона, прекрасно помнил его манеры, голос, разговоры, видел в походах, сражениях, при дворе в течение многих лет, но что-то важное всегда ускользало, оставалось неуловимым. По контрасту с неизменным внешним обликом, одеждой: сюртук, шинель, сапоги, прославленная треуголка – совершенно неожиданно выстреливали афоризмы, знаменитые
Как же ему не хватало Наполеона! Когда
Жатто вспоминал и все чаще записывал разговоры с императором, но интересовали его сейчас главным образом не военные дела, а редкие моменты всегда неожиданной откровенности, когда человек вдруг отчетливо проступал в государе. Беседуя с ним как-то в Дрездене во время кампании 1813 года, Наполеон вдруг спросил, давно ли Жатто не видел жену и, услышав в ответ печальное «да, сир», просто сказал, что очень скучает по императрице и сыну.
– Да-да, я человек, – ответил император на удивленный взгляд генерала. – Что бы ни говорили, у меня есть сердце, но это – сердце монарха. Меня не могут разжалобить слезы светской дамы, но меня трогают горести народов. Я хочу, чтобы они были счастливы, и французы будут счастливыми. Если я проживу еще десять лет, благосостояние будет у нас всеобщим. Неужели вы думаете, что я не люблю доставлять людям радость? – И тут же добавил с грустью: – Мне так приятно видеть довольные лица, но я вынужден подавлять в себе эту естественную склонность, так как ею стали бы злоупотреблять.
Жатто был поражен простотой и безыскусностью, с какой это было сказано, по контрасту с обязательным придворным лицемерием и демонстрацией римского военного духа. «Может быть, это и есть величие?» – запоздало подумал он.
Но что-то задело его в этой сцене. Девять лет назад император говорил бы иначе. Тогда все было естественней и проще. И Аустерлиц впереди.
Жатто чувствовал себя в какой-то странной депрессии не день и не неделю, а наверное, последние несколько лет, с момента приезда в Луизиану. Человек от природы активный, отважный и предприимчивый, он жил будто на холостом ходу. Жатто, конечно, делал все необходимое для жизни семьи, благоустраивал дом, входил в хозяйственные нужды, но это было ничто по сравнению с энергией, которую он выказывал обычно на поле сражения или в заботах по обустройству своих войск.
Генерал жил по инерции. Пятнадцать лет цели указывал император, он был только инструментом их достижения, его заботой было выполнить приказ, что обычно было трудно, иногда почти невозможно, всегда требовало недюжинной храбрости, быстроты ума и предприимчивости, но это была внешняя цель, не им поставленная. Великолепно слаженный когда-то механизм давно распался, но подсознательно Жатто все еще продолжал быть частью несуществующего целого. По-прежнему готов был каждую секунду к выполнению Его приказов, хотя их не было уже много лет. Исчезли цели, а вместе с ними и смысл жизни.
Наполеон был героем и безгранично и безрассудно рассчитывал на себя, на свой военный гений и способность совершать подвиги. Как настоящий герой он не сомневался, что может всех победить. Но это и привело императора к гибели – никто не может непрерывно испытывать судьбу и всегда выигрывать.
Оставалось смотреть на Миссисипи, катившую свои воды из ниоткуда в никуда, на бескрайние хлопковые поля, длинные бессмысленные аллеи и чувствовать себя затерянным в пустоте. Какая жуткая тоска понимать, что жизнь, начатая так ярко и столько обещавшая, кончена в сорок лет!
В начале мая двадцать первого года до него дошла весть, что император умер. Пятого числа пятого месяца в пять вечера. В пятьдесят один год. Пятерка – знак Юпитера, его планеты. Наполеон не зря был мистически суеверен.
В этот момент Жатто очнулся и понял, что нельзя больше жить прошлым, даже если нет будущего.
Его неожиданно пригласили преподавать в Вест-Пойнт – лучшую военную академию Соединенных Штатов. Офицеров с подобными заслугами там никогда не было, авторитет бывшего дивизионного генерала Великой армии сразу стал непререкаемым, но Жатто очень быстро почувствовал необходимость как-то систематизировать военный опыт, конечно не только собственный. Так почти незаметно для себя самого он начал писать историю наполеоновских войн.
Осведомленный читатель, поездивший по заграницам и тихо осевший где-нибудь в пригороде Лондона или в Бруклине, а то и вернувшийся в Москву, может воскликнуть: «А где же настоящие эмигрантские типажи? Где тетя Моня с Брайтон-Бич с ее прославленным «Наслайсайте мне этот писочек колбаски» и бандюган Левочка оттуда же? Почему нет в тексте этого средиземноморского колорита и брайтонского диалекта выходцев из Одессы и Бердичева? Или автор не знает, как говорят и выглядят настоящие эмигранты?» Знает, знает, дорогой читатель, но, увы, это не моя эмиграция, и пусть ее описывает кто-нибудь еще, благо умельцев, кажется, довольно. Но и у меня кое-что есть, может быть даже не хуже в своем роде. Добро пожаловать в литературный салон.
Хозяйка – маленькая, пышная, суетливая и опытная литературная дама, перекатывающаяся с невероятной быстротой от одного гостя к другому как колобок на крошечных ножках. На щеках у нее румянец размером с крупное яблоко, цветом не отличимый от флага покинутой родины в коммунистические времена, и такие же губы. Кажется, от природы она шатенка. Резкий голос и бурная жестикуляция могут смягчаться для нужного собеседника, иногда она даже нежно журчит с кем-нибудь на диванчике, но внезапно вскакивает и несется на кухню, к следующему гостю или еще куда-нибудь. Зовут ее Снежаной. Снежаночка написала несколько книг-воспоминаний о знаменитых покойниках, которых едва ли могла встречать, но за много лет сжилась со своими книгами настолько, что теперь сама верит каждому слову. В доме витает имя знаменитого поэта: «Иосиф сказал…», «Вот тогда Иосиф пошел…», «Мы с Иосифом об этом говорили…». С поэтом был когда-то мимолетно знаком первый Снежанин муж, поэтому здесь она чувствовала настоящие права на монополию. Поэт – боевое знамя ее салона, покушение на него куда хуже покушения на честь хозяйки и не прощается никому.
Андрея привела сюда вездесущая Мифа. Как она весело предупредила еще в машине, среди гостей попадаются выдающиеся экземпляры.
– Будь найс, как говорят американцы, – улыбнулась Мифа, ни с кем не спорь. – Хоть раз на это нужно взглянуть.
Она была права. Андрей сразу столкнулся с Виктором, молодым человеком пятидесяти с чем-то лет.
– Виктор, поэт, – представился тот.
Андрей произнес в ответ свое имя, ничего не добавив. Но Виктор, кажется, и этого не слышал. Ему нужен был не собеседник, а слушатель.
– У меня вообще нет профессии. И работы тоже, – сказал Виктор с вызовом.
Впрочем, как часто бывает с людьми по-настоящему творческими, поэт поскромничал. Профессия не профессия, но любимое дело у него было. Виктор писал доносы и разные гадости про окружающих в социальных сетях. Делал он это совершенно бескорыстно, ничего взамен не требуя, зато, в отличие от виршей, выходило по-настоящему страстно и вдохновенно. Грубые люди, не способные оценить тонкости поэтической формы, пару раз даже чистили поэту рыло, но настоящий талант такой малостью не остановишь.
– Да-да, – Андрей боялся, что новый знакомый начнет сразу читать стихи, у него был опыт общения с поэтами, и думал, как бы ускользнуть, но Виктор не собирался так просто отпускать добычу.
Он прочел четверостишие и остановился в ожидании изумленного восхищения.
Андрей обреченно молчал, наклонив голову, и осторожно озирался по сторонам. Поэт, не слыша столь вожделенного восторга, продолжал слегка обиженно. Голос у него был высокий и очень противный.
Тут, опытным взглядом оценив ситуацию, на помощь Андрею пришла хозяйка, подтянув к взявшему какое-то невероятное ля поэту еще двух гостей. Андрей, виновато улыбаясь, тихонько отполз в сторону, полный благодарности Снежане. Стихи ему очень не понравились, а врать в таких случаях он совсем не умел.
Далеко уйти не удалось. Его тут же взяла в оборот литературная дама.
– Ах, я совсем деградировала здесь как филолог, – жеманилась она на диванчике, выговаривая «ф» в слове филолог с нежным придыханием и старательно, насколько хватало выдоха, вытягивая все «о». В Молдавии дама была учительницей начальных классов и, прочитав в эмиграции десяток книг из обязательного джентльменского набора, назначила себя по литературной части. Ей импонировал образ музы и ценительницы искусств. Оставалось найти вдохновляемого. Ее любовники были попроще. Их дело было оплачивать счета, пока она искала.
– Давайте организуем с вами книжный клуб, – дама чуть отодвинулась и в то же время наклонилась к Андрею, закинув ногу за ногу.
Она источала резкий аромат французских духов, на которые у Андрея была аллергия. Он очень боялся чихнуть.
– Ну что вы, я кроме своих спецификаций уж сколько лет ничего не читаю, – отвечал Андрей с досадой, думая, что, может, он зря сбежал от поэта. – Мы люди служивые, все больше по своей специальности, – Андрей старался как мог, чтобы дама потеряла к нему интерес. Но еще раньше запах парфюма ударил в ноздри, и он, не выдержав, все-таки чихнул на всю гостиную. Дама отпрянула. Когда он собрался чихнуть второй раз, ее и след простыл. Андрей первый раз в жизни подумал об аллергии с нежностью. Он осторожно пробирался между гостями, внимательно поглядывая по сторонам, чтобы снова не стать чьей-нибудь добычей.
В небольшом кружке безраздельно царствовал Эрудит. Это был небольшой лысоватый человек лет сорока с круглым добрым лицом. В глазах то и дело вспыхивали искорки, когда он задавал вопрос и сам же немедленно на него отвечал. Вопросы были по большей части друг с другом не связаны и касались вещей редких или в обиходе неожиданных.
– Почему Гитлер не использовал химическое оружие? – вопрошал Эрудит, осторожно покосившись в то же время на Андрея. Тот поспешно отошел, оценив всю гамму чувств в брошенном на него взгляде: Эрудит явно не знал, окажется ли этот новый человек конкурентом или поклонником. – А как звали помощников Одиссея? – донесся до него следующий вопрос.
Андрей начал уставать от литературного цирка, а зловредная Мифа куда-то умчалась пару часов назад в его машине, пообещав скоро вернуться.
Был тут, конечно, и Солик. Андрей попытался его не узнать, но Солик двинулся на него всем своим огромным рыхлым телом, размахивая руками, что должно было, видимо, изображать объятия.
– Я вазз таг радд здеззь видедь, Андрей, таг радд. Я к вам очень хорошо отношузь.
В искренности Солика сомневаться не приходилось. Андрей приготовился слушать.
– Я вот недавно уволил своего раззработчика, теперь не знаю, что деладь. Безз него ничего не выходид.
– Так зачем же вы его уволили? – поинтересовался Андрей.
– Ну мне сказали уволидь, я и уволил. Я же, это, манагер, – сказал Солик с удовольствием. – А он, понимаете, на меня обиделся. Теперь плохо ко мне относится. Дураг, да?! А я к нему очень хорошо отношузь. Мне просто сказали уволидь, ну я уволил. А каг теперь работадь?
Андрей отошел от Солика, злорадно думая, что работать тому осталось недолго, его точно уволят вслед за разработчиком, и, даст бог, другое место этот незадачливый прохвост найдет нескоро. Должна же быть хоть какая-то справедливость!
В поисках тихого места он забрел в кухню, где столкнулся с хлопотавшей Снежаной. Через минуту она исчезла, чтобы быть, как обычно, повсюду, оставив его наедине с Писателем.
Писатель сообщил, что его романы пользуются в России б
Пользуясь тем, что Писателю не нужен был даже слушатель, Андрей вышел почти на цыпочках, уже не думая о Мифе и намереваясь уйти домой пешком, но Снежана поймала его за локоть почти у двери и вернула в гостиную.
– Куда же вы, без чая не отпущу, – хозяйка держала Андрея за руки и обворожительно улыбалась, глядя куда-то поверх на другого гостя и, видимо, думая, как предотвратить еще один побег. – Да и Мифа пока не вернулась, – заметила Снежана практично. Андрею она напоминала овчарку-пастуха.
Он покорно проследовал в гостиную и хоть тут не прогадал. Чай был душист и ароматен, а ореховый торт, которого не ел сто лет, таял во рту.
Соседкой его оказалась поэтесса, но за чаем это уже было не страшно. Тем более что была она тиха и мила, стихов не читала. И вообще, как выяснилось, давно работала адвокатом. Разговор шел самый простой, человеческий.
– Да, тоже из Москвы.
– Лет восемь.
– Нину Искренко, конечно, помню. И клуб «Поэзия».
– А мы не встречались у Люси на кухне?
– Могли бы, но, кажется, нет.
Адреса звучали как явки, имена как пароли. Свой – чужой. Свой, свой. Наконец приехала Мифа. Оказывается, она знала поэтессу сто лет. Потом они ее подвозили.
А еще через несколько дней Андрей с Миррой (так звали поэтессу) пили вино в его холостяцкой квартире и она рассказывала свою историю, простую и особенную, как любая жизнь.
Роман у них начался почти сразу, без предисловий. Их притянуло друг к другу властно и жестко, словно судьба долго ждала, пока они встретятся, и ей наконец надоело. За месяц перед тем Андрей с Белкой в очередной раз расстались. Каждодневная рутина счастью в их жизни не способствовала. Мирра дурачилась, выбегала на балкон, едва обернувшись полупрозрачным шарфом, читала отрывки из старых стихов:
Андрею было с ней легко, уютно и безмятежно.
Мирра училась на классическом отделении филфака, там же познакомилась с хрупким, болезненным мальчиком Сашей, который к пятому курсу стал ей мужем. Переводила римлян – Катулла, Овидия, да и собственные стихи были недурны. Родилась дочка. Ох как они помыкались, два аспиранта, в голодные девяностые. Более активная Мирра поднатужилась, извернулась и поступила в Гарвардскую аспирантуру. В Москве тогда это казалось пределом мечтаний. Но нужно было как-то выживать втроем на аспирантскую стипендию. Саша – одаренный филолог, ничего по специальности найти не мог, подрабатывал чем придется, однако по большей части сидел дома. Американский вариант оказался не многим лучше русского, хотя на еду и квартиру хватало. Правда, Саша стал иногда напиваться вдрызг, но Мирра прощала, думая про себя, что ему тяжелее. Перспективы были туманны. Но они как-то очень по-настоящему любили друг друга, и до поры до времени это спасало. Мирра поняла, что жизнь нужно менять кардинально. Оставила свою аспирантуру и за три года стала адвокатом. Кто понимает, могут оценить, чего это стоит, остальным не объяснишь. Переводить не успевала, а стихи становились все лучше и лучше.
В Снежанин салон Мирра в тот вечер попала случайно и, в отличие от Андрея, просто беззаботно веселилась. Ей все там казалось забавным.
Высокая, темноволосая, с припухлыми губами и глазами немного навыкате, Мирра не была записной красавицей, но пронзительный взгляд карих глаз прожигал, казалось, насквозь, а мягкий густой голос околдовывал, в нем и без стихов слышны были ахматовские нотки. В ней была мягкая чарующая сила, покоряющая незаметно и навсегда. Главные Миррины качества – безрассудная смелость и мальчишеское озорство – в России чаще приводили к беде, чем к счастью. Родись она чуть раньше, скорее всего стала бы диссиденткой – антисоветчицей, а лет семьдесят назад могла бы примерить комиссарскую кожанку не хуже Ларисы Рейснер или Сашеньки Коллонтай. Женского кокетства была лишена напрочь, равно как и осторожности. Но никто быстрее нее не мог влезть на верхушку самой длинной сосны и спуститься оттуда.
Они виделись с Андреем почти каждый день, у него или где-нибудь еще. Первый месяц ничего, кроме секса и стихов, не было в их отношениях, они наслаждались друг другом в первобытном животном упоении, страстно и яростно, до полного изнеможения. Их счастье было безоглядным, словно оба чувствовали, что долгим ему быть не суждено.
Дни и ночи сливались в неистовый карнавал, тела стали одним целым, и даже несколько часов разлуки не было сил пережить, любовники растворялись друг в друге без остатка. Весь следующий день после ночи с Миррой Андрей бродил пьяным, продолжая чувствовать ее кожей, ощущать ее запах, слышать голос. Они ничего не замечали и не видели вокруг, их мир сузился до размеров постели, зато в этой постели звучало все – от грубых, но смешных анекдотов, до ямбов Катулла и сапфического стиха в Мирриных переводах.
