Чего он никогда не умел, так это заключать надежных мирных договоров. К чему идти на компромисс, если можно выиграть еще одно сражение?! А проиграть с такой армией он не может. Амьенский мир был хорош для французов, но хватило его всего на год. Слишком мало оказалось согласия и сильна взаимная злоба. Англичане не были разгромлены, как австрийцы, не хотели ничего уступать. Войне нужна была свежая кровь и они сумели впутать русских, а надеялись еще и пруссаков.

Одним махом перепрыгнуть Ла-Манш не удалось – адмиралы ни на что не годны, и война погнала армию в другую сторону – к Рейну. Его ворчуны дошли туда за три недели, а еще через две он поймал в хитрую паутину своих корпусов жирную муху – 85-титысячную армию Мака. Самоуверенный доктринер до самого конца не верил, что со всех сторон окружен – он проводил стратегические маневры, в его заполненной пустыми схемами голове неприятель был отрезан от линии коммуникаций и уничтожен. Зато генерального сражения удалось избежать, запертая в Ульме армия сдалась и крови пролилось меньше, чем обычно. Но война на этом не кончилась, одной победы оказалось мало.

Теперь русские соединились с австрийцами возле крепости Ольмюц, у них прекрасная позиция и больше войск, чем у него. Атаковать глупо, а выжидать опасно – время работает на них. Нужно как-то выманить их оттуда.

Его мозг, созданный для военных головоломок, жадно набросился на новую задачу. Перед глазами возникла местность с прямоугольниками войск союзников, потом праценское плато и окружающие долины, занятые собственной армией. Войска пришли в движение: поскакала кавалерия, ровные пехотные линии затрещали залпами, синие каре двинулись вперед, голова содрогнулась от грохота пушек и в ней внезапно стали появляться неясные еще картинки будущего сражения. Одни он тут же отвергал, на других останавливался подробнее и они становились яснее, но потом тоже уходили, наконец, несколько последних завладели его сознанием, перекручивались в воображении так и эдак и он стал уже проборматывать имена командиров, номера корпусов и дивизий. Мысль стремительно летела вперед и была точна, кажется, он поймал за хвост эту жар-птицу. В такие моменты, а он знал их хорошо, все суетное отступало, мелкое тщеславие и безбрежное честолюбие его больше не имели значения, так же не было смысла ни в победе, ни в поражении: маленький смирный Наполеон просто следовал за мыслью как послушный ученик. Важна была только она одна, решение уже существовало объективно как данность, как предмет – стена или стол, и больше никак от него не зависело.

Выходило очень просто. Для обхода и атаки, как ни крути, недостаточно войск – так пусть союзники сами атакуют. Молодой царь грезит военной славой. Ну что ж, придется пока побыть пугливым Дарием, чтобы он почувствовал себя всамделишным Александром перед Гавгамелами. Недолго, всего один вечер, утром поменяемся местами.

Они, скорее всего, захотят отрезать его от Вены, т. е. окружить правый фланг, но при этом неминуемо оголят центр, по которому он как раз и нанесет главный удар: прорвет его, выйдет им в тыл, сомнёт, раздавит левый фланг врага и превратит их манёвр в свою победу. Ему нужна сокрушительная победа, чтобы одним ударом закончить войну.

А если они поймут, что это ловушка? Останутся в Ольмюце, будут ждать подкреплений? Его одолевали сомнения. Сколько еще может подойти русских – 100 тысяч? Больше? Если поспеют из Италии эрцгерцоги Иоанн и Карл с 80-ю тысячами? Тогда ему останется только считать мертвецов, и незачем было хвастаться в письме Жозефине: «Займусь теперь русскими – им конец».

Нет, царю нужно сражение – как иначе раздобыть славы?! Говорят, юноша ангельски красив и воспитан не хуже прежних французских королей. Жаль, если с ним что-нибудь случится в бою. Лазутчики доносят, что всю армию на походе заставил идти строевым шагом. Печатать шаг, не сгибая ног, по моравским дорогам – ох, вряд ли солдаты будут ему благодарны. Похоже, что военное искусство – не его стихия.

Там два императора и ни одного командующего. Дивная комбинация, но они могут ждать и станут от этого только сильнее – к ним подходят подкрепления. А у него их почти нет. Зато есть удача и доблестная армия, которая верит в своего императора почти как набожные крестьяне в Господа. Да, через шесть дней годовщина коронации. Хорошо бы к этому времени выиграть битву. Империя оказалась отменным рецептом от террора. Бурбоны убедились, что нет никакого смысла в адских машинах – его смерть ничего им не даст. Французы хотят монархию, только совсем другую. Справедливые законы, дворянство несомненных заслуг и орден Почетного легиона для самых достойных – вот что нужно французам. Люди готовы умирать за этот маленький кусочек серебра с позолотой. А ведь никто не верил. Нарушает принцип всеобщего равенства. Ну и что?

Вот кого жаль было отпускать в отставку. Вряд ли у него еще будет такой военный министр. Великий человек с лицом фабричного рабочего: водянистые глаза, большой нос, всклокоченные волосы. К тому же оспины на лбу и по щекам. У любого капрала в гвардии вид поавантажней. Ни военного опыта, ни образования, однако лучшего организатора для армии не найти. Видит сразу и лес и каждое дерево. У Карно не бывает мелочей: все важно. Убедился в этом не раз и не два, пока готовили Итальянский поход. К тому же знаменитый математик. Когда по делу о взрыве адской машины Фуше внес Карно в список заговорщиков, тут же его вычеркнул: «Карно не заговорщик, а вы сумасшедший, Фуше». Непреклонный республиканец, но ему можно простить.

Карно сидел у него в кабинете в огромном покойном кресле, обитом красным бархатом с золотыми пчёлами, как раз под часами, а он вскакивал и вышагивал перед ним, заодно посматривая на эти часы – вот-вот должно было начаться заседание Госсовета. Каждый говорил о своем – друг друга они не слышали. Карно будто остался в прошлой эпохе и все еще беседовал оттуда с революционным генералом Бонапартом.

– Вы опираетесь на восторг черни и любовь солдат. Только чернь капризна, ее восторги переменчивы.

– Но эта чернь и есть французский народ. Несколько сот депутатов, адвокатов и журналистов не в счет. И вы не хуже меня знаете, что сделано за три с половиной года. Революцию нужно было очистить от воровства и грязи, отмыть от крови. Из громких лозунгов получился Гражданский кодекс, из неглупых и честных людей – отличные чиновники. Страной уже четвертый год управляют префекты – первые консулы в миниатюре.

Родись он в другое время, ни за что бы не стал воевать. Бесстрашие – не одна только храбрость в бою, но и отчаянная смелость мысли, не знающей преград, и решимость додумывать всё до конца.

– О, поверьте, я отдаю вам должное. Во Франции никогда не было такого реформатора. Но вы живете ради славы и власти, ваше честолюбие не знает границ, поэтому все висит на волоске. А французский народ по большей части – крестьяне, мелкие буржуа. Солдаты-то ваши в основном из деревни.

Как бы объяснить ему, что у всякой страны, как у человека, своя судьба. Здесь не Северо-Американские штаты. И некому уступить власть, потому что больше нет никого, так же идеально созданного для власти, умеющего ей так же отлично пользоваться, и в чьих руках от нее будет меньше всего вреда.

– Я честолюбив, верно, но мне ничего не нужно для себя. Моя единственная цель – сделать французов счастливыми, а Францию первой державой в мире. Буржуазия богатеет, крестьяне тоже за меня – теперь они владеют землёй по закону. Что до солдата, то после пары сражений он уже просто солдат и больше ничего. Неважно, кем он был вчера. И кстати, солдатская преданность надежнее всего на свете.

– Чтоб платить за эту преданность, вы и создали Орден Почетного Легиона по образцу рыцарских орденов. Блестящая, конечно, штучка, но в основе ее неравенство. Возникает как бы новое дворянство, люди же по природе равны.

– Люди равны только перед законом. Искусственное равенство так же несправедливо, как феодальная иерархия. Необходимо честное соревнование. Орден Почетного Легиона – волшебная палочка, которая из обычных людей делает героев. Попробуйте придумать другую. Если не уважать заслуг, не будет ни свободы, ни достоинства.

Как удивительно, что он не понимает таких простых вещей – при его-то уме?! Что это – ограниченность, сила революционной догмы?

Карно верил в равенство. Не в то, что все люди одинаковы, тут он точно знал, что никто не разбирается, скажем, в геометрии так, как он, даже этот военный гений, который удивил его когда-то решением старой задачи о треугольниках. Но пусть это останется внутренним, личным делом каждого, не нужно напоказ награждать, возвышать, а то одни снова захватят власть над другими, восславят ее подлыми красивыми словами и будут передавать потомкам из рода врод.

– Поэтому вы возвращаете изгнанных из Франции аристократов?

– Я возвращаю только тех, кто не воевал против нас. Сейчас, когда феодализма больше нет, аристократия безобидна. Но она необходима. Это сословие воспитано в понятиях чести, им не нужно объяснять, что такое величие, слава или милость к побежденным. Иначе нам останется узнавать про благородство разве из трагедий Корнеля или поэм Оссиана. Хотя вы правы, между нами нет сходства. Мои ворчуны, возможно, даже лучший пример для подражания. Они доблестны. А для чести французской нации нет ничего важнее чести французской пехоты.

Да, больше всего империя нужна его ворчунам – все-таки он солдатский император.

– А конституция? Что вы с ней сделали?

– Поменял на конституцию X – го года. Разве что-то случилось? Слышали, как теперь шутят в Париже: «Что дает конституция X – го года? Бонапарта.» Смешно. Кодекс Наполеона – вот что важно, форма правления не имеет значения. Что вам нужнее – либеральные принципы или демократия?

– Мне нужно то и другое. Десятилетнее консульство, теперь пожизненное. Пожалуй, еще не поздно стать Вашингтоном, но если все же станете Кромвелем, когда-нибудь жестоко за это поплатитесь.

– То и другое вместе пока невозможно. На нас все время нападают. Теперь понятно, что война с Англией продлится долго и втянет в себя много стран и народов. Кроме меня, вести ее некому. Я не боюсь войны, хотя не начну ее сам. Чтобы жить в мире и согласии с соседями, мы с ними должны быть похожи, значит, Гражданский кодекс должен завоевать, по крайней мере, Европу. Хотя думаю, что даже испанские колонии в Америке скоро последуют примеру Франции. Тут нужно военное счастье и твердая рука, а у меня еще и легкая – все, к чему прикасаюсь, удаётся.

– Единая Европа – утопия. Удача может в любой момент отвернуться, и тогда вы упадете в прикрытую цветами пропасть.

Тот портной в Венеции верно подсказал про серый плащ к треуголке. Или двууголке? Черт знает, как называется эта дурацкая шляпа. Их все разнашивает Констан – может, он знает? У камердинера огромная голова.

Серый цвет хорош – броскость вульгарна. Ему нравится серый. Или темно-синий – цвет их шинелей. В темно-синем был при Маренго. Тогда появились чёлка и скучные волосы в скобку – вместо длинноволосого романтика времен Арколя и Яффо. Интересно, каким его запомнят? Как сейчас – в сером плаще с треуголкой и звездой Почетного легиона на мундире? Запомнят ли? Пожалуй, да. Для победителя при Лоди, Кастильоне, Пирамидах, Ульме должно найтись место в Истории. Он угадал свое предназначение и пожертвует ему всем – и счастьем и любовью. Всем, что для любого человека и есть единственный смысл жизни. Только не для него. Впервые понял это в Италии. Ту кампанию не превзойти, не повторить. Он был влюблен, свободен как ветер, служил Родине и себе самому. Из отчаянных оборванцев, кажется, одним рывком воли создал грозное войско, перемалывал с ним бесконечные пьемонтские, австрийские армии, а в голове царила Жозефина.

И все было впереди. Ах, как ему тогда везло! Судьбе никогда и нигде не устоять перед его волей, но с той кампанией ничто не сравнится. Всегда в меньшем числе, нападал и разбивал неприятеля наголову повсюду, где только мог найти. Там, при Кастильоне, родилась его стратегия, там он впервые заворожил солдат своим военным счастьем. Самая большая честь – быть первым в атаке, самое большое несчастье – разочарованный взгляд генерала. Когда честь превыше всего, сила натиска неодолима.

Нет ничего невозможного, слово «невозможно» нужно выбросить из французских словарей. Оно развращает. И нет ничего важнее дерзости замысла, конечно, если можешь этот замысел воплотить.

Теперь время легенды. Нужно создать добротную, чтоб хватило надолго. Его империи не нужен живой Наполеон, ей нужен герой, миф. У Наполеона могут болеть ноги или живот, у императора никогда ничего не болит, он никогда не устает и почти не спит. Наполеон изредка делает ошибки, император непогрешим и знает все наперед. Например, план этой кампании он, конечно, составил еще в Булони, когда собирался переправиться в Англию, и уже там точно указал место, где разобьет врага. После битвы пусть об этом напишут во всех газетах.

В Италии ничего похожего не приходило в голову, тогда он просто любил Жозефину и мечтал о счастье. Но и честолюбие не отступало. До сих пор помнит наизусть свои письма 96-го года: «И дня не прожил без любви к тебе. И ночи не провел, не сжимая тебя в объятиях. Чашки чая не выпил, не проклиная честолюбие и славу, которые держат меня вдали от тебя.» Сколько их было! «Природа дала мне сильную решительную душу, тебя же соткала из кружев и газа.» Днем побеждал, по ночам писал ей. Без этой страсти не было бы Итальянской кампании. Родился мечтателем, чувствовал, что будет его черед, но тогда впервые догадался, на что способен. Оттуда же пошла легенда – первая ступенька к трону. В Италии стал героем, а теперь вырос в императора.

Его рисует Давид, этот все понимает как надо: на Сен-Бернарском перевале прямо под облаками в пурпурной тоге на белом вздыбленном коне с рукой, указывающей невесть куда. Если бы не в Альпах, а хоть в манеже он поднял на дыбы самую смирную лошадь, та бы сбросила его в ту же секунду. И была бы права – ему легче управиться с вражеской армией, чем с лошадью. Но для империи именно так и нужно. Постепенно человек в нем до того слился с императором, что не разобрать, где кто.

Придется разыграть спектакль – убедить врага, что слаб и станет легкой добычей. Это должно быть несложно – корпуса разбросаны на расстоянии суточного перехода и перед союзниками стоит сорокатысячная армия против их почти девяностотысячной. Он придумал и опробовал этот способ в Итальянскую кампанию – ловить противника сетью наступающих корпусов. Как только неприятель обнаружен – сеть затягивается, корпуса подходят один за другим: дальше только ломать горло врагу. Пусть союзники пока думают, что у французов в два раза меньше войск, тем более что их и правда немного меньше. К чему пугать раньше времени? В этом представлении у него будут благодарные зрители и верные помощники – люди охотно верят тому, во что хотят верить. А он постарается быть убедительным – например, уйдет с Праценских высот. Но должны помочь и задорные теоретики войны из австрийского Гофкригсрата: после двух кампаний их планы читаются как с листа, а теперь придется еще и научиться направлять мысли в нужную сторону.

Император позвонил, вошел дежурный адъютант.

– Савари, вы сейчас поедете к императору Александру. Пишите: «Сир, я посылаю своего адъютанта генерала Савари, чтобы поздравить Ваше Величество с прибытием к армии. Поручаю ему выразить Вам мое глубочайшее уважение и заверить Вас, что больше всего на свете мне хочется снискать Вашу дружбу».

Наполеон нетерпеливо махнул рукой: «Допишите сами – что я восхищен его добротой, хочу быть приятным, что-нибудь в таком духе. Еще пару этикетных фраз. Поезжайте немедленно. Передайте на словах, что я не хочу войны, у нас нет никакой причины воевать. Если будет задавать вопросы, вы знаете, что отвечать. Возвращайтесь и доложите, как он вас принял».

Савари вышел. Он служил адъютантом Наполеона с предыдущей австрийской кампании – почти пять лет. Вряд ли в то время где-нибудь существовала должность более хлопотная. Адъютант императора был обязан не только доставить приказ, но действовать по ситуации, например, при необходимости возглавить любой отряд, вплоть до армейского корпуса. Полномочий и боевого опыта хватало, все они были генералами. Адъютантам приходилось бывать послами, министрами, квартирмейстерами и бог знает кем еще. А в случае надобности уметь наколоть дров и приготовить курицу. Задачей Савари было, конечно, не только вручить письмо, но разобраться, кто задает тон в окружении молодого царя и что думают его приближенные о предстоящем сражении. Статный кавалерист с бездонными синими глазами и большим, изящно очерченным, чувственным ртом казался созданным для любви или, на худой конец, сцены, а не для замысловатых императорских поручений. Но за внешностью оперного певца скрывались врожденная интуиция и проницательность сыщика. Он раскрыл заговор Кадудаля – самый опасный за время правления первого консула. Правда, он же арестовал несчастного герцога Энгиенского, который был виноват лишь в том, что родился Бурбоном, и устроил над ним скорый и неправый суд, но тут сказалась другая черта Савари – нерассуждающая исполнительность.

В русской главной квартире царили самонадеянность и эйфория, как будто не только сражение было выиграно, но Наполеон и его империя больше не существовали. Заводилой придворной молодежи был князь Петр Долгоруков, энергичный белокурый красавец, отважный, но заносчивый, и больше дерзкий, чем разумный. Службу он начал сразу с капитанского чина и в 21 год стал генералом, ни разу не побывав в бою. Другие генерал-адъютанты: Волконский, Ливен, Винценгероде, тоже отличались храбростью и лихим напором, но не военными талантами. В Петербурге вельможная молодежь успешно задвинула сановников прежних двух царствований, теперь военная молодежь отодвинула екатерининских генералов. Диспозицию сражения поручено было составить генералу Вейротеру, теоретику той же школы, что и ульмский герой[2]. Это был высокий пятидесятилетний человек с внешностью строгого школьного учителя. Больше всего ему недоставало палки или длинной линейки. Провалов в его карьере было много, победы ни одной, однако высокая заумь речей и запальчивая самоуверенность производили магическое действие на неискушенных в военном деле фрунтовиков-венценосцев.

Савари прибыл на аванпосты перед городком Вишау и был отправлен в штаб Багратиона. На следующий день в 8 утра его привезли в городок Ольмюц и проводили в дом, где стоял главнокомандующий. Это был просторный купеческий особняк, выкрашенный в ярко-желтый цвет: в первом этаже располагался штаб, во втором были апартаменты Кутузова, а третий остался хозяевам. Командующий предложил оставить депешу ему, но адъютант сказал, что в таком случае должен будет воротиться назад. Михаил Илларионович не стал настаивать и предложил дожидаться. Вся главная квартира была в движении: по поведению и словам офицеров ясно было, что армия вот-вот выступает в поход. Савари смотрел и слушал. Ждать ему пришлось недолго. Не прошло и четверти часа, как внезапно возникли суматоха и общее замешательство: опытный придворный, он сделал вывод, что прибыл царь. Так и оказалось. Савари видел, как искательно согнулся генерал Кутузов, из командующего армией на глазах превращаясь в раболепного придворного. Через секунду вокруг были только согнутые спины.

Александр был высок ростом, голубоглаз, с правильными, как у античной статуи, чертами лица, но несколько женствен. Глаза, мягкий округлый подбородок и склонность к полноте достались ему от бабушки Екатерины. Адъютант императора представился, передал пакет. Царь жестом велел всем удалиться. Потом сам вышел с пакетом из комнаты и вскоре вернулся назад, почему-то держа конверт адресом вниз. Савари перевернул его и с удивлением прочел вместо «Наполеону, императору французов» неожиданное обращение: «Главе французского правительства».

– О, я не придаю значения этим мелочам, – пояснил Александр с очаровательной улыбкой. По-французски он говорил без всякого акцента безупречными академическими фразами. «Я не призываю вас верить мне», – читалось в этой улыбке. «Мы оба все понимаем – просто играем в одну и ту же увлекательную игру.» И добавил словами, как бы с сожалением пожимая плечами: «Всего лишь правила этикета».

– Уверен, что император именно так и поймет, – ответил Савари. Он не оценил искусной игры русского царя, поскольку предпочитал формулировки простые и ясные. – В Итальянскую кампанию у генерала Бонапарта в подчинении было немало королей, но дорожит он только доверием французского народа, избравшего его императором.

Александр ответил утонченной улыбкой, как бы поддержав ее коротким наклоном головы. Это могло означать согласие или что угодно. В манерах молодого императора преобладали изысканность и аристократическая сдержанность.

Миссия была выполнена, Савари тотчас откланялся. Александр остался один.

Почти никто не понимал, почему он ввязался в эту войну. Даже приближенные, которые стояли за борьбу с Наполеоном, – из собственных ли видов как князь Адам Чарторыйский, из выгоды быть заодно с государем или просто из неколебимой преданности, вряд ли смогли бы сказать, что им движет. Знает только учитель, Лагарп. Хотя и в письмах у них это не прямо – между строк. Быть Наполеоном и стать императором – какое чудовищное падение! Как он смешон в желании быть обычным монархом. К тому же ничего не смыслит в монархизме. Но не в том дело – почему ему удается одерживать все эти победы, совершать перевороты, менять политический строй, принимать кодексы законов?! Он мал ростом, вульгарен, и говорят, бывает по-солдатски груб. Однако все им восторгаются как античным героем, у него все выходит, ему все разрешено, и даже теща Амалия, баденская маркграфиня, приводит его в пример зятю. Да что теща, половина двора – бонапартисты. А он, Александр, не совершил пока ничего. Проклятый корсиканец забрал его подвиги, его славу и успел уже сделать все то, о чем он только мечтает. Стать благодетелем человечества, устроителем счастья народов, любимцем Европы и всего света – всё это невозможно, пока есть Он. Только Лагарп понимает. И мечтает о дивной и высокой судьбе для своего ученика. «Россия Вас десять веков ждала», – когда-то написал ему учитель. И он не забыл.

