В молодости у меня был кавалер, институтский однокурсник по имени Александр. Он преданно любил меня. Много, много лет. Не смотря на безответность своего чувства.

Когда к концу учебы в институте я устроилась подработать в театральную библиотеку, что возле Камергерского переулка, он иногда навещал меня там. Без всяких предлогов и поводов – просто так, на минутку, только повидать.

В один из красивейших зимних вечеров я дежурила в читальном зале консультантом. За большими окнами в ламбрикенах уютно сыпал снег, а роскошный зал старинного особняка Театралки мягко освещали настольные лампы. Интеллигентная публика с удостоверениями режиссеров, актеров и критиков соблюдала творческую тишину. Сидя за парадным столом с зеленым сукном, я невольно любовалась снегопадом…

И вдруг из-за спины, в самое мое ухо, тихо донесся бархатный голос Александра: «Господи, какая же ты бываешь страшненькая».

Обернувшись, я увидела взгляд, полный невыразимой нежности, почти благоговейный. Никогда в жизни, ни до, ни после, так на меня не смотрел уже никто.

Генеральная репетиция уже должна начаться, но задерживается, потому что мы ждем исполнителя главной роли. На театральной сцене искусно установлен интерьер гостиной, по-домашнему погруженный в теплый свет от торшеров. В зрительном зале, как и положено, темно, а в первом ряду сидит режиссер с сигаретой, которую он не вынимает изо рта, как младенец соску. Мой выход на сцену не скоро, и я тоже сижу в зале, за спиной режиссера.

Этот человек не просто ставит с нами спектакли и руководит нашим курсом, он из тех людей, про кого говорят, что он больше, чем учитель. И действительно, его мнение было самым важным для нас практически во всем. И многие из его учеников, а возможно и все они, старались советоваться с ним.

Вот и сейчас к нему подошла и села вплотную одна из наших актрис – талантливая и очень неустроенная в жизни девочка, из тех, кто все время живет с каким-то жутким надрывом. Из своего полумрака я вижу ее лицо и слышу интонации ее голоса. Очевидно, что она отчаянно нуждается в утешении или помощи. Режиссер внимательно слушает ее и, судя по всему их разговор продолжался бы еще долго, но на сцене появился исполнитель главной роли, так что пора было начинать прогон спектакля.

У выхода из метро «Китай-город» стояла сухенькая, аккуратная такая бабушка. В руках, прямо перед собой, она держала, словно икону для благословения окружающих, листок с какой-то инструкцией, и время от времени приговаривала: «Купите лечебный крем на все случаи жизни». Проходивший мимо этой бабушки здоровенный парень, не расслышав толком, что она говорит, собрался было подать ей милостыню. Но она в ответ протянула ему листок. «Что это?» – удивился молодой человек. Женщина с готовностью снова призвала: «Купите лечебный крем на все случаи жизни». «Да мне пока не надо. Я здоровый», – улыбнулся парень. «Так ведь это на ВСЕ случаи жизни», – заверила женщина.

Жарища стоит невыносимая. А я иду по залитому солнцем переулку в самом центре Москвы в мастерскую к художнику чью выставку мне поручили на работе организовать. В переулке не растет ничего, что бы отбрасывало тень. И асфальт, и дома буквально раскалены. Мне дурно, но я не могу ни отменить, ни даже перенести эту встречу, зная, что другой уже не будет. Собственно, те, кто хотел видеть эту выставку, предупредили меня сразу, что шансов уговорить художника очень немного – всем пытавшимся до меня было отказано.

А переулок все тянется и тянется до нужного адреса. Когда же, наконец, я все-таки захожу в подъезд старого, добротного дома, то оказывается, что в мастерскую мне на самый верх пешком. Преодолев все предназначенное судьбой, я вхожу во врата мастерской к художнику, которому сейчас явно не до выставок, такой у него в жизни период. Он бесконечно устал от того, что его выставки возможны только под диктовку чьих-то требований. А он и рад бы их выполнить, да не может, просто потому что умеет делать только в одном варианте – в своем. По-хорошему, мне бы взять и просто уйти. К тому же, у меня не осталось ни сил, ни доводов для убеждения. Но отступать мне некуда. Я вынуждена добиваться этой выставки, иначе я потеряю работу.

В полуобмороке я медленно двигаюсь за художником вдоль длинных стен с его рисунками. Потом мы садимся напротив друг друга и оба что-то говорим, прекрасно понимая, что обсуждать нечего. И в полной беспомощности своей, не рассчитывая уже ни на что, я все время держу художника взглядом, пытаясь получить его «Да». И получаю. Выйдя от художника, я с трудом дохожу до кофейни в соседнем переулке, и лишь убедившись, что выжила, звоню на работу: «Выставка будет».

Но она не состоялась. Начальство не одобрило ее концепцию. И вот уже день открытия выставки другого. Среди гостей в просторном зале старинного особняка, где она проводится, я встречаю отвергнутого художника. Он все знает и все понимает. У него нет ко мне никаких обид. Он просто пришел и теперь его взгляд держит меня. И еще как держит. Так могут смотреть только очень настоящие, а не благополучные художники. Я тепло здороваюсь с ним и срочно переключаюсь на других посетителей, а после окончания торжественной части вечера и вовсе исчезаю в офисных помещениях нашего особняка.

Но проходит неделя, и я снова встречаю этот взгляд – у нас, в кофейном баре, а потом, еще дней через десять, но уже в другом зале. Затем его долго не было, и я с облегчением решила – он больше не придет. Пока не услышала от сослуживицы: «Вас в кафетерии явно ждут».

Так неожиданно для меня самой, я с ужасом обнаружила, что без спросу, не имея на то никакого права, я вторглась туда, куда не должна была входить.

Было пасмурно и промозгло, но нищие возле церкви на Ваганьковском кладбище стояли как на работе. Они вежливо, негромко и оперативно спрашивали у скорбящих родственников: «Какое имя у усопшего? Мы помолимся за него». При этом в руках у каждого была кружка для подаяния.

Среди них я увидела румяного мальчишку лет девяти. Он точно так же стоял с кружкой и деловито искал глазами тех, к кому можно подойти. Все, что ему подавали, он сразу относил взрослым. При этом он не выглядел ни жалким, ни несчастным.

Это была его обычная, повседневная жизнь.

Я полезла в сумку за кошельком, чтобы подать мальчику, но в это время прямо передо мной прошла интеллигентного вида женщина. Она остановилась напротив ребенка и внимательно посмотрела на него, а потом вынула из сумки плитку шоколада и протянула ему.

Мальчишка буквально просиял от счастья и торопливо запихнул шоколад поглубже в карман. Сказать спасибо он уже не мог, его разорвало бы от радости. Поэтому он признательно подпрыгнул и побежал к своим.

Я не спеша шла по Петровке снежным, сказочно красивым, теплым для зимы вечером. Мне так хорошо шлось, что ноги не несли домой. И я свернула с прямой дороги к метро в переулок и оказалась в старом дворе. Окруженный довоенными роскошными домами, он весь был залит уютным светом от старинных фонарей, оставшихся еще в центре Москвы. Едва войдя во двор, я увидела огромные вековые деревья, каждый изгиб которых в точности был повторен снежным контуром. Оторвать от них взгляд было почти невозможно.

И тут мне словно сменили кадр. Внизу, прямо перед моими глазами, стояла изумительная кованая ограда, отделявшая двор от переулка. Она вся была увита чугунными розами – большими, бездонно черными, на лепестках которых блестели и переливались нездешним светом снежные жемчужины. От света и влажного снега цветы ожили и задышали. Завороженная этим зрелищем, я опустилась на лавочку напротив роз и долго, близко глядела в них, не в силах уйти.