Когда Мирра в полотенце прямо из ванной бросилась на противную трель дверного звонка, думая, что Андрей зачем-то вышел на минуту, и увидела на пороге пьяного Сашу, то в первое мгновенье ничего не поняла: она о нем просто забыла. Саша был в стельку и рвался в комнату драться – он несколько дней бродил вокруг дома, выслеживая и не решаясь войти. Прорвавшись сквозь жену, успел-таки несколько раз лягнуть вышедшего из комнаты Андрея – тот в ответ не ударил, а отпихнул его от себя. Саша плюхнулся прямо на попу посреди коридора, закрыл руками лицо и горько заплакал. Всхлипываний пьяного маленького мальчика, искренних и страстных, Мирра вынести не могла. Слов про его ненужную жизнь, про дочку, которая уже сколько дней сидит одна, про то, что он любит Мирру и бросит пить, она уже, кажется, не слышала. Просто молча подняла легкое тело, закинула его руку себе на шею и вышла. На раздавшийся вслед крик Андрея: «Давайте я вас отвезу» – отрицательно кивнула, не оборачиваясь.
Через пару дней позвонила, сказала спасибо и что все кончено. Добавила, что любит это ничтожество и никогда его не бросит.
– Он ведь не всегда был таким. Это я его сюда привезла, там бы он работал в академическом институте, писал замечательные статьи, он очень талантливый, – и может быть, мы были бы счастливы. Я хотела как лучше и сломала ему жизнь. Я, я во всем виновата.
Андрей стоял в полной прострации с трубкой в руках и думал, как мало даже и запоздалого толку в этом «я во всем виноват/виновата», как часто он это слышал и сам говорил. Через минуту пришел текст – месседж: «А с тобой я испытала такое, чего у меня никогда не было и больше не будет. Забыть тебя не смогу, но никогда не вернусь. Если будут стихи, пришлю. Прости».
Отвечать было бессмысленно.
Телефон Джен в последнее время говорил с Андреем только посредством автоответчика, поэтому, когда она своим собственным довольным и даже отдохнувшим голосом объявила, что вернулась с очередной конференции и соскучилась, он очень обрадовался.
– Что случилось? – спросила Джен, уловив в Андреевом голосе уныние. – По моим сведениям ты в данный момент должен быть счастлив.
Услышав его немногословный угрюмый рассказ, умница Джен не стала даже делать вид, что расстроена:
– А чего ты ожидал? Типичный поэтический роман – с начала и до конца.
Андрей ответил, что думает ровно то же самое, но выздоровление требует времени. Договорились встретиться завтра в одном из любимых ресторанчиков Джен – она признавала только стиль «out» и знала все лучшие рестораны в округе.
Правда, за разговором они частенько забывали о еде. Джен была, как всегда, всклокоченная, по дороге к ресторану потеряла ключи от машины, вернулась, нашла, запыхалась и, сев наконец за столик, объявила, что век биологии только еще начинается.
– А что было до сих пор? – поинтересовался Андрей.
– До сих пор больше была наука, – махнула она рукой. – А сейчас технологии, да и наука отчасти становится технологией. Если бы ты слышал, о чем мы говорили всю эту неделю. Тебе бы, кстати, очень понравилось. Хотя мне это как раз не близко. Я открыватель, исследователь, а не инженер, – закончила она неожиданно.
– Понимаю, – улыбнулся Андрей. – Очень хорошо понимаю. Я тоже не уверен, что по этой части. А в чем я уверен, так это в том, что именно изобретения, технологии, а не всякие социальные схемы меняют жизнь людей. Чаще к лучшему, хотя не всегда. Вначале они обычно бывают военными.
– Это ты о щите, который создал греческую демократию? Я что-то слышала.
– Именно. О двуручном щите, который можно удержать одной рукой, просунув руку по локоть между щитом и рукояткой, а другую рукоятку зажав в кулаке, – продекламировал Андрей и показал это очень наглядно, надев щит-салфетку на левую руку, а в правую взяв нож, который немедленно стал мечом. Для пущей важности принял воинственную позу.
– Я же сразу сказала – д’Артаньян, – Джен расхохоталась.
– Да что д’Артаньян, бери выше. Потомок Жатто! – Андрей вытянулся в струнку и поклонился, попытавшись щелкнуть каблуками. Старые сандалии идею не поддержали – щелчка не вышло. Джен в ответ попробовала изобразить строгую придворную даму, но едва приподнявшись из-за стола, скисла от смеха. Они дурачились минут двадцать совершенно по-детски, беспечно и легкомысленно, бегали вокруг стола, прикидываясь неведомыми историческими персонажами и передразнивая друг друга. Уголок чинного ресторанчика вдруг превратился в шумный веселый балаган. Форель под белым соусом остывала, запеченные гребешки давно перестали шипеть и пошкваркивать, розовое провансальское вино стояло нетронутым. К счастью, хозяева знали Джен давно. Наконец, оба устали смеяться.
– Щит стал шире, с таким щитом уже можно было держать строй в отличие от прежнего одноручного и, главное, он был по карману свободному афинскому гражданину, – продолжал Андрей как ни в чем не бывало. – Пехота стала многочисленной и могла сражаться сама. Им больше не нужна была знать на колесницах. Так возникла демократия: кто главный на войне – тот первый и в мирное время.
– Убедительно, – сказала Джен. Она еще время от времени начинала беспричинно смеяться, просто взглянув на своего визави. – Наполеон говорил, что пушка убила феодализм.
– Вот-вот, – подхватил Андрей. – Особенно если эта пушка установлена на торговом корабле, а корабль принадлежит сиятельной Венеции или Голландской республике. Никогда не было деспотизма там, где люди жили от морской торговли. Сам корабль – сложная машина, его приходится все время совершенствовать, и управлять им нужно уметь. Народ для этого требуется грамотный, изобретательный. Такие люди знают себе и другим цену, в чужих землях бывали, понимают, что почем, а если припрет, с головой и деньгами – поднял паруса, только тебя и видели. Где морская торговля, все движется, придумывается, изобретается. Во всяком случае, так было. И это техническое движение куда важнее революций и прочих катаклизмов. На жизнь влияет сильнее, хотя и не так заметно.
– Да, потому что изнутри, – согласилась Джен. – А все началось с греков. Плавали, торговали со всеми, настроили своих городов по всему тогдашнему миру и всюду несли свою демократию и свою манеру жить – науку, искусства, всяческие изобретения, – Джен задумалась. – Так ты, пожалуй, скажешь, что какой-нибудь видеомагнитофон был важнее для краха советской империи, чем диссидентское движение. И самое забавное, что я с тобой соглашусь.
– В диссидентском движении было много замечательных штучных людей, – сказал Андрей. – Зачем противопоставлять?! Технологии потихоньку меняют историю, а наши судьбы сама история и есть. Не верю в предопределение. Фишка может лечь так, а может иначе. Мы все просто живем в истории, и она все не кончается.
– Все правда, мой дорогой. И ты немного остался в своей империи, ты и по судьбе потомок Жатто, не только по крови. Поэтому мечешься, и тебе толком нет места ни там, ни здесь. Теперь ты наконец можешь об этом спокойно подумать. И постепенно что-нибудь придумаешь, вернее, жизнь подскажет, она ведь умнее нас. А история всех разделяет, особенно общая, и жить в реальной истории, ты прав, мы решительно не хотим, зато бодро идем от одной утопии к другой, забывая о том, сколько крови стоила предыдущая. И всё норовим назвать веру наукой, а хаос объявить законом.
Андрей возвращался домой умиротворенным. Взвинченность последних недель почти прошла. Роман с Миррой немного отодвинулся, выглядел законченным и медленно отходил в прошлое. Даже было уже не так больно. Джен своей мягкой силой всегда действовала на него удивительно. Слово дружба не исчерпывало, конечно, их отношений. Они понимали друг друга не как два разных человека, а скорее как один, только почему-то двухголовый и разделенный на два туловища. Поэтому почти никогда не спорили. Он слышал в ней отголоски собственных мыслей, они словно бы независимо с разных сторон приходили к одному выводу, доверял ей часто больше, чем себе: она тоньше его и проницательнее. И на нее всегда можно было рассчитывать. Они были, конечно, в каком-то смысле, одним целым, только нет для этого точного слова.
Думал он сейчас совсем не о себе, жизнь и правда подскажет, ей просто нужно доверять и вовремя расслышать ее голос.
Он думал о том, как причудливо иной раз складываются судьбы. Ведь история настоящая, только когда домашняя, когда речь не о схемах, а о живых людях, больших и маленьких, и люди эти что-то делают, чего-то добиваются, мучаются, страдают, ошибаются и бывают внезапно счастливы от духовных прозрений или простого оргазма.
Жатто ко всему был еще и удачлив, недаром его любил император, и удача осталась с ним до конца, может быть, потому, что он не испытывал ее бесконечно. С Наполеоном все сложнее. Слишком много крови, эгоизма, гордыни. В любом завоевателе есть звериность, первобытная дикость, и она сильнее всех писаных правил. Андрей подумал, что в их отношениях с Миррой было куда больше животной страсти, чем куртуазной любви. Ну да, война, любовь и искусство одной природы, только последние слегка причесаны цивилизацией. Война же всегда остается собой.
Но какая невероятная судьба выпала этому человеку! Второй такой не сыскать. Эта судьба как магнит продолжает притягивать нас сквозь столетия, что же говорить о современниках и тех, кто жил сразу после воинственной эпохи. О нем всегда будут спорить – восхищаться, ненавидеть, но вряд ли забудут. Любил ли Наполеон власть так беспредельно, как принято думать? Вряд ли, но для его замыслов требовались совместные усилия огромного числа людей, власть была для него инструментом, а не самоцелью. Пару раз он отказался от этого инструмента добровольно, когда цель была уж совсем недостижима.
Воевал, о да, но не лил кровь сограждан для забавы, по злобе или из мести. Оппонентов не жаловал, однако в тюрьмы не сажал. Ходил по грани и все же никогда не стал злодеем.
Похож ли он на то, что о нем написано? Ничуть.
Любил повторять: «Какой роман моя жизнь!» Романов много, а настоящего ни одного.
Андрей очень ясно представил себе Наполеона. Среднего роста (Антомарки обмерил после смерти – метр шестьдесят девять сантиметров, врут, что был мал, хотя не сравнить, конечно, с его громилами-маршалами), полнеющий, лысоватый. В нетерпеливых властных движениях – стремительность и сила. Пронзительный взгляд серых глаз, сгусток воли, может вселять в окружающих ужас или приводить в состояние буйного восторга. Сюртук, треуголка – все как положено. Временами резкий и грубый, в лучшие минуты мягкий и чарующе обаятельный. И еще эта императорская привычка повелевать – куда сильнее, чем у тех, кто родился на троне.
Андрей сквозь привычные маски тирана или героя видел просто человека, ему захотелось понять, что тот испытывал не в упоении победой, а в момент крушения, в конце самой прославленной неудачи. Когда ничего уже нельзя было спасти.
Остатки разбитой дивизии Жатто, отходя, продолжали драться с пруссаками – из чистого упрямства и злобы, смысла в этом не было никакого. Нужно было выйти из боя, конники фон Бюлова тоже устали и не могли толком преследовать французов, однако незачем было беречь свои жизни, все знали, что это последняя стычка. Императора они не видели. Но в отличие от Андрея, Жатто и его гусарам не нужно было ничего понимать, каждый чувствовал именно то, что их товарищ Комбронн выразил своим знаменитым: «Merde».
Мыслей не было, только пелена перед глазами, безумная головная боль и полное отсутствие воли. Воли что-нибудь сказать, приказать, двигаться. Это у него – отсутствие воли! У него, кто покорил своей воле Европу, а мог бы и мир!
Он видел, как разбили его гвардию, слышал страшные слова «старая гвардия разбита», бессмысленные пустые слова, потому что этого не могло быть никогда, и он не погиб. Почему? Зачем он живет? Тогда, в Фонтебло, год назад, он пытался покончить с собой, но яд не подействовал, вызвал только чудовищной силы спазм в желудке и рвоту. Потом он дал себе слово больше никогда не повторять попытки, человек должен быть выше злосчастий жизни. Но почему он не погиб со славой, как Ланн или Бессьер?! Как было бы хорошо пасть в Московской битве! Нет, даже думать так сейчас – трусость, он же знает, что было потом, погибнуть там – значило бросить империю, сына. Все это теперь неважно. Он безумно устал. Год назад он хотел сражаться и мог, еще как мог победить, но его предали. Мармон, Ожеро, обязанные ему всем, а до того глупый Мюрат, уехавший спасать свое королевство, как будто оно когда-нибудь принадлежало ему. Мармон, его адъютант в той, первой, Итальянской кампании, которому он верил как себе, открыл врагу дорогу на Париж. Даже Бертье, ничего не значащий без него, гениальный штабист, в жизни не командовавший и батальоном, просто ушел, не попрощавшись. Сейчас не было измены, только гибель. Груши, честный туповатый генерал, он был хорош на бригаде. Зачем он сделал его маршалом? А кого? Никого не осталось. Враги понимают его стратегию лучше, чем его генералы. Он сделал ошибку. Нужно было взять с собой Даву, министерство можно было поручить кому-нибудь еще. Даву бы не опоздал, он бы вдребезги разбил Блюхера или хоть успел бы вовремя. Но с ним так трудно ладить, упрям как молодой бычок, и они терпеть друг друга не могут с Неем. Все это неважно больше, неважно, потому что нет сил, нет воли. У него нет больше армии, она изрублена прусскими саблями, расстреляна английскими пушками, как он когда-то громил их при Маренго, Ульме, Аустерлице, Йене, Фридланде, Ваграме… несть числа. А все могло бы быть иначе. Случай. Всемогущая фортуна, она служила ему так долго, пока не изменила тогда, в русской кампании. Все его победы больше ничего не значат, на них поставлен один грубый жирный росчерк – Ватерлоо.
– Сир, здесь пруссаки, вас могут убить. Сир, вы должны уехать отсюда.
Его куда-то ведут. Зачем? Почему они не оставят его в покое?! Как они не понимают?! Все же кончено. Он все всегда должен понимать раньше всех. Его эпоха кончилась вот здесь, около этой деревушки. Она станет теперь очень знаменитой.
Никто никогда не видел императора в таком состоянии, в каком он приехал в Париж. Его ничто не интересовало и не трогало, все как бы проходило мимо него. Он перестал быть тем Наполеоном, которым его знали солдаты, министры, маршалы, иностранные государи, толпы на площадях. Повелителя больше не было, остался страдающий, больной, сломленный человек.
Андрей думал, что Ватерлоо было незаслуженным, несправедливым для Наполеона и его Франции, но эпоха как-то должна была закончиться. Император мог еще раз всех разгромить, изумить мир, но не мог победить Британию на пике могущества и смириться тоже не мог, иначе он бы не был собой. Все устали от войны, крови, героизма, непрерывной славы, а это и был Наполеон. По крайней мере, никто не представлял его другим. Франция больше не хотела к звездам, понадобились притихшие озирающиеся Бурбоны, революция лавочников Луи-Филиппа, даже Вторая империя была хороша, пока строилась и прихорашивалась, но не воевала. И это было понятно Андрею, созвучно его мыслям, поскольку он тоже хотел покоя, а вовсе не бури и натиска.
– Я люблю Ван Гога, но не хочу быть женой Ван Гога.
Белка любила эту фразу и повторяла с особым пафосом. Смыслы могли в нее вкладываться разные, по ситуации.
Сегодня она почему-то разошлась не на шутку.
– И женой декабриста я не буду. А Софья Толстая была глубоко несчастна.
Белка небрежно подвела черту под целым веком романтических отношений. Хотя ее это не занимало. Она просто хотела счастья, женского большого. Маленького ей бы не хватило. Причем ирония здесь была неуместна. Белка могла по пунктам перечислить, что имеет в виду. Правда, Андрей предусмотрительно не спрашивал. Не интересовался также, при чем тут декабристы и что ей известно о жизни знаменитых супругов в Ясной Поляне. Он двинулся в следующий век, впрочем, без всякой надежды на успех.
– Как насчет Елены Булгаковой и Веры Набоковой? – донесся из кухни его голос.
– Мне все равно, как эти женщины гробили свою жизнь. Я тут ни при чем.
– Ни при чем, – вздохнул Андрей. – Но они как раз были счастливы.
В такие минуты он приходил в глубокое уныние и чувствовал себя лишним. Сразу делалось предательски тоскливо и пусто.
Дальнейший монолог Андрей слушал вполуха – эти сцены повторялись регулярно, – зато смотрел на женщину, произносившую его, с тихой виноватой нежностью. В черном, взбитом, словно пена, платье с волнующимися на груди кружевами и руками в серебряных браслетах и кольцах, Белка была ослепительна. От рыжей макушки до маленьких, словно у Золушки, туфелек, она вся – воплощенная изысканность и элегантность. А он ей совсем не пара. Белка была из сверкающего мира богемных стрекоз, Андрей из занудных академических муравьев. Начинала в Петербурге как художница, увлеченная театром. Среди ее предков – французские маркизы и польская шляхта, смешавшиеся после революции с евреями-комиссарами. А в нем ни эффектности, ни театрального блеска, и не может он каждый день ставить спектакль, чтобы она играла в нем главную роль. Превратить ее жизнь в бесконечный праздник ему не под силу. Денег, с его точки зрения, вполне хватает на жизнь, но на привычную ему жизнь, а не ту, которая нужна Белке. Она, как Черчилль, легко обходится всем самым лучшим. Фраза о Ван Гоге состоит из сплошных подтекстов. А главное – ей нужно служить, посвятить себя полностью, без остатка.