В Европе нет места для них обоих. Один должен уйти. Кто? Провидение разберется. Но у него, Александра, есть миссия. Это то, к чему он предназначен, – уничтожить выскочку. И кажется, сейчас для этого самый удобный момент.

Пока Савари беседовал с Александром, русская армия шла вперед. У Вишау на ее пути стояла небольшая гусарская часть генерала Трейяра. Бригадой она была только по названию, поскольку насчитывала едва ли треть состава. Завидев тысячи всадников и пехотные колонны, гусары вскочили на коней и бросились вон из городка. Долгоруков во главе 12 батальонов пехоты первым вошел в Вишау и пленил эскадрон, застигнутый в пешем строю. Казаки и павлоградские гусары изрядно побили конных егерей, прикрывавших отход Трейяра, – тем дело и кончилось. Успех был небольшой, скорее перестрелка, чем сражение, но произвел необычайное впечатление на окружение Александра и самого императора. Долгоруков, герой дня, говорил, что сейчас дело не в том, как побить французов, а как их потом ловить. Теперь он больше всего опасался, что Буонапарте уйдет. Государь объехал поле боя, посмотрел в лорнет на убитых и раненых: его мутило от вида крови. Не стал ужинать и весь следующий день был болен.

Наполеон остался доволен докладом Савари. Повертел в руках бумагу, усмехнулся: «Главе правительства». Ндаа.

– Савари, раз уж вы свели знакомство с русским императором, стоит его продолжить.

Он был в хорошем настроении.

– Поезжайте к нему снова и скажите, что завтра я хочу с ним встретиться. Мир можно заключить сейчас же и на самых умеренных условиях. А пока договоримся о перемирии на 24 часа. Отправляйтесь немедленно.

Перемирие было нужно, чтобы успели подойти корпуса, стоявшие на расстоянии одного перехода.

Теперь Савари приняли в русском лагере хуже. Александр был сух и встречаться отказался, но предложил вместо себя Долгорукова. Это была дерзость, однако император, не задумываясь, согласился: русский царь, сам того не понимая, ему подыгрывал. Пусть его считают слабее, значит, больше надежды, что будут атаковать. И он незаметно подскажет, где именно.

Чем тверже Наполеон казался окружающим, а за 20 лет походов никто ни разу не застал его растерянным или хоть чуть неуверенным в себе, тем больше сомнений и страхов точили его изнутри. Да, он выманил союзников из Ольмюцкой крепости. Только что дальше? Будут ли они и впредь следовать его плану? А если вот прямо сейчас безо всякого перемирия всей силищей ломанутся вперед, когда в каждой части еще полно отставших, которые подтянутся только к самому сражению, и не подошли ни Бернадотт, ни Даву с Фрианом, ни остальные.

Хищным военным разумом он сразу видел опасность. И в подтверждение тут же чувствовал ее телом: мышцы ног пронзала нестерпимая боль, словно сквозь них пропускали сильный электрический ток. Внезапный разряд выкручивал каждую, они переплетались как веревки в клубке, ноги подкашивались, становились тряпичными и тело готово уже было мягко осесть будто пустой мешок, но в следующее мгновение боль проходила, оставляя мерзкий привкус трусости и малодушия. Лицо ухитрялся держать непроницаемой маской, чтобы не выдал ни один мускул, только пальцы сжимались за спиной в кулаки. Баталий не выигрывают без риска, а боль, даже такая, отнюдь не смерть.

Маршалы думают, что Працен – ключ ко всему сражению. Ну и хорошо, значит, австрийцы и русские думают так же. Из этого ключа получится отличная приманка – кому достанется, сразу почувствует себя победителем. Правда, нужно еще победить. Послезавтра будет кровавый день, а пока он устроит балаган с переговорами и отступлением. Если все получится как задумано, победа должна быть полной, и еще можно спасти несколько тысяч жизней. Тысячи молодых мужчин, мужей, любовников, детей, отцов, которых привели сюда долг, желание славы или страсть к наживе, привычка драться или покорность судьбе, отважных, осторожных или даже трусливых, вояк, крещенных огнем, и юнцов, не нюхавших пороха. Он представлял их себе очень легко как четырехугольники каре в синих мундирах, да зачем их как-то представлять, они же тут рядом, перед глазами. Только нужно знать, как вставить этот ключ, там замок с секретом, никто этого не понимает, ни противник, ни его маршалы, а он знает как. Они пришли раньше и, естественно, заняли высоты, тактически безукоризненно, теперь он отступил в страхе перед неодолимой мощью врага и освободил их – картинно, напоказ. Русским ничего не остается, кроме как принять этот дар. Сейчас у союзников есть возможность маневра, а ему нужно, чтоб они заняли Працен и спустились оттуда, пытаясь окружить его правый фланг, тогда он сможет рассечь их центр и ударить с тыла.

Есть такая шахматная задача – чтобы победить, нужно пожертвовать ферзя. Здесь что-то подобное. Ему обязательно должно повезти. Они сделали уже столько глупостей, что сделают и еще одну ошибку.

Около полудня Савари вернулся в штаб Наполеона, располагавшийся на небольшом постоялом дворе по дороге в Брюнн:

– Сир, принц Долгорá ждет на первом посту.

Не успел он договорить, как император уже мчался туда с такой скоростью, что взвод охраны едва поспевал следом. Он всегда передвигался стремительно, нетерпение гнало вперед, а тут еще подстегивала сумасшедшая мысль: «Вдруг царь, наконец, понял, что для войны нет причин, и удастся заключить достойный мир?»

Высокому, белому, лощеному Долгорукому, воспитанному в пышной и медленной церемонности русского двора, был неприятен сам вид этого смуглого, слишком быстрого человека с резкими порывистыми движениями. Не только в нем не было византийской царственности, надмирного величия василевсов, но он даже не был аристократом, т. е. равным. Его сюртук и треуголка тогда еще были внове в Европе, она оценит их чуть позже под гром пушек завтрашнего Аустерлица, Йены-Ауэрштедта и Фридланда, сегодня же этот странный наряд и залепленные грязью сапоги совсем не понравились русскому князю. То ли дело золотые, генерал-адъютантские, с императорским вензелем эполеты, и сапоги, в которых послушно отражается грязное небо этой никому никому не известной деревушки.

Наполеон был естествен и любезен, а в Долгоруком не к месту проснулась древняя спесь удельных государей:

– Франция должна вернуться к своим естественным границам. Вы должны оставить Италию, Бельгию и левый берег Рейна.

Сама его поза – гордо откинутая голова, выпяченная грудь, отставленная правая нога, куда больше подходила трагическому актеру, чем переговорщику. Наполеон слушал с возрастающим изумлением. Эта речь, произносимая менторским, не терпящим возражений тоном, была скорее упражнением в декламации, чем реальными мирными предложениями.

– Как, и Брюссель я тоже должен отдать? – спросил он тихо.

Долгоруков подтвердил.

– Но мы с вами беседуем в Моравии, милостивый государь, а чтобы требовать Брюссель, ваша армия должна стоять на высотах Монмартра.

Князь никак не отреагировал на это замечание и продолжил заготовленный монолог. При этом он старательно избегал какого-либо обращения к французскому императору.

– Также должны быть возвращены все наследственные владения австрийской монархии и в первую очередь Вена. Тогда французская армия сможет беспрепятственно уйти восвояси.

На этом терпение Наполеона закончилось:

– Уходите, сударь, и скажите вашему господину, что я не намерен сносить оскорблений. Уходите немедленно!

Этому Долгорá все же удалось испортить ему настроение.

– Италия! Бельгия! – бормотал он. – Они хотят Италию! А что бы они сделали с Францией, если бы я был разбит?! При каждом слове в ярости разбивал кавалерийским стеком ком земли под ногами.

Тут он заметил на часах старого солдата Антуана – помнил его еще по египетскому походу.

– Они считают, что нас осталось только слопать, – сказал обиженно, обращаясь к часовому. Для этих он был не императором, а маленьким капралом, стригунком – прозвали так за то, что был коротко стрижен. Антуан взглянул на него, спокойно набивая трубку, и невозмутимо ответил:

– Да ну! Мы встанем им поперек глотки!

Наполеон улыбнулся – к нему вернулась утренняя веселость.

Царь решил пошалить – послал этого юного хлыща, чтобы тот его отчитывал как боярина, которого хотят сослать в Сибирь. Ох, шалунишки, ничего, через пару дней вы узнаете цену своих милых проделок, но это будет кровавый урок и запомнится он надолго. Потянулся дернуть Антуана за ухо – делал так всегда, когда человек ему нравился, и отдернул руку: мочки не было.

– Где ты ее потерял?

– При Маренго, – ответил старый солдат с прежней невозмутимостью. – Я был в авангарде Дезе, в девятой бригаде.

– От нее почти никого не осталось, – помрачнел император. – Это была славная атака. Кто не видел, как дрался Дезе под Маренго, тот вообще ничего не видел. Я уже проиграл битву и выиграл ее, когда он пришел на грохот канонады, и как вихрь, ворвался в бой. Жаль Луи – сейчас был бы лучшим из маршалов.

– Еще как жаль – генерал всегда был лучшим. Он погиб в 31, а мне уже 37 и я все еще жив.

– Без Дезе мы бы проиграли. Помнишь, его похоронили на самой высокой альпийской вершине, чтобы горы стали подножьем могилы. Если бы только мог обменять ту победу на его жизнь, не задумался бы ни на секунду.

– Да, помню, как ты плакал.

– Все, что мне было нужно – обнять его после битвы. Но сейчас другая война.

И неожиданно закончил:

– Через 48 часов их армия будет разбита, я тебе обещаю.

– Теперь попробуй только не сдержать слово, – отозвался Антуан.

Долгоруков доложил царю, что больше всего на свете Буонапарте боится сражения и достаточно одного нашего авангарда, чтобы его разгромить. После этого атака на французов была окончательно решена. Кутузов робко пытался возражать, но его никто не слушал.

Князь Петр с детства знал, что русская армия непобедима. О чем тут еще рассуждать?! Вежливость корсиканца была для него признаком слабости, стычка у Вишау казалась настоящим сражением. А главное, он очень хотел, чтобы Буонапарте боялся, а он, Долгоруков, был бы признан стратегом и заработал бы новую славу, чины, ордена и еще большую царскую признательность, хотя куда уж больше. На место Буонапарте он ставил, естественно, себя самого, только этот Долгоруков-Буонапарте был глупее, трусливее и во всех отношениях хуже, чем он сам, и поэтому, сражаясь с собой худшим, лучший Долгоруков все время у себя выигрывал. Молодой князь был этим чрезвычайно доволен.

Весь день 30 ноября и следующий русская армия продвигалась вперед, перепутываясь колоннами, меняя на ходу командиров, чтобы занять позиции, предписанные по плану Вейротера. В день проходили от силы километров по десять, зато строевым шагом. Устали и вымотались смертельно. Генералы рыскали в поисках своих частей.

Вечером 1-го декабря в штабе у командующего был военный совет. Долго ждали Багратиона, уже за полночь от него прискакал адъютант сказать, что князя не будет. Кутузов приказал начинать. Вейротер скучным профессорским голосом объяснял диспозицию. На лице у него блуждала презрительная улыбка мученика, который должен учить дикарей исчислению бесконечно малых. Крепко сбитый белокурый Буксгевден слушал стоя, оттопырив к Вейротеру ухо и сложив ладонь рупором. Маленький Дохтуров смотрел на карту, записывал и каждую минуту просил ему что-нибудь повторить. Сообразительный Ланжерон искал и находил в диспозиции слабые места. Кутузов вначале сладко дремал, а под конец по-настоящему заснул, подперев голову небольшой пухлой ладонью. Остальные просто молчали. Часам к трем разошлись и каждый в темноте поехал к своим.

На императорском биваке пили вино и спорили о стихах. Жюно – буря, успевший как раз к сражению примчаться из Лиссабона в надежде на удачу и маршальский жезл, декламировал из «Федры»:

Наполеон, хорошо понимая, кому адресована эта лесть, возразил:

– Ну, отец трагедии все же Корнель. И он по-настоящему государственный человек! Хотя «Сиду» и не хватает политической идеи. Но время трагедий отнюдь не прошло.

Савари поддержал его:

– Они вечный источник сильных эмоций.

Как будто им не хватало эмоций в жизни.

– А сюжетов теперь не меньше, чем раньше, – добавил Коленкур. Потомок королей-крестоносцев, прямой и пылкий, он сам был под стать героям классической трагедии.

– Расин – ученик и преемник Корнеля, – согласился Жюно. В «Сиде» же сильна идея монархическая, что может, даже важнее.

Его прозвали в армии бурей за бесстрашие и неотразимый напор. А Наполеон обожал храбрецов. Буря стал адьютантом генерала еще в Тулоне.

– Сир, а может быть, Вы что-нибудь прочтете? Например, из Оссиана, – просьба была неожиданна, Жюно и сам удивился собственным словам. Оссиан – это было из той, первой Итальянской кампании, когда все начиналось. Сражение при Лонато, где он получил шесть сабельных ударов в голову, Арколь, поездка в Париж с захваченными австрийскими знаменами, путешествие с Жозефиной из Парижа в Милан, стремительный роман с госпожой К. Генерал читал тогда Скальда ему и другому адъютанту, Мюирону. Воинственные романтические песни кельтского барда были написаны будто про самого Наполеона. Просто тот опоздал родиться на полторы тысячи лет. И они с Жаном-Батистом влюбились в обоих. Под Арколем Мюирон заслонил генерала своим телом.

Савари, Коленкур и остальные присоединились к Жюно: «Сир! Пожалуйста, Сир! Просим!»

Крохотная иголка кольнула Наполеона в сердце. Просьба Жюно тоже всколыхнула в нем память об Итальянской кампании, неистовой любви к Жозефине и письмах, которыми были полны его карманы. Самые страстные так и остались неотправленными – он их стеснялся. Потом, уже в Египте, именно Жюно, вернувшись из Парижа, рассказал, что у Жозефины есть любовник. Может, и не вошел бы в чумной барак, если бы не узнал. Хотя нет, все равно бы вошел: нужно было поддержать солдат. Но почему он не погиб тогда, в битве у Пирамид или под Акрой? Провидение хранило его для другого. Однако рвался в Париж не только за властью. Тогда не смог ее отпустить, но постепенно разлюбил. Иголка выскочила так же внезапно, как и вошла.

– От Оссиана был без ума один молодой генерал, господа. Одно время мы с ним дружили, теперь это в прошлом. Но я прочту.

Генералы отчаянно, изо всех сил зааплодировали. Однако дело было не только в исполнителе.

Чтобы годами заниматься войной, т. е. разрушением, уничтожением, не зная никакой другой работы, выучиться не щадить ни своей, ни чужой жизни, постоянно сражаться и всё равно ненасытно мечтать о новых подвигах, принося в жертву этой мечте сложившийся обустроенный быт, любовные и семейные отношения, воспитание детей, т. е. обычно самое ценное, что есть у человека, не любить по-настоящему ничего и никого, кроме славы, нужно было чувство принадлежности к чему-то великому, героический миф, могущественный, зажигательный и заодно отпускающий все грехи разом. Потому они так любили рассказы Оссиана. Перед завтрашним сражением, где любой из них мог быть убит или ранен, еще раз услышать их необходимо было каждому.

Русские и австрийские офицеры на своих биваках тоже читали сейчас про Картона и Фингала, гадая о том, что будет с ними завтра. Может быть, никогда и не бывало настолько похожих друг на друга врагов.

Внезапно император поднялся:

– Пойдемте-ка посмотрим гвардию.

Чуть отдалившись от свиты, он боком, незаметно подошел к биваку гвардейских гренадер и осторожно извлек из тлеющих углей печеную картофелину. Пока перекидывал с ладони на ладонь и дул на нее, остужая, услышал недовольный голос: «Сейчас вот возьму хворостину и покажу тебе, как картошку воровать».

Голос, впрочем, был несколько фальшивый: служивый узнал «маленького капрала».

– Господь велел делиться, – весело ответил Наполеон.

– Вот пусть сам и делится, – сказал гренадер мрачно. – А картофелину на место положь.

– С Маренго со мной? – спросил император, не сомневаясь в том, что его узнали.

– С Итальянской, не помнишь, как я тебя знатно послал у моста возле Арколя, когда ты нас поднимал в атаку? – солдат чуть вышел из тени, чтобы быть различимым в свете факелов. Огонь осветил растянувшийся в ухмылке рот и седые волосы.

– Марсееель, – протянул Наполеон. – Да тебя не узнать, старый вояка! Был черный как сапог. Но почему ты еще капрал? Я же тебя произвел в сержанты после перехода через Сен-Бернар в 1800-м.

– Поседел. Меня тогда ранило, попал в госпиталь, а нашивки на мне были старые, капральские. Когда вернулся, от нашей роты почти никого не осталось. Так что некому было сказать, что я сержант, так и остался в капралах. Да и не все ли равно, в каком чине драться?

– Ладно. – Император обернулся.

Жюно уже вытащил откуда-то перо, лист бумаги и лихо, по-писарски, выводил своим знаменитым каллиграфическим почерком приказ.

– Грамотный?

– Кюре в нашей деревне научил читать и писать, а считать я сам выучился.

– Отличишься завтра – эполеты твои. Я перед тобой в долгу.

– Да сегодня же годовщина коронации, – вспомнил гренадер. – Год назад, когда снимали трехцветные кокарды с шапок и прикрепляли новые, с орлом, я сказал Ксавье из 96-го: «По правде сказать, никто больше нашего Le Tondu не заслужил императорских почестей.» И он согласился со мной, а Ксавье головастый парень.

Наполеон в ответ улыбнулся благодарно и весело. Всем что-то от него нужно, только солдаты любят просто так. Подергал Марселя за ухо, тот зарделся и задохнулся от счастья: не только чин или орден, а десять лет жизни отдал бы за этот миг.

Вдруг вспомнил, что пару дней назад получил из дому письмо-похоронку Изабель умерла. Еще в сентябре. Значит, пока писали, пока оно скакало за ним на почтовых по всей Европе – прошло три месяца. Свадьбу они сыграли аккурат на день Доблести в 97-м, это по-революционному какой же месяц? И не поймешь. Хорошо все-таки, что император вернул прежние названия. С Итальянской-то пришел в марте – жерминале, героем, в капральских нашивках. Рассказывал о сражениях, о Генерале, привирал, конечно. Изабель была тоненькая, большеглазая – похожа на итальянку, с которой крутили любовь в Венеции. В конце сентября женился. Но дома не сиделось, через год снова пошел воевать. Получается, сколько они прожили вместе? Лет восемь. Да что толку, возвращался только в отпуска по ранению – то на три месяца, то на пять, потом снова в полк. Жена его жалела, лечила. А сама… От чего хоть умерла? Надо бы перечесть письмо. Посмотрел вслед уходящему Наполеону. Сколько же раз говорил со стригунком? Пожалуй, раз пять, а может, и семь. Эх, знать бы, что будет завтра. Только бы ногу не оторвало или руку. Тогда лучше уж сразу туда, к Изабель.

Он сказал – эполеты. В новеньком офицерском мундире показаться дружбанам – самый смак. Ну и что, что седой. Тридцать пять – не старый, может и до капитана дослужиться. Говорят, вроде, Ему ровесник. Еще бы звёздочку Почетного легиона и баронство какое-нибудь. А что? Мишель вот из шестой роты получил. Про письмо Марсель снова забыл.

Император быстро пошел дальше, но тут же споткнулся о какую-то корягу. Коленкур едва успел поддержать. Гренадеры, слушавшие разговор, вскочили и стали скручивать факелы из соломы, на которой лежали. Это их действие словно сигнал мгновенно передалось по всей линии – как от вспыхнувшей вдруг искры вокруг запылали огни. Кто-то воскликнул: «Виват император!» Крик тут же повторили несколько сот луженых глоток и одинокий восторженный вопль мгновенно стал победным боевым кличем.

Они шли по огромному лагерю, растянувшемуся на десяток километров от Кобельница до Сантона, останавливаясь у каждого бивака. Всё кругом было освещено зажженными пучками соломы, надетыми на солдатские пики. Эта самодельная иллюминация выглядела дико, нелепо и в то же время величественно. Снующие во все стороны языки пламени подсвечивали задубелые суровые лица, непривычные к выражению чувств, зато искренность их была неподдельной. Все эти Антуаны, Марсели, Мишели, Ксавье и Жаки обожали его как идола, непобедимого бога войны, и в то же время любили как своего стригунка, с которым можно поболтать, переброситься нехитрой шуткой. Что для него ничего нет невозможного и ему нигде не поставлено предела, они-то знали лучше всех, только понимали не умом, а ногами, руками, задницами, не вылезающими из приключений. Дерзость и отвага его замыслов оплачивалась их кровью. И всего-то хотели в награду, чтобы маленький капрал всегда был с ними, как сейчас. Ведь кем бы он ни стал, все равно был одним из них – у них не было другой жизни, кроме войны, и у него тоже. Вокруг грохотало: «Вперед, врукопашную! Ударим в штыки! Веди нас прямо сейчас к славе!» Они повторяли друг другу как мантру: «Смотри, как он счастлив!» А он правда был счастлив и не скрывал этого.