Но в конце концов я, конечно же, уехала домой, навсегда забрав с собой московский «Париж».

Сейчас середина сентября. Солнце, тепло, красота кругом невероятная. И даже в самом центре города разлито умиротворение.

Подъехав к гимназии на Кропоткинской, забираю свою младшенькую. Она в этом году пошла в школу. Тщательно закрепив ребенка в детском кресле на заднем сиденье, вручаю ей банан, а она их готова есть всегда, сажусь за руль и с удовольствием еду. Ленка с аппетитом принимается за фрукт, по ходу рассматривая в окно город. Я плавно, без пробок, скольжу вдоль бульваров, наслаждаясь поездкой и поглядывая в зеркальце на задумчивое личико дочери, весело спрашиваю: «О чем ты загрустила?» На что получаю совершенно ошеломляющий ответ: «Ты знаешь, оказывается, что ничего совершенно плохого не бывает, но и совершенно хорошего тоже не бывает».

Что это? Откуда? Ей всего семь лет. Она жизнерадостный, обожаемый ребенок из уютной квартиры в центре. И она уж точно не читала ни религиозных философов, ни мистиков, ни даже «Фауста» Гете.

«Я – часть той силы,что вечнохочет злаи вечносовершает благо».

Еще раз посмотрев на Леночку, я увидела, что ей немного не по себе от того, что она вдруг узнала.

Уже совсем скоро Новый год и Рождество. Зима в этом году, наконец-то, похожа на настоящую – сказочную. Все покрыто пушистым снегом, а с неба, плавно кружась, изредка прерываясь на антракт, падают большие снежинки. От этого радостно и уютно.

Сейчас вечер, морозно, все искрится и переливается от света фонарей, витрин и праздничных гирлянд. А я спешу домой – немного уставшая, немного замерзшая и по сумке в каждой руке. Еще несколько шагов – и я у подъезда. Но в это время раздается настойчивый стук за стеклянной дверью продуктового, куда я частенько забегаю уже просто потому, что он находится прямо в моем доме.

Поднимаю глаза и за прозрачным стеклом двери вижу молоденького продавца-таджика, из тех, кого в народе называют «чурка» или «косой». Он машет мне рукой, здоровается со мной, и так радостно смотрит мне в глаза, как будто я рождественский пирог, выплывший в ночи из-за сугроба. Невольно и я улыбаюсь, признательно кивая ему в ответ.

Вот, собственно, и все. Но придя домой и готовя ужин, я все еще улыбаюсь про себя.

Я забегаю с мороза в теплый полупустой троллейбус, усаживаюсь поудобней и с удовольствием смотрю в окно. На следующей остановке входит пожилая, опрятно одетая женщина, опирающаяся на костыль. При этом она каким-то образом умудряется еще и втащить за собой тяжелую сумку на колесиках. Женщина садится прямо напротив меня и спрашивает: «А этот троллейбус идет до Тишинки, как и раньше?» В ответ на мое «Да» она спокойно и громко добавляет: «Я еще в детстве ходила с мамой на эту Тишинку А теперь мои мама и бабушка лежат на Ваганьково, дедушка на Новодевичьем». И скользнув взглядом по пассажирам, но ни на ком не останавливаясь, она продолжила: «А я собираю деньги на койку для ночлега… жизнь стала ужасная… люди вокруг делают вид, что они никого не слышат и не видят». И тут, она поднимает глаза вверх, кого-то горячо уверяя:

«А ведь я хочу помочь людям. Но из этого НИЧЕГО не получается. Они стараются пройти мимо».

Когда троллейбус подъехал к нужной ей остановке, женщина тихо, но очень внятно сказала: «Помогите мне кто-нибудь пройти в метро. Я без денег, а прав на эту Москву у меня нет». Видимо имелась в виду «социальная карточка».

Я прекрасно услышала эту просьбу, но мне не надо было в сторону метро. Совершенно уверенная, что в толпе спускающихся в подземку кто-то обязательно поможет ей, я спокойно вышла из троллейбуса и побежала по своим делам.

И только потом… я испуганно подумала: – А вдруг она села напротив меня совершенно не случайно?

В студенческие годы на почве употребления исключительно бутербродов у меня обострился гастрит. Поэтому любящий муж немедленно записал меня к профессору-гастроэнтерологу в одну из старейших платных клиник Москвы на Бауманской.

Войдя в кабинет к врачу я увидела пожилого, очень полного, восточного вида мужчину. Он вальяжно сидел за столом, словно нэцке, сложив руки на огромном животе. Посмотрев на меня взглядом городской вороны, доктор поинтересовался, на что я, собственно, жалуюсь. Я толково объяснила, где и как у меня болит. Воцарилась гробовая тишина. Посидев несколько минут в гнетущем молчании, я робко добавила еще что-то к тому, как у меня болит.

Это не помогло, врач ушел куда-то в себя. Я начала уже теряться в догадках, когда вдруг нэцке ожил и, глянув в мою карту, ласково спросил: «Скажите, а вы Шапиро только по папе?» На что я ответила: «Нет, я Шапиро еще и по маме». И тишина снова вернулась в кабинет.

В конце концов, не выдержав пытки безмолвием, я настойчиво потребовала:

– Доктор, скажите же что-нибудь.

Взгляд с поволокой повернулся в мою сторону и мудрость врачевания в лице профессора, изрекла:

– Ну что на все это я вам могу сказать? Вы вырождаетесь.

Услышав приговор, я растерянно спросила:

– Что же мне в таком случае делать?

Пухлые ручки нэцке впервые за все это время расцепились и взлетели вверх.

– Тут уж ничего не поделаешь.

Я родилась в Москве, в спокойные брежневские времена. И никогда в собственной жизни не сталкивалась ни с войной, ни с террором, ни с репрессиями, ни с концлагерями. Но я до сих пор хорошо помню, так хорошо, словно вижу документальное кино…

Мне лет шесть…, никак не больше.

Снегопад…

Я в вязанной шапочке, толстом пальто и валенках стою с лопаткой в нашем дворе. Это бабушка отпустила меня полепить снеговика. Снега выпало так много, что все вокруг он превратил в сказку. И даже люди, проходящие через наш двор, были им щедро украшены – белые, пушистые воротники всех делали нарядными.

Я внимательно разглядывала это чудо до тех пор, пока не увидела военного. И все то время, что он шел мимо меня, хотелось другого чуда – быть невидимой, только бы не заметил. Так стало страшно.

С тех пор и на всю жизнь во мне ожило знание: человек в форме – это всегда опасно.

Июльским днем я медленно шла, опираясь на палку, по цветущему усадебному парку возле моего дома. Каждый шаг давался мне с огромным усилием, но желание идти было еще сильнее. Ведь, начиная с осени, это была моя первая настоящая прогулка после автомобильной аварии. Иду и мечтаю об одном: дойти до лавки в тени. Наконец мне это удается, и, совершенно измученная, я сажусь на вожделенную удобную лавочку со спинкой. Наслаждаясь прохладой, я вдруг натыкаюсь глазами на кусок парка, потрясающий меня своей удивительной красотой. Но эта красота не имеет никакого отношения к красивости. На первый взгляд, ничего особенного моему взору не предстало – большой подстриженный газон размером с поляну, а на нем могучие старые деревья. Но вглядываясь именно в них, я напрочь забыла все, что было больно в моей жизни. Нездешнее ощущение легкости и радости удивительным образом заполнило все истинным невыразимым смыслом. Была бы возможность, сидела бы вот так бесконечно. Но вскоре к лавке подошел молодой человек и, не спрашивая разрешения, сел. Это вторжение меня совсем не обрадовало, но пересесть было решительно некуда. К тому же, мужчина тихо сидел на большом расстоянии, и я снова «вернулась» к волшебному месту Через некоторое время молодой человек спросил: «Скажите, пожалуйста, а что вы видите?» В тот момент он был настолько мне некстати, что я, не задумываясь, сказала: «Ничего не вижу Просто отдыхаю».