Вообразить жену Ван Гога действительно трудно, хотя случалось и не такое. А вот как представить себе Ван Гога женатым на светской красавице? Белка боялась нищеты, безумия и творчества, оно тоже было своего рода безумием, поскольку мешало избраннику безраздельно принадлежать ей. Но Ван Гога и вправду любила. Цвет чувствовала поразительно, и Андрея это восхищало остро, до боли. Белка была вся огонь, нетерпение, движение. Андрей любовался ею, но вот приспособиться никак не удавалось.
– Я не хочу быть одна. Тебя никогда нет. Я устала, – Андрей вздрагивал от этих слов, изнутри обжигало чем-то ледяным. Но каждый раз, когда хотел возразить, не мог произнести ни слова, словно кто-то выключал звук. Ведь, в сущности, она была права.
Он бормотал про себя: «Я клянусь, что это любовь была. Посмотри, ведь это ее дела…»
Иногда им бывало очень хорошо вместе, но, главное, было катастрофически плохо порознь.
Что больше противоречило его представлениям о счастье-покое, чем вечно несущаяся куда-то Белка?! Ладно бы только неслась сама – нет, он должен был следовать за ней, исполнять ее прихоти, бегать вокруг, а самое поразительное даже не то, что временами ему это нравилось, а что оставшись один, Андрей вспоминал об этой суете с нежностью, ее вдруг начинало не хватать.
А что меньше подходило очаровательной и своенравной светской красотке, чем погруженный в свои мысли рассеянный человек, непритязательно одетый и равнодушный ко всему блестящему и внешнему, которым даже повертеть в свое удовольствие нельзя, потому что он попросту не реагирует на мастерски рассчитанные женские уловки, никогда не дающие осечек. Но стоит им расстаться на два-три дня, как она начинает скучать и злиться. Закатывает истерику, они ссорятся, мирятся, и какое-то время снова все хорошо.
Белка могла жить только в Манхэттене, поскольку в мире не было и нет лучшей театральной декорации; Андрей боготворил Нью-Йорк, но жить предпочитал в провинциальной тиши.
Правда, Джен утверждала, что им негде было встретиться, кроме как в Нью-Йорке, в любом другом месте они бы прошли мимо, не заметив друг друга. А Джен обычно знала, что говорила.
Однако что-то со всем этим нужно было делать.
Молодость прошла, а вместе с ней и радость принимать чужое как свое, распахиваться навстречу вдруг открывшемуся миру, меняться, становиться другим и оставаться собой.
Неожиданно приехал на конференцию из Нью-Мексико Петр Старшинов, знаменитый лингвист и, наверное, единственный из знакомых ему людей, которого Андрей, не колеблясь, назвал бы гением. Общение со Старшиновым отличалось от общения с кем угодно. Мягкий, грассирующий, совершенно исключительного тембра голос или непобедимое обаяние белозубой улыбки были тому причиной, но вы проникались ощущением необыкновенности этого человека с первой минуты. Огромный крутой лоб, большой нос, профессорские очки, за которыми сверкали смеющиеся глаза, худые щеки и подбородок, заросшие черной бородой – в обычном понимании он не был красивым, но в самой диспропорциональности его лица, в крупных чертах было что-то магнетически притягивающее, или так казалось, едва вы понимали, кто перед вами. Несмотря на мировую известность, Старшинов для всей Москвы оставался Петей. Ему знали цену, восхищались, боготворили, но никто в жизни не назвал по имени-отчеству. Некоторые встречи с ним Андрей помнил очень точно. Например, ту, в августе 91-го, когда Москву лихорадило после путча. Он зашел за каким-то делом в маленькую квартирку на Ленинском.
– Танки шли всю ночь, спать не давали, – пожаловался Петя. – Вышел, походил по баррикадам. На следующий день отвез Ленку с сыном в деревню. А мне китайский словарь нужно сдавать. Срочно. – Петя включил телевизор, минут пять послушал новости, пожал плечами. – Представляешь, почти неделю эти хунтари отняли.
Андрей представлял хорошо. Три дня путча и следующий месяц творческая Москва не работала вовсе, все бурлило и жило только разговорами и надеждами. Да и как иначе?! Рухнула советская власть. Жизнь менялась резко и круто. Он почти явственно различал трепещущие золотистые крылышки за спиной этого удивительного человека, совсем не отрешенного от мира, но живущего только своим делом.
Дерзость его замыслов, работоспособность и невероятность достижений иначе как наполеоновскими назвать было нельзя, хотя Петр вряд ли обрадовался бы такому сравнению. Он просто шел своим путем, – Наполеон, впрочем, тоже.
Петя рассказал, что открывает лабораторию в Лос-Аламосе.
– Да, – кивнул он головой со своей особенной улыбкой, – именно там бомбу и делали, но мы везем им такую чуму, что может оказаться похлеще.
Главную идею Старшинова Андрей знал хорошо – реконструировать праязык человечества, тот, на котором говорили первые люди, язык Адама и Евы. Он шел к этому всю жизнь и вот теперь наконец приступил впрямую. Больше никому на свете не пришло бы в голову поставить такую задачу, потому что никто больше не смог бы ее решить. Но Старшинову она была по плечу. Из разговоров с Джен Андрей знал, что и генетики склонялись к тому, что должен был существовать общий для всех праязык, то есть Петина интуиция была верной – он-то ведь не сомневался в этом уже лет тридцать, а геном вот только что расшифровали.
Когда Старшинов предложил ему работу в новой лаборатории, Андрей был ошарашен, изумлен и счастлив одновременно. Казалось бы, это можно было предвидеть, но для Андрея все, что делал Петр, было настолько недосягаемо, что, несмотря на годы приятельства, он никогда не связывал свои интересы со старшиновскими. И даже себе не признавался, насколько все эти годы ему хотелось работать с Петей. Это был шанс что-то еще сделать в жизни, переломить пустое благополучие эмигрантской судьбы. Но вот как сказать Белке – и поедет ли она в Лос-Аламос?
Андрей с завистью подумал, что у Старшинова и быть не могло такой проблемы. Если бы он слышал, с каким трудом Петя уламывал Лену переехать в Нью-Мексико из пленительного Нью-Йорка, ему, наверное, стало бы легче. Впрочем, ей там сразу понравилось, и все стало хорошо.
Разговор с Белкой и правда оказался очень трудным. Она и слышать не хотела о том, чтобы покинуть Нью-Йорк.
Что ей делать в провинции – там нет работы (минуту назад она рассказывала страстно и пылко, как работу свою ненавидит, но сейчас это было неважно), даже разговоры о науке ее чрезвычайно утомляют, не говоря о жизни в крошечном университетском городке, да и как остаться без светской тусовки, театров, выставок, любимых ресторанчиков?! Невозможно.
В такие минуты Андрей думал, что любовь с Белкой такая трудная, что может, счастливей было бы без нее обойтись. Однако поздно.
Он смотрел на нее с обычным безмолвным восхищением, а на сердце была тоска, равнодушная, тупая и бессильная. И сделать ничего нельзя.
Прошло два года. Лучших в его жизни, наверное, не было. «Вавилонская башня языков» – так назывался их проект – росла, становилась выше и выше. Его не смущало даже название, хотя Андрей периодически ловил на конференциях сочувственно-тревожные взгляды коллег. Для Старшинова не было невозможного, да и работал он один за целый институт. Уже можно было разобрать кое-какие корни загадочного языка Адама, отдельные слова. Заговаривали про синтаксис. Петя ни от кого ничего не требовал, но все старались, как могли, – они делали что-то настолько невероятное, что сама атмосфера заряжала. Это была полузабытая уже и такая родная российская академическая жизнь с брожением, гостями, разговорами. Приходил знаменитый Марри, получивший «Нобелевку» за открытие кварков, простой, без всякого намека на спесь или какую-нибудь особенную значительность, открыв рот, слушал как любимую сказку, разговоры о реконструкциях древних языков. Маленький, нескладный Дэзик, еще отменно живая легенда израильской науки, говорил убежденно и страстно, внезапно переходя с языка на язык и рисуя на салфетках ему одному ведомые значки и схемы. Засиживались за полночь. Петя был безмятежно счастлив. Он сам говорил, что чувствует себя в раю, только собственном, не библейском. Шаг, от силы полтора отделяли его от главного открытия жизни.
И жизнь Андрея обрела долгожданный смысл. Веселье и азарт работы захватили его полностью. Андрею больше всего нравилось то слово из праязыка, от которого произошли русские
Еще одно прекрасное слово –
А вокруг был живой артистический Санта-Фе, знаменитая Каньон-роуд с ярко раскрашенными фасадами, скульптурными двориками, магазинчиками, галерейками. Здесь нравилось даже Белке, правда, приезжала она нечасто. Зато они любили сорваться куда-нибудь вместе на недельку или хоть дня на три.
Однажды в Нью-Хемпшире среди золотого листопада и сплошного дождя им обоим показалось, что пора просто быть вместе и плюнуть на все их несходства и несовпадения. Три дня они были счастливы. На четвертый Белка улетела в Нью-Йорк. Еще через два дня кричала в трубку, что она совершенно одна.
– Я люблю тебя, – сказал он еле слышно.
– И я тебя, – отвечала Белка, подумав. – Но я все равно одна. И мне нужен муж. И квартира. И хорошая работа или много денег.
Список был длинным. Андрей устало повесил трубку, едва дождавшись конца и выдохнув напоследок: «Пока-пока. Целую тебя». Безнадежно. Они уже даже не ссорились. Белка была совершенно права. Они не были вместе. Хотели разного. Причем каждый хотел, чтобы другой перешел в его веру. А любовь, предоставленная самой себе, оставленная ими, тихо, щемяще угасала.
Возвращаясь с конференции в Норвегии, Андрей остановился на пару дней в Лондоне. Он любил его музеи и театры и сам этот строгий, простой, без всяких излишеств и помпезности имперский город. Сидел в баре у стойки с грохочущим телевизором, расслабленно потягивая густое черное пиво. Голову заволакивал приятный легкий дурман. Сидеть так можно было долго. Слева две рыжие девчушки, на вид типичные ирландки лет по восемнадцать, обсуждали какого-то Джима, который, кажется, пытался завести роман с их подругой. Девицы относились к нему явно без особой симпатии, хотя что-то Андрей мог и не уловить – отдельные слова ирландского диалекта пролетали мимо. Справа двое банковских служащих спорили о политике лейбористов и тори, этих Андрей понимал без труда, хотя про любовные похождения девчонок ему, пожалуй, было интереснее. Одна из них вроде мимолетно ему улыбнулась, и он тут же одернул себя: «Это из вежливости, придурок. Ты для них безнадежно стар». Движение, которым он ставил назад пивную кружку после очередного глотка, каждый раз становилось все более ленивым и неточным, а по телу разливалось блаженное чувство свободы. В легком опьянении думается легко, и Андрей то покачивался на волнах каких-то незамысловатых воспоминаний, то пытался поймать что-то ускользавшее от него трезвого. Он мчался по темному ночному хайвею. Дорога плавно вилась вправо и влево, словно стараясь ускользнуть от ощупывающего света его фар. Но «Хонда» справлялась с этим, кажется, сама, ни о чем его не спрашивая. Андрея переполняла радость от мчанья, скорости, слияния с машиной, дорогой, полного раскрепощения, бездумной и вместе с тем властной легкости движения. Направление было известно, повороты его не тревожили, он просто полагался на жизнь, может быть, впервые чувствуя к ней глупое и безотчетное доверие. И наконец не чувствовал себя ни эмигрантом, ни кем-то еще, его это больше не занимало.
Ирландки слева поднялись и, положив деньги на стойку, улыбнулись Андрею на прощание. Теперь он принял это как должное и помахал им рукой в ответ.
Он вышел из бара. Было еще только около шести вечера, и праздничная легкость внутри требовала выхода. Андрею вдруг страстно захотелось театрального волшебства. Ноги сами понесли его по правому берегу Темзы мимо моста и странноватого вида круглого небоскреба и привели в «Глобус». В кассе были билеты, он давно отвык от такого везенья. Давали «Шекспировских злодеев», и Андрей безмятежно наслаждался игрой несравненного Берковича, который, по желанию становясь выше или ниже ростом, толще или тоньше и одним неуловимым движением рук меняя прическу, показывал то Фальстафа, то Макбета, то Клавдия или Ричарда Третьего.
Вечером, расслабленно проверяя перед сном почту, вдруг наткнулся на мейл: «Старшинов умер».
И все внутри оборвалось, жизнь, вот только что обретшая смысл, снова оказалась пустой. Фантик-обманка вместо конфеты, дырка от бублика.
Поверить в эту смерть было невозможно. Виделись они всего неделю назад, Петя был здоров и весел. Спасительная первая мысль: «Ошибка. Не он. Фамилия слишком распространенная» – через минуту сменилась тоскливой безнадежной уверенностью. Он переходил с сайта на сайт, и короткие некрологи сыпались один за другим, расстреливая его в упор, будто взвод солдат по команде «огонь». Старшинов был известен, поэтому спешили откликнуться все. Ночь Андрей, конечно, не спал. Утром позвонил в институт, ему сказали, что смерть была мгновенной – сразу после лекции. Обширный инфаркт. В ближайшие дни поток некрологов и стремительных мемуаров достиг такого количества, что у Андрея уже не было сил войти в интернет. О том, чтобы читать все это, не было и речи. Зато Петя приходил к нему по ночам, его глаза и веселая озорная улыбка вспыхивали то прямо над кроватью, то у письменного стола, и грассирующий голос повторял: «Не верь, что я умер. Не мог я уйти, не закончив этой работы. Я здесь, просто ты меня видишь, а они нет». На вопросы не отвечал и тотчас исчезал, как-то ловко растворяясь в воздухе. Андрей не мог, конечно, заснуть до утра.
Он думал, что эта внезапная смерть больше всего похожа на какое-то грозное предостережение. Петр вторгся в область запретного. Зачем было называть проект «Вавилонской башней»? «Чтобы усмирить их гордыню, Бог смешал их языки, так что они больше не могли понимать друг друга и рассеял их по всей земле». Да какая разница, как назвать?! Что, Он бы так не догадался?!
Избежать этой мысли было невозможно, тем более что затея и во второй раз потерпела крах. Петя продолжал приходить к нему, присаживался за стол и, казалось, что-то писал, но утром ничего не было ни в компьютере, ни среди бумаг. Какое поручение он хотел ему дать, Андрей разгадать не мог.
Без Старшинова все, конечно, быстро рассыпалось. Люди разбрелись по своим университетам и компаниям. Безумная мечта растаяла.
Андреева привычка основательно совать нос сразу в несколько мест была здесь не ко двору. Поэтому, несмотря на заработанное имя, академическая карьера ему вряд ли светила. Он не Старшинов, тому можно было все. Возвращаться в Россию, стремительно теряющую человеческий облик, нечего было и думать. Его страна давно уже не была местом для жизни, а скорее для отчаяния. Это Петина была любимая фраза: «Не теряйте отчаяния». Да и какая страна теперь его? Оставалось зарабатывать на жизнь разработкой замысловатых программ, путешествовать, стареть и скучать.
Ощущение пустоты вернулось и никуда уходить не собиралось. Он ничего больше не ждал. Жизнь казалась прожитой, в ней случилось достаточно всего и совершенно непонятно было, зачем нужно что-то еще.
Тут он вспомнил самолет, на котором когда-то летел в Америку, ее голос, внезапно возникший в салоне. «Господи, где она?! Почему все эти годы не получается ее забыть?!»
– Потому что ты дурак, – отчетливо ответил тот же голос.
– Конечно, дурак, – согласился он. – Только ты все время приходи объяснять мне это. Потому что я еще хочу успеть побыть счастливым дураком.
Ничего не произошло. Разве что тяжелое слово эмиграция звучало все бессмысленнее и все меньше интересовало его. Верный признак того, что он был дома.
Переживания первых лет забывались и вытеснялись более важным опытом. Жизнь не была лучше или хуже, просто была другой, если сравнивать с той, что осталась там. Андрей не был счастлив, но это давно уже не казалось не только драмой, а даже новостью. Скорее просто одним из досадных свойств жизни. Да и много ли вы знаете счастливых людей вокруг?
Он смотрел на события в оставленной стране с тяжелой тоской, но все более остраненно – понимал их как бы изнутри, но видел уже снаружи, они то отдалялись, то приближались по странным магическим законам, которые он все меньше понимал. И все больше примешивалась к тоске и боли тайная радость, что безнадежные эти проблемы уже не его. Говорить такого нельзя, а сознавать горше некуда, но Андрей был убежден, что русский век проходит. Разбойничья свобода девяностых не привела к движению вверх, это была всего лишь лагерная воля – для кого фарт пограбить, для кого уехать куда глаза глядят, но она стала лучшим, что произошло в стране за последние двести лет. Самое свободное десятилетие в новейшей русской истории. И это само по себе звучало приговором. А дальше уже только вниз. «В кустах игрушечные волки глазами страшными глядят». Да нет, волки как раз оказались настоящими, а вот все остальное игрушечным, главным образом, время. Оно было ненадежным и противно-зыбким, от него больше всего хотелось бежать. Вот он и сбежал. Больше всего любил прилетать из какой-нибудь страны и слышать в самолете долгожданное: «Welcome home». Слова эти разливались по телу мягким теплом, покоем и совершенно дурацкой радостью. Тебя здесь любят и ждут, просто так. Добро пожаловать. Можно ли услышать что-то лучшее, вволю помотавшись по свету?! Они со страной приняли друг друга. Здесь тоже хватает проблем, но их можно решить, и главное, тут нет щемящей безнадежности, без которой в России ничего не бывает.
