«Одиннадцатилетнему Мишке Соловьеву начавшаяся война была по душе. На улицах города стало шумно, весело и бестолково. Страшное – а оно нарастало вместе с праздничным – еще не осознавалось Мишкой вполне. Впрочем, так можно было сказать не только о детях. Многие взрослые как бы колебались между ощущением ужаса и праздника в те дни». В центре нового романа Бориса Минаева – образ военной Москвы, судьбы ее взрослых и юных жителей, переплетение личной истории с историей России XX века. Для героев романа Вторая мировая война – не подвиг, не героизм, а обычная повседневная жизнь. Дни и ночи военной и послевоенной Москвы, браки и рождения, болезни и потери, тепло человеческих отношений и холод близкой смерти… Большие и страшные исторические события не в силах изменить вечный рисунок человеческого существования. В романе продолжены некоторые линии предыдущих книг писателя – «Батист» и «Сукно».
v 1.0
На этих кладбищах было похоронено столько безызвестных предков, дедов и прадедов, каких-то никогда не виденных нами стариков, что эта земля казалась русской не только сверху, но и вглубь на много саженей…
© Б. Д. Минаев, 2021
© «Время», 2021
Гипс в поликлинику привозили в мешках, обломками, сухой материал, его нужно было держать в воде, чтобы получилось что-то вроде пластилина, и это была целая история – потому что если не дотерпеть, не додержать, то он расплывался в руках, и ничего не поделаешь, а если передержать, то вынимался изо рта вместе с зубом, это был непрочный, предательский, очень плохой материал. Считалось, что, перед тем как замачивать, нужно
Нужен был некоторый опыт, Ароныч называл это искусством врача, чтобы вынимать изо рта больного слепок вовремя.
– Ну вот смотри, – говорил Ароныч. – Ну вот как с бабой у тебя, ты должен почувствовать, на раз, на два, на пять, опа! – и вынимаешь… Понятно?
Петя краснел, он еще не знал, когда вынимать и что вообще имеется в виду, понял потом, а когда понял, долго смеялся, – Ароныч стоял лицом к окну и тайком от него отсыпал из кружки соль, стеснялся, на его лбу налипал всегда клок волос, оставшийся от былой шевелюры на мощном лысом черепе. И солнце ласкало его веснушки на лбу.
Ароныч в сущности был красив.
В восьмидесятых он еще работал, продолжал лечить, протезировать.
– Ты учти, – говорил он ему тогда, в 82-м, когда Петя пришел к нему на практику в поликлинику на Большой Дорогомиловской, – мы зубы не просто лечим, а заговариваем. Анекдоты знаешь?
Петя пожимал плечами.
– А должен знать… Ну вот, записывай. Брежнев…
В восьмидесятые годы Ароныч вообще любил поговорить с ним про Брежнева. Брежнев был какой-то его любимой темой, которую он тщательно обдумывал, смаковал и делился ею не со многими, только с самыми любимыми людьми.
– Смотри, Петька, – говорил Ароныч, когда они выходили на перекур или пообедать, – смотри, вот ты знаешь все это, да? Многосисячный коллектив, мирное сосу-сосу-сествование, социалиссический лагерь и так далее. Ты все это, конечно, знаешь, но смотри – ведь люди думали, что это
Петя равнодушно кивал. Брежнев казался ему не совсем человеком, а какой-то сущностью (бывают такие пеньки в лесу, именно что не коряги, не пни, а замшелые пеньки, иначе не скажешь), почему-то поставленной надо всеми, надо всей практически планетой, такая вот странная, дикая прихоть бога, несчастный замшелый пенек над всей планетой, – но в рассказе Ароныча Брежнев вдруг приобретал человеческие черты, как-то неуловимо, незаметно, но приобретал.
Стоматология в восьмидесятые годы, когда Петя пришел в поликлинику, мало чем отличалась от прежней, той, что застал Ароныч еще в сороковые и пятидесятые. Это была закрытая система. Врачи, как и все, жили за железным занавесом, новые материалы и технологии вообще никак не просачивались. Лишь в середине восьмидесятых стали постепенно появляться композитные материалы чешского производства, например эвикрол – он придавал пломбе природный цвет зуба, да и вообще был гораздо лучше, на него было приятно смотреть, но его практически не водилось в Москве. Исключение составляло лишь 4-е управление Минздрава, которое обслуживало ЦК КПСС и прочие такие хорошие конторы. Там эвикрол был гораздо раньше, в то время как все обычные люди еще ходили по-прежнему с серо-буро-малиновыми или золотыми коронками, и ничего, не жаловались.