И наше сидение продолжилось, но решив, что на этом разговор исчерпан, я отключилась от него. Однако через некоторое время молодой человек вернулся к тому же вопросу: «Что же вы “все-таки” видите?» Получив в ответ очередное «Ничего», он принялся объяснять: «Понимаете… я художник. Мне очень важно узнать, что вы видите. Пожалуйста, скажите. У меня сейчас в жизни беда… Я потерял то видение, которое и позволяет мне писать, а просто рисовать я не хочу».

Но произнести что-то внятное в ответ я все равно не смогла бы, да и не хотелось. Мы посидели еще немного, под его рассказы о себе, и я ушла домой. Потому что вставать первым он явно не собирался, до последнего надеясь узнать, что же я вижу.

И только поздно вечером, уже ложась спать, я поняла: появление этого человека было не случайностью, а подтверждением реальности пережитого мною в парке.

Чудесным летним вечером я забегаю в кофейню купить что-нибудь сладкое к ужину Занимаю очередь и с удовольствием вдыхаю запахи кофе и пирожных. Но, не успев ими толком насладиться, я вижу, как в кофейню входит дорого одетый, но подвыпивший и весь перепачканный дядька. Настроен он, правда, вполне миролюбиво. Подойдя к самому высокому белокурому парню в очереди, дядька вежливо, но по-барски требует у него сто рублей. На что парень, брезгливо отодвинувшись, отказывает. Тогда дядька кидается ко мне с той же целью: «У вас-то сто рублей должно быть». Получив отказ и тут, он решительно разворачивается к двум блондинкам, стоящим передо мной: «Девочки, мне нужно всего сто рублей» – ласково приказывает он. В ответ девочки только возмущенно шарахаются от него.

Однако подвыпивший проситель не отчаялся – он остановился, усилием воли сосредоточился и вслух произнес: «Надо найти РУССКОГО человека». И он принялся у каждого посетителя кофейни выяснять, русский ли он. Но никто из брюнетов, шатенов, рыжих, русых, и даже блондинов, сто рублей не дал.

И вот тогда, дядька, по-настоящему расстроившись, громко сделал вывод:

– Я понял… Русских людей просто не осталось!..

Я родилась любимым, единственным ребенком в интеллигентной семье. Меня растили и лечили, покупали дефицитные, великолепно изданные детские книги, водили в театры и консерваторию. Меня наряжали в вещи из валютной «Березки», купленные на крошечное наследство, оставленное родной сестрой дедушки, бежавшей от революции во Францию.

Бабушка устроила меня в один из лучших ведомственных садов в Москве. Там хорошо кормили, был увеличенный штат нянечек, и детей на все лето вывозили в Крым. А еще сад работал в режиме пятидневки: пять дней ты полностью живешь в саду, и только в выходные – дома. Это считалось очень удобным, прежде всего, для меня. Зачем, спрашивается, в шесть вечера приводить ребенка домой, чтобы в восемь утра назавтра снова вести обратно, в то время как в садике все условия, «усиленный» персонал и режим.

Ну, и конечно, бабушке с дедушкой так было проще. Ведь они работали, причем оба любили то, чем занимались, а не просто тянули лямку. Мама же после работы почти каждый день ездила в больницу – сначала к тяжело больному, а затем к тяжело умиравшему моему папе. Страшно сказать, умер он в тридцать два года. В силу всех этих обстоятельств, моя жизнь на много лет превратилась в постоянное, непрерывное ожидание того, когда же меня заберут домой. В казенном заведении, пусть и хорошо устроенном, среди всего слишком чужого, равнодушного, и во многом враждебного, детства не получалось. Оставалось одно-единственное – терпеть. Я и терпела. А в довершение ко всему, стоя по вечерам у окна детсадовской спальни, я видела светящиеся теплом и уютом окна квартиры бабушки с дедушкой, в которой я родилась. По иронии судьбы здание сада находилось прямо напротив моего дома.

Я была единственным и любимым ребенком в семье. Обо мне постоянно заботились.

По невероятной случайности моей маме удалось достать билеты в Большой театр на «Лебединое озеро». В то время мне было лет десять и я впервые оказалась и на балете, и в Большом театре. Нам повезло – мы сидели на балконе в первом ряду. Открыли занавес. И я очутилась в мире, где каждая секунда была предельно прекрасна. В обычной жизни, даже в лучшие ее моменты, я всегда чувствовала под ногами землю, а во время спектакля ее не стало совсем. Происходящее произвело на меня такое впечатление, что в антракте я не сдвинулась с места, боясь любым движением нарушить или потерять хоть что-нибудь из увиденного. К счастью, мама оставила меня одну и вернулась только к началу второго отделения. Занавес открыли снова, и совершенное счастье продолжилось. Я смотрела в нарядную шкатулку сцены, где происходило нечто волшебное, и хотела только одного – чтобы это не кончалось НИКОГДА. Но спектакль закончился и занавес опустили в последний раз. И все же дверь в сказочный мир, ставший реальностью, полностью еще не закрылась – танцоры, осыпаемые цветами, под неистовые аплодисменты зала, все выходили и выходили на поклоны…

А когда в зале уже не осталось ни одного человека, мама все еще продолжала уговаривать меня встать.

Я наотрез отказывалась возвращаться обратно.

В моем пионерлагерном отряде нас таких было двое. Я – большеглазый заморыш и толстенький, маленького роста, рыжий, весь в веснушках мальчик. Каких таких? А тех, чье появление вызывает у других детей раздражение и настойчивое желание, чтобы мы исчезли.

Встречаясь с рыжим на линейках, зарядках, в столовой я часто ловила на себе его доверчивый, очарованный взгляд.

И вот настало время очень важного лагерного события, а именно, выборы председателя пионеротряда, на которых он вышел и героически предложил мою кандидатуру. Во имя меня было проявлено настоящее рыцарство, ведь им двигало только одно желание – поставить на пьедестал даму сердца. И даже гаденькие насмешки его соседей по бараку не погасили тот свет преданности, которым лучились его глаза.

Но поступок рыжего не был оценен, наоборот – мне стало мучительно неловко из-за нелепости мальчишки и ненужности всего, что он вообще делал.

Да и Бог с ним. Подумаешь какая история!

А я вот пишу об этом… Почти пятьдесят лет спустя.

Я хорошо помню, как меня, девятилетнюю, родители попытались отправить на лето в пионерский лагерь. То есть, меня туда, конечно, привезли, но пробыла я в нем всего дней десять. Сказать, что мне было там плохо – это не сказать ничего.

Через неделю тамошней жизни я благополучно заболела и очутилась в изоляторе. После этого каждое утро и вечер, как и положено, меня стала навещать лагерный врач. С ней мне повезло необыкновенно, она оказалась человеком очень добрым и чутким к несчастью. Поэтому она интересовалась не только моим здоровьем, но еще и охотно проводила со мной время. На третий день моей болезни, войдя в палату поздно вечером, она подошла к кровати и взяла меня на руки. Нежно прижала к себе, и, баюкая как младенца, стала ходить по комнате. И только тогда, впервые за все время в лагере, я глубоко и спокойно уснула. Все последующие вечера, вплоть до моего отъезда в Москву, она точно также продолжала укладывать меня спать.