Джен основала успешный биологический стартап и за несколько лет сильно разбогатела, но жизнь ее почти не изменилась. Она проработала в своей компании два года, и как только убедилась, что все идет как надо, оставила ее. Все больше времени уделяла истории.
Появление Жатто изменило само ее представление о себе, а это нечасто бывает на пятом десятке. Она всегда считала, что генетика – вся ее жизнь, особенно после того, как умер Уинстон. Первые четыре года после его смерти собственно жизнью не были. Правда, она придумала новый принцип анализа крови, еще пару технологий, но это, в сущности, не была она, мозг просто работал сам по себе, зато не сошла с ума. Уинстон был всем – учителем, другом, мужем, любовником. Вот только отцом ее детей никогда не стал, в чем-то они там не совпадали по физиологической части, а ничего искусственного оба не хотели. Тогда она решила, что у нее не будет детей. История семьи появилась как слабая попытка найти хоть какое-то занятие, потому что одной науки не хватало. Уинстон приучил ее жить. Так появился Жатто, причем обосновался отважный генерал в ее жизни прочно, занял все свободное от науки место и делиться ни с кем не собирался. Она стала его биографом. А поскольку Джен не терпела дилетантизма ни в чем, ей пришлось стать профессиональным историком эпохи. Вначале научилась задавать себе вопросы, потом сама находила на них ответы. Постепенно картинка в ее голове стала сильно отличаться от того, что пишут в учебниках, но это ее не смущало, цену общепринятому она знала давно.
Уинстон, гениальный биолог и химик, вылепил из розовощекой смышленой студентки настоящую Джен, которая могла и поспорить, а иногда и посоперничать с учителем. На его лекции приходили не только те, кто записывался, а кто в данный момент мог – студенты, аспиранты, профессора. Не обязательно их занимало то, о чем Уинстон в данный момент рассказывал, – просто он создавал невероятную атмосферу творчества, ради которой только и стоило заниматься наукой, как считали многие. Да и собственные проблемы вдруг сами собой начинали как-то решаться, новые мысли возникали там, где давным давно ничего не было.
Высокий, худой, слегка заикающийся, всегда в поношенном свитере и старых джинсах, Уинстон меньше всего походил на мэтра, живого классика и нобелевского лауреата. Он старался быть незаметным, казалось глупым привлекать к себе внимание, когда на свете столько действительно интересных вещей. Но в том и был удивительный секрет Уинстона, что стоило ему начать рассуждать о чем-то, причем совершенно неважно, было ли это в аудитории, на дружеской вечеринке или где-нибудь еще, внимание окружающих немедленно и навсегда переключалось на него. Он как бы предлагал подумать вместе с ним, и те, кто включались в игру, бывали вознаграждены искрометностью неожиданных выводов, к которым Уинстон аккуратно подводил собеседников, всегда уступая им возможность самим сделать последний шаг.
Джен была его студенткой, такой же восторженной, как и остальные. Их отношения начались позже. Она защитила диссертацию в другом университете и вернулась к Уинстону молодым, полным энтузиазма постдоком.
А дальше были десять лет совершенно невероятного счастья. Кто же знал, что они пролетят так быстро. В них вместилось несколько серьезных открытий, бесконечные путешествия, разговоры, раздвигающие привычные рамки мысли, страстные и целомудренные поцелуи, неразжимаемые объятия, сумасшедший секс, легкие ссоры и радостные примирения. Кто-то скажет – и только? Тогда казалось, что это просто жизнь и так будет всегда. Уинстон сгорел за полтора месяца с того момента, когда сам узнал о саркоме, три недели из них не говорил об этом Джен. Она осталась одна, не успев даже представить себе, что такое возможно. Наука – замечательный утешитель, но в ней мало эмоций, нужно было что-то еще. Она рылась в собственных воспоминаниях, перебирала фотографии – не выдерживала, не хватало сил. Тогда стала рыться в архивах – в Америке и во Франции. Джен знала про наполеоновский след из семейных преданий, но настоящая история стала ее открытием. Книжку начала писать неожиданно и писала запоем, без остановок.
Почти одновременно с появлением на рынке акций ее компании, что принесло Джен десятки миллионов за несколько дней, вышла в свет первая биография генерала Жатто. И трудно сказать, чему она больше обрадовалась.
Кате страстно хотелось счастья. Когда Вера уехала на западное побережье с новым мужем, она убедила себя, что ей всегда нравился Марк, тем более что это не было совсем уж неправдой. Марк старался подыгрывать, как мог. Клин выбивают клином. А Катя нежна и умна. Беда в том, что Вера никуда не уходила из Марковой головы. Он думал о ней даже во время секса с Катей, все его домашние привычки были привычками жизни с Верой, Катя была рядом, но ее как бы и не было. Они успешно притворялись месяца три. Потом Катя собрала вещи, не устроив ни одной сцены, положила их в машину и вернулась к себе.
Смута в Мифиной душе потихоньку стала проходить. Фантомная боль то ли не сбывшейся, то ли проскочившей мимо жизни сменилась растерянностью, а потом горьким, но ясным осознанием, что уже поздно что-то менять. Но в результате закрученное много лет назад колесо немного замедлилось и это оказалась целительным. Ей нужно было сбавить обороты, осмотреться, почувствовать радость простых вещей. Даже немного скуки и легкого разочарования были для ее организма полезнее стремительной жизни на износ. Мифа постепенно успокоилась, и может быть, даже стала немного другой с точки зрения людей, хорошо ее знавших.
Женя с Ирой купили загородный дом. В остальном их жизнь не изменилась.
О бурных событиях, чуть не ежедневно сотрясающих нашу безумную планету, лучше узнавать из программ новостей, откинувшись на диване в гостиной или устроившись в мягком кресле с бокалом вина. Можно читать о них в интернете и обсуждать с друзьями и коллегами – главное, чтобы оставалось ощущение легкого сочувствия, как послевкусие в глотке кьянти – верный знак того, что все это не касается ни твоих близких, ни тебя самого. О предчувствии катастрофы неплохо говорить с любимой женщиной как о чем-то абстрактном и далеком, ничуть не мешающем сегодняшней рассеянной лени, но самому не думать ни о чем таком, если сумеешь. Постарайся отгородиться семейным счастьем, работой, успехом – иногда помогает. Она не минует, конечно, но может задержаться. Это не философия пассионариев и вообще героев, не пример для молодежи. Это мысли людей поживших и жизнью потрепанных, вкусивших досыта ее щедрот. Таковы все герои этого небольшого романа. Самого что ни на есть мещанского благополучия им, и побольше, даже если оно всего лишь грубая имитация счастья. Разве они этого не заслужили?!
Приказы были отданы самые ясные, только никто не понимал, что будет дальше. Офицеры перешептывались, солдаты радовались открыто, и чувствовалось по всему, что пойдет все совсем не так, как приказано.
Слухи ходили разные. Говорили, что Австрия заключит союз с Наполеоном, что царю надоели Бурбоны и Россия больше не будет воевать с Францией, что император пошлет своих дипломатов на Венский конгресс. Все как-то разом встрепенулись, загалдели, в основном, конечно, армейские. Словно не было десяти лет непрерывной войны и тяжких поражений. Удивительная вещь – слава. А еще говорили, что Ней обещал королю привезти Наполеона в железной клетке. Глупость, конечно, но очень похоже на «храбрейшего из храбрых».
На сабле египетского паши, которую ему когда-то подарил первый консул в самом начале знакомства, было выгравировано арабской вязью: «Кто думает о последствиях, тот никогда не бывает смелым». Пламенный маршал особенно и не думал, его дело было водить в атаку батальоны, прорывать вражеские каре. Думал за него император. Он вообще за всех думал. И получалось так здорово, что дух захватывало, – пока императору везло. А когда перестало, пламенный маршал сам попробовал думать. Нда-а.
Кончилось это хуже некуда. Хотя сказать он и не такое мог в экстазе. Только никто все равно не верил, что князь Москворецкий пойдет против императора. Рыжий полнеющий герой, увешанный орденами так, что не видно было, какого цвета под ними мундир, что он значил без Наполеона?! Его подвиги, титулы, слава, сам звук его воинственного имени принадлежат Империи. А с кем идти? Разве хоть один солдат или капрал поднимет оружие против него?! Так что какая разница, что там кому сказал маршал Ней.
Под Греноблем полк Анри перешел на сторону императора. Ну, так говорилось. Пустая фраза. На какой еще стороне мог быть полк, дравшийся под Маренго, Аустерлицем и Фридландом, пробившийся с Неем сквозь русские снега и казачьи сабли в отчаянном гибельном ледовом походе от Смоленска до Орши?! Полк, который он сам водил под Люценом в атаку.
Просто император вернулся. И можно тут же забыть о жирном короле, его глупом братце и этих странных десяти месяцах. Будто и не было их никогда.
Впрочем, офицерам с белыми лилиями дали уйти – не 93-й. Даже если бы кому-то и захотелось вскинуть вслед карабин – ясно было, что
Не было в армии никаких других полков, кроме его собственных!
Они торопились встретиться с ним, как не торопились к своим матерям, возлюбленным. Старались догнать его, одновременно с ним войти в город. Но где там! Кто мог сравниться с ним в скорости! Они подходили к Греноблю, а он был на два перехода впереди, они снова без устали мчались вперед, а он уже входил в Лион. Страна забурлила, пришла в движение, батальоны маршировали через всю страну, чтобы только увидеть его.
Заголовки газет не успевали меняться: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан»; «Людоед идет к Грассу»; «Узурпатор вошел в Гренобль»; «Бонапарт занял Лион»; «Наполеон приближается к Фонтенбло»; «Его Императорское Величество ожидается сегодня в своем верном Париже».
Пожалуй, Наполеону было за что презирать газетчиков.
На цоколе Вандомской колонны появился большой рукописный плакат: «Наполеон – Людовику XVIII. Король, брат мой, не посылайте мне больше солдат, их у меня достаточно».
Власть Бурбонов рухнула.
В 9 часов вечера 20 марта 1815 года император вступил в Париж.
Никогда город не встречал его так. Несметная толпа с оглушительными воплями бежала за каретой. Другая ждала у дворца. Карета остановилась. Под ликующие крики императора по главной лестнице внесли на второй этаж. Счастливые парижане оставались в Тюильри почти всю ночь. После самых фантастических побед и невероятных походов Париж не удостаивал его такого триумфа. Но победы, может быть, не такие громкие, одерживали и другие, однако никогда и нигде не случалось, чтобы безоружный человек, за девятнадцать дней пройдя от бухты Жуан до Парижа, без всякой борьбы завоевал страну.
Этот новый Наполеон хотел только мира, но все понимали, что принес он войну.
Полковник Анри де Труа был в кавалерийском эскорте, который император взял с собой, и теперь искал во дворце какое-нибудь место, чтобы немного поспать. От Лиона они шли почти без передышки. Даже его привыкшее к походам худое жилистое тело требовало отдыха. Только императору он был не нужен – на своей половине дворца Наполеон уже формировал правительство и диктовал новые законы. Правда, позаботился и об офицерах – адъютант Его Величества быстро и умело распределял комнаты, оставленные восторженными парижанами – благо помещение было знакомым.
Анри растянулся на постели в одной из маленьких боковых комнат, – в Тюильри в них жила прислуга, – и мгновенно заснул. Был он чуть выше среднего роста, по-прежнему силен, гибок и строен, несмотря на сорок с небольшим, и серые глаза с длинными ресницами смотрели спокойно и внимательно из-под гривы когда-то темных, а теперь уже полуседых волос. В движеньях не казался быстрым, зато они были скупы и точны. Он был ленив ленью человека бывалого: жизнь научила делать только то, чего нельзя не сделать. Анри cлужил, скорее, по многовековой семейной инерции, чем по призванию. Оттого, наверное, и оставался полковником, у Наполеона маршалами становились в тридцать пять. Бурбонам присягнул потому, что обещали уволить в отставку с полным пенсионом после полугодовой службы. Иначе платили только половину прежнего жалованья, Анри же, несмотря на почти тясячелетнее дворянство, был небогат, и золотой дождь императорских милостей тоже обошел его стороной. Наконец, все формальности были соблюдены, отставка принята – и тут вернулся император.
Воевал Анри непрерывно с восемьсот пятого года, был в русском походе, и войны ему было достаточно. До сих пор не мог понять, как не замерз под Смоленском, тихо засыпая у костра возле своей палатки. Ему снилось что-то нежное, ласковое – Ив, он гладит ее темные волнистые волосы, шелковые пряди рассыпаются под его ладонью. Разбудил адъютант маршала Нея с приказом немедленно поднять полк: они уходили от русских. Анри командовал полком улан – блестящей праздничной кавалерии, любимцев императора, проносившихся от победы к победе по европейским полям. Под Бородином именно они заставили отступить левый фланг врага – там сражался героический Багратион. Сейчас у него в полку не было ни одной лошади. Некоторые сохраняли седла, как хранят вещи умерших детей – чтобы лелеять горести, а не надежду. Они шли, обросшие бородами, замотанные в какое-то тряпье, голодные и растерянные, и от цыганского табора, помимо отсутствия предприимчивой жезнерадостности, отличались только недавно приобретенным уменьем строиться в каре, отражая атаки вражеской кавалерии. Сами они кавалерией больше не были.
– Мы пришли сюда всех победить, как всегда, – говорил он другу Бертрану, командиру первого эскадрона. Да какие там эскадроны, они бы не потянули и на пехотную роту. – Посмотри на нас.
– Если мы каким-то чудом отсюда выберемся, – вторил ему Бертран, громогласный рыжий великан из Прованса, – император уже не сможет на нас рассчитывать, мы больше не пушечное мясо. Почему-то им было очень весело от этой мысли.
Сын богатого виноторговца, от природы веселый, отважный и беспечный, Бертран стал в этом походе угрюмым и раздражительным. Он по-прежнему бросался в каждую схватку, но вместо веселого молодечества глаза его сверкали злобной яростью. Эта ярость их и спасла.
У моста через Березину сбилось множество повозок, экипажей, солдат разных частей. Пробиться сквозь них не было никакой возможности, а проклятые казаки уже гарцевали на берегу. Вдруг брошенная кем-то из врагов граната пробила дорогу среди приникшей к земле толпы. Анри с Бертраном и еще несколько человек из бывших улан, перешагивая через лежащих, стали пробираться к мосту, но столкнулись с десятком таких же пеших вюртембергских гусар. Оборванные голодные гусары, видимо, пытались удержать подступ к мосту в ожидании своих товарищей, которые волокли издалека какую-то еду. Может, они и пропустили бы улан, но шедший впереди Бертран не собирался вступать в переговоры. Великан просто подхватил под мышки двоих, отшвырнул в разные стороны, грудью сбил третьего, и в образовавшийся проход цепочкой двинулись Анри и горстка его солдат.
Они перешли последними, от летавших вокруг гранат мост вспыхнул и вскоре обрушился. С другого берега Анри видел, как казаки или калмыки (такая же сволочь) рубили несчастных гусар, пытавшихся сдаться в плен. Казаки пленных не брали. И он не испытал тогда никакого стыда – только радость, что они с Бертраном не были на их месте. В смертельной опасности, увы, нет сочувствия к ближнему. Они выжили в русском походе! Под Дрезденом Бертрана разорвало ядром.
А он теперь во сне и наяву видел тот мост и гусар, погибающих под казацкими саблями.
Анри де Труа был потомком рода куда более древнего и знаменитого, чем род французских королей. Среди его предков были трубадуры, рыцари, владетельные князья и даже знаменитый Блондель де Нель, менестрель Ричарда Львиное Сердце. Одна из правнучек де Неля вышла замуж за маркиза де Труа. Поскольку род де Нелей пресекся в мужском потомстве, де Труа испросили у короля разрешение добавить их имя к своему родовому имени, а заодно и арфа с башмаками перекочевали с герба де Нелей на герб маркизов де Труа. Арфа напоминала, что менестрель нашел короля Ричарда, томившегося в германском плену, по сирвенте, которую они когда-то вместе сочинили. А башмаки – о том, что де Нель два года ходил по Германии в поисках Львиного Сердца. Анри с детства привык сверять с Блонделем свои поступки. Никто не знал, как выглядел де Нель, поэтому маленький Анри воображал себя на него похожим. Нет, Блондель точно не одобрил бы того, как обошлись они с вюртембергскими гусарами, несмотря на весь ужас русского похода.