Петя хорошо знал эти золотые коронки по улыбке отца. Когда отец улыбался, все лицо преображалось, появлялось некое сияние, и Петя никак не мог понять, сияют ли его золотые мосты слева и справа, или это некое внутреннее сияние, или это то и другое вместе, было даже интересно об этом думать. А однажды отец спросил Петю, ел ли он когда-нибудь ворон, Петя даже не понял, переспросил, ну ворон, ворон, нетерпеливо пояснил отец, таких, знаешь, черных птичек с клювом, нет, конечно, оторопев, ответил Петя, а что? Да так, сказал Петин отец, просто мы во время войны их часто готовили…
И улыбнулся.
В этой золотой улыбке и вправду было что-то магическое, Петя как-то на секунду обалдевал, когда ее видел, она погружала его в транс, ему хотелось понять тайный смысл этой улыбки, – ну вот, например, эта история про ворон.
А дело было в том, что отцу незадолго до того подарили живую курицу, такое с ним во время его долгой практики случалось, в данном случае ее принесли в пустом огромном картонном ящике из-под телевизора «Темп». Было понятно, что в ящике живет что-то необычное, ящик был мятый и странно пах. Наконец папа открыл створки и расхохотался, а что мне с этим делать, сказал он, интересные дела, – да ну, возьмите, Яков Израйлевич, ответил женский голос, то ж от чистого сердца. Она еще поцеловала его в щеку в порыве чувств, мужик, который нес ящик, вежливо откланялся, надел ондатровую шапку и вышел, а тетка еще ласково потопталась, и они вместе с папой долго смотрели внутрь ящика. Ему все время что-то приносили – какие-нибудь банки с солеными помидорами в подарок, армянский или молдавский коньяк, шампанское, сухую колбасу – финский сервелат, салями, колбаса волшебно пахла, но отец брезгливо откладывал ее на дальний конец стола. Живая курица, конечно, экзотика, а это была не просто курица, а совсем молодая курица, практически цыпленок, но уже большой цыпленок, его поселили на балконе, дали миску, насыпали крупу, но на ночь решили перенести в ванну. И всю ночь в доме бегали и не спали, потому что курица (цыпленок) орала и скреблась, ей было плохо в новом месте, и тогда папа наутро грубым голосом велел ее сварить, а как я ее сварю, жалобно сказала мама, что я ей, топором голову отрублю? Щас, гордо ответил папа, пошел и быстро свернул голову цыпленку, мама закричала и даже заплакала: зачем ты это сделал, ну можно было не при ребенке, ну я же врач, сконфуженно сказал папа и посмотрел на Петю. А потом снова улыбнулся своей золотой улыбкой. Отец не был стоматологом, у него была другая специальность, Ароныча он просто знал с самого детства и говорил о нем так:
– Ну это же просто сумасшедший.
Однажды Ароныч заказал на кладбище такую плиту: мраморную, полированную, черную, с надписью – «Соловьев Михаил Аронович, 30 октября 1929…» – и пустое место для окончательной гравировки, которую сделают уже потом.
Мастер граверных дел Виктор Иванович (они с ним часто выпивали, когда Ароныч приезжал на Востряково проведать мать) спросил его с большим интересом:
– Ну и чего?
– В каком смысле?
– Куда отвезешь-то ее, Миш?
– Пока в машину отнесу, – скупо ответил Соловьев. – Кстати, у тебя грузчики есть?
Пока Ароныч договорился, пока грузчики искали пятого, поскольку плита была тяжелая и волочь ее можно было только впятером, прошло еще некоторое время – и они с Виктором Ивановичем дополнительно маленько посидели, побазарили. Пить-то было нельзя, сам за рулем, Виктор Иванович тоже на работе, ну а хотелось страшно. Уж очень момент был такой…
– Ну хорошо, отвезешь домой, а потом? – не унимался Виктор Иванович.
– Чего потом? Найду синяков каких-нибудь возле дома, в квартиру дотащат, – скупо отозвался Ароныч. – Положу куда-нибудь аккуратно. Не уроним в грязь твою работу, Виктор Иванович.
– Так… ну а потом? – не унимался мастер.