Вспомнил о лагере Фридриха под Лигницем, где тот провел огнями Дауна и Лаудона, и подумал, что сейчас должно твориться в лагере врага. Или они решат, что мы уходим, или что прямо сейчас пойдем на приступ, или что армия взбунтовалась. И ни за что не догадаются, что происходит. Довольно рассмеялся – пусть волнуются, противника нужно держать в напряжении.

Хоть и кричал: «Успокойтесь! Думайте о том, как заточить на завтра штыки!», смешно притворяясь строгим, счастье переполняло его. Шли дальше, и везде повторялось то же: «Битва будет в семь, победа в полдень!», «Веди нас к славе!», «Виват Наполеон!». Солдатская любовь бескорыстна: золотые эполеты, именья, маршальские жезлы достаются другим. Они просто умирают за него, ничего не ожидая и не требуя взамен.

А сам он на это способен? Погибнуть в бою – конечно, если нужно, рискнет жизнью не раз и не два, поведет их в любую атаку, но уйти безмолвно, неизвестным, неузнанным, стать просто лишней писарской единичкой в списке потерь? Он совсем не уверен, что сумеет. И оттого восхищался их верностью и доблестью еще сильнее, понимая, что ничем не может им отплатить за любовь.

Жак из 5-го уланского спросил: «В твоем сегодняшнем приказе прямо сказано, что ты будешь завтра делать, как атаковать. А если об этом узнают враги?»

– Они все равно не поверят, – ответил беззаботно. – А вы должны знать. От вас у меня нет секретов.

Он лукавил. Точно и сам не знал, перебирал в уме сценарии завтрашней битвы. И как всегда, боялся, до предательской боли в ногах – а если русские все-таки не уйдут с Працена? Придется на ходу придумывать другой план. Все зависит от направления их атаки.

Было уже половина третьего, когда император вернулся в палатку. На единственной кровати, безмятежно похрапывая, во всю длину растянулся Констан. Наполеон пристроился на стуле рядом – и едва успел сказать себе, проваливаясь в сон: «Может, у меня будет еще десяток хороших лет, но вряд ли будет лучший вечер».

Проснулся от легкого прикосновения – над ним стоял Савари: «Сир, противник передвинул большой корпус в район Ауэзда. Я решил разбудить Вас.»

Наполеон мгновенно открыл глаза: «Спасибо, Савари. Велите седлать коней. Сколько времени?»

– Четыре часа, Сир.

Он с минуту подумал, продиктовал адъютанту новый приказ и вышел из палатки. Ночь была холодной и безлунной. Объехал левый фланг, собирая рапорты передовых постов, и прискакал на правый, к Сульту, – ему придется труднее всех в сегодняшнем бою. Повсюду лежал легкий рассветный туман. В начале восьмого он начал рассеиваться, в долинах еще оставались влажные облака, но стали отчетливо видны вершины праценского плато и покидающие их войска. Они маршировали вправо по направлению к Кобельницу.

Ему стало легко. С любым даром предвидения нужно еще, чтобы просто везло. Военный гений процентов на восемьдесят состоит из удачи. Груз этих дней вдруг свалился с плеч и будущее сражение сложилось в голове совершенно ясно в мелких и точных деталях, словно только закончилось. Сомнений больше не было. Все так и выйдет, как задумал. Он даст им спуститься вниз и взять в кольцо то, что они считают его правым флангом – на самом деле войска Сульта сдвинуты влево от направления движения колонн, они ударят по пустому месту, потом как ножницами, взрежет их центр, разгромит, выйдет в тыл, перенесет фронт на левый фланг, окружит его, прижмет к озёрам и уничтожит. Судьба правого зависит от русских командиров – у него не хватит войск для одновременной атаки, если успеют вовремя отступить, могут спастись. Но главные силы врага на левом.

– Сульт, сколько вам нужно времени, чтобы захватить эти вершины?

– Двадцать минут, Сир, – ответил тот, не задумываясь.

– Что ж подождем еще четверть часа, пусть противник закончит маневр, не нужно ему мешать.

Небо было в сероватых разводах медленных тяжелых облаков. Как вдруг один, потом другой острый веселый луч пробился сквозь мрачную серьезность зимнего утра. Он озорно улыбнулся этому нежданному раннему солнцу. Кажется, все было готово. Осталась сущая безделица – выиграть битву.

Голос английского парламентёра был отвратительно вежлив:

– Его светлость герцог Веллингтон предлагает вам сдаться.

Лет пятнадцать, поди, репетировал.

– Отсосёте! – услышал он рёв Комбронна. – Пошли на хуй! Вместе с Велликом![5]

Голос командира егерей в гвардии знали: громче звучала только гаубица.

– Сир, Вы должны уйти. Вас могут убить. Сир!

Да какая разница, убьют его сейчас или нет. Хорошо бы убили. Только не плен. Только не попасть к пруссакам. Убивают солдат, которые смерти не ищут, а он всё жив. Зачем? Вот и Комбронн упал. Они умирают за него. Вроде он делает то же, что и всегда, а выходит навыворот. Случай, с которым всегда были заодно, сегодня за этого сипайского герцога[6].

В двух шагах от него граната с мерзким шипеньем и свистом врезалась в мягкую болотную жижу. Только и успел подумать: «Неужели сейчас? Как вовремя». Но вместо шрапнели с ног до головы обдало грязью. Дальше думал уже с раздраженьем: «И так весь день. Ядра не взрываются в этом жидком месиве. Что толку от моих пушек». Лабедуайер[7] оказался рядом, вместе принялись отлеплять от мундира комья сырой вязкой глины.

– Поставьте здесь батарею! Перекройте брюссельскую дорогу!

Трубите в горны! Бейте в барабаны! Что вы стоите словно брошенные дети!

Голос как будто его, но слова произносит другой. Которым всегда восхищался. Тот привык побеждать и творить чудеса. Почти всю Европу заставил признать свой закон. Потом все рухнуло. Но какой теперь смысл в его словах?! Ведь никого не собрать и не остановить врага. Не помогут ни энергия, ни воля. Все вокруг бросают оружие и драпают. Спотыкаются о трупы людей, лошадей, брошенные повозки, пушки и несутся дальше – пешие, конные, офицеры, солдаты, в бегстве все равны. Возчики обрубают постромки, а сами верхом дают дёру. Всюду валяются перевернутые фургоны. Полчаса назад эта улепётывающая со всех ног толпа была Великой армией, а он ее императором. Сейчас его не узнают. Вместо «Виват император!» вокруг как порох, взрывается крик: «Измена! Спасайся, кто может!».

Ней в разодранном мундире с одним эполетом и со шпагой, обломанной по самую рукоять, ведет в атаку два гвардейских батальона из бригады Брю. Просто так – герой ищет смерти. Под ним убило пятую лошадь. Дикий отчаянный вопль несется над равниной Мон-Сен-Жан: «Смотрите, как умирает маршал Франции!» Но у смерти свои резоны[8].

Какая у него отвратительно ясная голова, а сейчас бы впору немного тумана – поднять солдат в последнюю безумную атаку или хоть просто ничего не видеть. Однако проклятая голова трезва.

Та та-та-та-та, он слышит ритм «Гренадерки». Татата-та-та. Это горнисты и барабанщики созывают отставших. И разворачивается гвардейская батарея. Значит, в приказах все же есть какой-то смысл. Каре егерей прорвать невозможно – только снести картечью. Рядом еще два батальона гренадеров, сапёры и моряки – а больше у него ничего не осталось.

Одна за другой накатывают волны черных всадников. Похоже, Блюхер послал всю кавалерию преследовать бегущих. Разве могут быть у лошадей такие жуткие оскаленные морды? Ему всегда нравились лошади – только не эти! Грозно, угрюмо стоят его ворчуны: когда кто-то падает, молча смыкают ряды.

Кажется, всё, что осталось от Великой армии, – в этом каре. Ней, невредимый после очередной атаки, Сульт, Друо, Бертран, Д’Эрлон, Лефевр-Денуэтт, офицеры и солдаты из других частей.

«Двадцать лет побеждали, вся Европа была у ног. Но когда-то же приходится умирать. Так почему не здесь?! Не на постели, не на нищей паперти, а как жили – в бою! Всякой смертью испытаны. Разве кто-то из наших захочет лучшей?» – так думал Антуан, старый аустерлицкий солдат. Конечно, он тоже был тут. Куда же без него!

В кромешной тьме, в непролазной грязи на холмах возле Бель-Альянса стоят последние каре Старой Гвардии. Первый ряд, опустившись на колено, второй и третий над ним в полный рост, метров с 30-ти все одновременно по команде палят из ружей. Пруссаки пленных не берут – так и нет пленных. Есть только смерть, одна на всех[9].

Какой-то глухой стук раздался от него в двух шагах. Ксавье, итальянский еще ветеран, вдруг выронил ружье и стал заваливаться на левый бок, стараясь с каждым вздохом захватить больше воздуха – вроде как про запас. Наклонившись к нему, еле услышал сквозь шумное свистящее дыхание: «Отвоевался я, стригунок. Видно, кончилось наше время». Старый воин старался улыбнуться, но вышла только искаженная болью полугримаса.

Ответить не успел – голова Ксавье странно дернулась и выцветшие глаза уже смотрели куда-то мимо. Да и что ответишь. За двадцать лет войны так и не привык к смерти – плечи беззвучно тряслись и слёзы лились сами собой.

Четыре батальона средней гвардии не выдержали контрудара английских эскадронов, полки Дюрютта приняли их за Старую гвардию, невозможные слова безумной эстафетой полетели от полка к полку: «Старая гвардия бежит! Старая гвардия разбита!», а тут еще этот прусский черт[10] – мгновение, и армия побежала по всему фронту, всё сметая на пути и всех увлекая за собой. Восемь часов свирепой бойни, орудийного ада, отчаянного геройства – и разгром, когда осталось последнее усилие до победы. Начинать нужно было с утра, но ливень со вчерашнего дня размолол дороги в сплошное месиво, пушки утопали в грязи – пришлось ждать до полудня. А еще бы лучше вчера, сразу после Линьи[11], когда пруссаки откатились к Вавру И не отсылать Груши. Но вчера он лежал с резью в животе и не мог приподняться, не то что сесть на лошадь. Неужели и правда кончилось их время? Вот здесь, сегодня? Сколько же случайностей должно было нарушить его планы, чтобы свершился сегодняшний разгром?! Или это вовсе не случайности, а просто Он, его десница?

Стало совсем темно. Атаки выдохлись, конница умчалась рубить и гнать бегущих. Каре начали медленно отступать.

В пятом часу утра Наполеон с небольшой свитой остановился в придорожном трактире у Шарлеруа. Хоть пару часов поспать. Ему снился Ксавье, потом Антуан, Ренье, Мишель. Их было много, старых вояк, крещенных огнем. Таких же, как и он сам. Кто погиб под Маренго, кто под Аустерлицем, кто под Москвой, а кто сегодня – на Мон-Сен-Жан. Каждый что-то говорил, но губы почему-то шевелились беззвучно. Хотя и так знал, что они хотят сказать. Ни у кого и никогда не будет такой армии. И они не смогут без империи.

«Карета подана, сир!» Пора ехать в Париж, нужно успеть прежде известия о разгроме. Конечно, лучше бы остаться возле деревушки Мон-Сен-Жан, где погибли его гвардия и его слава. Но там можно было только умереть, а он вчера оказался не нужен смерти. Зато она забрала его победы – все было напрасно, теперь это трофей старой карги. Взамен щедро отсыпала мертвецов на проклятых холмах Угумона и Бель-Альянса, уложила их штабелями на ферме Ла-Э-Сент.

Ехали разбуженными улочками сонного Шарлеруа, забитыми повозками, колясками, дырявыми винными бочками, вспоротыми мешками с едой. Всюду толпы обезумевших от бега солдат, отталкивающих, калечащих друг друга под грохот вражеских барабанов и неистовый вопль: «Пруссаки!» Вчера были героями, сегодня – дезертиры. Пожалуй, не остановятся до самой французской границы. Захочешь – не забудешь. Его казна, карета, бумаги, вещи вплоть до старого мундира и подзорной трубы достались англичанам и пруссакам. Ну и черт с ними. Нужно спасать то, что еще можно спасти.

– вверх-вниз, вверх-вниз, вверх покачивается карета, и под убаюкивающий ритм он впадает в легкую дрему.

Он русский царь. Не гордый победитель, а жалкий Аустерлицкий беглец. Двадцативосьмилетний сердцеед, либерал и властелин необъятной самоедской империи.

Александр скакал, не разбирая дороги, просто чтобы оказаться как можно дальше от крови, вывернутых кишок, стонов умирающих, пушечных и ружейных залпов, жалобного ржанья раненых лошадей, воплей обезумевших людей. Он был один. Свита разбежалась – каждый пытается спастись в одиночку. И он тоже. Главное, чтобы не затоптали и не попасть в плен. На это мчанье у него еще хватало мужества. Только один вопрос бился в мозгу в такт скачке: «Зачем? Зачем он привел сюда свои армии? Ради чего сегодняшняя бойня? И как его провел этот лгун, плут и мерзавец Бонапарт! Больше никогда он не будет командовать даже взводом»[12].

Потом Александр сидел рядом, уже другой, любитель эффектных поз и великий лицедей, северный Тальмá, каким помнил его в Эрфурте и в Тильзите. Наконец, можно было спросить о том, что сам давно понял, но все равно хотелось услышать.

– Ваше величество, почему вы так стремитесь меня уничтожить? Ведь у меня было столько возможностей уничтожить каждого из вас, но я сохранил ваши троны и алтари. И ваши жизни. А сейчас я хочу просто мира, мы все устали от войны.

– Здесь все очень просто, – ответил Александр с обычной своей тонкой и любезной улыбкой. Ваше величество не понимает саму суть монархизма. Это закрытый клуб. В него нельзя вступить. Монархом можно только родиться. За вами нет священного права, поэтому вам нельзя позволить царствовать. Вас короновала революция, следовательно, вы нелегитимны.

– И вы боретесь со мной, потому что я – сын революции?

– Ну да. Мы никогда не признаем вашей империи. Но главное даже не это – главное страх. Мы столько натерпелись, пока думали, что вы непобедимы. Вы нас не уничтожили, когда могли, поэтому теперь все вместе мы уничтожим вас.

Карету качнуло – от толчка внезапно проснулся, и мысль как ни в чем ни бывало продолжилась с того места, где остановилась.

Теперь он конституционный монарх. Понять бы еще, что это значит на деле. Ну да, парламент присягал ему, а он парламенту. Нужно держаться заодно. А так бывает? Во всяком случае, никакой паники и раскола в палатах. Министры все должны узнать от него, депутаты от министров. Завтра утром, сразу как приедет, собрать кабинет. Сейчас он напишет Жозефу И пусть Коленкур его ждет. У Даву и Карно будет много работы. Объявить мобилизацию. Организовать победу, как в 93-м. Только теперь не 93-й.

С начала кампании за спиной шепот:

– Посмотрите на его одутлое лицо.

– Он располнел.

– Он засыпает на ходу.

Новое поколение. Сражаться – дело молодых, а он устал. Двадцать лет в непрерывном походе. Никогда не боялся войны, но если б можно было больше не воевать. Скольких нет из тех, с кем начинал: Мюирон, Дезе, Ланн, Бессьер, Дюрок, Жюно, нескончаемый кровавый список. Вчера им вслед ушли Дево, Комбронн. Правда, есть и те, кто ушел еще дальше: Мормон, Мюрат, Ожеро – этих забыть, вон из сердца, из памяти. Забыть предателей. А с кем воевать? Зачем он оставил Даву в Париже? Почему не произвел Вандамма в маршалы вместо Груши? Тот бы пришел – ему плевать на приказы. Потому и не произвел. И сколько еще ошибок он сделал в этой кампании? Замысел был отличный, чего не скажешь об исполнении. Нет, об этом ни слова. Император непогрешим. Империи нельзя без мифа, ей жить дальше – после него.

Любой вояка должен быть готов к поражению и к смерти. Ведь уже Асперн был поражением, хотя потом грянул Ваграм. Но он никогда не проигрывал так. Даже Лейпциг не был полным разгромом. Его звезда сияла слишком долго, вот только всему приходит конец. Понимал, что нельзя столько воевать, просто казалось – еще немного, совсем чуть-чуть, и цель достигнута. Иллюзия, конечно, но попробуй остановиться, когда везет. Тот, кому знакомо упоительное чувство победы, его поймет. К тому же нападали всегда на него.

А Веллингтон был почти разбит. Какая ирония судьбы. При Маренго он проиграл в 5 и выиграл в 7, потому что пришел Дезе. А здесь все повторилось, только наоборот. Когда-то это должно было случиться. Веллингтон проиграл в 8 и выиграл в 9, потому что пришли 50 тысяч пруссаков. А 30 тысяч французов не пришли. Но он сам отдал треть своей армии этому посредственному начальнику конницы. Удача слепа, победа может разминуться с поражением на полчаса. Случай правит миром. Это была его последняя армия. Десятая. Он их все истратил, израсходовал. Что ж, его время кончилось? Но разве можно в это поверить?!

Если они хотят, чтоб он остался, останется, если нет – уйдет. Ни секунды не будет цепляться за власть.

Велел ехать к Елисейскому дворцу – в официальном Тюильри сейчас было бы совсем невыносимо. Там уже встречал Коленкур. С недоумением посмотрел на почтовый экипаж, как бы пытаясь признать в нем императорскую дорожную карету, растерянно перевел взгляд на его лицо. Угрюмое, небритое, опухшее после двух бессонных ночей. Как сказал тот проводник? «Циферблат, на который не посмеешь взглянуть, чтоб узнать, сколько времени»? Образно, хотя он все же был трусливый малый.

Боль и отчаяние – единственное, что кажется, можно прочесть у него на лице, – как в зеркале отразились в лице Коленкура. Проведя всю жизнь при дворе, этот аристократ так и не стал царедворцем. В нем осталось сострадание. Правда, его двор не похож на старый Версаль. В бароны, бывало, жаловал из капралов.

Сбивчиво, невнятно стал рассказывать: «Армия дралась не хуже спартанцев под Фермопилами, все были герои. Затем их охватила паника. И все пропало. Ней вел себя как сумасшедший – заставил меня перерезать всю кавалерию».

Распаляясь, упрекал Нея, хотя отлично понимал, что виноват не отчаянный рыжий рубака, не Груши, не погода, и даже не столько он сам – сколько тот, с кем всегда был заодно и кто теперь против него. Тогда зачем этот настоящий правитель мира помог ему за три недели войти в Париж, не пролив ни одной капли крови? Чтобы сразу низвергнуть? Почему?

Нет больше сил. Раз ему пока зачем-то нужно жить, пусть приготовят ванну.

Полежав двадцать минут в горячей воде, начал думать, что может, еще не все потеряно. Из ванной прошел в кабинет, где успокаивающе смотрели на него привычные вещи: старые кресла, письменный стол с массивными ампирными лапами, часы, подаренные когда-то Жозефиной. Открыл Корнеля, потом Оссиана. Походная библиотека теперь у Блюхера, все 800 томов. Вот чего жаль. Умеет ли старый черт читать? Или все пойдет солдатам на раскурку?

Неслышно вошел Коленкур и сразу задал вопрос, видимо, не дававший ему покоя: «Сир, почему вы не остались с армией?»

Не было ничего естественнее его ответа, но сознание настолько отказывалось этот ответ принимать, что хотя каждое слово само по себе звучало осмысленно, сложенные вместе они казались лишенными всякого смысла: «У меня нет больше армии».

Помолчал и продолжил новым, уверенным голосом: «Парламент должен дать мне полномочия военного диктатора. Враг во Франции». Ответ герцога Виченцкого был настолько же неутешительным, насколько честным: «Вашему величеству не стоит рассчитывать на поддержку парламента».

– Думаю, вы их недооцениваете, Коленкур. В основном, они добрые французы. Ну, Ла Файет и еще несколько человек против меня.

– И Фуше, – добавил Коленкур.

В апреле жандармы задержали агента герцога Отрантского, посланного в Вену, к Меттерниху Разговор шел здесь же, в этом кабинете:

– Вы предатель, Фуше, вас следует повесить.

– Не разделяю этого мнения вашего величества, – ответил свеженазначенный министр полиции, изгибаясь в подобострастном поклоне как повидавшая виды змея. Повесить, конечно, следовало, но дипломатов честнейшего Коленкура не принимали нигде – Европа не хотела мира, в то время как агенты прохвоста Фуше оказывались всюду. Сети этого короля интриганов раскинулись от Вандеи до Лондона и Вены. Да и он не из тех, кто вешает. Одно дело – угрожать, и совсем другое – привести угрозу в исполнение. Фуше отлично это знает. Пять лет назад начал переговоры с Англией. Кажется полным безумием, если не знать герцога Отрантского. Какой заговор он тогда лелеял, какой переворот планировал? Одному Богу известно – дело пресекли в самом начале, а Фуше клялся, что ловил каких-то мифических английских шпионов на хитроумную наживку. Но даже Луи, его брат, был уверен, что переговоры ведет император. Такого человека можно использовать, только нельзя спускать с него глаз.