А забрали меня домой после того, как она позвонила моей маме и попросила ее срочно увезти меня, и больше никогда не отправлять ни в какие лагеря.

Мое детство не располагает к идиллическим воспоминаниям, но и в нем было хорошее.

Я с удовольствием вспоминаю, как бабушка меня, пятилетнюю, брала с собой в роскошный гастроном в высотке на Садово-Кудринской. Мы жили тогда на Пресне, впрочем, там же я живу и сейчас. Мне нравилось в этих походах за продуктами все. И сама дорога: сначала немного на троллейбусе, потом немного пешком по уютной, старой Пресне. Ну и, конечно, сам магазин, когда мы входили в него, то глаза буквально разбегались от изобилия красоты прилавков и того, что лежало на них, а таких приветливых продавщиц в белоснежных накрахмаленных халатах я не видела больше нигде, кроме «Елисеевского» на Тверской. Следуя за бабушкой из одного отдела в другой, я словно гуляла с ней по прекрасному замку – везде поблескивал мрамор, переливались хрусталем люстры и отовсюду маняще пахло. А на обратном пути мы всегда везли оттуда не только нужное, но и вкусное.

С огромным теплом и щемящим чувством невозвратности я, конечно же, помню и то, как дедушка, когда мы оставались дома одни, всегда читал мне потрясающе изданные детские книги. Он покупал их для меня у спекулянтов, поскольку достать в то время хорошие книги в магазине было почти нереально. Читающий дедушка, наша огромная чудесная комната на Пресне, необыкновенно живописное старое дерево, смотрящее в окно – были счастьем.

Хорошо помню и то, как хотелось побыстрее добежать до входной двери, заслышав маму, возвращающуюся с работы.

Всю свою жизнь помню и ощущение праздника, которое дарили гости. И неважно приходили они к нам или мы к ним. В бабушкиной квартире слово «гости» всегда означало: много народу, очень нарядно, вкусно и обязательно весело. И купаясь во всем этом, я неизменно была обласкана искренним теплом родственников и друзей моей семьи.

Моментов такой полноты радости от жизни у меня взрослой уже не было. Только детство позволяет прожить очарование происходящего, напрочь забывая все плохое.

Подростком меня положили в детскую больницу удалить гланды. По отделению бродили самые разновозрастные дети и всем, естественно, хотелось как можно быстрее домой. Но один из пациентов, мальчик лет пяти, совсем не мог терпеть больничную жизнь. Каждый день он сидел в общем коридоре, куда все выползали из своих палат, и плакал: «Хочу к маме».

Тогда старшие ребята придумали для себя развлечение. Они сказали малышу, что если он у каждого будет просить копеечку то мама придет и заберет его. Малыш воспрял духом и перестал плакать. Теперь он, сидя в том же коридоре, глядел в глаза буквально каждому, включая медперсонал, и умолял: «Дайте копеечку». Многие пытались объяснить ему, что этого делать не надо. Большие мальчики просто пошутили. Но все было бесполезно, видимо, пока он просил копеечку, уверенность в скором приходе мамы не покидала его. Через пять дней меня выписали. И последнее, что я услышала, уходя из больницы, было: «Подайте копеечку».

Мама и отчим купили кооператив. Купили там, где дали – дали в Тушино. На месте деревни понастроили много, много серых, одинаковых девятиэтажных коробок, а между ними поставили низкие коробки, в которых разместили школы, детские сады и магазины. Словом, для полноценной жизни были созданы все условия. По этому поводу меня перевезли из уютной бабушкиной Пресни в новую квартиру. В этом оазисе я и пошла в школу, а еще оказалось, что многие мои одноклассники живут в моем же доме.

Один раз даже так получилось, что мы все вышли во двор на прогулку одновременно. И, несмотря на сильный мороз на улице, дружно покатались на санках с горки. А дальше стало скучно и холодно. Но и домой не хотелось никому. Тогда всем составом мы расселись под лестницей в теплом подъезде нашего дома. Все очень здорово, но делать ровным счетом было нечего.

И тут, неожиданно для самой себя, я эдак уверенно и артистично начинаю рассказывать какую-то удивительную историю о людях, которые хорошо знакомы сидящим сейчас под лестницей. Прогулка удалась на славу Это был настоящий триумф – всем было так интересно, что аж дышали неслышно. Уходить не хотел никто, до тех пор, пока я сама не выдохлась.

В родной школе я не блистала способностями ни по одному из предметов, постоянно засыпая на уроках от скуки и невнятицы. Одноклассники меня откровенно не любили, впрочем, как и я их. А учителя видели во мне лишь сплошное недоразумение, но особенно не трогали, поскольку проблем в их педагогической деятельности я не создавала. Уж тройку то мне всегда можно было поставить. Я тихо ненавидела школу и воспринимала ее не иначе, как принудительный обезьянник. И все же спасение от ежедневных походов туда существовало – я часто и подолгу болела. До сих пор, встречая на улицах детей с рюкзаками, я с облегчением думаю: «Какое счастье, что я не хожу в школу».

Но и ко мне судьба бывала благосклонна, и в моей жизни, пусть и не часто, появлялись талантливые люди, которые принимали меня такой, какая я есть, причем на равных. Лишь с такого рода людьми мне не приходилось ничего изображать. Первым таким человеком оказался пришедший в мою школу новый историк. Только на его уроках всегда происходило что-то очень настоящее и важное. Потому что он не просто много знал, но еще и умел об этом интересно думать и потрясающе рассказывать. А еще он учил нас самостоятельно делать выводы, а не запоминать школьный учебник, за зубрежку получить у него хорошую оценку было невозможно. В общем, новый учитель истории был не от мира сего. Он-то и стал моим спасением в этой жизни. А через несколько месяцев преподавания историк и вовсе отличился, заявив на педсовете, что я единственный думающий ребенок на всю школу. Это заявление так потрясло остальных учителей, что в течении целой недели они с изумлением взирали на меня.

Так, благодаря появлению нового учителя, я впервые стала обладательницей реальных достоинств в глазах других.

Слова из «Песни песней» Соломона я услышала впервые когда была еще ребенком, и обращены они были именно ко мне.

А случилось это в одном из подмосковных пансионатов, куда моя мама заранее взяла путевку на целый месяц лета. Здравница, в которую мы благополучно прибыли, явно предназначалась для небогатой советской интеллигенции и выглядела соответственно уныло. Так что рассчитывать приходилось только на хорошую погоду, общение и, конечно, книги. С погодой в этот раз повезло. Теплыми и солнечными днями можно было ходить лесом к озеру. С общением, можно сказать, тоже повезло, правда, не мне, а скорее маме. Она познакомилась с приятной, интеллигентной, милой женщиной. Та приехала отдыхать с красавцем сыном лет около восемнадцати, мне же в то время было одиннадцать.

Каждый день мамы брали нас с собой на прогулку к озеру. Обычно это выглядело так: мамы шли по широкой утоптанной дорожке и оживленно беседовали, а я и сын Илья, держа курс на мам, гуляли в лесу – каждый сам по себе. Дойдя до озера, мы купались, отдыхали и шли обратно. Странность Ильи бросалась в глаза сразу – такой взрослый, высокий, красивый, а мама опекает его, как будто он младше меня. Да и сам Илья действительно часто вел себя, словно он маленький. Как это сочеталось не просто с красивым, но и умным лицом, было не понятно. Затем из разговоров мам, а за своей я ходила хвостом почти все время, я узнала, что Илья полиглот и гений в математике. Какие-то из его работ интересуют серьезных ученых. Однако эти сведения никак не изменили однообразия нашего отдыха. Но однажды Илья заболел, и мы провели день без них. Назавтра расстроенная мама Ильи зашла в наш домик и на вопрос «Как дела?» рассказала, что Илья капризничает, ничего не ест и замучил ее просьбами привести меня к ним в гости. Ей явно было очень неловко объяснять нам все это, но она все равно пришла. И моя мама отдала меня до обеда.