– Я не знаю, что потом… – грубовато сказал Ароныч. – Потом отдельный участок куплю, туда поставлю. У матери на могиле не буду пустой памятник держать. Нехорошо.
– Ну смотри… – пожал плечами Виктор Иванович. – Можно же у нас пока… За аренду помещения много не возьму.
Ароныч неприязненно пожал плечами и двинулся к выходу.
В багажник плита поместилась – но, правда, не вся. Торчала наружу. Пришлось приматывать ее веревкой, которая быстро нашлась в глубине багажника, но до того тухлая и промасленная, что Ароныч даже брезгливо поморщился, когда прилаживал. Сама плита была чистая, новенькая, хорошо пахла и сияла, прямо как крышка от рояля. Ну просто красота, хоть садись и играй на ней траурный марш Шопена.
Ехал осторожно, на скорости сорок-пятьдесят кэмэ, таких осторожных гаишники останавливают сразу.
– Чего везешь? – спросил первый гаишник, красномордый богатырь с рыжими глазами.
– Надгробная плита… – сухо ответил Ароныч и даже не вынул сигарету изо рта для приличия. – Близкому родственнику.
– А куда?
– Пока домой.
– А почему не на кладбище?
– Так он еще не умер…
Богатырь несколько секунд смотрел прямо – смотрел без выражения, рыжими зрачками, с выцветшими на палящем солнце ресницами…
– Ты давай на поворотах не газуй.
– Есть, командир.
Дома Ароныч поставил машину во дворе, попросил соседских мальчишек, которые чеканили мячик, присмотреть за ней пять минут (багажник-то был открыт, из него торчал край) и быстро подошел к магазину, где на заднем дворе, как всегда, ошивались двое алкашей, Вася и Сережа.
– Тяжелую вещь надо нести, на пятый этаж… – не тратя лишних слов выдохнул Ароныч. – Десятку даю.
Вася и Сережа радостно согласились, только уточнили, что за вещь.
Услышав ответ, оба тихо присвистнули. Вася при том свистел с каким-то неприятным шипением.
– Давай, Серега… сходи за ними… – попросил он товарища. – Они там, во дворе тринадцатого дома.
– Сам сходи… – зло ответил Сережа.
Кашлюна Сережу этого Ароныч хорошо помнил, и тот его хорошо помнил тоже.
Года два назад этот синяк, то есть полностью спитой мужчина, подошел к нему ночью во дворе (Ароныч возвращался из гостей) и тихо-тихо сказал:
– Слышь, сосед… Помоги, помираю я, зуб очень болит. Я заплачу. Ты же зубной, я же тебя знаю.
Кабинет у Ароныча был частный, на дому. Время было двенадцать ночи.
Каждый день у него был расписан по минутам. Ароныч помолчал, потом кивнул, и они вместе поднялись в лифте на восьмой.
Да, конечно, было немного страшно: как даст по башке. Но почему-то, глядя на этого Сережу, на его скрюченное лицо, на этот кашель и трясущиеся руки, он успокаивался все больше – нет, не врет.
Ароныч прицепил себе на нос прищепку, чтобы не чувствовать адского запаха сивухи, пота и грязи, Сережа даже не обратил на это внимания, но запах не проходил, мешал, потом распахнул пошире окно – посадил его на клеенку, включил лампу, попросил открыть пасть.
Удалил ему тогда все зубы, какие мог, здоровых там оставалось едва ли половина, может быть треть, – не хотелось, чтобы он приходил еще. С обезболиванием, все как положено. Поставил лекарство. Дал даже горсть анальгина.
– А коронки? – гордо спросил вдруг Сережа в конце. – А лечение?
– Заработаешь – приходи… – спокойно ответил Ароныч. И пошел мыть руки.
Вот с тех пор они друг друга и знали, хотя и делали вид, что не знают. Сережа через пару дней незаметно всунул ему во дворе все имевшиеся, видимо, у него в наличии деньги – трешку, два мятых грязных рубля и еще пару рублей мелочью. Треху взял, остальное вернул обратно.
…Наконец дружок Вася вернулся еще с двумя синяками.
– Точно десятка на всех? – подозрительно спросил один.
– Да. Но нам пятый нужен, друзья… – спокойно ответил Ароныч. – А то не донесете.
– Пятого у нас нет… – сказал кашлюн Сережа и подмигнул ему. – Сам вставай. Не переломишься.