Кланяясь, вошел Даву. Высокий, холодный, педантичный, весь твердость и спокойствие. Положиться на него можно, не задумываясь, но сочувствия скорее дождешься от гранитной колонны.

– Ну полно, полно, Даву.

Соблюдение правил этикета почему-то казалось сейчас излишним и даже неуместным. Сколько пользы этот решительный, быстро мыслящий человек мог бы принести в бою. А кому было доверить Париж? Впрочем, все это теперь не имеет значения. Стал пересказывать то, что уже говорил Коленкуру. По мере рассказа уверенность, обретенная было от горячей воды и стихов Оссиана, исчезала как льдинка в руках.

– Я полагаю, что Ваше Величество желает ознакомить меня с положением армии и дать необходимые приказы по ее объединению?

Вяло отмахнулся: «Нет, нет. Сульт соберет остатки армии. Корпус Груши неизвестно где».

Даву убеждал, что ничего еще не потеряно, но действовать нужно быстро. Слова добирались до него еле-еле, как сквозь вату, и не производили ровно никакого действия. Их неприятная, будто запах нашатыря, резкость, раздражала и отталкивала, он изо всех сил старался улизнуть в убаюкивающий мир апатии.

Вдруг поймал какую-то мысль: «А что говорят в Париже?»

– Ничего, Сир. Час назад я еще ничего не знал. Просто следует поторопиться. Нужно немедленно распустить обе палаты, пока депутаты не начали свару. Вашему величеству придется объявить временную диктатуру, мы все сплотимся вокруг вас и благодаря вашему гению родину еще можно будет спасти. Совет собрался, министры ждут ваше величество.

Да, уже десять, все должны быть здесь. Как будто Даву вдруг стал Наполеоном, а того, кто раньше был Наполеоном, больше нет. Ему предлагают начать все сначала, а он не может заставить себя выйти из комнаты. Видно, два раза не начинают.

К 18-му брюмера он победил при Монтенотте, Лоди, Арколе, Шебрейсе, Абукире и еще в двух десятках сражений, знал, что судьбе перед ним не устоять, вокруг отчаянные сорвиголовы, готовые за него умереть, ему всегда везет и главная слава впереди. Теперь она позади. Ему перестало везти, вокруг трупы тех самых сорвиголов, а впереди ничего.

Неожиданно увидел себя в зеркале: потухший взгляд, всклокоченные волосы, застывшее, как посмертная маска, лицо. Говорил умирающему Дюроку, что человек должен жить до конца, даже когда от жизни ничего не осталось, кроме боли. Поучать легко. Правда, все равно не смог бы дать другу вожделенного морфия. А теперь его очередь. Рывком встал и снова стал императором. Прошел в золотую гостиную с панелями, расписанными восточными орнаментами и диковинными зверями. Там уже с полчаса ждали министры. Теперь от него исходили обычная уверенность и сила. Тщательно выговаривая слова, объяснил им, что произошло на плато Мон-Сен-Жан.

– За два месяца я призвал в Национальную гвардию 180 тысяч человек, неужто не смогу найти еще 100 тысяч? Призывники закроют собой бреши в наших рядах и несколько месяцев такой борьбы подорвут решимость коалиции. Чтобы спасти страну, мне нужна диктаторская власть. Конечно, только на то время, пока враг во Франции. Я и так могу ее взять, однако правильней, если палаты предложат сами.

Министры, в других вопросах мало склонные к единомыслию, дружно соглашались с Коленкуром.

«Сир, они только и мечтают воткнуть вам нож в спину», – с горечью воскликнул Реньо Д’Анжели, его обычный докладчик в Сенате. «Депутаты не поддержат ни срочной мобилизации, ни новых налогов, ни, тем более, диктатуры» – вторил ему адмирал Декрэ, морской министр. Но все, что умеет Реньо, – писать складные речи, Декрэ не может и этого. Они по-своему преданны, а что толку. И никто не предлагает решительных мер.

Кажется, он снова был собой. Таким его всегда знали.

Да нет, к чему лукавить. Генерал Бонапарт ни с кем бы сейчас не совещался, но гонцы давно бы скакали во все стороны, а генералы и министры выполняли его приказы.

Фуше говорил что-то о том, что император должен доверять парламенту, тогда и парламент будет доверять императору – только вот он совсем не доверял Фуше. Герцог Отрантский пришел сюда исключительно высматривать и вынюхивать. Карно предложил вспомнить якобинский лозунг 93-го года «Отечество в опасности» и объявить военную диктатуру. Конечно, он так и остался революционером, но важны люди, а не взгляды. Когда была учреждена Империя, Карно вышел в отставку, в 14-м, когда Империя рушилась, вернулся на службу. Защищал Антверпен не хуже, чем Даву Гамбург – союзники город взять не смогли. И сейчас пришел к нему одним из первых.

Предложения Даву и Карно хороши, только не хочется действовать силой. Что естественно для молодого генерала, не подходит императору французов. Не то чтобы в наспех выбранном собрании бывших якобинцев, роялистов и теперешних либералов он видел какую-нибудь ценность или пользу для страны. Никогда не мыслил в духе парламентской борьбы, его борьба была на поле боя, поэтому никакой опоры среди этих людей у него и не было. Но, может быть, впервые в жизни не чувствовал решимости.

Фуше уже 3 часа назад знал о разгроме. Правда, без подробностей, знал только, что Наполеон побежден. Нужно было обязательно увидеть императора, чтобы понять, на кого ставить. Ошибка могла стоить головы, поэтому нельзя было ошибиться. А столь ценимая им голова росла прямо из тоненькой шеи, к тому же всегда замотанной шарфом – ее владелец часто болел. Длинное блеклое лицо с жиденькими, прилипшими к черепу, волосами и бесцветными глазами настолько было невыразительно, что казалось наспех или просто неумело нарисованным. Во всяком случае, такое лицо совсем не пристало человеку публичному. Да еще высокий писклявый голос. Но судьба решила иначе.

Герцог Отрантский, конечно, опередил свое время. В начале XIX-го века предательства все же чурались – использовали, как и во все времена, но искренне презирали и хотя бы старались не якшаться с предателем. Когда родовую аристократию вытеснили революционные вожди, шпионская романтика в сознании многих заменила воинскую доблесть. Предательство вошло в моду. Так что в XX-м веке Фуше вполне мог бы выйти в большие диктаторы, поскольку подлостью, презрением к любым убеждениям и хваткостью к власти ничем от них не отличался, а дарованиями многих превосходил. Чего такой человек сможет достичь в XXI-м, трудно даже предположить: возможности открываются одна упоительнее другой. Зато появись он на свет на поколение раньше, служил бы школьным учителем или сельским священником – родом не вышел, а нужды в людях с такими бурными способностями тогда не было. Но он родился в конце века Просвещения и сделал в своем роде уникальную карьеру выдающегося предателя.

Фуше предавал всех, с кем имел дело и кто, с его точки зрения, этого стоил. Сначала друзей по Нантскому клубу революционеров-романтиков, потом жирондистов, Робеспьера, Бабёфа, Барраса и т. д., пока дело не дошло до Наполеона. Надо сказать, что первое время служил честно, но зато и предавал императора потом не раз. Что касается обмана и предательств доверившихся ему людей по месту службы, на посту министра полиции, который он занимал при всех режимах, то они неисчислимы и учету не поддаются.

Единственный раз случилось ему отклониться от привычного пути и ступить на путь чистого злодейства. Посланный в 1793-м году комиссаром Конвента в Лион, Фуше расстрелял несколько тысяч горожан и снес самые красивые городские здания. Ему удалось внести изрядный вклад и в само палаческое дело – видимо, впервые заключенных расстреливали из пушек. Делалось ли это из экономии денежных средств, для устрашения или по другой причине, осталось неизвестным. А разрушенные здания восстановил только Наполеон в начале консульства.

После заседания совета министров Фуше понял, что пришло его время. В Бельгии случилась настоящая катастрофа и ставить теперь нужно на Бурбонов. С Наполеоном можно больше не считаться. Интрига – вот его оружие, те несчастные, кого удастся обмануть и одурачить – его армия. Тут ему нет равных, здесь он сам – Наполеон. Теперь главное не потерять ни секунды. Сегодня его Аустерлиц! Мчится в Пале-Бурбон, где заседает палата, сообщает Ла Файету и президенту Ланжюине, что Наполеон хочет распустить парламент, действовать нужно немедленно – завтра будет поздно, вовлекает Жея, Манюэля, Лакоста, еще десяток депутатов. Одним льстит, других убеждает, третьим грозит – у Фуше всегда есть на всякий случай кое-какие бумаги для шантажа. На следующий день палата объявляет себя нераспускаемой. Лафайет громыхает с трибуны как во времена старого Конвента:

– Депутаты! Впервые за много лет вы слышите голос, который ещё узнают старые друзья свободы. Я хочу рассказать вам об опасностях, которые угрожают стране. Зловещие слухи, ходившие по Парижу в последние два дня, к сожалению, подтвердились. Сейчас самое время сплотиться вокруг старого трёхцветного знамени 1789 года – знамени свободы, равенства и общественного порядка. Только вы можете теперь защитить страну от внешнего врага и внутренних раздоров. Только вы можете спасти честь Франции.

И дальше главное:

– Палата представителей заявляет, что независимость страны под угрозой. Палата представителей объявляет себя нераспускаемой. Любую попытку распустить её считать государственной изменой. Кто бы ни предпринял такую попытку, он будет объявлен предателем родины.

Всего через две недели прозревший Ла Файет спросит Фуше:

– Куда мне теперь идти, предатель?

– Иди куда хочешь, дурак, – равнодушно ответит тот.

Но пока действие развивается стремительно. К депутатам присоединяется палата пэров. Ней, только вернувшийся из Бельгии, требует возвращения Бурбонов. Герой честно несет голову на плаху. Правда, коллеги-пэры относятся к пылкому маршалу настороженно: слишком уж похоже на измену, к тому же бесполезную. Ему такого не простят, он не Фуше.

Так или иначе, пути назад больше не было. Интрига сработала. Теперь ни Люсьен Бонапарт, ни Карно, ни Даву не могли ничего изменить. Слово «отречение» витало в воздухе.

Какую мерзость они сотворили – нераспускаемая палата! Парламентский переворот. Он даже не объявил перерыв в заседании палат, хотя имел право их распустить, а депутаты – законодатели, не задумываясь, растоптали конституцию ради иллюзии собственной власти. И удержится эта власть от силы неделю, пока не придет настоящий хозяин. Ла Файет под триколором и припевочкой о свободе – равенстве сдаёт Францию Бурбонам. А хор бывших якобинцев и жирондистов ему подпевает. Дивная картина! Еще отвечают Люсьену, что они отдали ему, его брату, полмиллиона жизней. Какая низость! А сколько унес их террор?! Только вместо славы – тюрьма и позор, а в награду за службу – публичная казнь. И за всем этим на заднем плане извивается тень Фуше. Произносить речи не его дело, для этого есть марионетки, а он кукловод, его дело – дергать за ниточки. Что ж, интрига удалась.

Весь день и половину следующего делегации министров и депутатов сновали из Елисейского дворца в Бурбонский[13] и обратно. В середине дня добавился еще Люксембургский, где заседали пэры. Якобы что-то обсуждали, согласовывали, но ясно было, что всё впустую.

Зато предместья, те самые, которые управляли Парижем и Францией в 93-м, требуют дать отпор врагу. Им нужен император. Один знак или слово – и они, пожалуй, перережут палату.

Но как он может своими руками разрушить то, что построил?! Его Кодекс, департаменты, Почетный Легион. Он и нужен был, чтобы объединить нацию после кровавой смуты. Теперь затеять ее самому? Стать королем улицы, императором Жакерии? Воевать с французами? 18 брюмера было бескровным, на пути от бухты Жуан до Парижа в каждом городе его встречали ликующие толпы. Начать гражданскую войну, да еще когда враг идет на Париж?! О таком и подумать страшно – ни власть его, ни жизнь того не стоят. Союзники воюют с ним, а не с Францией? С призраком революции в его лице? Он единственное препятствие к миру? Ни секунды в это не верит, но если Франции нужна жертва, придется ее принести. Его время прошло, однако и дело свое он сделал.

В 4 часа зовет Люсьена, диктует, то расхаживая по кабинету шумными сердитыми шагами, то вдруг застывая как оловянный солдатик:

Никаких условий для себя не оговаривает.

Подписав, спускается в сад. Париж не укреплен, ничего не сделано для защиты. Теперь Блюхер и Веллингтон войдут в город, оккупации не избежать. Слова ничего не значат, когда нет силы. В обозе они привезут толстого Людовика. Ему нечего оставить сыну. Но его сын еще будет царствовать – таково свойство славы.

Зато теперь у него есть время. Впервые в жизни может беззаботно гулять в саду, просто идти куда глаза глядят. И правда, ни единой мысли в голове. Интересно, куда ведет эта дорожка? Как называются эти деревья, вон те кусты? Жозефина знала. Он ничего не понимает в ботанике. Никто не ждет и больше нет никаких дел. Как нет дел? Он может, наконец, выспаться? А может, все это и происходит во сне? Сейчас проснется, вокруг будет безмятежное майское утро и никакой катастрофы впереди? Да нет, похоже, что наяву. Он отрекся. Теперь он экс-император. Чушь. Его короновала Франция. Миллионы людей, военных, гражданских, мужчин, женщин, отцов семейств, глубоких старцев и безусых юнцов считают его императором. Он император французов. Вернуться? Но еще никуда не ушел. Всего-то подписал листок бумаги.

Люди, люди, сколько их! Прилипают к ограде, просто чтобы на него посмотреть. Приподнимает двуугольную шляпу, заставляет себя улыбнуться. И на следующий день снова выходит в сад. Что может быть проще? Он теперь обычный горожанин. Парижане штурмуют ограду. Виват император! В последний раз слышал это на равнине Мон-Сен-Жан утром восемнадцатого июня. Император! Нет, страница перевернута. Он тоже отвоевался как Антуан, Ксавье, Мишель. Пусть Фуше с Ла Файетом спасают страну.

Князь Экмюльский, Даву спешит по дорожке. Долговязую фигуру маршала видно издалека. Неловко расшаркиваясь, краснея, непрерывно кланяясь, говорит, что временное правительство просит его величество уехать. Ну да, Фуше боится бунта. Полно, полно, Даву. Он все понимает. «Мне это стоит не больше, чем остаться.» И уезжает в Мальмезон.

Еще несколько дней парижане надеются, что император вернется.

Разве он мог не приехать сюда? Если перед кем в долгу, так перед Жозефиной. Она уже на том, а он пока на этом свете – опять разминулись, но вряд ли надолго. До скорой встречи!

В первые счастливые годы это был общий дом. Потом только ее – английский парк с широкими аллеями и посаженными ей тысячами роз, старый замок, где она угасала. В спальне все осталось, как было, – та же кровать с высоким красным балдахином, бюро, кушетка, пол и потолок, расписанные сценками из Оссиана. Здесь можно плакать. Никто не узнает. Слёзы вначале осторожно закапали по щекам, а потом хлынули горючим проливным дождем. Откуда столько? Плакал о себе, о сыне, которого вряд ли увидит, о несбывшихся замыслах, рухнувшей Империи, об их прошедшей любви, погибших друзьях и доблестных своих солдатах, полегших в пустыне, в горах, на равнинах, под палящим солнцем и в ледяной вьюге, обо всех и обо всем, что любил. Не сдерживал слез. Так легче. Зачем развелся с ней? Безумное, всепожирающее его честолюбие, не знающее границ. Потому что он весь и есть – честолюбие, вот только чуть-чуть не хватило удачи. Или столько удачи просто не бывает?

– От чего она умерла? – спрашивал Гортензию[14].

– От горя, – отвечала нынешняя хозяйка Мальмезона.

Жозефина бы никогда его не предала. Вспомнил свое старое письмо: «Мне бог дал мужественную душу а твоя соткана из кружев и газа». Ни для какого дела не годилась, зато была добра. Может, это важнее? Господи, как же выдержать? Но не в чем раскаиваться. Просто делал, что должно. То, чего требовала честь. Чья? Он виноват в ее смерти, в десятках тысяч других смертей? Кто смеет его упрекать? Мечтал о всемирной империи, жертвовал этой ненасытной химере самых любимых людей и солдат, солдат, солдат, теперь она сожрала и его самого. Вот она, империя – ему, которому Франция обязана больше, чем любому другому, нужно бежать. Враги требуют его голову. Величие замысла оправдывает все. Неужели? Только если можешь исполнить замысел. Для всех было бы лучше, если бы у него получилось. А Мюирон, Дезе, Ланн, Бессьер, Дюрок, тысячи павших со словами «Виват император!»? А Жозефина? Он не хочет слышать этот голос. Пусть замолчит. С него хватит. Да, она умерла от горя. Жертвы забудутся, останется слава. Какая глупость. Почувствовал, что слезы вылились, высохли, и стало легче.

Вдруг, как всегда у него бывало, сверкнула мысль. Перед глазами возникла карта, расположение войск Блюхера и Веллингтона знал отлично, хоть, кажется, и перестал следить за войной. Пруссаки слишком оторвались от баз. Всего один маневр, и они останутся здесь навсегда, вернее, их кости – судьба дает прекрасный шанс.

Фуше приставил к нему генерала Беккера с солдатами: то ли охрана, то ли стража. Впрочем, под Аустерлицем этот парень дрался неплохо. Сейчас для него найдется дело. Объяснил, что пруссаков можно обойти и разрезать линию их коммуникаций – уж очень растянулась. Если дать сражение, они точно будут разбиты под Парижем. А после битвы он продолжит свой путь в изгнание. Беккер галопом помчался в столицу.

Впервые за эти проклятые дни ему стало весело: пусть нет империи, но хоть поквитаемся, старый черт. Он отомстит за Мон-Сен-Жан. И условия мира тогда будут совсем другими.

Ответ Фуше был холоден: «Правительство не нуждается в его услугах». И правда, не затем же провернул лучшую в жизни интригу, чтоб теперь рисковать. Пока Председатель Временного правительства, но если удастся договориться с Бурбонами, возглавит и постоянное[15]. Рекомендовал немедленно покинуть Мальмезон, потому что пруссаки близко, а Блюхер мечтает его расстрелять. Что ж, пожалуй, не стоит доставлять старому дураку такого удовольствия. Значит, в Рошфор – на рейде ждут два фрегата. Ему точно больше нечего делать в Европе. В Новый Свет, в Соединенные штаты. Он еще не стар. В 45 вполне можно начать все сначала. Стать инженером или архитектором – там будет видно. Кстати, а какое взять имя? Не может же американский инженер называться Наполеоном. Не успел даже задуматься – оно возникло сразу, видимо, было рядом все эти годы. Жерар Дюрок. Имя последнего друга. У него были подданные, остались соратники, но друзей больше нет. Решено, он будет Дюроком.

Однако, пройти удалось только до острова Экс – путь в Атлантику закрывала английская эскадра. Моряки с «Медузы» предлагают напасть на англичан, тогда у быстроходного «Заале» будет пара часов, чтобы уйти в океан. Прорваться ценой их жизней? Конечно, они доблестны и готовы погибнуть за него. Император мог бы отдать такой приказ, но теперь он частное лицо и его жизнь стоит столько же, сколько любая другая. Вернуться и возглавить армию, как советует Жозеф? Слишком поздно.

Люди каждый день собираются у постоялого двора, где он остановился, отовсюду несется «Виват император». Солдаты местного гарнизона просят устроить им смотр. А король, должно быть, сейчас въезжает в Париж. Нет-нет, его роль сыграна. Гурго отправляется в Лондон с письмом к принцу-регенту:

Осталось только подняться на борт «Беллерофона». В рваном тумане французский берег – в последний раз.

Но он пришел как гость – почему же стал пленником? Это и есть британское право? По праву сильного? Да нет, слабого! Они его боятся как и раньше. При звуке его имени их сковывает страх. Куда его везут? В тюрьму, на крошечный, забытый в океане остров. О, этот остров будет теперь невероятно знаменит. Он все превращает в бессмертную бесполезную славу.

Оставим в стороне вопрос, был ли Наполеон хорошим или плохим человеком. На него невозможно ответить. Сам он советовал держаться середины между добром и злом. Правда, то и дело оказывался на стороне добра.

Невероятная проницательность, трезвость мысли и глубина суждений сочетались в нём с идеализмом по отношению к человечеству. Он рассчитывал на беспристрастный суд истории. Впрочем, для позднего вольтерьянца это могло быть своего рода верой.

Беспристрастного суда, увы, не вышло, но судачат о нем до сих пор. Прошло уже почти 200 лет как Наполеон умер, а яснее не становится, хотя и равнодушным эта история по-прежнему мало кого оставляет. Поразительно, до какой степени этот человек, видимо, умевший обращаться с властью лучше любого другого в Новейшей, а может быть, и во всей Истории, за нее не держался. Она никогда не была ему нужна сама по себе. Это всего лишь инструмент, который годен только до тех пор, пока с его помощью можно делать что-то полезное. Он отдает власть немедленно, при первой угрозе гражданской войны (с момента его приезда в Париж после Ватерлоо до отречения прошло полтора дня), но отдает в никуда[16]. Парламент никак не может ей распорядиться, потому что союзники требуют возвращения Бурбонов. Причем тут все было понятно с самого начала. Гражданская доблесть Лафайета – политическая наивность пополам с ненавистью к Наполеону. На самом деле, весь героический парламентаризм этих нескольких дней – просто интрига Фуше. А получилось неважно. Террор, развязанный Бурбонами после второй реставрации, унес жизни минимум 10 тыс. человек, причем эти люди по большей чести были цветом нации, как Ней или Лабедуайер. Наполеон повел себя разумно и благородно, чего не скажешь о Парламенте. С Наполеоном во главе они могли бы успешно сопротивляться нашествию, и даже если бы ему в конце концов пришлось отречься, условия мира были бы иными. Сражаться и достойней и практичней, чем сдаваться на милость победителя. 700 миллионов контрибуции и пара отобранных провинций отлично это доказывают.