Когда мы вошли в их домик, Илья попросил, чтобы я села рядом и стал показывать собственные рисунки. Они мне очень понравились. И я долго, с удовольствием рассматривала их, пока не почувствовала внимательный, неотрывный взгляд Ильи на себе. Как только я встретилась глазами с ним, он вдруг начал красиво и ритмично говорить на каком-то иностранном языке. «Это Илья читает тебе стихи на иврите», – поспешила успокоить меня его мама. «Переводи», – потребовал он. «Сынок, Вероника еще очень маленькая. Ей рано читать такие стихи». «Переводи», – неумолимо последовало в ответ. Каким-то сто двадцать пятым чувством я поняла, что, если она ослушается, у Ильи начнется истерика. И тут всю комнату плотно заполнили Соломоновы слова из «Песни песней»:

«Пленила ты меня, сестра моя; пленила ты меня одним взглядом глаз твоих, одним ожерельем на шее твоей.

Как прекрасны ласки твои, сестра моя, невеста!

Насколько лучше вина ласки твои, и запах масел твоих лучше всех ароматов! Сотовый мед источают уста твои, невеста; мед и молоко под языком твоим…»

Я была потрясена и одновременно смущена до предела. Мама Ильи тоже. Она резко встала и повторив сыну, что Вероника еще очень маленькая, взяла меня за руку и отвела обратно в наш домик.

Через несколько дней срок нашей путевки истек.

Илья выздоровел и узнав, что мы собираемся в Москву отчаянно, как ребенок топал ногами и умолял: «Не уезжайте!».

А я до сих пор, когда пытаюсь вспомнить себя в одиннадцать лет, вижу отчетливо только эту историю.

Благословен каждый твой день, Господи! Все в нем мудро и все в нем устроено не просто так, а для чего-то. Но нам не ведомы замыслы твои и трудно нам их исполнять. И в дни передышек мертвые душой насыщаются благами разными и радуются. Живые же душой, сколько бы не были благодарны за то, что имеют, всегда томятся. Ибо жизнь в полноте своей, здесь на земле, бывает только минутами. И минут этих всегда меньше, чем безумия.

Эта история произошла, когда мне было тринадцать лет. Я покорно сидела, согласно школьному расписанию, на уроке русского языка. Звонок уже прозвенел, но преподавательница еще не вошла в класс. Ученики возбужденно ждали ее, предвкушая очередное развлечение.

Эта учительница – наш классный руководитель, но при этом она какая-то не очень приспособленная к «обычной» жизни, в ней она часто выглядит чуть-чуть нелепо, а еще у нее не педобразование, а университетский диплом. К несчастью, наша классная совершенно не может управлять классом, что называется «держать его в руках». Обычно, стоя возле доски, она пытается что-то объяснять, а ученики, не стесняясь, откровенно игнорируя ее, занимаются чем-нибудь своим.

Но в этот день они решили не останавливаться на достигнутом. Когда учительница вошла в кабинет и начала вести урок, весь класс принялся гудеть, топать, шуршать, не давая сказать ни одного слова. Все ее попытки утихомирить их ни к чему не привели. Наоборот, им откровенно доставляло удовольствие смотреть на ее беспомощность. Они буквально наслаждались ее унижением. Собственно, только ради этого все и затевалось. А в добавок ко всему детки прекрасно знали, что им все сойдет с рук, потому что наша классная никогда ни на кого не жаловалась и не наказывала.

Мне стало мучительно жалко нашу учительницу, но еще больше было СТРАШНО. Я понимала, что сейчас я в аду. Но ничем не выказав этого, я, малодушно боясь развернуть и на себя желание поиздеваться, ушла после урока вместе со всеми домой.

А спустя неделю мама, столкнувшись с моей классной руководительницей на улице, услышала от нее:

– В моем классе один добрый человек – это Вероника.

К концу восьмого класса я заявила дома, что в девятый класс не пойду ни за что. И уперлась. Столь твердое решение было принято под влиянием новости о том, что мой замечательный учитель истории со следующего года уходит из школы. Для меня это было настоящей трагедией – остаться один на один с этим рассадником знаний я была не готова.

Тогда мы с моей мамой открыли справочник техникумов города Москвы и читали его по принципу – где я НЕ могу учиться. Когда отпали все юридические, производственные, музыкальные, художественные, педагогические, медицинские и кулинарные заведения, то остался единственный вариант – библиотечный. А читала я всегда много и с удовольствием. Но о том, как мне повезло, я еще тогда не знала.

Учеба в техникуме дала мне возможность не только уйти от ужаса школы, но еще и почувствовать себя в нужном месте в нужное время. Ведь там замечательно преподавали мою любимую литературу. Причем очень подробно – и русскую, и зарубежную за последние два века. Преподаватели были отменные, а некоторые из них еще и университетские. По идеологическим причинам – время-то было советское – им запретили читать лекции в университетах и институтах. Вот они и оказались в «моем» техникуме. К счастью, большинство преподавателей делали все возможное, что было в их силах, для того, чтобы мы самостоятельно мыслили и читали как можно больше хорошей литературы. Я уже не говорю о том, что нас элементарно уважали: разговаривали на «вы» и не позволяли себе орать, как в школе. Даже дорога в техникум через всю Москву – полтора часа в один конец на метро – была мне и отдыхом, и радостью. Ведь в метро всегда красиво, много новых лиц, и тебя никто не трогает.

Парадокс Библиотечного техникума заключался в том, что само понятие «техникум» исключает наличие студентов из интеллигентных семей. Ведь в то время такие дети попадали в средние специальные заведения крайне редко. Разве что в случае «полной непереносимости школы». И конечно, техникумы выручали таких страдальцев, поскольку без среднего образования работать и учиться дальше было невозможно. И в библиотечном техникуме тоже обретались студенты с таким диагнозом, но их было ничтожно мало. В моей группе – двое, включая меня. А в основном ученики техникума были из семей, либо просто не обремененных культурой, либо из тех, где еще и пьют, дерутся и матерятся. Таким образом техникум стал «моими университетами». Учась там, я оказалась сразу в двух реальностях, одна из которых говорила со мной исключительно на языке высокой культуры, а другая добросовестно знакомила с правдой «простой жизни». Однажды я случайно услышала, как две самые близкие мои однокурсницы по техникуму искренне хотели помочь мне. В это время они стояли на улице и увлеченно разрабатывали план обучения меня курению сигарет и питию вина.

– А то ведь, если мы ее не научим, то как она жить-то будет дальше…

– Вот именно. И парня ей пора привести.

– Хотя нет. Она еще какая-то маленькая.

Несмотря на то, что ученики техникума, в большинстве своем, склонностью к гуманитарным наукам явно не отличались, они, тем не менее, каждый день исправно приходили учиться и выглядело это примерно так:

Преподаватель вызывает кого-нибудь из учеников к доске.

– Вы готовились к уроку?

– Да.

В таком случае, как вы можете охарактеризовать мадам Бовари?