Заняла вся эта история, наверное, около часа. Ароныч, конечно, просто проклял тот день, когда все это придумал и заказал плиту у Виктора Ивановича. Если грузчики на Востряковском были ребята тренированные, мускулистые, спокойные, то эти доходяги на пятый этаж волокли скорбный груз исключительно силой духа – они шатались, орали, падали на колени, часто-часто отдыхали, воняли, плакали, – он шатался и подыхал вместе с ними. Все, кто был в доме, выскочили на лестницу, чтобы увидеть, что тут вообще происходит.
Наконец занесли плиту в квартиру.
– Ну, куда? Куда ставить? – заорал под конец Вася, он был у них как бы старшой.
– Под кровать кладите, вот сюда… – прохрипел Ароныч, и они все тут же почти упали.
– Дальше двигай! Дальше!
Плиту задвинули внутрь, под кровать, насколько это было возможно. И все равно черный краешек заметно торчал наружу. Никуда она не помещалась.
Выпили водички. Покурили.
Он расплатился, и герои пошли сразу в магазин – делить десятку на четверых.
Синяк Сережа, с большими дефектами речи, давний его знакомый и, можно сказать, пациент, задержался в дверях.
– Слышь, доктор… – спросил он тихо с интересом. – А это все зачем?
– Знаешь что… – зло сказал Ароныч. – Заработал, так иди. – И потом в спину ему добавил, когда Сережа уже шагнул за порог: – Мне положиться в этом вопросе не на кого.
Синяк Сережа удовлетворенно кивнул и вышел, вежливо и тихо прихлопнув за собой дверь.
Плита лежала себе спокойно целый день, не вызывая никаких чувств, но ночью Ароныч вдруг резко проснулся. Он нащупал тапочки, пошел в туалет, потом на кухню попить водички. Плита краем вылезала из-под кровати и смутно блестела. Он испугался. Пощупал ее босой ногой, вспоминая, что и как.
Становилось по ночам прохладно, и влажный воздух на Самотеке, в низине, превращался почти в молоко.
«Ну пусть лежит, – примирительно подумал он. – Хлеба не просит. Законодательством не запрещено».
Конечно, не собирался он держать эту плиту дома вечно. Собирался купить участок получше и поставить ее там. Кому какая разница, умер владелец или нет? К тому же не сам Ароныч это придумал, плит таких, с «открытой датой», немало было в тихих углах Востряковской обители.
– Пойми, Миш… – объяснял ему однажды полузнакомый бухгалтер с Трехгорки, когда они сидели в дорогой шашлычной «Казбек» на Пресне. – Ты пойми, Миш… Ну вот я умру, да?.. Ну вот придет час икс, как говорится. И что? Похоронные я им оставлю? А кто мне гарантирует, что они всё правильно сделают? Ты мне это гарантируешь? Нет, извини. Извини. Я все сделаю заранее. Я все! Сделаю! Заранее!
Разговор этот пьяный почему-то ему запомнился.
С Верой он давно развелся. Дети собирались в Израиль. Жил он уже несколько лет с Аллой, помощницей. Ну оставит он ей похоронные, и что?
Ему даже больно становилось при мысли о том, как она, подневольная девушка, идет в мастерскую заказывать плиту – родственников-то никаких нет, бывшая жена не в счет, надо ей самой все делать, и вот идет она, и заказывает, и заказывает… Нет! Нет! Ничего хорошего из этого не получится! Все будет не так!
Плиту заказал быстро, а вот с участком попросили еще подождать.
– Ну ты же у забора ложиться не хочешь? – тихо спросил его в конторе добрый знакомый Сергей Альбертович. – Не хочешь, понятно дело… Там МКАД, там гарь, пыль… Или мы куда-то торопимся?
Да нет, решили не торопиться. Ждать, когда выделят достойный его высокого социального статуса участок.
– Мы что, куда-то торопимся? – опять спросил Сергей Альбертович, когда он пришел во второй раз.
Вновь пришлось подтвердить свою принципиальную позицию – нет, не торопимся.
Потом уезжали дети, было как-то не до того, потом наступил мутный 1989-й год, потом пошла плясать губерния, новые цены, валютное регулирование, обменники, черный вторник, он сдавал рубли, покупал доллары, опять сдавал, опять покупал…
Участок рос в цене, падал в цене, а плита все лежала и лежала у него под кроватью.
Он к ней привык. И как-то даже перестал замечать.
Иногда только просыпался, трогал ее ногой, вставал и смотрел в окно, туда, вниз, на Самотеку.