Грубые ошибки и просчеты Наполеона: континентальная блокада, война в Испании, русский поход, которые привели к падению Империи, остались в его времени, а вот последствия наполеоновских действий оказались благотворны. Перечислим только основные:

1) Он создал современное французское государство.

2) Он принес в Европу Гражданский кодекс и другие французские законы (в то время самые либеральные), после чего полный возврат к феодальному праву уже был невозможен.

3) Под ударами его войск рухнула Священная Римская Империя Германской нации, простоявшая 1000 лет. Это было необходимым условием объединения Германии.

4) Он положил начало объединению Италии.

5) Пока Наполеон воевал с континентальной Испанией, ее американские колонии были предоставлены сами себе, они привыкли к самоуправлению, – что и привело к серии революций 1820-х годов и в результате к созданию современных государств Центральной и Латинской Америки. То же относится и к Португалии, хотя ее путь оказался более экзотическим.

6) Современная Объединенная Европа в большой степени построена по лекалам Наполеона. Но, как и при императоре, без Англии – ничего не поделаешь, остров.

Приказы были отданы самые ясные, только никто не понимал, что будет дальше. Офицеры перешептывались, солдаты радовались открыто, и чувствовалось по всему, что пойдет все совсем не так, как приказано.

Слухи ходили разные. Говорили, что Австрия заключит союз с Наполеоном, что царю надоели Бурбоны и Россия больше не будет воевать с Францией, что император пошлет своих дипломатов на Венский конгресс. Все как-то разом встрепенулись, загалдели, в основном, конечно, армейские. Словно не было десяти лет непрерывной войны и тяжких поражений. Удивительная вещь – слава. А еще говорили, что Ней обещал королю привезти Наполеона в железной клетке. Глупость, конечно, но очень похоже на «храбрейшего из храбрых».

На сабле египетского паши, которую ему когда-то подарил первый консул в самом начале знакомства, было выгравировано арабской вязью: «Кто думает о последствиях, тот никогда не бывает смелым». Пламенный маршал особенно и не думал, его дело было водить в атаку батальоны, прорывать вражеские каре. Думал за него император. Он вообще за всех думал. И получалось так здорово, что дух захватывало – пока императору везло. А когда перестало, пламенный маршал сам попробовал думать. Ндаа. Кончилось это хуже некуда. Хотя сказать он и не такое мог в экстазе. Только никто все равно не верил, что князь Москворецкий пойдет против императора. Рыжий полнеющий герой, увешанный орденами так, что не видно было, какого цвета под ними мундир, что он значил без Наполеона?! Его подвиги, титулы, слава, самый звук его воинственного имени принадлежат Империи. А с кем идти? Разве хоть один солдат или капрал поднимет оружие против Него?! Так что какая разница, что там кому сказал маршал Ней.

Под Греноблем полк Анри перешел на сторону императора. Ну, так говорилось. Пустая фраза. На какой еще стороне мог быть полк, дравшийся под Маренго, Аустерлицем и Фридландом, пробившийся с Неем сквозь русские снега и казачьи сабли в отчаянном гибельном ледовом походе от Смоленска до Орши?! Полк, который Он сам водил под Люценом в атаку.

Просто император вернулся. И можно тут же забыть о жирном короле, его глупом братце и этих странных десяти месяцах. Будто и не было их никогда.

Впрочем, офицерам с белыми лилиями дали уйти – не 93-й. Даже если бы кому-то и захотелось вскинуть вслед карабин – ясно было, что Он не одобрит. Все возбужденно и радостно нашивали трехцветные кокарды и присматривались заново к начальникам. Предали-то они, а не лилии.

Не было в армии никаких других полков, кроме его собственных!

Они торопились встретиться с ним, как не торопились к своим матерям, возлюбленным. Старались догнать его, одновременно с ним войти в город. Но где там! Кто мог сравниться с ним в скорости! Они подходили к Греноблю, а он был на два перехода впереди, они снова без устали мчались вперед, а он уже входил в Лион. Страна забурлила, пришла в движение, батальоны маршировали через всю страну, чтобы только увидеть его.

Заголовки газет не успевали меняться:

«Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан».

«Людоед идет к Грассу».

«Узурпатор вошел в Гренобль».

«Бонапарт занял Лион».

«Наполеон приближается к Фонтенбло».

«Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже».

Пожалуй, Наполеону было за что презирать газетчиков.

На цоколе Вандомской колонны появился большой рукописный плакат: «Наполеон – Людовику XVIII. Король, брат мой, не посылайте мне больше солдат, их у меня достаточно».

Власть Бурбонов рухнула.

В 9 часов вечера 20 марта 1815 года император вступил в Париж.

Никогда город не встречал его так. Несметная толпа с оглушительными воплями бежала за каретой. Другая ждала у дворца. Карета остановилась. Под ликующие крики императора по главной лестнице внесли на второй этаж. Счастливые парижане оставались в Тюильри почти всю ночь. После самых фантастических побед и невероятных походов Париж не удостаивал его такого триумфа. Но победы, может быть, не такие громкие, одерживали и другие, однако никогда и нигде не случалось, чтобы безоружный человек, за 19 дней пройдя от бухты Жуан до Парижа, без всякой борьбы завоевал страну.

Этот новый Наполеон хотел только мира, но все понимали, что принес он войну.

Полковник Анри де Труа был в кавалерийском эскорте, который император взял с собой, и теперь искал во дворце какое-нибудь место, чтобы немного поспать. От Лиона они шли почти без передышки. Даже его привыкшее к походам худое жилистое тело требовало отдыха. Только императору он был не нужен – на своей половине дворца Наполеон уже формировал правительство и диктовал новые законы. Правда, позаботился и об офицерах – адъютант Его величества быстро и умело распределял комнаты, оставленные восторженными парижанами – благо, помещение было знакомым.

Анри растянулся на постели в одной из маленьких боковых комнат – в Тюильри в них жила прислуга – и мгновенно заснул. Был он чуть выше среднего роста, по-прежнему силен, гибок и строен, несмотря на сорок с небольшим, и серые глаза с длинными ресницами смотрели спокойно и внимательно из-под гривы когда-то темных, а теперь уже полуседых волос. В движеньях не казался быстрым, зато они были скупы и точны. Он был ленив ленью человека бывалого: жизнь научила делать только то, чего нельзя не сделать. Анри служил скорее по многовековой семейной инерции, чем по призванию. Оттого, наверное, и оставался полковником, у Наполеона маршалами становились в тридцать пять. Бурбонам присягнул потому, что обещали уволить в отставку с полным пенсионом после полугодовой службы. Иначе платили только половину прежнего жалованья, Анри же, несмотря на почти тясячелетнее дворянство, был небогат, и золотой дождь императорских милостей тоже обошел его стороной. Наконец, все формальности были соблюдены, отставка принята – и тут вернулся император.

Воевал Анри непрерывно с восемьсот пятого года, был в русском походе, и войны ему было достаточно. До сих пор не мог понять, как не замерз под Смоленском, тихо засыпая у костра возле своей палатки. Ему снилось что-то нежное, ласковое – Ив, он гладит ее темные волнистые волосы, шелковые пряди рассыпаются под его ладонью. Разбудил адъютант маршала Нея с приказом немедленно поднять полк: они уходили от русских. Анри командовал полком улан – блестящей праздничной кавалерии, любимцев императора, проносившихся от победы к победе по европейским полям. Под Бородином именно они заставили отступить левый фланг врага – там сражался героический Багратион. Сейчас у него в полку не было ни одной лошади. Некоторые сохраняли седла, как хранят вещи умерших детей – чтобы лелеять горести, а не надежду. Они шли, обросшие бородами, замотанные в какое-то трепье, голодные и растерянные, и от цыганского табора, помимо отсутствия предприимчивой жезнерадостности, отличались только недавно приобретенным уменьем строиться в каре, отражая атаки вражеской кавалерии. Сами они кавалерией больше не были.

– Мы пришли сюда всех победить, как всегда, – говорил он другу Бертрану, командиру первого эскадрона. Да какие там эскадроны, они бы не потянули и на пехотную роту. – Посмотри на нас.

– Если мы каким-то чудом отсюда выберемся, – вторил ему Бертран, громогласный рыжий великан из Прованса, – император уже не сможет на нас рассчитывать, мы больше не пушечное мясо. Почему-то им было очень весело от этой мысли.

Сын богатого виноторговца, от природы веселый, отважный и беспечный, Бертран стал в этом походе угрюмым и раздражительным. Он по-прежнему бросался в каждую схватку, но вместо веселого молодечества глаза его сверкали злобной яростью. Эта ярость их и спасла.

У моста через Березину сбилось множество повозок, экипажей, солдат разных частей. Пробиться сквозь них не было никакой возможности, а проклятые казаки уже гарцевали на берегу. Вдруг брошенная кем-то из врагов граната пробила дорогу среди приникшей к земле толпы. Анри с Бертраном и еще несколько человек из бывших улан, перешагивая через лежащих, стали пробираться к мосту, но столкнулись с десятком таких же пеших вюртембергских гусар. Оборванные голодные гусары, видимо, пытались удержать подступ к мосту в ожидании своих товарищей, которые волокли издалека какую-то еду. Может, они и пропустили бы улан, но шедший впереди Бертран не собирался вступать в переговоры. Великан просто подхватил под мышки двоих, отшвырнул в разные стороны, грудью сбил третьего, и в образовавшийся проход цепочкой двинулись Анри и горстка его солдат.

Они перешли последними, от летавших вокруг гранат мост вспыхнул и вскоре обрушился. С другого берега Анри видел, как казаки или калмыки (такая же сволочь) рубили несчастных гусар, пытавшихся сдаться в плен. Казаки пленных не брали. И он не испытал тогда никакого стыда – только радость, что они с Бертраном не были на их месте. В смертельной опасности, увы, нет сочувствия к ближнему. Они выжили в русском походе! Под Дрезденом Бертрана разорвало ядром.

А он теперь во сне и наяву видел тот мост и гусар, погибающих под казацкими саблями.

Анри де Труа был потомком рода куда более древнего и знаменитого, чем род французских королей. Среди его предков были трубадуры, рыцари, владетельные князья и даже знаменитый Блондель де Нель, менестрель Ричарда Львиное Сердце. Одна из правнучек де Неля вышла замуж за маркиза де Труа. Поскольку род де Нелей пресекся в мужском потомстве, де Труа испросили у короля разрешение добавить их имя к своему родовому имени, а заодно и арфа с башмаками перекочевали с герба де Нелей на герб маркизов де Труа. Арфа напоминала, что менестрель нашел короля Ричарда, томившегося в германском плену, по сирвенте, которую они когда-то вместе сочинили. А башмаки – о том, что де Нель два года ходил по Германии в поисках Львиного Сердца. Анри с детства привык сверять с Блонделем свои поступки. Никто не знал, как выглядел де Нель, поэтому маленький Анри воображал себя на него похожим. Нет, Блондель точно не одобрил бы того, как обошлись они с вюртембергскими гусарами, несмотря на весь ужас русского похода.

«Бывало, и Наполеон приказывал расстреливать пленных в Египте – думал Анри, ворочаясь как-то бессонной ночью в своей палатке. После гибели Бертрана ему часто снилось бог знает что, просыпался в холодном поту и больше не мог заснуть. – Вспоминал ли когда-нибудь об этом? Терзался ли? Вряд ли. Он бы сказал что-нибудь вроде: «На войне доблесть лучшая из добродетелей» – и навсегда забыл». Анри представил себе довольного этой пышной фразой императора, невесело усмехнулся. Да, вполне в его духе. И ведь не поспоришь.

Жатто в составе авангарда Мюрата доехал почти до Кремля. От Дорогомиловской заставы они никого не встретили, город был пуст.

Всем, кроме, может быть, безмятежного Неаполитанского короля, было немного не по себе. Странной была эта победа.

Только Мюрат, в невероятном испанском костюме с золотыми бранденбурами, больше похожий на оперного певца, чем на короля или маршала, ни на что не обращал внимания. Он подозвал Жатто.

– Поезжайте к императору и доложите о том, что видели.

– Слушаю, Ваше Величество.

Жатто козырнул и, пришпорив лошадь, поскакал назад.

Он чувствовал, что опасность исходила от каждого дома, каждой подворотни, за любым поворотом улицы ему чудилась засада. Это не была привычная опасность боя, когда, разрывая рот в яростном вопле «Vive L’Empéreur», с саблей в руке он мчался мериться силами с таким же отважным врагом. Нет, это был вдруг вспыхнувший забытый уже детский страх мальчика Йоськи из местечка Берковичи под Уманью, когда он убегал от панских холопов, травивших «жиденка» собаками, как зайца.

Усмехнулся про себя: «Дивное чувство для победителя в покоренной столице!» – и усилием воли отогнал химеру страха. Если бы он знал, насколько верным, пророческим был этот страх.

Как же они дрались неделю назад под Москвой! Но не одолели русских. И русские тоже не одолели. Все разговоры о победе – пустое.

Храбрость, отчаянное молодечество было его природой. Не то, чтобы этим можно было кого-то удивить – в кавалерии Мюрата других не бывало, его друзья-гусары Монбрен, Лассаль, де Марбо с кем угодно могли помериться отвагой, но атакой его эскадрона под Прёйсиш-Эйлау был впечатлен сам император. Крест Почетного легиона из высочайших рук прямо на поле боя. В 27 лет бригадный генерал. Хотя кто тогда не был генералом. Но для мальчика из польского еврейского местечка, может быть, не так уж плохо.

Правда, гусар в небесно-голубом мундире с ментиком, небрежно свисавшим с левого плеча, и расшитых золотыми шнурами чакчирах, заправленных в мягкие черные сапожки, с волочащейся саблей, нисколько не походил на того мальчика. Наверное, только быстрый прямой взгляд насмешливых карих глаз, природная гибкость и порывистость в движениях да мгновенная реакция, не раз спасавшая Жатто жизнь, и выдавали в нем дерзкого юношу из далекой северной страны, приехавшего в Париж в конце 1799 года вскоре после переворота 18 брюмера в надежде на удачу и славу.

Попав из Польши в свободную Францию, он сократил длинную фамилию Дзятковский до двусложной Жатто, заменив попутно дребезжащий польский «дз» на легкий французский «ж», и поступил волонтером в армию. К Маренго не успел, поскольку службу пришлось начать с гарнизонной лямки, но исправно участвовал во всех войнах Империи. Аустерлиц, Йена, Прёйсиш-Эйлау, Фридланд, Ваграм. Теперь Бородино. Четвертая кампания.

Он нашел императора на большом холме у въезда в город. На карте это место называлось Поклонной горой. Наполеон стоял со свитой и штабом и ждал депутацию каких-то мифических бояр с ключами от города. Жатто прикусил губу: «У великого человека и ошибки должны быть великими».

Он подъехал и остановился, как требовал этикет, в нескольких шагах от императора. Наполеон взглянул на него.

– Ваше Величество, с донесением от Неаполитанского короля.

– Что доносит Мюрат?

– Сир, город пуст.

И снова, как предупреждающий сигнал, это внезапное чувство опасности в покинутом жителями городе.

Наполеон смотрел на него в полном изумлении. Потом медленно стянул перчатку с одной руки, потрогал себя за нос, вытащил из кармана носовой платок и переложил в другой карман. Он застыл в каком-то оцепенении и никто не знал, сколько прошло времени, прежде чем он произнес обычным повелительным тоном: «Нечего медлить».

Прогремел пушечный залп – сигнал к вступлению в город.

Войска тронулись.

Император ехал на маленькой арабской лошади в сопровождении двух эскадронов конной гвардии.

Негодование было написано на его лице. Он ехал по широким мощеным улицам, мимо дворцов с причудливой архитектурой и сияющих золотом нарядных церквей и не встречал никого на пути. Трехсот тысяч жителей как не бывало. Лучше, чем кто-либо на свете, он знал, как выигрывают сражения и входят в покоренные столицы, что такое победа и слава.

Но не бывает победы без побежденных.

Боже, каким адом была Московская битва! Они сражались с шести утра до шести вечера, он потерял в этих атаках 30 тысяч человек, 49 генералов. Поле боя осталось за ними, но русские стояли в конце дня так же незыблемо, как и утром.

Ничего, теперь они будут просить мира.

И подъехав к Кремлю, он сказал с усмешкой, для истории: «Вот эти гордые стены».

В ту же ночь начался пожар.

Полыхнуло сначала где-то за Китай-городом, потом ближе, огонь перекинулся на Варварку и Дмитровку, быстро приближаясь к Кремлю. Порывистый ветер разносил его по улицам. Отовсюду тянуло гарью и стало светло почти как днем.

Теперь Жатто казалось, что он весь день предчувствовал это. Он хорошо помнил рассказы немногих уцелевших о том, как солдаты Суворова громили варшавскую Прагу, никого не щадя и пьянея от крови. Глубоко запрятанный детский ужас перед беспощадной русской силой, не разбирающей правых и виноватых, солдат и горожан, мужчин и женщин, взметнулся в душе, угрожая захлестнуть разум и вырваться наружу. Он тяжело вздохнул, взявшись за меховые отвороты голубого гусарского мундира, провел рукой по золотому шитью, нащупав эфес сабли, и успокоился. Давно уже не был он мальчиком из еврейского местечка. Годы походов с императором закалили в нем воина, вселив безграничную веру в удачу и гений этого поразительного человека. Под Аустерлицем все говорили, что надо отступать, по слухам, даже неустрашимый Ланн пытался убедить в этом императора. А кончилось все полным разгромом русских. И командовал ими тот же Кутузов. Жатто в берсеркском упоении рубил тогда со своим эскадроном русских гренадер. И тоже никого не щадил. Под Эйлау уже командовал полком в бригаде Лассаля. Как они обрушились тогда на кирасир! Сразу двумя дивизиями! То была лучшая атака в его жизни! Это был день Мюрата и немножко его, Жатто!

Конечно, не могли русские просто так отдать свою древнюю столицу. У них вместо стратегии хитрость. Но мы выпутаемся. В конце концов, здесь император.

Под Фридландом русские снова были разгромлены. А он стал бригадным генералом. И они вошли в Польшу. Ему, правда, нужно было в ту часть, которая отошла к России, в Правобережную Украину, но после Тильзита это было легко. Он обратился к Мюрату, тот попросил кого-то из русских свитских генералов и получил разрешение их императора в течение двух часов. Для французов в Европе больше не было границ.

Он бежал оттуда шесть лет назад, когда пан Анджей, шляхтич, узнав о неслыханном позоре – романе своей единственной дочери с жиденком, – поклялся убить его. Он убегал из замка Потоцких в Тульчине, где пан Анджей служил управляющим, обмотав тряпками копыта лошади, боясь нечаянного звука, скрипа, который бы выдал его. Если бы его тогда схватили, то просто забили бы плетьми без всякого суда.

Родители Йозефа погибли в Умани, когда гайдамаки ненадолго захватили город. Казаки поставили тогда пушку напротив дверей синагоги и разнесли половину здания, а тех, кто не погиб сразу, добивали пиками и штыками. Женщин и девочек насиловали перед смертью.

Йоська уцелел только потому, что отец успел отправить его со старшей сестрой к родным в Тульчин.

Сироту взял на воспитание граф Потоцкий, владелец тех мест, сестра вернулась в Умань. Он рос во дворце, иногда бывал с семьей магната в Петербурге. Ездить верхом и рубиться на саблях его учил тот же старый шляхтич, что и молодого графа Николая, тем более, что тому нужен был партнер в рубке, а немецкому и французскому он выучился сам, пока им учили детей графа, языки давались маленькому Йозефу легко. Еще легче было с танцами. Среднего роста, гибкий и подвижный как ртуть, он танцевал мазурку так, что все молодые шляхтичи в округе только зубами скрипели от зависти. Он почти забыл уже детские унижения и совсем не чувствовал себя парией, пока не влюбился в Агнешку.

Чуть только начинало темнеть, она сбегала к нему по ступенькам через боковую калитку дворца, отстукивая каблучками свое «цок, цок, цок», вскакивала сзади на его коня, и они мчались по окрестностям, потом он пускал коня шагом, сажал ее перед собой и они долго самозабвенно целовались, находили укромные полянки в лесной чаще, спешивались и любили друг друга целомудренно и неистово, как бывает только, когда вам не больше, чем тридцать четыре на двоих.

Они так любили это мчанье и прогулки в аллеях тульчинского парка. Губы почти не разъединялись и объятия не разжимались всю ночь напролет. Оба были безмятежно счастливы все лето.

Отец застал их случайно как-то вечером, Йозефу удалось ускользнуть, но бежать нужно было той же ночью, пока пан упаравляющий не успел поднять на ноги всю округу. Вот только куда?