«Бывало, и Наполеон приказывал расстреливать пленных в Египте, – думал Анри, ворочаясь как-то бессонной ночью в своей палатке. После гибели Бертрана ему часто снилось бог знает что, просыпался в холодном поту и больше не мог заснуть. – Вспоминал ли когда-нибудь об этом? Терзался ли? Вряд ли. Он бы сказал что-нибудь вроде: “На войне доблесть лучшая из добродетелей” – и навсегда забыл». Анри представил себе довольного этой пышной фразой императора, невесело усмехнулся. Да, вполне в его духе. И ведь не поспоришь.
Бертран ошибся. Пришлось воевать еще два года, до полного разгрома, только уже в пехоте. Императору нужны были опытные офицеры, но лошадей осталось мало, а вырастить новых – куда дольше, чем набрать новых солдат. Лучшие конные заводы были в Пруссии, они их потеряли почти сразу, собственно вместе с самой Пруссией. Французы принесли в Германию дух свободы, и немцы, едва вкусив его, тут же восстали против освободителей. Что, конечно, не бывает иначе.
Разгром и крушение Империи оглушили Анри, как и всех, но, кажется, впервые у него были дом и семья. Ив была рядом, маленькая, нежная и страстная, искорки в ее черных, с загибающимися бархатными ресницами, блестящих и влажных глазах вспыхивали, как звездочки на небе, а от поцелуев на его губах долго потом блуждала дурацкая счастливая улыбка. И дети, которых он почти не видел среди беспрерывных походов, десятилетний крепыш Андре и крошечная Луиза, теперь с радостными криками бросались к нему каждый вечер. Анри не любил Людовика XVIII, он был неумным, недалеким и справиться со случайно свалившимся наследством никак не мог. Но король сделал для него то, чего не мог великий и всемогущий император – вернул свободу. И вот теперь события последних девятнадцати дней грозили перевернуть его жизнь.
Что же делать? Остаться в полку, подать теперь уже Наполеону прошение об отставке, пока война еще не началась? В том, что она начнется со дня на день, нет никаких сомнений. Дальше ничего хорошего уже не будет, все хорошее только что произошло, остались кровь и беда, чем бы ни кончилось.
Анри как тигр метался по маленькому кабинету – два шага от кресла к столу, три от стола к стене и назад. Очень хотелось что-нибудь швырнуть на пол, разбить вдребезги, но ничего не было подходящего. Не было и гнева, только мучительная невозможность сделать выбор.
Анри был то, что называется человек чести, то есть точно знал, что следует делать согласно неписаному кодексу рыцарства, и поступал именно так, как полагалось.
Сейчас впервые живое чувство жизни и властный зов долга разошлись в нем, а привычка слепо повиноваться долгу мешала вырваться из клетки, в которую сам себя загнал.
«Почему нужно снова идти воевать?! Сколько можно войны? На нас никто не нападал, пока не вернулся император. Союзники угрожают только ему. Какое мне до этого дело? Но я связал себя с этим человеком, связал чем-то, что сильнее законов. Чем? Да, узами чести, долга. Они священны. Всегда долг! А что такое честь? Почему долг только перед Наполеоном, а как же Ив, дети, я сам, наконец? Разве нет у человека долга перед собой?!
Но ведь это позор, что хочется просто остаться дома! Как может быть, что Ив и семейный уют важнее чести?! Не слишком ли дорого ценю я свою жизнь?
Де Нель тоже был в Крестовом походе. И он, наверное, тоже устал воевать. Да, но он не воевал десять лет без передышки. А может, дело просто в том, что де Нель любил Ричарда? А я?
Мои предки девятьсот лет служили королям. Они не думали о том, что такое долг. Они знали. Что сказал бы Нель о моих терзаниях? Да он бы просто счел меня трусом.
Нет, я, пожалуй, все еще храбрый человек. Это легко проверить. И даже, думаю, честный. Но какой смысл лгать себе? Я не воин, не великий маршал Ней, от подвигов давно устал и не алчу военной славы. Хлебнул ее досыта. И ведь, в сущности, ничего не изменится, останется ли император или вернется толстый нелепый Людовик. Тем, кто скупал церковные земли, может и не повезти, но у нас, к сожалению, ничего нет, кроме полковничьего жалованья. Ив тоже никогда не была богата. С императором не придет ни покой, ни процветание, хотя ему искренне кажется иначе. Одна нескончаемая война. Правда, там он творит чудеса».
Переворот 18 брюмера был избавлением. После полной безнадеги Директории, бессмысленных решений, жлобства, тупости и воровства блистательный Первый консул, овеянный славой итальянских побед, правительство из одних талантов (как же быстро они его покидают!), кодекс Наполеона, Маренго и долгожданный мир – что могло быть желанней и лучше! Он пошел служить гражданину Бонапарту со всей душой. Так хотелось поверить в Новый Рим, царство разума, доблести и чести! А слава ведь была самая настоящая!
Первый консул был античным героем, они все болели Наполеоном. Империю перенесли легко. Пусть Бонапарт будет, кем хочет, если ему так нужно. Тем более что англичане снова начали войну. И грянул Аустерлиц! Как же было тогда не служить! И кому служить, если не этому великому воину! В кампанию восемьсот первого года был в армии Моро, а в следующую в корпусе Ланна штурмовал Праценские высоты. Кто бы мог подумать тогда, что эти бегущие русские толпы устроят им потом двенадцатый год!
Когда же это кончилось? Наверное, в ту австрийскую кампанию восемьсот девятого. Тогда тоже была победа, только уже не такая. Но дело не в этом. Что-то надломилось. Люди не верили, как раньше. И это не только усталость от бесконечных походов, хоть и она тоже, конечно. Наполеон больше не был прежним. С гвардейцами он еще оставался маленьким капралом, Стригунком, как они его ласково звали, потому что был коротко стрижен. Для всех остальных – непогрешимый и непобедимый император, памятник собственному величию. И все вокруг изменилось. Слишком много полицейских, фискалов, приказов, врагов. Поражения в Испании. Нет больше ни газет, ни салонов, ни шуток над властью. И никто не верил, что война когда-нибудь кончится.
Когда настал 14-й год, все стало даже проще. Нужно было драться за себя и страну. Армия сражалась, император продолжал побеждать, но что-то случилось с генералами, с новым имперским дворянством.
Измена стала эпидемией, она была повсюду. Предавали маршалы, депутаты, слуги. Верный мамелюк Рустам, спавший под дверью императорской спальни с египетского похода, говорят, просто ушел и не вернулся. Так же поступил маршал Бертье. Сановники хотели наслаждаться богатством и миром. Наполеон им мешал.
Сейчас все иначе. Все дышит Наполеоном. И он безумно торопится – новая конституция, новые назначения, – а люди те же. Оборона у императора всегда одна – нападение. Армия вся как натянутая струна. Она больше не потерпит измены. Император не принял даже Мюрата. Он, конечно, предатель, но воин, и ему нет равных, когда нужно прорвать вражеское каре. Армия одобрила, а Наполеон, наверное, потому и прогнал зятя, что не хотел ропота своих «ворчунов». С армией они всегда чувствовали друг друга так, как редкий мужчина чувствует любовницу.
Анри продолжал метаться.
Де Нель погиб через несколько лет после Ричарда, сражаясь за Ионна Безземельного, неблагодарное жестокое чудовище, а он был просто вассалом. Не любил его и не уважал, – никто не любил и не уважал Иоанна, – и ничем не был ему лично обязан.
Не жизнь, а детская игра в классики с клетками из чести и долга.
Блондель не мог помочь своему потомку. Его считали павшим при штурме Шато-Гайара.
Полковник де Труа был, конечно, прав. Не было больше нужды в Империи. Наполеон – титан, создатель нового мира, но сам он в этом мире оказался лишним. Время подвигов прошло, пришло время обычных людей.
Через два дня Анри был неожиданно, без всяких с его стороны просьб, переведен тем же чином в гвардию. Этой чести обычно добивались годами. Полковник был польщен и тронут. Нельзя сказать, чтобы сомнения оставили его, но он выступил в поход.
Блондель с Изабеллой уже четвертый год жили в небольшом замке Горд, подаренном королем Ричардом. Укутанный в облака, он стоял на отвесном уступе кривой рыжей скалы, издалека почти незаметном, и казался парящим в воздухе. Вокруг красные и жирно-коричневые пальцы скал как пластилиновые вминались в густую голубизну неба. Сам замок был сложен из такого же охристого камня, другого не было в округе, и окружен черным сосновым бором, кое-где с неожиданно яркими зелеными пятнами елей и залысинами угловатых камней. Он состоял из крепостной стены с четырьмя башнями и донжоном внутри, построенными и укрепленными по последнему слову военной техники XII века. Единственная тропинка, извиваясь вдоль скалы, вела к замковым воротам. По ней мог шагом проехать один всадник или телега с провизией. Замок был абсолютно неприступен. Небольшой отряд мог обороняться в нем от целой неприятельской армии, и едва ли что-нибудь, кроме голода, было способно принудить защитников сдаться. Вид с замковой площадки открывался торжественный и остраненно инопланетный – повсюду глаз утыкался в кричащую охру, а плотный густой воздух был застенчиво-розового цвета.
Еще удивительней были хозяева замка. Придворная и светская, всегда в шуршащих новомодных платьях, грациозная быстроглазая Изабелла могла с одинаковой легкостью быть звездой большого шумного двора и хозяйкой маленького замка, где все общество состояло из мужа, двух старых друзей-труверов и десятка лучников. Последнее ее совершенно не тяготило, она с удовольствием играла роль госпожи в своем маленьком мире. Что касается в одночасье поседевшего Блонделя, то после гибели Львиного Сердца он заперся в этом замке и не хотел показываться не только при дворе короля Иоанна, но и при веселом когда-то дворе вдовствующей королевы и Аквитанской герцогини Алиеноры. Правда, теперь этот двор погрузился в несвойственный ему траур, поговаривали даже, что королева собирается провести остаток дней в монастыре. Это казалось невероятным всем, кто хоть чуть-чуть знал Алиенору, но было правдой. И дело вовсе не в том, что ей уже семьдесят восемь. После смерти любимого сына королева потеряла всякую волю к жизни.
В карете, меняя лошадей, где только удавалось, бывшая амазонка, проскакавшая когда-то с голой грудью пол-Палестины, домчалась до Лиможа. Король умер у нее на руках. Она вернулась к себе в Пуатье и больше ничего уже не хотела. Жизнь еще длилась, но вся была в прошлом.
Алиенора и в старости оставалась красавицей, лицо ее не увяло, а колдовского озорного шарма стало еще больше. Когда-то смех юной королевы рассыпался по всему дворцу мелкими колокольчиками, заразительный настолько, что начинали хохотать все вокруг, включая слуг и стражу. Теперь – тонкая всепонимающая улыбка из одних уголков губ, лучистый взгляд бездонных синих глаз, обволакивающий пленительный голос. Природная властность и приобретенная с годами привычка повелевать только усиливали магнетическое обаяние. Казалось, возраст не имеет к ней отношения.
Она побывала королевой Франции и Англии, пережила двух мужей-королей и двух сыновей-королей, теперь настало время третьего, единственного из ее детей, кого она не хотела бы видеть королем никогда. Иоанн не был воином, ему не досталось ни разума, ни доблести, которых с избытком было у Ричарда, но, что еще хуже, он был при этом хитрым, бессмысленно-жестоким и совершенно бесчестным. Алиенора видела все это очень ясно и слишком хорошо понимала, к каким последствиям могут привести столь восхитительные качества, если их не контролирует ум. Мать дрожала за сына, а многоопытная правительница чувствовала, что он погубит их славную Анжуйскую империю. То, что с легкостью могли нести Генрих, Ричард или она сама, непосильно для Иоанна. Больше всех на свете она любила Ричарда, наверное, потому что узнавала в нем себя, только в мужском обличии. Господь судил ей его хоронить, его пережить, она не возроптала, хоть это и выше человеческих сил, но видеть на троне Иоанна после такого короля! В своей маленькой келье она как последней милости молила Его скорее прислать за ней смерть, чтобы хоть не застать крушение того, на что ушла ее жизнь.
Блондель вырос при Пуатинском дворе, самом блестящем в тогдашней Европе. Нигде не было таких настоящих дам, рыцарей, знаменитых ученостью, а не одной только храбростью, и удивительного созвездия трубадуров. Турниры, состязания поэтов и музыкантов, теологические диспуты и всамделишные войны составляли жизнь этого двора, и все сколько-нибудь заметное в тогдашнем христианском мире стремилось попасть туда. Там Блондель познакомился с юным Ричардом.
Когда в замковую залу неудержимо стремительной властной походкой вошел огромный, перепоясанный мечом человек лет двадцати, нетерпеливыми движениями плеч на ходу сбрасывая плащ, Блондель не сомневался, что это и есть Аквитанский герцог. Плащ мчались подхватить на лету двое слуг, но он не обратил на это внимания. Зато заметил Блонделя. Поскольку арфа у ног не оставляла сомнения в занятиях молодого человека, герцог сразу обратился к нему:
– Как тебя зовут?
– Блондель.
– Ты приехал с де Борном?
– Да.
Ричард поморщился:
– Слишком своеволен твой Борн. Но он друг мне. Сколько тебе лет?
– Восемнадцать.
– Мечом владеешь или только арфой?
– Я был при осаде Лиможа и Экса. Спросите у де Борна, как я себя вел, да хоть у короля, вашего отца, он посвятил меня в рыцари, – Блондель поклонился и тут же выпрямился, с юношеским вызовом глянув герцогу в глаза.
Ричард ответил веселым смехом. Он был влюблен в войну.
– Ну вот и славно, что приехал. Сегодня вечером покажешь мне свое искусство. Я тоже спою что-нибудь.
Пели они вечер и ночь напролет, и следующий вечер, и следующую ночь. Дружба началась внезапно и захватила обоих без остатка, как бывает только в юности. Ричард поселил Блонделя рядом со своими покоями. Новые друзья без конца разговаривали, пили вино и очень быстро стали сочинять вместе. Блондель подбирал мелодию, Ричард набрасывал слова, Блондель добавлял что-то свое, и сирвента рождалась на глазах:
Ричард Львиное Сердце был, наверное, идеальным рыцарем. Он обладал высшими доблестями рыцаря, всеми добродетелями рыцаря и всеми недостатками рыцаря. Голубоглазый блондин почти двухметрового роста в век коренастых кряжистых людей, способный кулаком свалить быка и усмирить готовых к мятежу баронов, галантный на балу и свирепый в сражении, один из знаменитых трубадуров эпохи, он был не просто рожден на троне, но и создан для трона. Хотя король любил войну куда больше, чем дела правления. И она вполне отвечала взаимностью. В борьбе с отцом и братьями он приобрел боевой опыт, так что трон не достался даром. Но в полную силу военный талант раскрылся в Крестовом походе. Каждый раз выходя из боя осыпанный стрелами как еж, Ричард не проиграл ни одного сражения. В тот век не было равного ему полководца.
Короля любили за великодушие и отвагу и служили как никому другому. Однако от зависти и подлости не застрахован никто.
После Крестового похода Ричарда захватил в плен Австрийский герцог. Долго никто не знал, где он. Почти два года Блондель бродил в поисках друга по всей Германии. И неизвестно, что бы вышло, если бы не сирвента. Пленный король пел на стене Дюрренштейнского замка:
Это была их сирвента, и, конечно, Блондель узнал голос Ричарда, а потом увидел его самого. Когда де Нель вернулся в Аквитанию с письмом от короля, Алиенора отправилась к императору. Она снова была той самой королевой, которая скакала верхом по пустыням Святой земли и держала баронов Аквитании и Англии в восхищении и страхе. Ричард вернулся – и оказался хорошим королем. Всего за четыре года Англия стала еще могущественней, чем при Генрихе. А сколько бы он мог успеть, если бы не злополучный арбалетный болт при осаде Шалю-Шаброля.
Надрывный рев гарольда слышен был во всей округе. Мост опустили. Королевский посланник въехал в замок.
– Вам надлежит в течение недели прибыть под стены Шато-Гайара, который Его Величеству угодно было осадить три дня назад, – скучным надменным голосом объявил королевский посол. Блондель не помнил, чтобы с ним так говорили. Правда, после смерти своего короля он редко выезжал из замка. Не был и на коронации Иоанна, отговорившись болезнью. И тот, видимо, сомневался в верности друга своего брата. Оттого посланцу и было сказано говорить таким тоном, словно де Нель уже чем-то провинился перед ним. Разодетый в пышные перья и позолоченные латы спесивый юнец раздражал Блонделя. В его время так не одевались и себя не вели, даже если было приказано. Он уже был наслышан о первых подвигах нового короля, как тот перерезал горло пятнадцатилетнему племяннику – сыну погибшего брата Джеффри, силой увез невесту у Лузиньяка, верного до тех пор вассала короны, – и не потому, что влюбился, а оттого что захотел ее приданое. И ехать никуда не собирался.
Де Нель был хотя и пониже покойного короля, но на голову выше Иоаннова посланца и с удовольствием смотрел на него сверху вниз. Он был в свои сорок грозным воином, сильным и гибким, как хищный зверь. В серых, с длинными ресницами, внезапно темневших его глазах сейчас читалась откровенная угроза. Небольшие холеные руки, привыкшие перебирать струны и ласкать нежную женскую кожу, отлично умели обращаться с мечом. Но ему не за что и незачем было воевать.