…В том доме, где жил Сима Каневский, во 2-м Вышеславцевом переулке, бывали они с ребятами довольно часто, заходили туда как-то совсем просто, даже сами не зная зачем. Он, то есть Мишка Соловьев, потом еще Яша Либерман, Шамиль Мустафин, ну еще Колька Лазарев. Мать Симы Каневского кормила их всегда. В любой ситуации. Она всегда была дома, всегда улыбчиво смотрела большими черными глазами из-под высоких бровей. Всегда велела мыть руки и усаживала за стол. Если она была больна, то вставала с постели. Если у них дома было шаром покати, она все равно усаживала за стол и открывала неприкосновенный запас – какую-нибудь селедку доставала, залом, который берегла к празднику. Но, как правило, на кухне всегда что-то варилось. Вкусно пахло. Скатерть была белая или розовая. Тарелки блестели. На столе рядом с тарелками лежали ножи и вилки из старого, черного, иногда гнутого от старости серебра. Они с ребятами сидели и молча чинно ели.
Может, благодаря этому длинному столу с белой (или розовой) скатертью Сима и застрял в их компании. Вообще он им не подходил, он был тихий мальчик, ангельского типа. Когда он собирался после обеда с ними на улицу, мама Каневская всегда кричала ему вслед:
– Сима, надень шарф!
Он возвращался и надевал шарф. В еврейских семьях всегда есть такие мамы, но не всегда их слушаются. Он слушался. Поэтому про него был сочинен стих, вернее, песня:
– Сима, надень калоши! Сима, надень пальто! Сима, не пей какао! Сима, пей молоко!
Они начинали орать эту песню, как только за ним захлопывалась скрипучая калитка и он выбегал на улицу следом за ними. Мама всегда его останавливала – на одну минуту, но останавливала: заставляла переобуваться, переодеваться.
Эта скрипучая калитка вела в сад. В саду росли яблони, вишни, кусты смородины, из грядок торчала зелень, там был дровяной сарай, возвышался старый ледник, которым пользовались все, тропинки уходили куда-то вдоль забора в укромные места, в углу участка стоял шалаш. В общем, в этом саду хотелось побыть.
А внутри сада стоял дом.
Иногда Ароныч просыпался ночью, садился на кровати и смотрел сверху вниз на плиту. Ему уже не нужно было ни включать свет, ни открывать занавески, чтобы ее увидеть. Плита стала светиться в темноте, может быть проявились свойства камня, кто его знает, откуда там набирали эту мраморную крошку, из какого радиоактивного карьера, а может, дело было в другом – в общем, она слегка светилась, и Ароныч как зачарованный смотрел на нее – на ее край, который по-прежнему вылезал из под кровати полукругом. И можно было даже ставить на нее босые ноги. И, разглядывая этот полукруглый край, он видел все довольно отчетливо.
Например, видел свою бормашину, старую, когда-то она стояла у него в стенном шкафу, за одеждой. Первые десять лет она там стояла, пока он работал «без оформления», и если приходил пациент, он сдвигал вешалки, и с некоторым скрипом торжественно выезжала на колесиках бормашина, это была особая, под размер шкафа сделанная конструкция, по его заказу, он все придумал, нарисовал, объяснил, десять раз все переделывали, но в результате бормашина стояла в шкафу, он отодвигал рубашки, пиджаки, их было три или четыре, потом отодвигал зимнее пальто на меховой подкладке, и машина красиво выезжала на колесиках, гордая и блестящая, внушая трепет и восторг. Он гордился своей идеей и гордился конструкцией, а если вдруг приходили случайные люди – скажем, слесарь из ЖЭКа проверять трубы перед отопительным сезоном, нет ли воздушной пробки, была у них такая манера, или еще агитаторы перед выборами в Верховный Совет СССР, спрашивали, хорошо ли Ароныч помнит, что в воскресенье день выборов, и точно ли знает, за кого надо голосовать, или участковый Иван Сергеич, не дай бог, каждый раз он вздрагивал при виде этой строгой милицейской формы, унимал сердце валидолом, но участковый приходил за какой-то ерундой, сверять свои длинные списки, кто прописан, нет ли посторонних жильцов, ну и так далее, – короче говоря, бормашину быстро можно было задвинуть в шкаф, а пациенту дать в руки чашку с чаем, типа вот старый друг в гости пришел, здрасьте, а что случилось?