После того, как граф Станислав женился на гречанке Софии, Тульчин опустел, молодые жили в Умани. Бежать в Умань искать защиты Йозеф не мог, там в охране служат казаки, может, те самые. Он убил бы любого в свитке и казацких шароварах. Да и неизвестно, как посмотрит граф, а покорности он в себе не ощущал вовсе. На Украине его бы схватили везде, в России еврею, воспитанному как польский шляхтич, и вовсе нечего было делать. Оставался долгий путь через Австрийскую империю во Францию. О Франции говорили много, а еще больше о молодом генерале Бонапарте, который за несколько месяцев завоевал почти всю Италию. Йозеф понимал только, что французы перерезали свою шляхту и простой человек может там многого добиться, если он умный и храбрый. И никто не спросит тебя, в какого бога ты веришь. Впрочем, о боге Йозеф думал мало, его больше занимали земные дела. Денег не было совсем, по дороге подворовывал или подрабатывал чем придется.

Только через шесть лет он вернулся! И смог, наконец, снова увидеть ее! Ничего не изменилось. Он любил ее так же и хотел так же, как тогда. Жатто стал думать об Агнешке, рыжей красавице Агнешке, зеленоглазой и стремительной, тонкой, как соломинка, маленькой паненке. Он был женат уже пятый год и все не мог поверить своему счастью. Он никогда бы не стал тем, что он есть, если бы не было Агнешки. Он сделал сам себя, чтобы нравиться ей, чтобы завоевать ее. Но все равно и думать бы не мог увезти с собой, если бы не тот поход. Он вернулся не жалким изгоем, а грозным французским генералом, победителем, тенью своего императора, перед которым все трепетало и все замирали в восхищении и страхе.

Взрыв невероятной силы ошеломил его. Быстрым разумом военного человека Жатто сообразил, что это мог быть только склад боеприпасов или пороховой погреб. Завернул про себя крепкое польское словцо.

Его внезапно позвали к императору.

Наполеон смотрел из окна на горящий город. На лице его изумление и гнев сменяли друг друга. Завоевание, стоившее стольких жертв, исчезало в дыму и пламени.

– Это они сами поджигают. Какие люди, скифы! Зачем? Вы поляк, генерал, и, говорят, знаете русский. Объясните.

– Я польский еврей, – поклонился Жатто. – Думаю, это их месть за Московскую битву, Ваше Величество.

– Но это подло, подло. Как они смеют уничтожать мой город?! – произнес император надменно. И тут же добавил, противореча себе: «Они жгут восемь веков своей истории. Какая решимость!»

Он повернулся к группе маршалов, спрашивая их мнение о происходящем.

Принц Евгений, Бессьер и Лефевр хором стали уговаривать его немедленно уехать.

– Ваше величество, здесь слишком опасно.

– Вашему величеству нужно покинуть Кремль.

– Сир, Вы не должны подвергать себя риску.

Наполеон смотрел на них отрешенно, словно не слышал. Он впервые подумал, что попал в ловушку. Дар, который он обещал армии и себе самому, превращался в троянского коня. Победа и мир ускользали от него.

Положение спас Бертье:

– Если бы неприятель вдруг напал сейчас на части армии, расположенные вне Москвы, как Ваше величество могло бы с ними связаться?

– Вы правы, – поморщился Наполеон. – Распорядитесь. Вы пойдете с нами, Жатто, – кивнул он генералу. – Мне может понадобиться переводчик.

Они долго не могли выйти из Кремля, потому что огонь подступил к самым стенам. В конце концов натолкнулись на проход к реке и почти сразу потерялись в неразберихе разбегавшихся улиц. Города не знал никто – небольшой отряд просто старался уйти от огня, а он окружал со всех сторон. Пламя поднималось над крышами, небо стало сплошным заревом, они шли среди пылающих домов, падающих горящих бревен, раскаленных листов кровельного железа. С грохотом рушились своды. Одна узкая улица показалась скорее входом, чем выходом из ада. Император, не колеблясь, пошел по ней. В распахнутой шинели, молча, он шел наугад, в огненном плену, окруженный гвардейцами. Они блуждали до рассвета, пока не встретили случайно мародеров из корпуса Нея. Те указали путь к Дорогомиловскому мосту, оттуда удалось дойти до Петровского замка.

Едва войдя во дворец, Наполеон подозвал Жатто. Оказалось, он не забыл его ответ. Император спросил, считает ли он Польшу своим отечеством. Жатто сказал, ни секунды не колеблясь, что единственное существо, которое ему дорого, свою невесту, он увез из Польши, а более ничем с ней не связан. Шпагу свою и жизнь он отдал императору и никому другому служить никогда не будет.

– Я помню Ваши услуги под Прёйсиш-Эйлау, под Фридландом и под Москвой, – сказал Наполеон с неожиданно сердечной и мягкой улыбкой. Потом спросил, не хочет ли Жатто тем не менее служить в его польских частях. Жатто просто ответил, что для князя Понятовского он всегда будет «жидом», а у Мюрата он французкий генерал, равный среди равных. Наполеон задумался: «Мы много говорили с Вашими соотечественниками в Египте. Вы знаете, для меня не существует ни религии, ни национальности – только сам человек с его верностью, талантами и счастьем. Я предлагал им создать свое государство, но они попросту испугались. В них не было доблести. Вы – не то. Ваша дорога – дорога чести».

Впереди было отступление, морозы, казаки, яростная злоба русских крестьян и больше ничего – ни чести, ни славы. Это, видимо, и есть вкус поражения – думал Жатто, оглядывая своих гусар: едва ли треть бригады сидела в седлах. Половина полегла у Бородина, а сейчас, после ухода из Москвы, каждый день приносил потери – лошади падали от голода, гусары спешивались, отставали, попадали в плен к партизанам или казакам. Оставшиеся угрюмые вояки в шубах и меховых накидках поверх мундиров, перепоясанные то ли шарфами, то ли шалями, в причудливых, но никак не форменных головных уборах, ничуть не походили на грозные колонны победителей, месяц назад входивших в Москву.

Жатто не возражал против этой пестрой цыганщины: в мундирах холодно, теплой одежды все равно нет, пусть заботятся о себе, как умеют. Только с тоской думал о том, что будет, когда ударят первые морозы. Один из немногих в армии, он представлял это очень ясно, хотя ему и в страшном сне не привиделось бы, что ждало их в действительности. Сам бригадный генерал был затянут в голубой доломан с ментиком, как на параде, предпочитая согреваться польской сливовицей из фляжки, притороченной к седлу.

Они выиграли все сражения, однако проигрывали войну. Жатто все чаще вспоминал старшего друга Луи Монбрена, великого кавалериста, – тот был убит наповал пушечным ядром, когда вел свой корпус в атаку на Семеновские флеши[18]. Славная смерть – и ему не пришлось видеть это. Великая армия в первый раз уходила не солоно хлебавши, без победы и мира. Даже гений императора оказался бессилен. Жатто вспоминал Аустерлиц – свою первую кампанию и первую настоящую атаку. Их вел Мюрат, и только одна мысль неотступно стучала в голове: император смотрит на них. Вряд ли это было так, но сама мысль окрыляла, заставляла лететь вперед.

К тому времени Жатто видел Наполеона, может быть, пару раз, и то мельком, но любовь армии к своему герою захватила его полностью, восторг и обожание переполняли юного лейтенанта. Рассказы ветеранов об Итальянском походе, Египте, Маренго заставляли душу трепетать от сладкого предчувствия. Наконец он был среди своих.

С детства Йозеф слышал хвастливые шляхетские речи о славных и дерзких походах, битвах с москалями, турками, австрийцами, шведами. Чем больше горилки заливалось в глотки, тем круче поднимался гонор – сабли грозно стучали, байки становились красочней и затейливей, уходили все дальше в глубь веков. Никто, включая рассказчиков, не смог бы отделить там правду от вымысла, да и кому это важно. Важно было то, что разговоры эти как бы не имели к нему отношения. Йозеф и на минуту не мог забыться настолько, чтобы почувствовать себя не только польским воеводой, но даже самым захудалым шляхтичем. Чужая история проходила перед глазами. А здесь задавленные с детства мечты расправлялись, мгновение – и они могли стать явью. Рядом были люди, которым это уже удалось. Он служил с ними, они были его друзьями и командирами. Он был частью армии, которая не снилась никогда Польше, а во главе ее стоял полководец, не рождавшийся, может быть, со времен Александра. Еще чуть-чуть, и придет его время.

А пока впереди была рыжая лошадь Андре из соседнего взвода и хорошо уже различимые каре русских гренадер в черных высоких шапках, он мчался вперед с саблей, занесенной для удара, и немыслимый крик, рвавшийся из глотки, сливался с такими же безумными криками скакавших рядом гусар. Пьянящее чувство свободы и дикой скачки ударило в голову, он отдавался ему, упивался им, не задумываясь, что произойдет в следующее мгновение. Только бы император увидел это!

Еще семь лет после аустерлицкой славы они проносились по Европе от победы к победе. Он вдел ногу в стремя, его время пришло. Неужели их остановят на этих унылых дорогах бородатые казаки и дикие русские мужики?! Разве что-то может остановить императора?!

За армией тянулась бесконечная вереница карет, экипажей, колясок, повозок, фургонов, всевозможных транспортов, доверху нагруженных разным добром. Шли пленники – до пуза заросшие волосней мужики, навьюченные трофеями, другие гнали стада коров и овец. На возах и в каретах, повозках, экипажах ехали тысячи женщин, больных, раненых, слуг, денщиков и всякого сброда, бежавшего вместе с армией из Москвы.

Каждый – от солдата до маршала – старался унести из Москвы как можно больше. Все чувствовали, что это единственная награда за кампанию. Зрелище напоминало татарскую орду после удачного набега, а не регулярную европейскую армию просвещенного века. Такого не было никогда прежде, ни в одном походе. Но там были победы.

Жатто как генералу полагалась карета – он отдал ее под раненых, которых в Москве оставалось несколько тысяч. Всех увезти было невозможно, но каждое транспортное средство увеличивало чьи-то шансы на жизнь. Всю его добычу составляли два полушубка, несколько теплых вещей, пара ящиков вина и коллекция холодного оружия – выросший на сабельных поединках гусар не мог отказать себе в такой безделице. Это не было альтруизмом или каким-то особым сочувствием к врагу – нет, здесь он был как все. Просто его честолюбие было совсем иного рода, мародерство претило натуре Жатто, хотя он, наверное, не стал бы оспаривать древнего права на военную добычу. Но в данном случае было очевидно, что награбленного сохранить не удастся, казаки всё отобьют, и очень быстро.

Глядя на орду кочевников, в которую стремительно превращалась Великая армия, Жатто с тоскливой прозорливостью понимал, что это армия обреченных. И старался наперекор всему верить в чудо.

Войска уныло тянулись на Можайск одной нескончаемой колонной. Никогда не было такого отступления. Они вообще были нечасты, но сейчас армия из охотницы сама стала добычей. Стервятники – партизаны и казачьи партии, нападали на маленькие отряды, убивали или пленили отставших, а главные силы русских наступали по параллельной дороге, как бы угрожая отрезать путь отхода. На самом деле старый лис Кутузов опасался сражения, да и нужды в нем не было, поскольку французы все равно уходили из страны. Другое дело, если вдруг страшный раненый зверь упадет сам, тогда уж нужно не упустить случая – добить, с последней яростью вгрызться в полумертвую глотку[19].

За Можайском, сразу как перешли речку Колычу, по обе стороны дороги шел поваленный, убитый лес, деревья лежали друг на друге как люди, изуродованные холмы с вывороченными наизнанку земляными внутренностями казались то ли погибшими чудовищами, то ли потухшими кратерами отстрелявшихся навсегда вулканов, а сама земля была голая, крепко утрамбованная тысячами сапог. Повсюду валялись пробитые пулями кирасы с пятнами крови, сломанные ружья, порванные барабаны и прочая негодная уже военная утварь. И куда ни кинешь взгляд – человеческие и конские кости, уже дочиста обглоданные зверями или с кусками мяса, – где целые скелеты, а где отдельно черепа, руки, ноги. Тысячи и тысячи непогребенных трупов, погибших просто так, за здорово живешь. Это было, конечно, бородинское поле. Несмотря на то, что прошло полтора месяца, в воздухе чувствовалось еще зловоние. Император быстро проехал мимо. Никто не хотел туда смотреть, но и взгляд отвести было непросто. Слишком у многих там кто-то остался. К тому же теперь, после Москвы, даже самые недогадливые поняли, чем обернулась та мифическая победа.

Монбрен погиб ранним утром. Его разорвало одним из первых ядер в первой атаке на флеши. Бог сохранил неистового черноусого Баярда в семи походах, а в восьмом его ангел-хранитель сплоховал[20]. Несмотря на разницу в чинах, на то, что был на десять лет старше, он был своим в доску и таким же однолюбом, как Жатто. В тот миг разве можно было вообразить, насколько будет не хватать Луи?! Дальше второй резервный корпус повел Себастиани. Жатто со своей бригадой как раз ворвался на южную флешь, когда увидел Мюрата, окруженного огромными русскими кирасирами. Те явно намеревались взять короля в плен. Горстка гусар с Жатто во главе обошла кирасир и бросилась на них сразу с обоих флангов – изумленные дерзостью лёгкой конницы, видя опасность со всех сторон, они на миг выпустили добычу. Маршал укрылся в колонне вюртембержцев. Гусары же как налетели, так и рассеялись – тяжеловооруженные всадники на неповоротливых конях не могли их преследовать. Через полчаса встретившись с Жатто в битве, великолепный Неаполитанский король сказал только: «Я перед вами в долгу, генерал». Это было часов в 10 утра. А потом целый день удерживали флеши, но пробиться дальше уже не могли. Ней с королём требовали гвардию, император так и не дал. Захватили центр и левый фланг, а что толку. Может, с гвардейцами они бы разбили русских, хотя вряд ли: те даже пощады не просили, предпочитали смерть. Удивительно, после боя почти не было пленных. Но если бы и разбили, так что? Сейчас бы тут лежало не 20, а 30 тысяч трупов, и они бы так же шли назад по смоленской дороге[21]. А Кутузов собрал бы свежие части, рекрутов со всей страны и его новая армия наступала бы им на пятки, как нынче. Вся русская кампания – ловушка. Да и зачем вообще нужна была эта война?

Вскоре после начала отступления, между Малоярославцем и Вязьмой, у него был еще один разговор с императором.

Жатто сообщили, что за спасение Неаполитанского короля в битве при Москве-реке он стал бароном Империи. При встрече маршал просто сказал ему: «Хотел ответить тем же, но когда еще представится случай. А пока титул вам не помешает». Мюрат не любил долго оставаться в долгу. По этому поводу и была дана высочайшая аудиенция. Жатто приготовился к долгим изъявлениям благодарности, но после первых фраз беседа пошла о другом, тем более, что самого короля не было: он командовал очередным боем с казаками[22]

Наполеон остановился в крестьянской избе, тесной, маленькой, с нависающим, только что на голову не падающим потолком. Золото и блеск мундиров, военная выправка, громкие властные голоса генералов резко контрастировали с нищетой и убожеством обстановки.

Император был раздражен, метался из угла в угол, сбрасывая на пол немногочисленные попадавшиеся под руку предметы. Сброшенные, они тотчас топтались ногами.

– Казаки сожгли заживо четырех моих офицеров, – Наполеон называл казаками всех вооруженных людей, не принадлежавших к регулярной армии, хотя, судя по образу действий, это, скорее всего, были крестьяне – партизаны. Жатто уже слышал об этой истории. Эскадрон польских гусар из войск генерала Себастиани занял деревню, четверо младших офицеров расположились в избе на отшибе, охранения не выставили. Ночью партизаны обложили избу соломой, облили чем-то горючим и подожгли. Мальчишки задохнулись прежде, чем сообразили, что произошло. Жатто было безумно жаль беззаботных гонористых храбрецов – шляхтичей, но это происходило сейчас повсюду. Наша армия привыкла рвать горло вооруженному врагу и побеждать на поле боя, но совсем не умеет себя охранять и видеть врага в каждом мужике.

– Они перехватывают мою почту и убивают курьеров, – кричал император. «Ну это и вправду казаки», – подумал Жатто. – Зверски убивают всех отставших, нападают из засады и уничтожают целые роты. Они берут пленных, только чтобы пытать их и потом казнить. Я сражаюсь с бандитами, палачами, стервятниками. Почему они воюют с такой жестокостью?

Жатто рассказал в ответ, как гайдамаки сожгли Умань и вырезали всех жителей – сначала евреев, потом поляков. Император содрогнулся при мысли о том, что их, может быть, ожидает.

– Только и мы не лучше, – добавил генерал. – Недалеко отсюда лежат несколько десятков русских, которым размозжили прикладом голову. Всем одинаково. Пленных охраняли испанцы и поляки.

– Я не приказывал этого, – мрачно ответил Наполеон. – Тут замкнутый круг: одно зверство рождает другое.

– Но мы оставляем на милость неприятеля наших раненых. Что с ними будет?

– Виновные наказаны. Что я еще могу сделать?

Император вздохнул и переменил тему.

– Для меня это только политическая война. Я никогда не собирался завоевывать Россию. Даже восстановление Польши не было моей настоящей целью. Александр мог остановить войну прежде, чем я перешел Неман. Я столько раз писал ему о мире. Ему стоило только начать переговоры. Вместо этого он опустошает свою страну, сжигает города, губит людей. Зачем? Какой в этом смысл?

– Ваше величество не думает, что император Александр просто мстит за свои унижения? Аустерлиц, Фридланд, Тильзит, наконец. Он не привык к этому. Для русской знати народ – быдло. Они положат сколько угодно мужиков, чтобы потешить тщеславие, свою ущемленную гордость. За одну только надежду, что они могут победить вас, Сир. Эти люди пережили унижения и страх, они стараются подражать вам как гению, но ненавидят как врага и хотят уничтожить во чтобы то ни стало. Именно так они понимают любовь к своей стране. И потом, их империя – военная. Русские всегда с кем-то воюют. У них даже женщины-императрицы носили мундиры гвардейских полков. Они не могут проигрывать войны. Тогда империя рухнет.

Раздражение императора прошло, он смотрел на Жатто спокойно и печально.

– Я думал об этом. Хм. Не знал, что русские императрицы носили военный мундир. Коленкур этого не рассказывал. Если империя военная, почему армия так плохо организована и генералы ни на что не годны?! Они умеют воевать только с дикарями. Им никогда не победить меня. Не ручаюсь за стихии, но в сражении я всегда разобью русских. Если только случайная пуля или удар сабли.

Жатто подавил вздох, что не ускользнуло от Наполеона. Он неожиданно больно дернул Жатто за ухо – обычный знак благоволения, но это озорное мальчишеское движение, сопровождаемое улыбкой, резко контрастировало с печальным выражением лица.

– Вижу, вы любите меня, – император потрепал молодого генерала по щеке. – Не бойтесь, пуля для меня еще не отлита.

«Но я не могу больше рассчитывать на фортуну, – подумал Наполеон про себя. – В этой кампании все против меня».

Дело было в том, что пару дней назад казаки напали на эскорт императора, когда ранним утром он ехал взглянуть на передовые позиции русских у Малоярославца. Среди своей гвардии Наполеон передвигался почти без охраны – с ним были только Бертье, Коленкур, адьютанты, несколько офицеров для поручений и человек десять-двенадцать конных егерей.

Конвой императора составляли три эскадрона, но они просто не успевали за его стремительными и всегда внезапными перемещениями.

Отряд казаков в две тысячи сабель в расположении гвардии то ли никем не был обнаружен, то ли на него в суматохе просто не обращали внимания. Это был один из обычных рейдов донцов по тылам. Они напали на гвардейский артиллерийский парк и отбили несколько орудий. В это время мимо проезжал Наполеон со своим небольшим эскортом. В темноте казаков вначале приняли за свою кавалерию. Только когда рядом раздалось громогласное «ура», генерал Рапп, ехавший впереди, подскакал к императору со словами:

– Остановитесь, государь, это казаки.

– Возьми егерей из конвоя и пробейся вперед, – ответил ему Наполеон.

Полувзвод гвардейской кавалерии вступил в неравный бой с неприятелем. Наполеон, Коленкур и Бертье обнажили шпаги. К счастью, в этот момент подоспел запоздавший конвой, за ним маршал Бессьер с несколькими эскадронами. Захваченные пушки удалось вернуть. Увидев превосходящего противника, донцы рассыпались во все стороны. Регулярной кавалерии, сохранявшей боевой порядок, преследовать их было трудно.

После этого случая Наполеон потребовал у своего личного врача яду и всегда носил его при себе.

Тень неудачи уже легла на все решения императора в этом походе. На следующий день вместо марша на Калугу он приказал отступать по разоренной войной старой смоленской дороге. И отступление стало гибелью.

Жатто храбро воевал еще два года, но звезда Наполеона закатывалась так же стремительно, как когда-то восходила. После первого отречения он не стал присягать Бурбонам, а уехал в поместье, которое получил вместе с титулом графа империи и званием дивизионного генерала за непревзойденное командование кавалерией в битвах при Шампобере, Монмирале, Шато-Тьерри и Вошане, блистательных, как в Итальянской кампании, но уже бесполезных.

Последний раз он служил под знаменами императора при Ватерлоо. Почти вся его кавалерия была истреблена в тот день в безумных атаках Нея, сокрушивших в конце концов английские каре, хотя было слишком поздно.