В ответ на призыв высказаться, на учителя растерянно смотрели глаза, переполненные мукой непонимания. И неважно кому принадлежали эти глаза – прическе «пакля на голове» или макияжу «боевая раскраска» – заметные за километр, смотрели все они одинаково.

А уж о том, как выглядели наши воспитанницы на лекциях по культуре речи, о существовании которой они даже не подозревали, можно хорошо себе представить и без описания. Причем именно эти лекции вел изысканный, дворянских кровей преподаватель, не выносивший ни малейших ошибок в речи.

Но совершенно удивительно другое – эти девочки действительно читали все положенное, а задавали очень и очень много. Что они понимали из прочитанного, я не знаю, но выполнялось все неукоснительно. Более того, входя в класс, все они оставляли за его дверьми чувство собственной «крутизны» и агрессию.

Как это удавалось преподавателям? Чем они их держали?

Я не представляю.

Разве что, только самим фактом своего уникального присутствия…

Пружинящим, легким шагом, под стать состоянию души, я иду по старым московским улицам и переулкам.

ГОСПОДИ! Как же хорошо сейчас!

Откуда эта легкость? Что-то произошло в жизни?

Да. Я написала еще один хороший рассказ. И оказалось, этого достаточно для того, чтобы будничное, календарное время, которое постоянно куда-то идет, но в нем ничего не происходит (все внешнее не в счет) – отступило.

А надолго ли? – Конечно же, нет.

Но ничего. Я подожду до тех пор, пока мне снова подарят написать что-нибудь стоящее.

В крошечную кофейню на Малой Бронной мы с Катей бегали каждый день, за исключением выходных. Это было ближайшее к нашему институту заведение, где можно было за чашечкой кофе и сигаретой спокойно поболтать после лекций. А то и просто посидеть в тепле и уюте, разглядывая прохожих через стеклянные стены маленького зала.

В очередной, обычный день, заскочив туда перекусить и поделиться чем-то очень важным, мы сидели за изящным столиком и курили сигарету за сигаретой, наслаждаясь отдыхом. И вдруг в тумане сигаретного дыма и шуме посетителей нарисовалась высокая фигура религиозного еврея. Он шел в направлении барной стойки, определенно чего-то ища. «Сейчас пойдет обратно», – сообразила я, догадавшись, что он перепутал двери. Дело в том, что совсем недалеко от кофейни находилась действующая синагога, а сама кофейня была буквально прилеплена к большому, дорогому универсаму, в котором располагался отдел кашерных продуктов. Туда, по всей вероятности, он и хотел попасть. И точно, уже через пару минут мужчина шел обратно к выходу. И тут я буквально столкнулась глазами с ним. А он, словно найдя то, что искал, моментально остановился напротив меня. «Ну вот» – подумала я – «Сейчас начнется увещеванье… Что же ты, деточка…, сидишь тут…, куришь…» Но он продолжал молча стоять напротив, явно не собираясь уходить. И в тот момент, когда я уже перестала понимать, что происходит, мужчина, будто очнувшись, заверил меня: «У вас совершенно удивительные глаза». «Да обыкновенные еврейские глаза», – моментально возразила Катенька. «Нет. Такие глаза я вижу каждый день в синагоге. Ведь я раввин. А вот у нее, действительно, совершенно необыкновенные глаза». И словно не замечая, как мне неловко от этого разговора, он, такой высокий, почти громадный, в своей шляпе, бороде и длинном черном сюртуке продолжал нежно нависать надо мной, и не думая сдвинуться с места. «Батюшка», – не выдержав, сказала Катя – «Вы извините нас, но нам с ней надо поговорить». И громадный раввин покорно вышел из кофейни. Мы же с Катей с облегчением выдохнули, снова закурили, и продолжили о чем-то своем, очень важном. Минут через пятнадцать-двадцать, не меньше, Катенька, посмотрев на улицу, недоуменно сообщила: «Глянь, вон твой раввин стоит». И в самом деле, он стоял, почти прижавшись к стеклу, и любовался мною так, словно я обретенное сокровище. Поймав мой изумленный, растерянный взгляд раввин нехотя отошел от прозрачной стены, поднес свою большую ладонь к губам и медленно послал мне воздушный поцелуй, благословляя меня им. И ушел окончательно…

По глупости своей тогдашней, я не поняла, как много может объяснить про меня эта встреча, и как много она могла бы, возможно, изменить… Но раввин узнал меня, а я его – нет!

Поэтому эта огромная встреча намного лет осталась для меня всего лишь историей о том, как я понравилась чудаковатому раввину.

Они учились вместе в институте. Обе умные и красивые. Только Вероника нравилась особым ценителям, а Катенька – большинству встречавшихся ей людей. Можно с уверенностью сказать, что они являли собой полную противоположность во всем, кроме одного – их невозможно было назвать серенькими. От Катеньки с избытком веяло «легким дыханием» и жизнью, бьющей через край. Ее присутствие вызывало у знакомых и незнакомых людей ощущение появления солнца в пасмурный день. Она жила год за три, и не потому, что торопилась, а просто по-другому не могла. И еще Катенька умела по-настоящему любить и ненавидеть, быть преданной и ветреной, смелой и талантливой. Она – единственная из всех, кого знала Вероника, без сожаления оставляла все что имела, ради возможности идти дальше. Но, пожалуй, самое главное, что отличало одаренную натуру Катеньки от других, состояло в поистине уникальном свойстве – умении проживать эту жизнь во всей ее полноте. Как у однодневных бабочек, успевающих за сутки между рождением и смертью совершить и испытать все предназначенное.

А вот природа Вероники, увы, не позволяла ей порхать. Она с изумлением и страхом внимательно всматривалась в этот мир. Мир явно не принимал ее такой, какая она есть. И Вероника все время пыталась приноровиться, вернее, договориться с ним или обмануть его. При этом она жила очень медленно, застревая в одних и тех же обстоятельствах мучительно и надолго.

Так подробно, долго, словно невидимый скульптор сначала вырезал форму каждого шага этой жизни, потом заливал ее металлом и еще ждал время, пока он застынет. И только после этого позволялось совершать следующие шаги.

Радость редко посещала Веронику, зато ей были подарены многие печали, от которых происходят многие знания. Вероника умела понимать.

Сначала девочки были однокурсницами, потом сослуживицами, а после работы они вместе отдыхали в кофейнях. ВМЕСТЕ – вот самое главное слово в их дружбе. Ведь по любому поводу важнее всего было побыстрее добежать или дозвониться друг до друга. Наверняка, эта дружба длилась бы еще очень много лет, если бы поздним октябрьским вечером Веронику не сбила машина.

После операции Вероника долгих полгода не могла выходить из дома, с трудом передвигаясь по квартире на костылях. Катенька стала работать за двоих. Ту работу которую раньше они делали вместе, теперь Катенька полностью взяла на себя, а заработанное по-прежнему делилось пополам.

Катенька приезжала ежедневно. И всегда гостила ровно столько, сколько позволяли ей обстоятельства. При встречах Вероника искренне радовалась ей, но уже через два-три часа общения сидела в полуобмороке. Ведь в больнице она долгое время была буквально прикована к кровати, не имея возможности даже повернуться. Просто не лежать уже требовало усилий. Но Катенька как не видела этого. А возможно, и действительно не видела. Поэтому разговоры все продолжались и продолжались. Сказать же Катеньке, что у нее нет больше сил вот так каждый день видеться Вероника не решалась. Предчувствуя, что после этого любые объяснения не смогут сохранить отношения прежними. И Вероника продолжала терпеть, тем более, что к этому занятию ей было не привыкать с детства.