А ничего не случилось, но чего это у друга улыбка такая кривая и вата во рту? Но никто почему-то не спрашивал.
По такой системе работали половина частных зубных протезистов Москвы. Иметь дело с фининспектором никому не хотелось, муторно, да и оформление было долгим – нужно было иметь, на секундочку, десять лет стажа, получить две рекомендации от заслуженных врачей РСФСР, справку из ЖЭКа, справку из райисполкома, справку оттуда, справку отсюда, и это к тому же никого ни от чего не гарантировало.
Это не гарантировало ни от малых, ни от больших неприятностей, даже самых больших. Поэтому лучше было так. Без оформления.
Плита светилась в темноте, и Ароныч смутно вспоминал, что все жильцы в их доме, там, на Хорошевском шоссе, конечно, знали, что именно таится у него в шкафу, какой такой «скелет», но никому было это не надо – стучать на соседа-врача, тем более на зубного врача, вдруг пригодится. Знакомый врач – это в Москве большая ценность, да и везде ценность, да и не тридцатые, чай, годы, и не пятидесятые, стукачей стало меньше, меньше стало стукачей все-таки. Но и теперь, задним числом, было Михаилу Аронычу Соловьеву очень страшно. Сидя на кровати и щупая босыми ногами осторожно эту черную плиту с золотыми буквами, он чувствовал, как бухтит сердце. Фининспекторы ведь бывали разные, одного звали Борис Григорьевич, это было потом, когда он все уже оформил как положено, платил налоги, как официальный надомник. Борис Григорьевич, жаба, приходил с большим портфелем и шелестел бумажками, Ароныч никогда в жизни не слышал ничего страшнее, этот шелест бумажек приводил его в исступление, он выходил на кухню и стучал зубами о стекло, выпивая один стакан воды из-под крана за другим, больной в это время сидел тоже на кухне с открытым ртом, весь в вате и крови, с вытаращенными от ужаса глазами. Борис Григорьевич мог шелестеть бумажками долго, так-так, говорил он, как будто лаяли овчарки и гудели сибирские ветра над сторожевыми вышками, так-так, наконец Ароныч додумался снаряжать Аллу, чтобы она переодевалась к его визиту во все короткое, а иногда даже просто накидывала халат на голое тело, прямо на лифчик, и приносила чаю, кофе на подносе, и белый халат накинутый сразу на лифчик иногда помогал, а иногда нет, и тогда опять шелестели бумажки. А дело-то было в том, что была такая история, с этим золотом: приходили люди и просили сделать золотые коронки, и вот тут он сразу вспоминал этот шелест бумажек у Бориса Григорьевича в руках, незаконный оборот, скупка-продажа так называемая, и все в Москве знали про один случай, со стоматологом, которого помиловали в последний момент и заменили на четырнадцать с конфискацией, и то только благодаря хорошему адвокату…
Ароныч ничего этого Пете, конечно, никогда не рассказывал – в те ранние восьмидесятые годы, на Большой Дорогомиловской, во время перекуров, но иногда, конечно, глухо намекал, мол, разные бывали времена…
Но ведь наступали еще более трудные девяностые годы…
Ароныч к тому времени уже лет десять как вернулся к людям, в районную поликлинику, в трудовой коллектив. Правда, частную практику он тоже не бросал, но клиентов стало у него меньше, а почему меньше: частью люди уехали за границу, частью умерли, но еще кое-кто оставался.
Ароныч был старомоден, он ненавидел всю эту металлокерамику, разорительную и тяжелую, ты пойми, говорил он, я не знал, что доживу до такого: людям ставят эту гадость на верхнюю челюсть, предположим, да? – и она крошит им нижнюю, ставят, и знают, что так будет, и даже не говорят, ну это что за врачи, ну руки оторвать таким врачам! Кругом открывались стоматологические поликлиники, с сексапильными секретаршами, кожаными диванами, фикусами и канарейками, стоматологи прорастали в городе как грибы, их профессиональный уровень падал, а количество росло, в любом подъезде любой пятиэтажки ближе к центру теперь селился частный кабинет, с лицензией на протезирование и импланты, Ароныч был от всего этого, конечно, страшно далек, один имплант тысяча долларов, что это такое! – говорил он Пете, страшно тараща глаза, и Петя с трудом удерживал лицо, чтобы не засмеяться. И все же клиенты у Ароныча были, были, приходили родные до боли старушки, их племянники, племянницы, иногда он брал даже новых людей, ты пойми, говорил он Пете во время перерывов, когда они курили или обедали, чтоб ко мне попасть, вот в те годы, нужно было иметь
Петя кивал. Он знал.