Бурбоны не простили участия генерала в «Ста днях», во время «белого террора» он попал в проскрипционные списки Фуше и вынужден был уехать с семьей в Америку. Он сдержал слово, данное когда-то императору, и после его падения никогда больше не обнажал шпаги.

Почти все раннее беспамятное детство Вика проболел – воспаления легких чередовались с обычными простудами, скарлатиной и свинкой. Гулять во двор его выпускали редко, о спортивных секциях не было речи, поэтому рос он мальчиком пухлым и неуклюжим. Два первых года учился дома, а на третий пошел сразу в четвертый класс. Случилось это прямо перед Новым годом, таинственным праздником сверкающих гирлянд, восхитительных хрупких елочных игрушек и повсеместного ожидания чуда, нарядного и радостного как взволнованная тургеневская барышня, приехавшая на первый бал. Все две недели школьных каникул он упоенно бегал с новыми товарищами по окрестным дворам и крышам. Заводилой был лучший друг, с которым Вика познакомился три дня назад, вихрастый белокурый Егор с чистым бесхитростным взглядом голубоглазого ангела. С диким гиканьем в развевающемся пальто он перепрыгивал с крыши одного сарая на крышу следующего и мчался в безумном берсеркерском восторге, едва касаясь сверкающего, нетронутого и слепящего снега, чтобы поразить невидимого врага только что подобранной палкой. Вика, одетый в крепкие валенки на толстый носок, серую цигейковую шубу, перепоясанную ремнем с латунной пряжкой, и круглую шапку, закрывавшую уши и щеки – слегка видны были только нос, рот и два коричневых глаза, свободный в движениях как средневековый рыцарь, выбитый из седла, пытался следовать за предводителем, но каждый раз радостно и весело проваливался по пояс в сугроб. Под конец каникул он, конечно, опять заболел пневмонией и о школе снова пришлось забыть. Зато безудержно и страстно глотал книжку за книжкой. Чтением его, к счастью, никто не руководил, помогали только воображение и любопытство, а они верные соратники. Между романами Дюма, Конан Дойля и Вальтер Скотта он вдруг открыл Пушкина, и это стало первым детским шоком. Вика завороженно повторял, раскачиваясь в такт ритму, словно в легком трансе:

Что эти слова значили, не имело решительно никакого значения, важен был ритм и упоительные плавные звуки. Он потерянно шевелил губами, набирая в легкие побольше воздуха и растягивая гласные, пробовал на язык согласные – тоже старался тянуть, вдыхал их звук до головокружения, на выдохе чудо кончалось. Медленно приходил в себя, переводил дух, бессмысленная младенческая улыбка еще оставалась на губах и незаметно исчезала.

Придя в гости, Вика задумчиво декламировал:

Первая строфа была бархатной и тягучей, зато в следующей в голосе уже клокотала буря и неудержимыми толчками рвалась наружу. На последних строчках энергия стиха подбрасывала его, глаза вспыхивали и сыпали искрами как бенгальский огонь, он грохотал, упиваясь мощью и яростью неведомой битвы – ясно видел в пороховом дыму орудия, стрелявшие прямой наводкой по медным куполам петербургских соборов, и безумная эта картина наполняла его грудь сумасшедшим восторгом.

Итеэровские родственники сочувственно смотрели на Викиных родителей, те молча держались. За Пушкиным пришли Гоголь, Лермонтов, Толстой, читал он неистово. Печорин, Пьер и безупречный Андрей Болконский были ничуть не хуже обаятельных королевских мушкетеров. Вместе с героями Вика полюбил их затейливый воинственный век. Монархи, вельможи, генералы, дипломаты, прожектёры и реформаторы заполнили причудливый исторический театр, в котором он был режиссером и зрителем одновременно. А в прежнем веке его захватил герой Полтавы – настолько, что расстаться с ним так никогда толком и не вышло. Этот мир становился привычным, в нем было уютно, книжная тревожность, приятно будоража, растекалась по телу. И сердце стучало и вздрагивало почти как от всамделишной опасности.

Настоящим Д’Артаньяном, конечно, был Пушкин. Дерзкий, отважный, он всегда, с самого раннего Викиного детства казался окруженным какой-то дымчатой тайной. В отличие от многого другого, Пушкин не был запретным, просто чуть-чуть волшебным. Бесчисленные женские головки на полях рукописей кружили собственную Викину голову, подхлестывали и без того буйное воображение, они были соблазнительны и сладостно загадочны. Одна из них оказалась так трепетно хороша, что разгадывать загадку хотелось бесконечно, лишь бы никогда не разгадать. Торопливый рисунок в арзрумской тетради, несколько росчерков, две – три быстрых линии – и кажется, сама поднялась высокая прическа над гордым взглядом, в воздухе затрепетали нежные завитки жабо, а взбитая пена платья выплеснулась в комнату прямо с бумажного листа. Кто эта величавая красавица со строгими чертами, надменная статс-дама или страстная полуночная муза? Бывает ли то и другое сразу?

Так в шестом классе он влюбился в портрет Долли Фикельмон. Так же и средневековые короли влюблялись в портреты своих будущих жён, которых никогда не видели. А короли бывали и постарше.

Вика мучился и тосковал. Он бредил невозвратимым миром битв, балов, стихов, эта ослепительная невероятная графиня, жена австрийского посла, внучка Кутузова, и была для него настоящей жизнью. Что может быть реальней мечты, с которой каждый день живешь бок о бок! Для влюбленности иной раз живой человек вовсе не нужен, но попробуй понять это в двенадцать лет.

Потом он видел много портретов Долли. На лучших сводившие его с ума нежные полупрозрачные черты казались обведенными одной почти невидимой линией как на пушкинском рисунке, причем безотрывно, в одно касание. Но то был только первый слой, а следующий – агатовые огромные глаза, окруженные бархатными длиннейшими ресницами, влажный и чуть смущенный взгляд, полный любви и жалости ко всем, мохнатые изогнутые брови и маленький бантиком рот, поднятые локоны черных волос, оставляющие открытым нежный мраморный лоб. Над такой красотой и годы почти не властны.

Вся жизнь европейская и русская обсуждалась в салонах графини Фикельмон и ее маменьки. В Германии и Англии нужно было читать газеты, в Италии ходить в оперу, а в Петербурге достаточно бывать у Долли.

Вика как-то прочел в примечаниях к «Пиковой даме», что там под видом дворца старой графини изображен дом австрийской посланницы. Сквозь черты Пиковой дамы ему всегда виделся властный образ просвещенной государыни-матушки, поэтому в его фантазиях посланнический дом становился чуть ли не императорским дворцом. Он без конца перечитывал неувядающую повесть о таинственном могуществе екатерининского века и мистической власти судьбы, собирал воедино рассыпанные в тексте детали внутреннего особнякового убранства, стараясь представить себе дворец и его юную хозяйку, в которую были влюблены такие разные люди как Пушкин и император Александр, не говоря о знаменитом графе Фикельмоне. Вот молодая графиня входит в залу, разговаривая с князем Петром Вяземским, легким плавным движением едва дотрагивается до волос, поправляя что-то в сложной, как корабль, прическе. Вокруг них небольшой кружок.

– Вчера у нас был ужин для французского посольства, – рассказывает Долли. – У посланника вид добродушного старого фермера, что во вкусе французов. В таком человеке можно предполагать здравый смысл и принципы, хоть это у них давно редкость.

– Да, – соглашается князь. – Посланник не похож на нынешних французов. Говорит спокойно и просто, разумен, учтив и, кажется, набожен, озабочен нынешними ажитациями.

– Он хочет мира и покоя, но именно эти две вещи кажутся несбыточными во Франции, – подхватывает графиня, – там только подстрекатели всех мастей, война партий, безбожие и гордыня! И давно нет ни чести, ни совести. Этой нацией может владеть лишь демон разрушения.

Дарья Федоровна переводит дух и неожиданно заканчивает: «А другие посольские, включая и князя д’Экмюля, совсем незначительны.».

Долли с удовольствием смотрит на князя Петра Андреевича. Вяземский, неприступного вида красавец в очках и бакенбардах, с крупными, взбитыми по моде кудрями и рассеянным близоруким взглядом, придающим его лицу неожиданную смесь суровости с беспомощностью, улыбается ослепительной Дарье Федоровне с полным пониманием дела. Посланник – маршал Мортье, герцог Тревизский, кажется, совсем еще недавно был в России отнюдь не в составе посольства. Он командовал Молодой гвардией Наполеона и целый месяц служил московским губернатором. Ему выпало тушить пожар. А молодой князь Экмюльский – сын «железного» маршала Даву, не проигравшего ни одного сражения.

– Слишком мало еще прошло времени, чтобы простить французов, – раздумчиво продолжает внучка победителя Наполеона и дочь капитана Тизенгаузена. Того самого Фёдора Тизенгаузена, флигель-адьютанта Александра, с которого будет написан князь Андрей Болконский. Под Аустерлицем он подхватил батальонное знамя и через минуту упал, пронзенный насквозь пулей, но в отличие от толстовского героя, не выжил. Правда, стареющему Вяземскому роман не понравится. Слишком много неточностей, авторского своеволия.

Долли не помнит отца, но хорошо помнит деда. Ей шесть лет, они ненадолго приехали с бабушкой из Ревеля повидаться с Михаилом Илларионовичем, уезжавшим командовать армией против турок. В первые минуты, когда в комнату входит тучный седой человек в ленте и орденах с властным капризным лицом и поврежденным правым глазом, она немного дичится, не признает деда в этом важном генерале, но как только он ласково и чуть игриво обращается к ней по-французски, робость проходит и верх берет природный веселый нрав. Она носится по комнате, выглядывает то из-за шкафа, то из-за портьеры, кокетничает, болтает с ним по-французски и по-немецки, смотрит, как крошечная чашечка с кофе исчезает в большой пухлой ладони, Долли кажется, что толстые пальцы сейчас раздавят хрупкий фарфор, но через мгновение розовая в мелкую сеточку чашка возникает снова, цела и невридима, два пальца осторожно подносят ее к губам и Кутузов делает глоток.

Этот екатерининский вельможа, дипломат и бесстрашный воин – великий гурман, кофе, который заваривал он по особому турецкому рецепту, полюбил последний фаворит, Платон Зубов. Михаилу Илларионовичу это принесло пост начальствующего всеми войсками, флотилией и крепостями в Финляндии одновременно с Вятским и Казанским генерал-губернаторством и директорством в Императорском шляхетском корпусе. Зато и не ленился – приезжал каждый день во дворец за час до пробуждения Платона Александровича, чтоб собственноручно заварить кофий и подать князю. Даром, что был уже в генеральских чинах и даже послужил послом в Константинополе. Восемнадцатый век снисходителен к фаворитам. Каким бы выдалось царствование Екатерины без Потемкина? Скорее всего, заурядным, а главное, невыносимо скучным.

Кутузов умер, когда ей было девять. С австрийской императрицей Каролиной Августой Долли познакомилась в шестнадцать и та сразу прозвала ее «флорентийской сивиллой» за интуицию и проницательность, удивительные у девушки настолько юной. Старый фельдмаршал если чем и превзошел Наполеона, то энергичной жизненной мудростью и отменным умением сыграть, когда нужно, на человеческих слабостях и тщеславии, так что Долли была ему достойной внучкой.

А император Александр своего спасителя не любил, не мог простить аустерлицкого разгрома и тогдашнего страха, когда бежал с поля боя один, брошенный свитой и даже слугами. Зато был влюблен в Долли.

В поколении ее отца все восхищались Наполеоном как военным гением и ненавидели как врага. Наполеон повержен и его уж десять лет нет на свете, ненависть утолена победой, много разного произошло, но пятнадцать лет европейских битв и Отечественная война еще очень даже свежи в памяти. Потому Дарья Федоровна бранит Францию. И князь Петр, знаменитый поэт, человек нынче светский и штатский, одетый в облегающий сюртук темно-зелёного сукна с маленькими лацканами по английской моде, сорочку с крахмальным воротником и длинные светлые пантолоны, с небрежно повязанным белым галстуком, совершенно с ней согласен. В Бородинском сражении он так же изящно носил щегольской мундир армейского поручика и награжден был за храбрость Владимиром с бантом. И граф фон Фикельмон, лучший в свете кавалерийский генерал по отзыву знавшего в этом толк Веллингтона, другого победителя Наполеона, думает точно то же.

Виктор жадно читал все, что мог найти о Долли и заодно об эпохе, убегал куда-нибудь подальше от взрослых разыгрывать сценки, которые тут же придумывал, и, кажется, начинал уже ревновать ее к мужу. Блистательная империя сливалась в голове с тайной возлюбленной.

Вика как-то угадал, что эта европейская аристократка, подружка императриц и королев, была не царственно снисходительна, а просто, по-домашнему, заботлива, преданна и добра.

Он безуспешно пытался найти такую же или хоть чем-то похожую на нее – в школе, на улице, везде, где бывал. У плотной высокой девочки Юли были темные волосы и длинные пушистые ресницы как у Долли. Все остальное он легко придумал сам. Вика молча страдал целый год до новогоднего вечера в седьмом классе.

Они остались наедине на мгновение, пока мальчики, как взрослые, отошли купить сигареты. Вика, решив раз и навсегда преодолеть смущение, наклонился к ней и постарался обнять. Робкое движение его закованных в зимнее пальто рук захватило воздух около Юли, но девочка даже не отстранилась, думая о чем-то своем, она просто не обратила внимания. После второго движения посмотрела на него уже с досадой: «И чего ты на меня валишься, я ж так упаду.» Беззлобное матерное словцо в конце фразы хлестнуло Вику словно веткой по лицу. Он резко выпрямился. Двухлетняя влюбленность прошла мгновенно.

Вику принесла в Город одна из волн эмиграции, то и дело сменявших друг друга в конце прошлого века, когда Империю медленно смывало с лица Земли. Собственно, страны, которой он так ревностно служил своими изысканиями, давно уже не было ни на каких картах. Разваливалась последняя Империя уныло и медленно, и не в войнах с соседями, а от бессмысленной унизительной дряхлости. Когда-то мир был пышно-гвардейским, державным и геройским как Федор Тизенгаузен под Аустерлицем. Едва выедешь из одной империи, тут же попадешь в другую. Все изменилось всего за сто с небольшим лет. Почти все царственные товарки покончили с собой в большой войне, чудом выжившие не вынесли следующей. Раздувшаяся от спеси и гордости победительница раскинулась огромной медвежьей тушей через весь континент, подгребая под себя когтистым захватом все, что удавалось, без разбора. Только скоро надорвалась и начала сжиматься как шагреневая кожа, пока не исчезла вовсе, окончательно превратившись в приторные воспоминания и бесстыдные легенды.

Однако в голове Виктора Империя жила, и не той жалкой, лживой и вороватой побирушкой, какой все ее знали и помнили, а суровым и угрюмым отечеством, где понатыкано было без счету обветшалых городов да разоренных деревень на неприкаянных просторах. Мечтали же на этих просторах вовсе не о будущем – о прошлом, полном степенного державного могущества и кровавой славы. О прошлом, которого никогда не было. Он стал историком и летописцем этой вздорной увядшей славы.

Из пухлого болезненного мальчика Вика вытянулся в худого и элегантного, как жираф, молодого человека с очень высоким лбом, узким лицом и грустными зелеными глазами. Лоб был с залысинами, венчал его задорный смешной хохолок, торчавший нелепо и воинственно, словно у молодого петушка, всегда готового к бою.

Бои были редкими, но один он никогда не смог забыть. Их шестой класс учился во вторую смену и они шли с другом в школу к двум часам, весело болтая и размахивая пузатыми портфелями. Шиком считалось нести в руке настоящий портфель, а не ходить с ранцем на плечах как первоклассник. Едва завернули за угол школьного здания, как тут же из окружающей атмосферы соткались два девятиклассника, которых возглавлял второгодник Кузя. Видимо, поджидали добычу. Вика был домашним ребенком и не привык к неожиданностям. Перед ним стоял огромный белобрысый Кузя с пудовыми кулачищами, и не улыбался, этого не умел, а вот именно лыбился.

– Нуу, Левидов, – начал Кузя учительским тоном, с отвращением выделяя почему-то средний слог. Два субтильных другана за его спиной угодливо засмеялись.

– Либидов, – хихикая, подсказал один.

– Не, это жидовское, от левитов, мне батя говорил, – поправил другой, желая, видимо, сразить приятелей этимологичесими познаниями.

Но Кузя, не склонный к интеллектуализму, пресек дискуссию на корню. – Нам бухнуть надо, – сказал он веско. – Денюжку гони! Уже почти два, а я еще ни в одном глазу.

Вика стоял на ватных задних ногах маленьким испуганным зайцем. Смотрел снизу вверх на довольную ухмыляющуюся Кузину рожу и не мог ни сказать ничего, ни сдвинуться с места – противный, липкий, позорный страх словно приколотил его к земле. Он случайно взглянул направо и увидел, как друг Сережа улепетывает со всех ног – видимо, рванул сразу, как только Кузя завел с Викой беседу.

– Догони! – приказал Кузя правому другану. Тот лениво поднял глаза на вожака и скривился. – Ну и хер с ним, – мирно отреагировал Кузя.

Вика двинуться по-прежнему не мог, зато мысли в голове скакали с безумной скоростью. «Денег не жалко, да и нет их почти, но если им сейчас дать денег, Кузя же никогда не отстанет, каждый день будет меня доить.» Вика был уверен, что прошла вечность, пока он оцепенело стоял на негнущихся деревянных ногах.

– Ну, – нетерпеливо шевельнулся Кузя.

Все дальнейшее происходило само. Вика, наверное, хотел этого, но сознание участвовать в его действиях отказывалось категорически. Он зажмурился просто чтобы не видеть нависшей в полуметре нестерпимо наглой ухмылки, а левая рука без размаха, снизу вверх, но очень резко воткнулась в Кузину рожу как раз там, где был лыбящийся мерзкий рот. В следующее мгновение он услышал звериный вопль, но не угрожающий, а какой-то жалкий. Вика отпрянул, глаза сами открылись и он бросился куда-то вбок, ноги оказались неожиданно послушными и держались твердо, без всякой ватности. Боковым зрением увидел закрывшего лицо руками и орущего благим матом Кузю.

Ему отчего-то стало легко и весело, вокруг вместо Кузи и его начинающих бандюганов вдруг оказалась шумная толпа королевских мушкетеров в плащах с длинными белыми крестами, за капитана у них почему-то был царь Петр в зеленом преображенском мундире, а лейтенантами князь Андрей с графом Федором Тизенгаузеном, перепоясанные двухцветными офицерскими шарфами. И вот уже Д’Артаньян заговорщицки подмигивает, гордый Атос как равному протягивает руку, Арамис непринужденно кланяется, а Портос откупоривает в его честь бутылку бургундского. Петр немедленно осушает бокал и благосклонно треплет Вику по плечу, князь Андрей с графом Федором смотрят добродушно, совсем по-домашнему, и один бог знает, с каких высот доносится одобрительный хохот Пушкина. Но главное, кажется, он заметил озорной взгляд Долли и даже ласковую ее улыбку. Неужели она им довольна?

Эйфория, правда, быстро прошла. Весь день Вика ждал мести, но уже не трясся от страха, был спокоен. На последней перемене к нему подбежал смеющийся вихрастый Егор и поманил за собой к окну.

– Ну ты ваще герой, а чего молчишь? Ты Кузе два зуба выбил, он даже с уроков слинял.

Вика смотрел на друга изумленно и никакой радости не выказывал. Егор хлопнул остолбеневшего приятеля по плечу.

– Кузя трус, он теперь тебя метров за сто обходить будет, да и остальные тоже.

– Но почему, что им стоит меня урыть, тем более всей кодлой, я и драться-то ведь не умею.

– А потому что ты у нас анфан террибль, – Егор с удовольствим щегольнул красивым словцом. – Непредсказуемый. Чуть что – в морду, да еще и без зубов останешься, а морда у каждого своя, ее знаешь как жалко, не говоря о зубах. Они у других будут шакалить, с кем попроще.

Действие этого случая на Вику было удивительным. Что-то сдвинулось, изменилось внутри, душа его стала устойчивей, смелее, и хотя все равно металась порой неприкаянным комочком, в движеньях появилась вальяжная небрежность, во взгляде уверенность. Смекалистый Егорка оказался прав, никто из школьной шпаны с ним больше не связывался.

Тогда он в первый раз легкомысленно убедился, что ко всему нельзя быть заранее готовым, жизнь все равно умнее нас, а мужество нужно не чтобы сражаться с ней, но наоборот, не раздумывая, довериться. И Вика пытался, хотя мир вокруг казался слишком неожиданным и ни на что привычное не похожим. Пройдет немного времени и все встанет на свои места, а привычное, любимое и близкое отыщется как-то само.

Просто сейчас он вывалился из дикого и романтического захолустья своей Империи в фантастический невероятный Город, где можно было найти следы всего на свете, вернее, искать-то как раз ничего было не нужно, зато важно было не пропустить. Город был готический, устремленный башнями в самое небо, почти летящий, переменчивый как погода, и словно головоломка, неразрешимый. Всегда ускользающий, насмешливый, сложенный из вечно кувыркающихся плоскостей. Здесь чуть не любое здание – мир, завлекающий и упоительно сложный, а вот улицы как бы не существуют, на них стоят дома, только и всего. В нем жило с десяток прошлых империй, столько же будущих, но все это было мелким, мимолетным и неважным, главным был сам Город, захватывающий как приключенческий фильм. Виктор постигал его, осваивал, удивлялся, видел сквозь призму прошедших веков, никогда этим городом не пережитых, восхищался радостно и безнадежно, при этом чувствуя себя то победителем, то побежденным, часто с разницей в одно мгновение.