Дни шли за днями. И почти каждый из них был охвачен вниманием и помощью Катеньки. Затем зима сменила осень. В свой черед наступила весна. И в один из жарких майских дней в распахнутые настежь окна первого этажа Вероника увидела Катеньку снова идущую к ней в гости. В панике она непроизвольно схватила костыли и спряталась в тот угол комнаты, где ее не будет видно с улицы. Дверной звонок привычно звякнул, но, оставшись без ответа, принялся непрерывно надрываться. Вероника не сдвинулась с места. Тогда испуганная Катенька подбежала к открытому окну и пытаясь заглянуть через узорчатую решетку в комнату, стала громко звать ее. От ужаса вновь встретиться с Катенькой, Веронику словно приклеило в этом углу. А между тем окончательно перепуганная Катенька, ведь подруга просто физически уйти из дома не могла, продолжала метаться между входной дверью и окном. Наконец неожиданно наступила тишина, но всего на несколько минут, после чего уже телефонные звонки непрестанно начали звенеть в ушах обливающейся потом от изнеможения Вероники. Это Катенька добежала до ближайшей телефонной будки. А потом она снова вернулась к дверям квартиры. Веронике начало казаться, что она умрет в своем углу.

Но в какой-то момент все звонки и крики смолкли, красноречиво сообщив о том, что Катенька все поняла…

Вы когда-нибудь пробовали идти по улице или парку следующим образом: два очень коротких шага вперед, а потом немного постоять. И так всю прогулку Конечно же, нет. И, главным образом, потому, что ни одному нормальному человеку это просто не придет в голову. Но именно так я и ходила не один месяц после автомобильной аварии. Ноги просто не позволяли мне двигаться по-другому. А после таких прогулок – домой и больше никуда. И так целый год.

Но такая жизнь открыла передо мной еще одно – дополнительное измерение. Благодаря ему я обнаружила, что, живя «обычной» жизнью мы не замечаем слишком многого. Буквально проскакивая и удивительное, и очевидное, и людей, и природу. А потом отправляемся в турпоездки в надежде обрести глубокие, а главное, новые впечатления.

Во время первой же прогулки на костылях я научилась медленно, медленно рассматривать все, что окружало меня. И тогда вдруг оказалось, что на ближайшем газоне растет не одна трава, но и крошечные, удивительно-фиолетовые цветы, которые можно увидеть, только если вплотную подойти к газону и чуть наклониться к нему А еще оказалось, что в больших лужах, украшенных упавшими листьями, все отражается совершенно сказочно. Я уже не говорю о деревьях в моем старом московском дворе. Раньше я знала про них, что они большие и густые, а теперь оказалось, что они фантастически красивые, и любоваться ими надо смакуя, не торопясь. С какой бы стороны дома я не стояла, мимо меня шли самые разные люди. Они определенно шли мимо всего, сосредоточенные на чем-то своем.

Вынужденная некоторое время жить только медленно, я прочно прописалась в новом измерении. И оно научило меня очень многому.

Я вынула из сумки большое красное яблоко и любовалась им, пока мыла его под краном.

И вспомнила, как наяву увидела, старинный, красного дерева стол. Он занимал собою треть в так называемой «большой», а если быть точнее, громадной гостиной в моей прежней квартире. В той, которая была мне домом с рождения и аж до пятидесяти лет. В ней когда-то жили мои бабушка с дедушкой, мама и ее брат, и еще родной дядя мамы, и даже прабабушка. А потом из всей нашей прежней семьи в этом доме осталась одна я.

Но в комнате я ничего не меняла – все в ней было мне дорого и любо. И все же смена хозяйки дома должна, неминуемо должна была хоть как-то отразиться на нем. Но этого не происходило до тех пор, пока в мое существование не начала просачиваться жизнь.

А при чем тут яблоко?

А при том, что жизнь проникая, начинает выказывать себя буквально во всем.

Поэтому в один прекрасный день я вынула из бабушкиного буфета серебряный поднос, поставила его посередине фамильного стола, покрытого плотной, тоже бабушкиной, скатертью и положила на серебро три больших, ярких, сочных яблока. Они нежно и упоительно пахли. С этого дня на столе всегда стоял поднос со свежими яблоками. Я любовалась ими и вдыхала их.

Моя троюродная сестра, однажды, приехав ко мне в гости, спросила:

– Ты что, рисуешь? Берешь уроки живописи?

Я очень удивилась:

– С чего ты это взяла?

Она взглядом показала на стол:

– Это так красиво… Как-будто натюрморт выставлен!

Сколько я себя помню, я почти всегда и почти везде была чужая. Это состояние приклеилось ко мне как диагноз или генетический изъян. Мою инородность жизнь подтверждала ежедневно, но однажды она засвидетельствовала ее столь необычно и окончательно, что я не могу не рассказать об этом.

В очередной выходной я с мужем пошла на выставку в Третьяковку, в старое, так называемое, основное здание в Лаврушинском переулке. При входе, как и положено, мы, предъявив билеты, собрались войти, но вдруг билетерша возмущенно потребовала у моего мужа купить для меня билет, как положено. Мы в недоумении застыли. А билетерша продолжала наседать, распаляясь все больше и больше: «Вы обязаны купить своей спутнице билет как иностранке (на всякий случай поясню для читателя – у нас в музеях билеты для иностранцев дороже, чем для своих граждан)». Муж попытался образумить билетершу: «А с чего вы взяли, что она иностранка? Она коренная москвичка». На что цербер, окончательно воспылав праведным гневом, буквально возопила: «Вы полагаете, я не вижу, что она иностранка?! Молодой человек, за тридцать лет работы я не ошиблась ни разу Ваша девушка – иностранка». Тогда муж попросил меня показать мой паспорт. Увидав его, блюстительница порядка и нравов как-то обмякла и беспомощно произнесла: «Извините, но за тридцать лет я ошиблась впервые». И выглядела она при этом так, словно ее уже уволили.

Несчастная! Она напрасно расстроилась! Чутье не подвело ее и на этот раз, безошибочно определив, что я – чужая.

В советской действительности Новый Год – самый большой и радостный праздник. И потому в предновогодние дни обычно все без исключения, мечутся, совершая покупки и украшая квартиры, а на работе всем своим коллективом дружно провожают Старый Новый год. Поэтому вечерами в метро полно нарядных подвыпивших пассажиров.

У моего мужа сегодня тоже проводы Старого года, да еще и в сугубо мужской компании, они все физики-лирики. Провожая его утром на работу, очень прошу много не пить, зная за ним, что иначе он теряет всякий контроль над собой, часто при этом плохо понимая, где он.

К счастью, в повседневной жизни спиртное не интересовало моего мужа вообще.

И вот наступил вечер, а его дома нет. В восемь и девять часов его тоже нет. На работе трубку не берут, а это значит, что звонить больше некуда. В десять вечера, окончательно понимая, что дело плохо, я еду на Бауманскую, где он работает, в надежде хоть что-нибудь узнать. Вдруг он «потерянно» сидит на лавке в метро… или настолько пьян, что его не пустили в метро… или забрали на станции в милицию. Главное – что-то делать. Сидеть дома невыносимо. Приехав на Бауманскую, я расспрашиваю о нем буквально всех, от уборщицы до дежурных милиционеров. Но никто его не видел. А я все равно остаюсь сидеть на станции почти до закрытия метро в надежде, что он появится. Ведь бывало уже так, что на станцию он приходил, а разобраться, как ехать дальше, не мог. Чем дольше я его ждала, тем страшнее и страшнее мне становилось: «А вдруг он где-нибудь упал…, с кем-нибудь подрался…, не понимает, как дойти до метро…, на улице мороз двадцать градусов…» Дело дошло до того, что, глядя на меня, дежурный милиционер пошел выяснять, не поступал ли в вытрезвители мой муж. Оказалось – не поступал. И я поехала домой, обзванивать больницы. Но нигде ничего про него не знали. К середине ночи от ужаса, что с ним что-то случилось, я сама уже находилась в пограничном состоянии.