У Ароныча действительно был в жизни такой случай, когда одна женщина пришла и попросила ей сделать золотые коронки, а он отказал. Верней,
Женщину эту звали Елена Ивановна и работала она в физиотерапевтическом кабинете, в служебной поликлинике ВЦСПС на Ленинском проспекте. Ей было тридцать семь лет, шатенка, волосы чуть-чуть подкрашивала, а вот губы красила очень ярко, ходила на каблуках и иногда неожиданно смеялась.
Пришла она сама по себе, записалась по телефону, кто дал телефон, не сказала.
– А почему вы к своим врачам не пошли? – спросил Ароныч. – Я знаю вашу поликлинику, там у вас прекрасные врачи работают.
– Не пошла… – холодно ответила она и вдруг улыбнулась.
Когда она спросила про золотые коронки, Ароныч, конечно, похолодел.
Она сидела в кресле, широко открыв рот с прекрасными зубами.
Там действительно просматривались кое-какие проблемы, но зачем ставить золото, было неочевидно. Пришла она к нему году в семьдесят шестом, кажется.
– Извините, Елена Ивановна, а вы от кого? – спросил Ароныч, вынув инструменты изо рта.
– Ни от кого… – гордо сказала она. – Я сама по себе. Так что, сделаете?
– Ну, золото ваше… – лениво сказал Ароныч.
– А где его взять? – спросила она.
– Не знаю, – ответил он. – Это уж ваши проблемы. Приносите материал.
– А можно у вас купить? – спросила она, глядя ему в глаза.
И он неожиданно для себя кивнул.
Ночью опять не спалось, плита в темноте светилась, плыли в голове, вот именно что плыли, как в тумане, мысли: первые годы с женой Верой, когда дети были маленькие, потом Лариса, короткая связь, потом Елена Ивановна, он ее сначала принял то ли за стукача, то ли за следователя по особо важным делам, то ли за наводчицу высокого полета, взял телефончик рабочий, домашний, стал наводить справочки, был у него один пациент – работал в МУРе, капитан, тот все пробил, подтвердил, что да, работает там, на Ленинском проспекте, в поликлинике ВЦСПС, все нормально, от сердца немного отлегло, потом она еще приходила, садилась в кресло, шуршала колготками, фирменными, он все никак не мог привыкнуть, что не чулки капроновые, а колготки, по новой моде, синтетика все же, хотелось спросить, как носятся, какие ощущения, но было глупо, она по-прежнему неожиданно смеялась, хотя ей было иногда больно, потом, когда настала пора расплачиваться, он сказал, что за золото не возьмет, только за лечение.
Я не понимаю, растерянно сказала она, а что же мне делать, Михаил Аронович, а ничего не делайте, рассмеялся он, платите за лечение и свободны. Она стояла и прямо смотрела на него, ну что вы смотрите так пристально, улыбнулся он, я вас начинаю бояться, а я вас, сказала она, скажите, сколько я должна? – он назвал цифру за лечение, без золота, и тут же сказал, что страшно голоден, и тут есть шашлычная недалеко очень хорошая, а у вас как раз конец лечения, можно новые зубы обновить, такая традиция, впервые слышу, сухо сказала Елена Ивановна и попрощалась.
А вечером он ей позвонил.
Она говорила обиженно.
– Вы меня ставите в глупое положение, Михаил Аронович, – сказала она.
– Поймите, – сказал он как бы лениво, – я клиентам золота не продаю, такие правила, если со своим приходят, тогда да…
– А что же вы сразу не предупредили? Я бы другого врача нашла.
Она еще как бы не хотела понять, зачем он звонит.
– Давайте поужинаем, обсудим этот вопрос, – тихо сказал он, с колотящимся сердцем. – Я вас прошу.
Она засмеялась.
– О господи. И не стыдно?
– Нет, – просто сказал Ароныч. – Где встретимся?
Пригласил ее в «Берлин», там у него было знакомый метрдотель, вокруг сидели иностранцы, в основном финны.
Один финн нажрался, пригласил Елену Ивановну танцевать, она резко отказалась, финн стоял, весь красный как рак, обиженно что-то бубнил по-английски.
Когда они выходили, на Пушечную, он сказал ей, что есть билеты на Московский кинофестиваль.