– Передай королю Иоанну, – сказал Блондель, медленно произнося слова, так что каждое из них звучало отдельно и долго еще звенело, как монета, отскакивая от пола и стен большой замковой залы, – что я верно служил королю Генриху, его отцу, он был славным королем и посвятил меня в рыцари, я служил Ричарду Львиное Сердце, который удостоил меня своей дружбой, он стал бы великим королем, если бы не случайная смерть. Однако никогда не было на свете рыцаря благороднее, даже своего несчастного убийцу король велел отпустить. Но Иоанну, уже запятнавшему себя злодеяниями, я не приносил оммажа и служить не стану.
– Понимаешь ли ты, что говоришь, рыцарь?! – воскликнул посланник. – Ты вассал и должен служить сюзерену несмотря ни на что. Не твое дело судить королей. Твой двоюродный брат Гийом де Нель уже стоит под Шато-Гайаром со своим отрядом, и другие французские рыцари тоже. Король расправится с врагами, придет сюда и сроет твой замок! Опомнись и вспомни свой долг!
– Я все сказал тебе. Брат мой волен поступать по своей воле, а я по своей. Я не боюсь Иоанна. Ты видел этот замок. Как думаешь, скоро ли королевские войска возьмут его штурмом? Запасов продовольствия у меня на полгода, и я могу их еще увеличить. За это время не одна Нормандия, а Пуату, Прованс, Овернь и Лимузен загорятся войной против вас. Да и английские бароны долго ли будут верны Иоанну?! Не уверен. Теперь ступай и не трать лишних слов. В моем замке нет для тебя ни еды, ни ночлега.
Шато-Гайяр так и не был взят войсками Иоанна. Гийом де Нель погиб при штурме крепости, но поскольку путаница при описании битв и других важных событий неизбежна, в хронике похода было записано, что погиб Блондель. Король Иоанн вскоре потерял большую часть французских владений, оставленных ему предками, и английские бароны отказались последовать за ним на континент, чтобы вернуть их. Зато заставили короля подписать Великую хартию вольностей, но это совсем другая история. Вскоре он умер, и, по мнению многих, это было лучшее, что он сделал для страны. Ни английские, ни французские короли больше никогда не называли своих детей Иоаннами.
Битва при Ватерлоо не начиналась долго, до полудня. Словно шла какая-то возня, суета в канцелярии вечности, что-то решалось, согласовывалось, пересылались с этажа на этаж бумаги, сновали озабоченные клерки, в папки подшивались последние листки. А сам Сценарист все еще размышлял, стоит ли вмешиваться в постановку великой драмы.
Полк Анри стоял в резерве. Мрачные, недовольные бездействием гвардейцы видели первую атаку французской пехоты на Угумон и контратаку британских кирасир, мимо них проскакали бригады Фарине и Тревера, которых Наполеон бросил на англичан.
Время тянулось невыносимо, изматывающе медленно. Анри стоял в группе генералов, Лефевр-Денуэтт показывал куда-то за холм – там видна была колонна в темных мундирах, только никак не получалось разглядеть, были они черные – прусские, или французские – синие. Но она еще далеко. В любом случае пара часов у императора есть.
И вот он – миг. Сигнал к атаке. Впереди Ней с перекошенным лицом. Потом он уходит куда-то вбок, его сменяет Мийо. Анри вел свой полк. Они шли медленной рысью, словно не было английской батареи. Обернулся к своим, искры засверкали в серых глазах, его уже захватила придурковатая лихость атаки: «Выше головы, картечь не дерьмо!» Слева на рыжей лошади скачет полковой адъютант Жерар, добродушный хвастун, он чем-то напоминает ему Бертрана, сзади на серой – пожилой ветеран, майор гвардии, кажется, все повидавший на своем веку. Вечером они разговорились об Испании – Анри там не был, а гвардеец не был в России. Он угрюмо вспоминал про Сьерра-Леоне, Анри молча слушал. Пожалуй, одно другого стоило. Но сейчас там, за английскими каре, была победа! Уже галопом они взлетели на холм, готовые обрушиться на англичан всей накопленной яростью, – это был пик атаки. Виват, император!
Вдруг на полном скаку лошадь Анри сорвалась в овраг – перед сражением его не заметили. Он стал могилой не только полка Анри, а всей бригады. Эскадрон за эскадроном, овраг наполнялся телами людей и лошадей, пока оставшиеся не перешли его по трупам. Они доскакали до английских каре и были встречены пушечным и ружейным огнем. Мощь атаки иссякла в овраге. Эскадроны потеснили врага, но не прорвали каре. И вторая атака захлебнулась, как первая.
Анри не видел этого. Он только видел, как огромное серое лошадиное брюхо, заканчивающееся гвардейским майором, рушится на него, почувствовал резкую боль и отстраненно уже заметил, как неестественно выгибается собственное тело. Какое-то время он видел вокруг темноту, пока кровь не хлынула изо рта. Дети, Ив, император – ничего этого он не вспомнил. Оторванная нога Бертрана медленно проплывала перед глазами. Потом ничего не было.
Сколько себя помнил, он всегда любил море. С детства завораживали картинки с кораблями, мачтами, дымком от пушечных залпов, голубыми волнами. Волны почему-то всегда рисуют голубыми или синими с белой пеной, хотя в жизни он никогда такого не видел – они или светло-бирюзовые, почти зеленые, или серые, черные. Он любил море всякое, в любую погоду – и тихое, ласковое, и громовое, ревущее, вроде как он на своих бояр, чувствовал связь, родство с морем, может, предощущал, как знать, что и погибнуть ему придется от моря. Ох, на минутку бы увидеть его сейчас, подышать соленым ветром, легче бы стало. Тоска, суша.
Вскочил, сделал два шага по комнате, уперся в стену, отошел, резко сел на кровать, привалившись спиной к высоким подушкам, затянулся трубкой. У двери стоял навытяжку гонец, драгунский капитан в залепленном грязью мундире. Стараясь унять дрожь в коленях, деревянным голосом, односложно отвечал на вопросы о нарвском разгроме. Он нагнал царя в Новгороде, ни жив ни мертв, вошел в дом, который ему указали, жалея, что уцелел – царский гнев страшнее шведской пули.
Петр, уставившись на него немигающим взглядом, пыхтя трубкой, неожиданно сказал:
– За битого трех небитых дают. Я воевать начинаю только. И, жестом подтверждая, велел капитану: – Налей, выпей с дороги.
Тот подошел к столу на негнущихся ногах, налил водки, залпом выпил, не закусывая.
Понял, что снова уцелел – государев гнев прошел мимо. Вспомнил свойственника, стрелецкого сотника. Всей вины его было, что не донес о бунте, – на Москву с полком не ходил, копал репу в своем огороде – семью-то нужно кормить, царево жалованье вон за сколько годков не плачено. Изломали на дыбе бедолагу заодно с другими, вырвали ноздри, били кнутом и сослали навечно в сибирскую глушь – спасибо, что не убили, пожалел его страшный князь Ромодановский.
– Другую армию соберу, офицеры, генералы новые будут, молодые, – распалялся Петр. – Солдат обучим лучше французских, саксонских, шведских. Пусть и пять, и десять раз побьют – все равно пересилим.
А душа ныла как зуб, от тоски, – и как наваждение, поднималось дымчатое марево морского тумана, кажется, запах его чувствовал.
Снова порывался ходить по комнате, но негде было, сел за стол. Кивком головы отпустил офицера. Вена поперек лба набухла, глаза тяжело уставились в одну точку. Все труды, надежды, мечты за последние два года – все рухнуло в один миг. Даже когда мальчишкой бежал от сестрицы Софьи в Троицкую лавру, кажется, не было так трудно и страшно. Но за страхом крепла непонятно откуда, разве из тех детских морских фантазий взявшаяся уверенность: «Одолею».
За три недели в Новгороде он выкопал вокруг города рвы, организовал ополчение, отправил Шереметева с конницей под Псков со строжайшим наказом искать неприятеля, устроил смотр гвардейским полкам, пришедшим из-под Нарвы, сам назначил новых полковников – уже, кажется, было чем встретить Карла, если после Нарвской победы тот решит идти на Москву.
Теперь, поручив командование Репнину, спешил в Москву впереди потешных, гвардии. Взял с собой в возок Меншикова и драгунского капитана, прискакавшего первым гонцом после Нарвы, – куда определить его, еще не решил, но парень понравился – умен, сметлив, такому дело найдется.
Заночевали в Валдае на постоялом дворе. В пути прихватила непогода, снег с дождем, государь застудился в возке, лечился сейчас полуштофом водки, настоянной на кореньях.
За ужином Алексашка Меншиков балагурил, старался отвлечь от тяжелых мыслей, смешно рассказывал про польского короля Августа и его успехи у женщин, изображал в лицах и самого короля, надутого спесью безмозглого гусака, и его последнюю пассию, кажется, бывшую любовницу шведского Карла XII. Петр Алексеевич после третьего стакана помягчел, расслабился, смеялся до слез, глядя на Алексашкины художества. Тот отбегал к двери, задирая камзол, кланялся, нарочно сбивая оттопырившейся шпагой со столов светильники, хватал стоявшего истуканом усатого капитана Голикова, крутил, наклонял в разные стороны, представляя его подругой Августа Польского. Хитро подмигивая перед каждой сценкой, не забывал завернуть крепкое матерное словцо по адресу его польского величества.
Петр знал из секретных донесений, что все это правда, и главным было совсем не беспутство и мотовство Августа, это бы ладно, не жалко, а небрежение государственными делами, легкомыслие и ненадежность, о которых согласно писали и польский, и саксонский поверенные. Ясно было – только что заключенный с Польшей союз против шведов особых выгод не сулил, помощи от Августа не дождешься, да что ж делать, раз лучших союзников не нашлось. Третий член антишведского альянса, датский Христиан, боязливый и нерешительный, тоже не вызывал в Петре добрых чувств.
Государь резко поднялся, глянул на Меншикова, показывая, что представление окончено, и пошел спать, яростно скрипя половицами.
«Одолеем, должны одолеть, – кряхтел Петр Алексеевич, ворочаясь на неудобной перине. – Деньги нужны, много, люди нужны честные, умные, да где их взять?»
Торопливо вскочил, пересек комнату, бухнулся на колени перед иконой. Молился истово, страстно, сам не помнил, когда так молился. Просил помощи в одолении врагов, сохранения от боярских заговоров, сил вытащить страну из дерьма, нищеты, невежества, чтоб стать вровень с цветущей горделивой Европой.
– А что в Новгороде попов Твоих с монахами заставлял рвы копать, велел кнутом бить ослушников, так то ж не для гордости своей, для обороны Отечества, рук не хватает, а эти морды отъели, в три дня не обгадишь, тяжелее кружки с вином ничего не поднимают. Прости и этот грех, Господи, видишь же, не для себя стараюсь. – Передохнул, и свистящим шепотом, слова не шли: – Господь Всемилостивый, Всемогущий, воля Твоя, помоги город построить, новую столицу на море, парадиз истинный, как Амстердам, чудо голландское, с каналами, с островами, простри длань свою над ним, защити, не дай погибнуть замыслу моему.
Так же торопливо снова лег, натянул одеяло, застучал коленками и затих.
На вопли прибежал Алексашка, благо спал близко, в соседней комнате, стал успокаивать, нежно, ласково гладил по голове, по рукам. Петр немного стал приходить в себя, уже не бился в припадке, диковато озирался по сторонам, слезы двумя струйками стекали по бледному лицу.
– Все хорошо, ну посмотри, все хорошо, я здесь, вон Голиков стоит за дверью, охраняет, я ему не велел входить, все спокойно, – приговаривал Меншиков, положив голову царя себе на колени и убаюкивая его как опытная сиделка.
Петр медленно успокаивался, вздрагивая не в такт Алексашкиным поглаживаниям и сглатывая последние слезы. Со всеми заносчивый, дерзкий, Алексашка Меншиков с Петром был совсем другим. Петра он любил искренне, честно, готов был за него в огонь и в воду, в случае чего не задумался бы и умереть, ни одну бабу никогда так не любил. Старался угадывать желания, слушал, впитывал, денщикам, которые у Петра были вместо слуг, делал подарки, чтоб вовремя доносили, о чем государь думает, чем занят, гневен или в добром расположении. Что баба, толку-то от нее, кроме плотских утех, а с царем были связаны все замыслы, честолюбивые мечты, вся суть жизни. Да и не забывал никогда Александр Данилович, что был ничем, ни родовых имений, ни боярства, ни дворянства за ним не водилось, вознесен наверх одним царским капризом, заступников, кроме Петра Алексеевича, у него нет, одни враги – наушники да завистники. Жадный до всякого добра, денег, чинов, славы, надменный, непокорный, с Петром Меншиков был мягким, предупредительным, ласковым, терпел и грубое слово, и палку. Истово, всей душой, помыслами служил государю.
Припадок прошел, он сидел на постели обессиленный, окруженный подушками. В голове было мутно, вроде и пьянства никакого в последнее время не было, может сказалось напряжение этих недель в Новгороде, как-то весь обмяк, выдохся. В голове почему-то неотступно вертелась мысль, что вот он отвоюет сейчас у шведов устье Невы и построит там город, новый Амстердам, свою столицу на Балтийском море.
Сколько часов провел он в детстве, разглядывая гравюры с волшебным старинным городом на морском берегу – их привозил ближний боярин Борис Голицын. Каналы, дворцы, каменные дома, улицы, прямые как стрела, – когда он наконец увидел этот город своими глазами, точно такой, как на гравюрах из детской мечты, понял, что не сможет ни жить, ни спать спокойно, пока не построит такой у себя вместо постылой убогой Москвы. Гнал ее прочь, эту мысль, какие города, войну вести не на что, денег только и было, что проиграть одну битву, но она возникала и возникала снова в его расслабленном, туго, словно с похмелья, соображающем мозгу.
Всю дорогу до Москвы государь был не то что неприветлив, а сосредоточен, прерывать его мысли никто не решался. Велел ехать сразу в Преображенское.
Голикова поставил на входе, сказал никого не впускать, буркнул, чему-то своему усмехнувшись: «Вот тебе первое поручение», – и вошел внутрь.
Капитан только через пару дней понял смысл этой усмешки. Тогда, придя в себя после припадка, Петр определил Василия Голикова в денщики. Тот понемногу перестал бояться, обвыкся вокруг царя, не зная еще, радоваться или печалиться своей новой должности. Меншиков подошел, ткнул кулаком в бок: «Дурак! Благодарен будешь». Засмеялся покровительственно. Василий после обнаружил у себя в кармане десять целковых – за что дарил, неизвестно, но деньги были очень кстати, – поизносился.
Петр третьи сутки из дому не выходил, ни за кем не посылал, докладов не слушал, в течение дел не вникал. Ходил, слонялся по комнатам, думал. Деятельность его, столь необходимая после Нарвы, не допустившая в самые опасные первые дни ни растерянности, ни трусости, сошла на нет. Никому, даже самым близким, даже другу-наперснику Лефорту, если вообразить того вдруг воскресшим из мертвых, не сознался бы в охватившем его ужасе. Только сейчас, через несколько недель после нарвского разгрома, он вполне осознал, в каком положении оказался.
Казна пуста, армии нет, страна разорена восстаниями, неудачными войнами, междуусобными дрязгами, сильный и наглый враг у ворот. И опереться-то не на кого. Боярство, бородачи льстивые, угодливые, рады, небось, до смерти его неудаче, у-у, Третий Рим. И угораздил же Господь этого киевского князя, как там его, Владимир, кажется, воспринять православие из Византии. Вот уж, воистину, удружил. Жили бы сейчас как люди, не отгороженные от всех стеной, нет, понравились ему ризы поповские, обряды пышного великолепия, империя сказочной мощи. Политики хреновы, етить твою. Накрылась империя турками-османами, с Софией, с попами, с василевсами, нам осталось расхлебывать веками пышное это великолепие с голой задницей. Одни расхлебываем-то, одни, отщетинились от всего света гордостью, высокомерием, обрядом этим шутовским. Неучи, холопы негодные, дураки, спесью надутые.
Это что же, крамольные мысли, богохульные? Князь-кесарь и за меньшее на дыбу вздергивает. Господи, прости, уж все равно, какие есть, навеки теперь крещеные православные, хотя православие это вот где, Господи.