Временами бывало ему страшно. Страх приходил под утро, поэтому он старался в это время работать, понемногу меняя день с ночью местами. Страшно было оттого, что непонятно, как дальше жить, чем зарабатывать, от сомнений, нужно ли хоть кому-нибудь то, что он пишет ночами. И природное легкомыслие не побеждало этого страха. Все равно он приходил, когда бы ни заснул. Виктор просыпался, поеживаясь как на иголках, в каком-то тревожном безразличии, долго лежал без сна, искал выход, в сотый раз поворачивал разными сторонами детальки в пазле – складывал в ему одному ведомом порядке и так и эдак. Ничего не выходило. Он вставал, с отвращением стараясь перебороть отчаяние, шел умываться, заставлял себя вставать под душ, успевая подумать, что не над всем в жизни хочется возвышаться, например, очень неудобно быть выше головки душа. Душ смывал первый приступ безнадежной тоски, Виктор запоминал это лекарство, с пустыми глазами возвращался в комнату, выхода все равно не было.

Но потом страх забывался, верх брала просто беспечность и радость жизни.

Любила его по-бабски, всей собой, засыпать с ним хотела, просыпаться каждое утро, гладить, целовать миленького Гришефишечку. Красавец мраморный, на которого ни единый король не похож, – гяур, казак, москов. Страсть как хочется приласкаться, зарыться в русые кудри, защититься от всех твоей любовью. Буду огненная, коли велишь, какая хочешь буду – только мне ласки твоей нужно, самой лучшей. Что тебе стоит! Сам знаешь – сердце ни часу не хочет быть без любви.

Писала ему, глупела, млела, растекалась вся и на себя же злилась – ведь стыдно, грех Екатерине Второй поддаваться безумной страсти. И ему самому опротивишь таким безрассудством.

Сперва хотелось, конечно, немножко пофинтарничать со своими, чтобы судачили и гадали, что у нее на уме, но только на неделю ее и хватило. Камер-юнгфера Марья Саввишна сразу приметила и шепнула на ушко Брюсше: «Это не Васильчиков, этого она инако ведает». Да и сама не скрывала – сердце не хотело таиться. Чуть не каждый день сновали туда-сюда длинные письма и короткие записочки. «Гришенок бесценный, беспримерный и милейший в свете, я тебя чрезвычайно и без памяти люблю…»

«Правду сказать, все Гришенька на уме. Я его не люблю, а есть такое нечто, для чего слов еще не сыскано. Алфавит короток и литер мало. Казак, москов – не люблю тебя.»

Но не только о любви писала – сразу вперемешку идут дела, заботы по обустройству неохватного самодержавного хозяйства.

Каждый день столько срочного, важного, и все нужно успеть, во всем разобраться. От Зимнего дворца до самой Камчатки не сыскать чиновницы усердней. За ней нет священного наследственного права, троном она обязана собственному уму, удаче и расположению подданных – так что не до праздности, приходится служить. Однако для всех жизнь царицы состоит из балов, рукоделия и придворных шашней. Остальное если и выходит, то как-то само собой. Между тем ее обычный рабочий день начинается в шесть утра и продолжается до ночи. Слуги еще спят, когда она топит камин. Прилежна, упорна и неутомима – вот что надо бы написать на гербе. Потемкин легко и жадно, с великой охотой подхватил эту ношу и никогда уже не отпускал. За ночь перечитывал бумаги, что посылала днем или приходили из коллегий, – к утру лежали у нее на столе с пометами и, где нужно, решениями. Притом что иной раз полночи играл в карты с гостями. Во всё вникал, всё на лету схватывал и норовил сам сделать. Такой другой головы на свете нету – умна и забавна, как дьявол, всякий час ждешь каких-нибудь кундштюков. И теперь самое ее время. Пора заключать мир с варварами, шесть лет уже воюем. Дошло до того, что бунт в стране, какого никогда не бывало.

Да похуже еще беда – наследник вырос. Уже отчетливо слышно грозное: не справляешься – передавай власть. Так хочет вельможство – Панины, Репнины, Воронцовы, подруга Дашкова и помельче люди. Грезится им торжественный юноша Павел с конституцией в одной руке и державой в другой, а наставляет его мудрый воспитатель Никита Иваныч Панин. Интриганы, лукавые царедворцы, – они бы с самовластием Ивана поборолись, гражданских прав потребовали у Петра!

Царевна София, верно, чувствовала то же, когда повзрослел Петр, – власть, завоеванная умом и отвагой, стоившая стольких трудов, сама тихо и легко ускользает из рук. История ее, правда, бесславна: жалкие попытки реформ, бессмысленные крымские походы да кровавые стрелецкие бунты.

Но она – Екатерина, самодержавная императрица, а не какая-то убогая царевна, она написала «Наказ» и выиграла войну!

Два года назад Никита Иванович с тонким придворным изяществом подставил князя – определил переговорщиком с турками. Братья Орловы схватились с Паниным, как всегда ни в чем не согласные, а тот внезапно уступил – пожалуйста, Григорий Григорьич, сами и договаривайтесь с визирем. Только из князя дипломат, как из дерьма пуля, – негибок, нетерпелив, недальновиден. Дров он наломал, а толку – ноль. Она тогда сгоряча запретила пускать Орлова в столицу, развернула от заставы – езжай куда хочешь, только чтоб глаза мои тебя не видели. Никита Иваныч, конечно, заранее знал, что получится.

Можно было в Фокшанах договориться, хотя и французы как могли мешали, и султан не хотел ничего уступить. Но что теперь кулаками махать… Паниным не мир нужен был, а кризис. Так вот он, куда уж хуже, – и что, побеждают они? Как сказать – ведь и она у них многому научилась.

А Пугачев пока взял Казань, ему теперь прямой путь на Москву. Маркиз Пугачев, как она его величает в письмах Вольтеру и Гримму. Сейчас не до кокетства – даже думать страшно, что может случиться. Воюют одни инвалидные команды – нету войск в центре страны, от кого там защищаться-то?! И ведь из армии роты не пошлешь им в помощь, пока мир не заключен. Замкнутый круг. Бибиков уж так некстати умер, некого вместо него назначить, генералы все на войне. Только и остается победитель Бендер Петр Панин, Никиты Иваныча братец. Но он в Москве на каждом углу ее поносит такими словами, за которые людей простого звания сразу в кутузку, а то и к Шешковскому волокут. Ох как не хочется его ставить, тем более на их условиях. Как же это – любого человека казнить и миловать без всякого суда, по одному Петра Иваныча желанию. Он тогда диктатором становится над Москвой и лучшими губерниями. Дальше только переворот. Она как зверь чувствовала опасность. Вот сейчас ты и нужен позарез – генерал и кавалер, Гришатка, сударка моя! Вдвоем мы справимся, переиграем Паниных. А велишь по-царски поступать – в одни сутки всем хвост отшибу!

Сколько себя помнил, всегда любил море. С детства завораживали картинки с кораблями, голубыми волнами, клубами дыма от пушечных залпов. Волны почему-то всегда рисуют голубыми или синими с белой пеной, хотя никогда такого не видел: только изумрудные, серые, как сталь, да черные, штормовые. Море любил всякое – и ласковое и яростное, ревущее, вроде как он на бояр, чувствовал с ним родство. Не знал только, что и погибнуть придется от моря. Хоть на минутку бы увидеть его сейчас, подышать соленым ветром, легче бы стало. Тоска, суша.

Вскочил, сделал два шага по комнате, уперся в стену, отошел, резко сел на кровать, привалившись спиной к высоким подушкам, затянулся трубкой. У двери стоял навытяжку гонец, белобрысый и голубоглазый драгунский капитан в залепленном грязью мундире. Стараясь унять дрожь в коленках, деревянным голосом односложно отвечал на вопросы о нарвском разгроме. Он нагнал царя в Новгороде, ни жив, ни мертв вошел в дом, который ему указали: царский гнев страшнее шведской пули.

Петр, уставившись на него немигающим взглядом, пыхтя трубкой, неожиданно сказал: «За битого трех небитых дают. Я воевать начинаю только». И, жестом подтверждая, велел капитану: «Налей, выпей с дороги». Тот подошел к столу на негнущихся ногах, налил водки, выпил залпом, не закусывая.

Понял, что уцелел – государь не прогневался за дурные вести. Вспомнил свойственника, стрелецкого сотника. Всей вины его было, что не донес о бунте: на Москву с полком не ходил, копал репу в своем огороде – семью-то нужно кормить, царево жалованье вон за сколько годков не плачено. Изломали на дыбе бедолагу заодно с другими, вырвали ноздри, били кнутом и сослали навечно в сибирскую глушь – спасибо, что не убили, пожалел его страшный князь Ромодановский.

– Другую армию соберу, офицеры будут резвые, молодые, – распалялся Петр. – Солдат обучим лучше саксонских и шведских, пушки новые отольем. Пусть и пять и десять раз побьют – все равно пересилим.

А душа ныла, как зуб, от тоски – и, как наваждение, поднималось дымчатое марево морского тумана, кажется, запах его чувствовал.

Снова порывался ходить по комнате, но негде было, сел за стол. Кивком отпустил офицера. Вена поперек лба набухла, глаза тяжело уставились в одну точку. Все труды, надежды, мечты за последние два года – все рухнуло в один миг. Хотя знал, что армия не выдержит шведского натиска. Потому и примчался в Новгород – готовить город к обороне. Даже когда мальчишкой бежал от сестрицы Софьи в Троицкую Лавру, кажется, не было так трудно и страшно. Но за страхом крепла непонятно откуда, разве из тех детских морских фантазий, взявшаяся уверенность: «Одолею».

За три недели в Новгороде он выкопал вокруг города рвы, организовал ополчение, отправил Шереметева с конницей под Псков со строжайшим наказом искать неприятеля, устроил смотр гвардейским полкам, пришедшим из-под Нарвы, сам назначил новых полковников – уже, кажется, было чем встретить Карла, если после Нарвской победы тот решит идти на Москву.

Теперь, поручив командование Репнину, спешил в столицу впереди потешных, гвардии. Взял с собой в возок Меншикова и драгунского капитана, прискакавшего первым гонцом после Нарвы, – куда определить, еще не решил, но парень понравился: умен, сметлив, такому дело найдется.

Заночевали в Валдае на постоялом дворе. В пути прихватила непогода, снег с дождем, государь застудился в возке, лечился сейчас полуштофом водки, настоенной на кореньях.

За ужином Алексашка Меншиков балагурил, старался отвлечь от тяжелых мыслей, смешно рассказывал про польского короля Августа Сильного[28] и его успехи у женщин, изображал в лицах и самого короля, надутого спесью безмозглого гусака, и его последнюю пассию, кажется, бывшую любовницу шведского Каролуса. Петр Алексеевич после третьего стакана помягчел, расслабился, смеялся до слез, глядя на Алексашкины художества. Тот отбегал к двери, задирая камзол, кланялся, нарочно сбивая оттопырившейся шпагой со столов светильники, хватал стоявшего истуканом усатого капитана Голикова, крутил, наклонял в разные стороны, представляя его подругой Августа. Хитро подмигивая перед каждой сценкой, не забывал завернуть крепкое матерное словцо по адресу его польского величества.

Петр знал из секретных донесений, что все это правда, и главным было совсем не беспутство и мотовство короля, это бы ладно, не жалко, а небрежение государственными делами, легкомыслие и ненадежность, о которых согласно писали и польский и саксонский поверенные. Ясно было – только что заключенный с Польшей союз против шведов особых выгод не сулил, помощи от Августа не дождешься, да что ж делать, раз лучших союзников не нашлось. Третий член антишведского альянса, датский Христиан, боязливый и нерешительный, тоже не вызывал у Петра добрых чувств.

Государь резко поднялся, глянул на Меншикова, показывая, что представление окончено, и пошел спать, яростно скрипя половицами.

– Одолеем, должны одолеть, – кряхтел Петр Алексеевич, ворочаясь на неудобной перине, – деньги нужны, много, люди нужны честные, умные, да где их взять?

Кому приказать, чтобы умер, но выполнил, еще можно найти, службу многие знают, а вот посоветоваться не с кем. Один был – Лефорт, да и того бог прибрал. Замыслов его никто не понимает и не любит его никто, кроме разве шута Алексашки. Один он, один против всех. И когда кончаются силы, поднимается страшное с самого дна души, хочется всех скрутить в бараний рог, перевешать, перепороть. Тогда сам идет в пыточную.

Торопливо вскочил, пересек комнату, бухнулся на колени перед иконой. Молился истово, страстно, сам не помнил, когда так молился. Просил помощи в одолении врагов, сохранения от боярских заговоров, сил вытащить страну из дерьма, нищеты, невежества, чтоб стать вровень с цветущей горделивой Европой. «А что в Новгороде попов Твоих с монахами заставлял рвы копать, велел кнутом бить ослушников, так то ж не для гордости своей, для обороны Отечества, рук не хватает, а эти морды отъели, в три дня не обгадишь, тяжелее кружки с вином ничего не поднимают. Прости и этот грех, Господи, видишь же, не для себя стараюсь.» Передохнул – и свистящим шепотом, на одном дыхании: «Господь всемилостивый, всемогущий, воля твоя, помоги город построить, новую столицу на море, парадиз истинный, как Амстердам, чудо голландское, с каналами, с островами, простри длань свою над ним, защити, не дай погибнуть замыслу моему». Так же торопливо снова лег, натянул одеяло, застучал коленками и затих.

Бог жил в пригороде. В Центре, среди небоскребов и театров, ему было как-то неуютно, неловко. Вообще-то богом он был довольно захудалым, в Пантеоне твердого места не занимал и к настоящим делам не допускался, то ли по божественному худородству, то ли за старые проделки. Зато свободу слоняться по мирозданию в свое удовольствие имел ничем не ограниченную, чем и пользовался.

Профессор N. или просто Nikolai (эти имена он часто принимал в путешествиях) был на вид интеллигентный бог, дорого и со вкусом одетый, европейски образованный, и вовсе не напоминал своих экзотических родственников с их безрассудным гневом и внезапными проблесками милосердия.

Он грамотно делал карьеру. Вовремя поступил в аспирантуру, защитил диссертацию, опубликовал несколько неплохих работ по биологии, перебрался в Америку, поработал несколько лет в разных университетах, преподавание ему наскучило, и вот теперь N. решил поменять специальность, окунуться в бизнес: денег больше, да и свободы, без которой он в последнее время очень страдал в чужих лабораториях.

Сверхъестественными возможностями в земной жизни N. не пользовался, в некоторых реинкарнациях напрочь о них забывал, единственной данью происхождению была привычка собирать поговорки и пословицы про себя на разных языках.

Хуже приходилось с сочувствием. Очень трудно было не реагировать, когда слышал призывы к себе по всевозможным поводам, – хотя и знал, что это не имеет ровно никакого отношения к профессору N. Когда люди призывают бога на помощь, они точно собираются справиться сами. И он не мешал им в их делах. Это было, пожалуй, одной из главных его обязанностей – не мешать, если есть хоть малейшая возможность – не вмешиваться. Он все-таки живет не в своем мире, хоть и очень знакомом, но чужом.

Иногда N. впадал в транс и перед ним возникали картинки из прошлого или из будущего – время его текло в обе стороны.

Однажды он увидел стального цвета море холодным ноябрьским вечером, равнодушную рябь болтающихся туда-сюда волн и огромного человека с хищными кошачьими усами на надменном лице и свирепым пронзительным взглядом, от которого некуда было деться. Человек, одетый в зеленый преображенский кафтан с красными обшлагами, стоял по пояс в грязной промерзлой воде и командовал спасением моряков с бота, севшего на мель в Лахте.

Русский посланник при французском дворе Его Сиятельство и Превосходительство генерал от кавалерии граф Димитрий Никитич Орловский проснулся рано, не было еще пяти утра, и с таким чувством, будто не засыпал. Что-что, а царский нрав он знал хорошо, слава богу, с лишком 30 лет беспорочной службы; нет, милостями не был обделен, что бога гневить, но и повидал немало. Лежал и вспоминал сейчас, как входили в Варшаву в тысяча семьсот четвертом году. Ах, какое было время! 30-летний бригадир, посланный Шереметевым на подмогу королю Августу с полком пехоты и полком конницы, он чувствовал себя полководцем во главе несметного войска и еще прежде встречи с королем безрассудно искал баталии со шведами. «Горяч!» – усмехался Борис Петрович. Вроде и хорош был фельдмаршал, да все как-то с подковыркой. Может, потому и отослал при первой возможности – поди добудь чести да славы с двумя полками, охраняя сумасбродного короля. Добудешь – твое, заработал, и Шереметев не в убытке, вон какого молодца воспитал, а свернешь себе шею на пыльных польских шляхах, и ладно, одним конкурентом меньше в жадной до наград царской своре. Покойней. Хитер фельдмаршал Борис Петрович. Разведка донесла, что вроде небольшой шведский отряд в двухчасовом переходе и, кажется, кто-то из генералов с ним. Ждут подкрепления, чтоб напасть и взять в плен Августа. По тому, что слышал он об этом короле, беспутном и бестолковом, туда бы ему и дорога, да черт с ним, с Августом, нужно, чтоб сверкнули задором глаза Петра Алексеевича, чтоб дернул он головой, вскочил порывисто, неся к тебе великанью тушу на тонких, как спички, журавлиных ногах – обнять, расцеловать. Шереметев лихих, горячих не одобряет, не то царь: тут не расшибешься в лепешку вовремя, не угадаешь, чего нужно, не добудешь ровно в тот момент, когда хочется, ни минутой позже, – все, глянет Петр Алексеич сквозь тебя, как будто тебя и нету вовсе, и прощай надежды, карьера, забыли о тебе, поставлен на тебе большой жирный крест. Хоть всю жизнь тяни потом лямку в таком захолустье, что Господь не приведи, чина не выслужишь.

Димитрий не раздумывал долго (может, это и есть Случай, что возносит наверх таких, как Александр Данилович), конфисковал в ближайшем селе все телеги и брички вместе с лошадьми, под вопли мужиков и баб посадил на них свою пехоту и с тремя легкими пушками, которые, отправляясь в поход, слезно вымолил у Борис Петровича (дал, все же не сволочь, боевой генерал), скорым маршем пошел на шведов.

Розен ушел, хотя Димитрий сам видел его в рукопашной в десяти шагах, – адъютанта Nikolaya задело шальной пулей в тот самый миг, когда, наскочив на генерала, он скрестил с ним шпагу. Ну и ладно, шведы были разгромлены на голову; шутка ли – целая бригада, три полка с 10-ю пушками; он взял 3 знамени, все пушки и больше трехсот человек пленными – вот и хваленое бесстрашие викингов, не ожидали они Орловского на свою голову в четыре утра.

После того боя Димитрий пришел к Августу спасителем, потребовал у атамана Данилы Носова два казачьих полка в дополнение к своим двум. Полки были расквартированы здесь же для охраны его королевского величества, не просыхавшего уже вторую неделю в обществе очаровательной Амалии Вишневецкой. Атаман, охренев от такой наглости, дал, хотя и был старше чином и не только не был подчинен Орловскому, но, напротив, по субординации должен был принять того под команду, однако решил, что по нынешним временам с сумасшедшим и скорым на расправу царем все равно понять ничего нельзя, – кто наглей, тот и прав, ну его от греха. С четырьмя полками и 5-ю пушками (остальные пришлось оставить, не хватило артиллерийских расчетов, а основное казачье войско еще не подошло) он бросился на вторую бригаду шведов, шедшую на соединение с только что разгромленной, побил и ее.

Дорога на Варшаву была свободна. Вот так через две недели похода он с веселым королем Августом входил в Варшаву, по праву чувствуя себя завоевателем Польши. За это получил первый генеральский чин, Владимира, золотое оружие и, что много важнее, царское ласковое письмо. Петр Алексеевич заметил молодого генерала.

Сейчас, мучаясь бессонницей на парижской перине, почти пятидесятилетний Димитрий Никитич перебирал все это в памяти, временами погружаясь в короткий беспокойный сон. Ох, много всего было, и Лесная.

– И Батурин, – тут же услужливо подсказывала память.

– Ох, – кряхтел, вспоминая, поеживаясь, Димитрий Никитич – «не на мне, на Александре Даниловиче злодеяние сие».

– А ты, что же, и не был там, и жгли не твои солдаты, и приказывал не ты? – наступала совесть.

– Мне приказывал Меншиков, а ему Петр Алексеевич, – степенно начинал было Димитрий Никитич, но быстро сдавался. – Да, да, был, и приказывал, но там была война, и потом была Полтава, и все покрыто бессмертной славой. Цыц!

«Это была война, а здесь что же… Ведь я боевой генерал, а не убийца. Я же не Петька Толстой, не Сашка Румянцев. А что делать, что делать? Ладно, отставка, и чинов уже и всего довольно, можно и отдохнуть от государевой службы, но ведь нельзя же и не выполнить царев приказ, может, это и нужно для государства-то, как знать. Но как же и решиться на такое…»

Посланник не принял Толстого, сказавшись больным, и впервые за все годы службы задержал отправление дипломатической почты.