И о чудо! Под утро раздался телефонный звонок, и кто-то из физиков-лириков сообщил мне, что мой муж живой и здоровый у него в квартире, просто уехать домой он не в состоянии, поэтому жена физика-лирика хочет, чтобы я как можно скорее забрала его. Разумеется, я тут же понеслась ловить такси и приехала по указанному адресу. Но тут возникли непредвиденные осложнения – таксист, увидав моего мужа, отказался сажать нас в машину и уехал. Тогда, подпирая собой высокого и крупного мужа, я начала снова ловить машину, пока, наконец, за баснословные деньги не уговорила частника. Привезя домой пьяного и грязного мужа – по дороге к другу он явно не раз падал – я была на седьмом небе от счастья. Больше от жизни мне уже было ничего не надо. Тогда муж был для меня всем: и мамой, и папой, и возлюбленным. Такой красивый, умный, образованный, взрослый, добрый, его доброта ко мне была почти беспредельна. Он появился в моей жизни спасательным кругом, в то время, когда я не только не умела плавать, но даже не могла и держаться на воде. Мы прожили вместе много лет.

Но однажды вечером, услышав поворот ключа в замке, я непроизвольно съежилась и поняла, что не рада приходу мужа. Только не подумайте, что он изменился ко мне, напротив, изменилась я. Точнее, за годы, прожитые с ним, я выросла и от меня прежней мало что осталось.

Уходя от него, я чувствовала и чувствую по сей день свою неизбывную вину перед ним. Конечно, я понимаю, что когда ты тонешь, то размышлять, тот или нет спасательный круг ты схватил, не приходится, особенно, если этот круг единственный. Но ведь никто не сводится просто к функции – выполнил то, что нужно и иди себе дальше. Поэтому, если мой первый муж, когда-нибудь спросит – «Почему ты ушла от меня?» – я никогда не смогу ему этого объяснить.

Первое мое осмысленное воспоминанье – это кошмар детского сада-пятидневки. В то время я ничего не понимала о жизни, кроме того, что ОНА ДЛЯ МЕНЯ ПЛОХАЯ. Вернее, я и этого не понимала, а только очень хорошо чувствовала. Поэтому самым большим моим желанием было, чтобы жизнь отстала от меня. Не трогала вообще.

А когда я выросла, мне всегда хотелось быть обладательницей каких-нибудь замечательных талантов, например, изумительно петь, прекрасно играть на фортепьяно и при этом написать гениальную книгу тоже не помешало бы. А впрочем, я была согласна и на один, любой из тех даров, которые делают жизнь прекрасней. Это, несомненно, спасло бы меня от одиночества и безнадежности пустоты. Но судьба распорядилась по-своему, и поэтому из этого списка я ничего не могла предъявить миру. При этом я всю жизнь стараюсь быть добросовестной и «соответствовать». И, справедливости ради замечу, что мои непрестанные усилия не раз бывали вознаграждены успехом. Но, к сожалению, подобные поощрения ровным счетом ничего не меняли в моей жизни. Правда, за столько лет существования впервые выяснилось, что многие вещи, которые мне не надо объяснять, другим объяснить невозможно.

И вот с таким багажом за плечами я упорно не оставляла попыток, что называется, «встать на ноги». Ведь все мы пытаемся плыть, пока есть силы. В ответ на мои старания жизнь не стояла на месте – я выходила замуж, у меня есть дети, я живу в самом центре Москвы, работаю и встречаюсь с самыми разными людьми. Но по воле неведомых сил мне по-прежнему нечем дышать.

А между тем знакомые, окружавшие меня, все время жили, вовлеченные в разного рода дела и поступки. И только я ни в ком и ни в чем не находила отклика. И вот тогда, отчаявшись от собственного бессилия, я всем своим существом поняла буквальность библейской истины: «И скажи, что ты имеешь, кроме того, что тебе дано».

А еще я поняла, что именно моя «неудавшаяся жизнь» смогла поставить меня напротив неба для того, чтобы я от всей души звала: «Господи, помоги! Тогда я не погибну!»

Сны, которые действительно объясняют что-то в жизни, всегда удивительны. Они буквально приковывают внимание, их помнят всю жизнь. ОСОБЫЕ сны реальней реальности…

Вопрос один – откуда они приходят…

Моя дочь в четырнадцать лет однажды сказала: «Когда ты все время пила красный кислый чай, я боялась, что ты умрешь». Услышав эти слова, я тут же вспомнила: чай каркадэ, пятилетняя дочь и моя болезнь. «И тогда», – продолжила она, – «во сне я увидела бабушку Галю и дедушку Мишу. Они сидели рядом на лавочке и разговаривали. Бабушка Галя расстраивалась из-за того, что папа не может позаботиться обо мне с мамой как следует. А потом они объяснили мне, что ты не умрешь, тебе еще рано».

Сидели мы как-то уютным вечером с давнишней моей приятельницей у нее на кухне. Пили хороший, крепкий кофе, неторопливо затягиваясь сигаретами. Приятельница много старше меня, пишет и, безусловно, талантливо. Будучи человеком тонким, живым и одаренным, она никогда не умела толком заработать, напечататься и устроить свою личную жизнь. Детей у нее не было, родители умерли и, кроме гостей, в квартиру больше никто не приходил. За приятным разговором приятельница сказала мне, не помню уже сейчас в связи с чем, что она неверующая, но однажды ей приснился сон. Вот этот сон, в буквальном пересказе.

«Я иду по полю, покрытому золотисто-желтой пшеницей. Небо пронзительной голубизны. Воздух наполнен птичьим щебетом и радостью. И тут я услышала, вернее почти почувствовала, легкий шорох. Повернув голову, я увидела, как в стороне от меня, мягко скользя, прошел поток воздуха, оставляя за собой след из примятых колосьев пшеницы. И тогда, там, во сне, я совершенно точно поняла, что это прошел Бог. Но Он прошел мимо меня».

В правдивости этой страшной истории я не усомнилась ни на минуту. Так просто и обреченно была она рассказана человеком неверующим.

– Ты меня любишь? – с придыханьем спросила я своего красавца-мужа. Из-за потерянности в жизни и неуверенности в себе мне было крайне важно, как можно чаще находить подтверждение своей реальности и нужности. А муж нежно ответил мне:

В молодости меня навязчиво преследовал один и тот же сон. Я все время куда-то шла по пустым городским улицам, не встречая ни одной живой души. И в начале пути мне всегда казалось, что я иду не просто так, а для чего-то очень важного, но всякий раз очертания этой загадочной цели исчезали, как мираж, она превращалась в обман. Я просто блуждала по одним и тем же асфальтовым переулкам. И мне ни разу не удалось вырваться из этого беззвучного, графитового цвета ужаса. На самом же деле сон четко и лаконично формулировал мою тогдашнюю жизнь. От которой не было спасения ни в чем.

А между тем, календарное время постоянно, неумолимо шло, но только в нем по-прежнему не было событий, их подменяла суета.

И вот однажды страшный урок небытия был пройден. Закончился.

ВОШЛА ЖИЗНЬ.

Какое счастье, что все произошедшее со мной случилось именно в этом порядке, а не наоборот.