Встал к образам на колени, перекрестился, но молитва не шла, из самых каких-то глубин детской памяти пришла картинка, как бросали старика Матвеева на стрелецкие подставленные копья, стрельцы вопили дурными голосами: «Любо, любо!», вспомнил, как Милославский топал ногами, кричал на него, на мать, вскрикнул, судорога прошла по телу. Нет, теперь уж он их не боялся, давно уже чувствовал себя самовластным государем, все делалось по его воле, мигнуть достаточно, и любая голова полетит с плеч, но в детских воспоминаниях все равно была боль, всегда острая, резкая боль, никогда уже от нее не избавиться, лучше не вспоминать, опять кончится припадком, а Алексашки нету под рукой, послать, что ли, за ним, нет, про другое нужно думать, про войну, где взять людей, денег, Господи, как хочется быть царем в нормальной стране, в Голландии какой-нибудь, Англии, милое дело. Города строить, верфи закладывать, заводы, балы давать, законы принимать, чтобы торговля процветала, наука, ремесла, люди жили счастливо. Пройти по красивому городу или в карете проехать, видеть улыбки, беззаботные лица. У нас глянешь, хоть бы кто улыбнулся когда, одни угрюмые рожи с похмелья, только и смотрит, чего бы у соседа стырить или кому в ухо дать. Не привел Господь. А как хочется, чтобы страна была сытая, люди вежливые, без дикости. Эх, указ, что ли, издать специальный, велеть улыбаться друг другу при встрече, а кто не станет, тому двадцать палок для первого раза. Так и видишь улыбки-то эти.
Дума боярская! Только и горазды бахвалиться друг перед другом древностью рода да местами прадедов. Бездельники! Назад хотят, в дедовском веке жить. Не выйдет. Прошло их время. От одной знатности толку немного, и от худородства тоже. Как сказал тот стрелец, мимо него идя к плахе: «Посторонись, государь, я здесь лягу». Такое захочешь – не забудешь. Одно древнее это упрямство, что у стрельца, что у боярина. Скорее дыбу вытерпит, на колесе сдохнет страшной смертью за веру и дедовский обычай, чем думать начнет по-другому, поймет, что отечеству надобно. Не знатность, годность к делу нужна. Людей нужно молодых, энергичных, образованных на европейский лад, чтоб служили не за страх, государству были настоящей опорой. Верные исполнители надобны, точные, надежные. Но и без других людей нельзя, умом дерзких, бесстрашных, с искрой Божьей. Помощники нужны, а то во всем один, простой вещи поручить некому: или украдет, или дров наломает, а иной раз то и другое вместе.
Жалел ли он людей, ближних и дальних? Переживал ли о пролитой крови? Нет, никогда. Упрямство это было и в нем самом, и в его дядьях, свойственниках, сподвижниках – эка невидаль. Слишком его вокруг много, и цена ему – ломаный грош. Ценил он мастерство, деловитость, любопытство к новому и превыше всего терпеливую способность достигать цели. Ничего этого не было в замшелом московском духе. А крови он не боялся. Наверное, с той минуты в отрочестве, когда злоба на сестру, Милославских, стрельцов пересилила страх. И он из ребенка вдруг стал – царем.
Петр вышел на шум, доносившийся из ближних комнат.
Князь-кесарь стоял перед Васькой Голиковым в распахнутой шубе, палку держал в одной руке, шапку в другой – натоплено было жарко, дышал тяжело, уже осип от крика, глаза того гляди выскочат из орбит, вращаются страшно. У бедного Голикова ружье в руках ходит от страха, сам вот-вот грохнется на пол в обморок, бледный, но отвечает твердо: «Государь занят, никого пускать не велел». Остальная стража давно уже попряталась: не выполнить царский приказ – разложат на лавке и ввалят палок немерено, а выполнить – еще хуже. Шутка ли, перечить самому Ромодановскому, тут уже пахнет кнутом и дыбой.
– Молодец, против князя-кесаря выстоял, далеко пойдешь, – хохотнул Петр. – Не шуми, твое кесарское величество, – царь усмехнулся, глядя на правителя своей тайной канцелярии. – Я велел никого не впускать, он службу несет исправно, за это награждать нужно, а не бранить, остальные-то вон все кто куда, боятся тебя больше, чем меня, – сказал чуть ли не с завистью. И добавил в никуда, в пространство: – Тебя я поставил, хоть и шапку перед тобой ломаю, равно как перед царем, и другим велю то же делать, а меня Господь помазал. Власть наша от того разная – одна от Бога, другая от царя. – Посмотрел на князя-кесаря: – Так что не зарывайся, милостивый государь-кесарь. Ну проходи, раз пришел.
– Нынче скучно у нас, – рассказывал Петр. – Воевать надо, да нечем. У меня в казне денег нет, у бояр одни вотчины, тоже много не отымешь, купчишки слабы еще, про мужика и говорить нечего, а сундуки монастырские ты трогать не велишь, так? – сказал и, не поворачиваясь, по одному только сопению за спиной, почувствовал, как напрягся князь.
– Нельзя их трогать, – ответил твердо и, посмотрев на обернувшегося к нему государя, добавил: – Денег их брать нельзя, а власть можно. Гордыню их сломить окончательно, заставить тебе служить, как холоп любой служит, кормить со своей руки. Тогда ты им будешь господин.
– Да не о том речь. В государстве одна власть – царская, другой не бывать. Я всем господин, передо мной все равны – что холоп, что патриарх, что ты, князь.
Ромодановский при сих словах бухнулся на колени и пополз к царю, отбивая поклоны.
– Ну ладно, ладно, не обижайся. У тебя перед другими заслуг много. Предан, смел, прям. И первейшая среди прочих – честен. Казну какую хочешь можно на сохранение отдать – полушки не возьмешь, еще и своего прибавишь. Это среди наших качество редкое из редких, – усмехнулся с горечью, поднимая князя-кесаря. – Уж я-то знаю. Оттого и возвысил тебя. Скажи, что делать? Деньги нужны. Вот ты зачем пришел, ради каких дел через пол-Москвы ехал ко мне, на Голикова кричал, дыбой угрожал, я слышал, требовал пропустить, что хотел мне сказать? Или заговор какой открылся новый, одно к одному?
– Заговоров, слава Богу, нет, все спокойно, да и я на страже, а людишки такое болтают, что иной раз волоса дыбом становятся, откуда берут да как не боятся, зачем тебе знать, с этим я сам разберусь, – усмехнулся. – Кричат, ты и сам ведаешь, что иноземцы царя опоили зельем, не продохнуть русскому человеку от проклятых жидов да немцев.
У царя при этих словах верхняя губа вздернулась и заходил кадык на шее, но ничего, смолчал.
– А монастыри разоришь, еще не то заголосят, запричитают – пришествие Антихриста, – бесстрашно продолжал Ромодановский.
– Хватит, – оборвал Петр. – Про истинно русское непобедимое православное слышали уже от преподобных, от патриарха, чтоб им всем… И как дает деру православное, смазавши салом пятки, видали. Где деньги взять, ваше православное величество, цезарь-князь?
– Пойдем, – согласно кивнул князь-кесарь, – кое-что покажу.
Петр без расспросов гаркнул:
– Голиков, запрягать!
Втроем подъехали к Романовским палатам на Варварке, Голикова оставили в возке, спустились в подвал, Петр Алексеевич от затхлости и сырости чихал почти безостановочно, все заросло плотным слоем паутины, казалось, что люди сюда не заходили уже много лет. Ромодановский подошел к стене, подслеповато оглядывая кирпичную кладку с облупившейся штукатуркой, что-то бормотал себе под нос, стуча в стену палкой. На шум прибежал заспанный сторож, увидев, кто перед ним, рухнул на колени, Петр вернул его к действительности:
– Два лома и свечу, живо!
Орудуя ломами в тех местах, где указывал князь-кесарь, Петр со сторожем довольно быстро разрушили каменную кладку – она оказалась фальшивой, в один кирпич, за ней была дверь. Ромодановский достал ключ, попробовал открыть, но ключ не поворачивался в заржавевшем замке. Петр оттолкнул его, нажал плечом, дверь не дрогнула, матерясь, разбежался, от мощного удара кусок старой стены проломился, дверь слетела с петель, на вошедших осыпался сверху изрядный слой вековой пыли. Со свечой в руке, отряхнувшись от пыли, огляделся.
– Что это?
– Сокровищница прадеда твоего Феодора Никитича, патриарха Филарета. В лихие годуновские времена, когда царь Борис неистовствовал против всего твоего рода, государь, боярин Феодор с братьями решили собрать и спрятать все семейные деньги и ценности в надежном месте, подальше от всевидящего Борисова ока. Дальше ты и сам слышал – искал, да не нашел царь Борис романовские богатства. Мало кто знал о кладе – только шесть братьев да доверенные слуги, вот и дожил до сего дня в сохранности.
Петр проходил мимо мешков с золотыми рублями, ефимками, монетами иноземной чеканки, соболями, траченными молью, старинными золотыми украшениями с лалами и алмазами.
– Ого, да тут казна, на год мне хватит! – повеселел царь. – А как начнем бить шведа, деньги сразу найдутся. Как узнал про клад и почему раньше не говорил?
– Узнал от родителя твоего, он копилку пополнял при случае, а мне оставлял на сохранение, уезжая в походы и по другим надобностям. Клад этот особенный, кровью предков твоих оплачен. Умирая, государь Алексей Михайлович призвал меня и велел наследникам не открывать сего, разве что будет нужда крайняя в военное время.
– Ну спасибо, выручил! Но колокола обдеру на пушки. Звону много пустого по Москве.
Ромодановский усмехнулся:
– Ничего, выдержим. И хуже бывало.
Обратной дорогой князь-кесарь потрепал Голикова по загривку:
– Не серчай, парень, одному делу служим. Оба мы государевы люди. Каждый службу несет, как может и знает.
Голиков благодарно улыбнулся в ответ. Он даже не обрадовался, удивился. Обидеться на князя не посмел, не такова чина он, букашка, чтоб обижаться на вельможу, перед коим сам царь склоняется, а не уступил тогда, не спрятался со всеми вместе только оттого, что помнил царские особые слова про поручение. Даже и думать не хотелось, что было бы, не выйди Петр вовремя из покоев. А так ничего, обошлось, и царь доволен, и князь-кесарь не гневается.
Петр велел ехать назад в Преображенское, в Москве не остался. Дорогой задремал в возке, вошел в горницу, опираясь на плечо Голикова. Велел лечь с собой в комнате. И сразу уснул, наверное, первый раз легко и беззаботно за последние недели.
Ему снился сон. Это был город, и он вроде бы понимал, что это тот самый город, но в то же время другой. Он был своим, придуманным и одновременно чужим, непонятным. Слышно, как говорят и по-русски, и на незнакомом языке. Что же это за язык? На голландский или немецкий непохоже. Он точно его слышал раньше – вдруг возникло надменное лицо с тщательно завитым париком по обе стороны от щек, где-то он видел это лицо, да и притом много раз, его чеканят на монетах, это король Людовик-Солнце, а вот роскошный парк с королевским дворцом и то, что он любил почти так же сильно, как море, ребяческой восторженной любовью, – разноцветные вензеля потешных огней, он запускал их немало на веселых пирушках в Кукуй-слободе. Узнал этот парк – конечно, Версаль. Понял, что за язык. Но, Господи, где же он?
Это Нева, ну точно, Нева. Прямой берег и вон тот изгиб не забудешь, все-таки он моряк, линию берега помнит точно, а что это там за огни впереди, так много огней?
Мягкий учтивый голос, возникший вдруг ниоткуда, подсказал ему:
– Подойди ближе. – Он подошел. Какой огромный дворец. – Загляни в окно первого этажа, оно открыто, ты можешь даже услышать, о чем говорят.
Первый этаж высокий, но при его росте это нетрудно – да, заглянуть стоило, его взору предстала ослепительная картина. Анфилада комнат, залитых светом люстр в десятки тысяч свечей, все заполнено людьми в изящных европейских платьях, надушенные плавно скользящие дамы в кринолинах, мужчины, многие в мундирах с орденами, другие в нарядных камзолах с драгоценными застежками, пряжками, всюду французская речь вперемешку с русской, сверкание бриллиантов. И все чего-то ждут.
– Они ждут выхода государыни. Ее Величество императрица Екатерина дает бал в честь победы над турками под Рымником, – пояснил невидимый голос.
– Это что за город, кто его построил, когда? – спросил Петр, волнуясь.
– Построил его ты, а город это Санкт-Петербург, столица Российской империи, – продолжал тот же голос.
Санкт-Петербург, столица империи, город святого Петра, его город, все верно, он не ошибся – от этих слов кровь приливала к вискам и начинала кружиться голова.
– Пойдем, покажи мне город, – не велел, а почти попросил царь. – Расскажи о нем.
– Это красивейший город мира.
– Как Амстердам?
– Что ты, куда там Амстердаму, он не уступит ни Риму, ни Парижу, а в чем-то, может, и превосходит их. Видишь, вот гранитная набережная Невы, мосты, ночью их разводят, чтобы дать возможность пройти большим кораблям.
– Сюда к нам заходят большие корабли, шведы им не мешают, мы можем спокойно торговать со всем миром?
– Швеция ни с кем не воюет с тех пор, как ты разгромил ее, она стала небольшой скучной второрязрядной державой.
– Что это за улица, на которой мы стоим?
– Это Невский проспект, главная улица твоей столицы, широкая, прямая, чтоб экипажи могли свободно двигаться в несколько рядов, как ты хотел. Пойдем, я покажу тебе еще кое-что.
– Что это за памятник?
– А ты присмотрись повнимательнее.
– Мне? Это я, каким стану лет через десять-пятнадцать?
– Примерно. Его потом назовет «Медным всадником» один великий поэт, прославлявший тебя, и под этим названием памятник войдет в историю. Прочти надпись.
– Петру Первому Екатерина Вторая. Кто это – Екатерина Вторая?
– Немецкая принцесса, теперь русская императрица, она даже не родственница тебе по крови, но тебя чтит и город твой строит и украшает.
– Это я вижу. А о какой победе ты говорил вначале, в честь которой этот роскошный бал, и что это за дворец?
– Генерал Суворов, великий виртуоз войны, наголову разбил вчетверо его большую турецкую армию под местечком Рымник в Бессарабии. Россия продолжает воевать моря, воюет с Турцией за Черное море, как ты воевал со Швецией за Балтийское. Дворец этот, императорский зимний, роскошью, как ты видишь, превосходит все мыслимые пределы.
– Откуда у них столько денег, у моих потомков? Я только-только наскреб продолжать войну, и так каждый грош на учете. И что, Россия стала империей? – спросил недоверчиво.
– Они богаты только потому, что ты нашел эти деньги, создал на них новую армию, флот, уничтожил шведское могущество и одним броском сделал свою страну одной из главных мировых держав. Ты сделал Россию империей.
– Как диковинно все это слышать, я только что начал войну и сразу все проиграл.
– Что проиграл под Нарвой, с лихвой отыграешь под Полтавой, ты проиграл одну битву, а выиграешь целую войну.
Они снова вышли на Невский. Петр стоял, озираясь. Ему не нравились завитушки на домах, какие-то непонятные фигуры, но город был хорош, хоть и не Амстердам, как он хотел, совсем другой. Он втянул носом воздух. Дух с моря настоящий – соленый, с ветром. Сколько же у них денег. Воруют, небось, как всегда, подумал с горечью. А у меня вечно гроша за душой нет. Живу на казенное жалованье.
– И что, Россия изменилась, стала богатой, горделивой, как Европа?
– Как тебе сказать… Она стала мощной империей, грозной и сильной, многое впрямь как в Европе, даже своя Академия наук есть и в ней Михайло Ломоносов – универсальный гений, болтают даже, что твой сын – похож и умом, и силищей, но… улыбаться люди в ней так и не научились, если ты об этом. Половина ее тебя любит и почитает, другая ненавидит.
Петр вспомнил, как устраивал смотр боярским недорослям – половина грамоте не разумеет, да-а, Академия наук, и надо бы узнать, кто этот Ломоносов. Петр помялся, не решаясь, посопел носом, но спросил неожиданно о другом:
– Скажи, что главное останется от меня, сумею я что-нибудь сделать такое, что сохранится навечно?
– Пожалуй, – ответил голос после некоторого раздумья.
– Что это? Победы мои над шведами, армия, флот, сама держава Российская?
Голос ответил едва слышно, исчезая в предутренней дымке:
– Город.
Бог жил в пригороде. В центре, среди небоскребов и театров, ему было как-то неуютно, неловко. Вообще-то богом он был довольно захудалым, в Пантеоне твердого места не имел и к настоящим делам не допускался, то ли по божественному худородству, то ли за старые проделки. Зато свободу слоняться по мирозданию в свое удовольствие имел ничем не ограниченную, чем и пользовался.
Профессор N., или просто Nikolai (эти имена он часто принимал в путешествиях), был на вид интеллигентный бог, дорого и со вкусом одетый, европейски образованный и ничем не напоминал своих экзотических родственников с их безрассудным гневом и внезапными проблесками милосердия.
Он грамотно делал карьеру. Вовремя поступил в аспирантуру, защитил диссертацию, опубликовал несколько неплохих работ по биологии, перебрался в Америку, поработал несколько лет в разных университетах, преподавание ему наскучило, и вот теперь N. решил поменять специальность, окунуться в бизнес – денег больше да и свободы, без которой он в последнее время очень страдал в чужих лабораториях. Сверхестественными возможностями в земной жизни N. не пользовался, в некоторых реинкарнациях напрочь о них забывал, единственной данью происхождению была привычка собирать поговорки и пословицы про себя на разных языках.
Хуже приходилось с сочувствием. Очень трудно было не реагировать, когда слышал призывы к себе по всевозможным поводам – хотя и знал, что это не имеет ровно никакого отношения к профессору N. Когда люди призывают бога на помощь, они точно собираются справиться сами. И он не мешал им в их делах. Это было, пожалуй, одной из главных его обязанностей – не мешать, если есть хоть малейшая возможность – не вмешиваться. Он все-таки живет не в своем мире, хоть и очень знакомом, но чужом. Иногда N. впадал в транс и перед ним возникали картинки из прошлого или из будущего – время его текло в обе стороны.
Однажды он увидел стального цвета море холодным ноябрьским вечером, равнодушную рябь болтающихся туда-сюда волн и огромного человека с хищными кошачьими усами на надменном лице и свирепым пронзительным взглядом, от которого некуда было деться. Человек, одетый в зеленый преображенский кафтан с красными обшлагами, стоял по пояс в грязной промерзлой воде и командовал спасением моряков с бота, севшего на мель в Лахте.
Русский посланник при французском дворе его сиятельство и превосходительство генерал от кавалерии граф Димитрий Никитич Орловский проснулся рано, не было еще пяти утра, и с таким чувством, будто не засыпал. Что-что, а царский нрав он знал хорошо, слава Богу, с лишком тридцать лет беспорочной службы, нет, милостями не был обделен, что Бога гневить, но и повидал немало. Лежал и вспоминал сейчас, как входили в Варшаву в тысяча семьсот четвертом году. Ах, какое было время! Тридцатилетний бригадир, посланный Шереметевым на подмогу королю Августу с полком пехоты и полком конницы, он чувствовал себя полководцем во главе несметного войска и еще прежде встречи с королем безрассудно искал баталии со шведами. «Горяч!» – усмехался Борис Петрович. Вроде и хорош был фельдмаршал, да все как-то с подковыркой. Может, потому и отослал при первой возможности – поди добудь чести да славы с двумя полками, охраняя сумасбродного короля. Добудешь – твое, заработал, и Шереметев не в убытке, какого молодца воспитал, а свернешь себе шею на пыльных польских шляхах, и ладно, одним конкурентом меньше в жадной до наград и почестей царской своре. Покойней. Хитер фельдмаршал Борис Петрович. Разведка донесла, что вроде небольшой шведский отряд в двухчасовом переходе и, кажется, кто-то из генералов с ним. Ждут подкрепления, чтоб напасть и взять в плен Августа. По тому, что слышал он об этом короле, бестолковом и сумасбродном, туда бы ему и дорога, да черт с ним, с Августом, нужно, чтоб сверкнули задором глаза Петра Алексеевича, чтоб дернул он головой, вскочил порывисто, неся к тебе великанью тушу на тонких, как спички, журавлиных ногах, – обнять, расцеловать. Шереметев лихих, горячих не одобряет, не то царь, тут не расшибешься в лепешку вовремя, не угадаешь, чего нужно, не добудешь ровно в тот момент, когда хочется, ни минутой позже, все, глянет Петр Алексеич сквозь тебя, как будто тебя и нету вовсе, и прощай надежды, карьера, забыли о тебе, поставлен на тебе большой жирный крест. Хоть всю жизнь тяни потом лямку в таком захолустье, что Господь не приведи, чина не выслужишь.
Димитрий не раздумывал долго (может, это и есть Случай, что возносит наверх таких, как Александр Данилович), конфисковал в ближайшем селе все телеги и брички вместе с лошадьми, под вопли мужиков и баб посадил на них свою пехоту и с тремя легкими пушками, которые, отправляясь в поход, слезно вымолил у Бориса Петровича (дал, все же не сволочь, боевой генерал), скорым маршем пошел на шведов.
Розен ушел, хотя Димитрий сам видел его в рукопашной в десяти шагах, – адъютанта Nikolaya задело шальной пулей в тот самый миг, когда, наскочив на генерала, он скрестил с ним шпагу. Ну и ладно, шведы были разгромлены наголову, шутка ли, целая бригада, три полка с десятью пушками, он взял три знамени, все пушки и больше трехсот человек пленными – вот и хваленое бесстрашие викингов, не ожидали они Орловского на свою голову в четыре утра.
После того боя Димитрий пришел к Августу спасителем, потребовал у атамана Данилы Носова два казачьих полка в дополнение к своим двум. Полки были расквартированы здесь же для охраны его королевского величества, не просыхавшего уже вторую неделю в обществе очаровательной Амалии Вишневецкой. Атаман, охренев от такой наглости, дал, хотя и был старше чином и не только не был подчинен Орловскому, но, напротив, по субординации должен был принять того под команду, однако решил, что по нынешним временам с сумасшедшим и скорым на расправу царем все равно понять ничего нельзя, кто наглей, тот и прав, ну его от греха. С четырьмя полками и пятью пушками (остальные пришлось оставить, не хватило артиллерийских расчетов, а основное казачье войско еще не подошло) он бросился на вторую бригаду шведов, шедшую на соединение с только что разгромленной, побил и ее.
Дорога на Варшаву была свободна. Вот так через две недели похода он с веселым королем Августом входил в Варшаву, по праву чувствуя себя завоевателем Польши. За это получил первый генеральский чин, Владимира, золотое оружие и, что много важнее, царское ласковое письмо. Петр Алексеевич заметил молодого генерала.
Сейчас, мучаясь бессонницей на парижской перине, почти пятидесятилетний Димитрий Никитич перебирал все это в памяти, временами погружаясь в короткий беспокойный сон. Ох, много всего было, и Лесная.
«И Батурин», – тут же услужливо подсказывала память.
– Ох, – кряхтел, вспоминая, поеживаясь, Димитрий Никитич, – не на мне, на Александре Даниловиче злодеяние сие.
«А ты, что же, и не был там, и жгли не твои солдаты, и приказывал не ты?» – наступала совесть.
– Мне приказывал Меншиков, а ему Петр Алексеевич, – степенно начинал было Димитрий Никитич, но быстро сдавался, – Да, да, был, и приказывал, но там была война, и потом была Полтава, и все покрыто бессмертной славой.
«Цыц!»
– Это была война, а здесь что же… Ведь я боевой генерал, а не убийца. Я же не Петька Толстой, не Сашка Румянцев. А что делать, что делать? Ладно, отставка, и чинов уже и всего довольно, можно и отдохнуть от государевой службы, но ведь нельзя же и не выполнить царев приказ, может, это и нужно для государства-то, как знать. Но как же и решиться на такое.
Посланник не принял Толстого, сказавшись больным, и впервые за все годы службы задержал отправление дипломатической почты.
Первый консул Nikolai Арцымашев, полковник и бывший адъютант Орловского, очень сочувствовал генералу в нынешних злоключениях. Nikolai проделал с Димитрием Никитичем все шведские кампании, Прутский поход, перешел вместе с ним на дипломатическую службу и был даже офицером свиты при подписании Ништадского мира со Швецией. Он слышал через стенку их разговор с Александром Даниловичем в Петербурге и сегодняшний разговор с Толстым, привезшим приказ.
Из шептаний в Петербурге с Меншиковым знал – дело было в том, что польский магнат, а теперь еще и австрийский посол Иеремия Вишневецкий, кстати старый знакомый Димитрия Никитича и муж прелестной Амалии, стал распространять гнусные клеветнические слухи о высочайшей особе. Якобы Алексей Михайлович к моменту зачатия нынешнего российского императора потомства иметь уже не мог, а у царицы был в это время бурный роман то ли с боярином Артамоном Матвеевым, то ли с начальником дворцовой стражи.
Только и всего, тут бы плюнуть и растереть, что ему, создателю Империи, реформатору, покорителю народов слова какого-то польского выскочки, обиженного судьбой и Августом недоумка. Ан нет, видно зацепило что (а бывало, и на большее не гневался) или нашептали, наговорили петербургские интриганы. Отсюда не разберешь. Да и будет ли лучше, если найдут Вишневецкого мертвым однажды утром, не пойдет ли сплетня еще шибче гулять сама собою?
Nikolai задумался. Причудливые, но неразборчивые картинки мелькали перед ним. Он откуда-то знал уже будущую историю этой новой державы, созданной на его глазах за двадцать с чем-то лет. Боясь себе признаться в странном даре, он видел и расцвет империи – стихи, балы, победы, завоевания, военные мундиры, изысканные туалеты дам, и ее закат в зареве народных восстаний и прогрессивных идей образованного сословия. И захлестывающее безумие безобразного кровавого распада в потоках самовосхваления и лжи. Этот дар – ясное видение будущего, был не единственным. Когда бросался в мясорубку боя, где больше десяти минут никто не оставался невредимым, он знал, что неуязвим – царапины не в счет. Никому бы не смог объяснить, как он это знал, вначале боялся, но гордость была сильнее трусости, рвался в пекло, и как-то в одной из первых стычек со шведами, увидев занесенную над головой саблю, вдруг почувствовал удивительное спокойствие и откуда-то изнутри идущую власть над происходящим. Он знал, что может изменить в любую сторону ход этого сражения, войны, жизни людей вокруг и других людей, которые будут жить после, но что делать этого не нужно, и не было в его голове никаких вопросов и объяснений, почему не нужно, а было простое ясное знание. Про саблю он ничего не успел подумать, как противник его сполз с седла, насквозь прошитый пулей, – что может быть естественней в гуще боя. Но он еще не был уверен в том, кто он, хотя уже шевельнулось какое-то смутное воспоминание.
Он думал о том, что не может позволить Димитрию Никитичу стать убийцей, хотя бы и во имя самого для него святого, слишком многое вместе прожито, а другого выхода судьба не оставила, и он не чувствовал, как обычно, что делать ничего не нужно. Естественный ход событий можно иногда и нарушить.
В тихом американском пригороде профессор N. перебирал в памяти эту историю, прямое продолжение тех бурных событий безудержного XVIII века, и снова не видел другого выхода. Свежая рана еще саднила.
Если б спросили, он бы, наверное, сказал, что был счастлив с Ольгой, даже очень счастлив, хотя счастье это было недолгим и такого сорта, что не каждому под силу. Невысокая, изящная, с королевской осанкой, летящей на ветру гривой черных волос и огромными зелеными глазами, всегда в мини, она своим появлением останавливала поток машин не только в любвеобильном Риме, но и в чопорном сдержанном Париже. Ольга не родилась записной красавицей, но в движениях ее, интонациях, в каждом повороте головы была естественная, сладкая и совершенно неотразимая прелесть.
Они встретились случайно в Париже, в университетской библиотеке (уж кому бы и знать толк в случайностях!), он просто услышал голос, что-то произнесший сзади на полузнакомом языке. О, столько всего и так звучало в этом голосе, что не потерять голову было просто глупо!
Через полчаса, сидя в маленьком ресторанчике в Латинском квартале за столиком прямо посреди улицы, он болтал с обладательницей голоса обо всем на свете и был уверен, что знаком с ней всю жизнь.
Ольга была историком и в качестве научных изысканий занималась историей своей семьи, благо заняться было чем. Ее род, хотя и не столь древний (родоначальник получил дворянство при Иване Грозном, в пору второй опричнины), прославился и на военном, и на дипломатическом поприще. Но интереснее и загадочнее всех был петровский генерал и первый граф Димитрий Орловский.
Ольга рассказывала, он слушал семейные предания Орловских, вдыхая дурманящий запах ее волос. В то лето она сделала открытие.
– Граф Димитрий Никитич вышел в отставку полным генералом и поселился в своем большом новгородском имении, – говорила Ольга, – занимался хозяйством, писал «Историю петровской дипломатии», раз в год, 5 ноября, ходил в церковь, ставил пудовую свечу и истово в этот день молился. При этом был он, по обычаю века, вольнодумцем, к исповеди не ходил и никаких других обрядов не соблюдал.
Nikolai слушал все это с веселым удивлением и даже некоторым замешательством – разве когда-нибудь могло бы ему прийти в голову, что женщина, в которую он влюблен без памяти, будет не только раскапывать эти забытые тайны, но ему же их пересказывать. Судьба иной раз уж слишком не прочь поразвлечься.
– Я сопоставила дату, когда царь Петр слег после ноябрьского купания в Балтийском море, – продолжала Ольга, – с датой получения Орловским злополучного приказа. Они совпали почти день в день. Димитрий Никитич бессмысленно тянул время, хандрил, уехал зачем-то в Голландию, якобы проверить, как идет строительство корабля, заказанного в Амстердаме Сибирским товариществом, как будто голландский посланник Матвеев без него бы не управился, а через два месяца вдруг получил от петербургских друзей известие, что государь очень плох, не встает и почти лишился речи. Тогда, говорят, в своем парижском доме он бухнулся на колени, где стоял, и полз до иконы Божьей Матери, отбивая земные поклоны. Домочадцы решили, что он молится о здравии царя. Теперь-то я понимаю, что он чувствовал, какая гора свалилась у него с плеч, – рассказывала Ольга. – Я думаю, это само Провидение явилось, чтоб спасти ему жизнь и честь. Как иначе объяснить, что двужильный царь, которого ни пуля, ни сабля не задели ни разу в бесконечных походах, умер от пневмонии, искупавшись в холодной воде?
Провидение смотрело на нее с безграничной нежностью, усмехаясь внутренне и дивясь точности ее догадки. Конечно, царь к тому времени уже сильно болел, купание стало только последней каплей, но смерть могла бы и повременить несколько лет. Ему было с ней удивительно хорошо, все остальное было неважно, когда они вместе, ничего, кроме них двоих, не имело значения. Сейчас, после ее рассказа, он снова увидел могучего царя Петра по пояс в ледяной воде спасающего матросов с тонущего в заливе корабля. И упрямо мотнув головой, отгоняя видение, повторил себе, что не мог тогда не вмешаться, не мог обречь Орловского на застенок и дыбу.
– Ты знаешь, милый, – задумчиво говорила Ольга, это было в какой-то из следующих дней их стремительного романа, – я все думаю об этом Nikolae Арцимашеве, адъютанте Димитрия Никитича, он личность загадочная, я ничего не смогла найти о нем ни до, ни после службы с Орловским, возник ниоткуда, как черт из табакерки, и провалился неизвестно куда.
Nikolai хмыкнул.
– А ведь он был очень близким Орловскому человеком, не раз спасал в бою, генерал явно с ним советовался по самым разным, иногда и тайным, делам, – продолжала Ольга. – Посмотри. – Она протянула ему ксерокопию. – Я нашла это в книге по французской живописи XVIII века. Полковник N. Арцимашев. Художник неизвестен. – Она взглянула на портрет и перевела с него взгляд на Nikolaya. – Господи, так вот что не давало мне покоя весь день. Как вы похожи! Так, если убрать парик, мундир.
Ольга закрыла портрет руками, оставив только лицо. Она снова взглянула на Nikolaya, их взгляды встретились.
Он мысленно в который раз возвращался в то мгновение. Ну что она могла понять со своей женской интуицией, пусть во сто крат усиленной любовью. И все-таки поняла.
Прошло месяца полтора, упоительная расслабленность и беззаботность чередовались с чудовищным нервным напряжением, а редкие, но бурные ссоры со счастливыми примирениями, полными взаимной нежности и восхищения друг другом. Но все это было на поверхности, а внутри была мучительная недоговоренность, растерянность и только-только возникшая трещинка страха.
Как-то они довольно долго шли по набережной Сены мимо бесконечных лотков букинистов. Она спросила, неожиданно совсем по-другому взглянув на него:
– Кто ты?
– Сейчас… человек, обычный человек.
– А тогда, там?
– Какая разница?
– Ты не понимаешь. Ольга изумленно уставилась своими зелеными глазищами. Грива темных волос взметнулась и рассыпалась по плечам. – Я просто земная женщина, у меня одна жизнь, я не могла быть здесь, – она топнула ногой, – двести лет назад с Орловским, в Москве с царем Петром, и через тысячу лет не смогу решать судьбы мира с потомком китайских императоров, да и к чему это мне, у меня земные чувства и земные желания, я хочу жить и любить здесь и сейчас. Понимаешь, милый, у меня нет другой жизни и я хочу прожить ту, что есть, с обычным земным мужчиной.
Она была права, совершенно права, и как бы ему ни было больно, он принимал ее правоту, как четки, перебирая хитросплетения этой истории в ночной тишине университетского городка. Он был почти всемогущим и ничего не мог сделать, ничем не мог помочь ни ей, ни себе, тем более что естественный ход событий, как известно, нельзя нарушать, это вносит путаницу в мироздание и приводит к непредсказуемым последствиям.
© Евгений Брейдо, 2016
© «Время», 2016
Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2017
В данном случае – приглашение на работу.
Подряды на постройку и ремонт жилых домов.
Аэропорт им. Джона Кеннеди в Нью-Йорке по первым буквам имени и фамилии президента – John F. Kennedy.
Это стихи замечательного поэта Оли Рожанской, случайно и трагически погибшей несколько лет назад. Думаю, что Оля не была бы против их использования в романе.
Булат Окуджава.
Приписывается Бертрану де Борну или Ричарду Львиное Сердце. Перевод взят с веб-портала «Монсальват».
Перевод взят с веб-портала «Монсальват».