– Смешной ты.
Однажды они всей компанией – он, Яша Либерман, Шамиль Мустафин, и Колька Лазарев, это было в сорок четвертом году, – решили зайти к Симе Каневскому, было холодно, хотя уже стоял апрель, но весна только-только начиналась, снег лежал тонкой грязной кромкой, прятался в тени, вся Марьина Роща состояла из развалюх, бараков, дровяных сараев, хибар, будок, клеток, двухэтажных шанхаев с мутными окнами, откуда густо пахло супом, снег прятался в этих углах, колючий, крапчатый снег, им стало холодно, и они зашли в знакомый дом по 2-му Вышеславцеву переулку. Позвонили в звонок, идея была погреться и заодно проведать товарища, Симу Каневского, идти все равно больше было некуда.
Они позвонили в звонок, долго никто не открывал, наконец им отворила мама Надя, она стояла, кутаясь в шаль, со странным лицом, молча кивнула и впустила, идите, идите к нему, подтолкнула она в спину, хотя они уже поняли, что что-то не так, толпились в прихожей, боясь войти, но она подтолкнула, и Колька Лазарев первым шагнул в маленькую комнату, где Сима сидел на кровати, отвернувшись к окну, с перевязанной зачем-то головой. Они испугались, решили, что его побили или хотели убить, но он повернулся, губы были перекошены болью, у него флюс, сказала мама Надя, острая боль, а где я ему сейчас врача найду, поговорите с ним, надо же куда-то ехать, идти, а он не хочет. Ребята, вдруг сказал Сима, убейте меня, а? Я больше не могу, я не хочу жить. Сима не спал всю ночь, и прошлую ночь он не спал тоже, раздулся флюс, он был розовым, гнойным, заполнял весь рот, мешал дышать, не помогала горячая сода, не помогала водка, компрессы, не помогали травы, Сима встал с постели и стал двигаться, они испуганно смотрели на него, пойдемте со мной, вдруг закричал он, и они испуганно двинулись за ним, дрожащими руками он надел ботинки, намотал шарф, оттолкнул маму, выскочил во двор, там он нашел дыру, в которую быстро пролез, у него была какая-то мысль, он кого-то искал, наконец, увидев Марика, инвалида войны из семнадцатого дома, он ринулся к нему и опять крикнул: Марик, убей меня! – все в том районе знали, что у Марика, однорукого инвалида, есть именной пистолет, Марик отшатнулся, потом расхохотался…
– Постой здесь! – крикнул он, узнав в чем дело.
Дул апрельский ветер, Сима держался за лицо, вернулся Марик с финкой и бутылью спирта, он протер финку ветошью и вдруг схватил Симу за горло, тот закричал и ничего не успел сделать – финка вошла в рот и надрезала страшный нарыв, ну все, все, сказал инвалид, теперь будешь жить, все, Сима, иди, иди…
С тех пор у Симы на шее, под подбородком, оставался маленький розовый след, как от удара ножом. Марик проколол ему шею тогда, но удивительно, что не было никакой крови – один гной.
Петя спросил однажды отца, Якова Израилевича Либермана, правда ли, что на фронте у людей не болели зубы, нет, конечно неправда, откуда такая глупость вообще… но болели меньше, вдруг улыбнулся он. Некогда было об этом думать – у кого болели сильней, те просто просили взаймы спирт, дергали сами, резали сами, врачи же были на ранениях, челюстно-лицевых операциях, тогда не до золотых коронок, конечно, было. Впрочем, подумав, сказал он, были и штабные врачи, они, конечно, ставили коронки, делали мосты для генералов, полковников, в общем, для тех, кто имел такую возможность.
Потом он задумался и рассказал историю. В пятидесятые годы под Смоленском, после института, меня вызвали в штаб, а там, в Смоленске, может быть, ты не в курсе, был лагерь при еврейском гетто. Короче, меня вызвали в штаб и показали несколько чемоданов, я не помню, сколько именно, может пять, а может три, и в них лежали зубы – коронки, мосты, золотые зубы, их выдирали без обезболивания, конечно, просто щипцами, на многих были следы крови. Они думали, в штабе, может, это ценные для медицины вещи, хотели посоветоваться. Я сказал – нет.
И потом долго не мог к зубному ходить, ни к Аронычу, ни к кому, но потом это прошло у меня, так о чем ты хочешь спросить, Петя, дорогой?..
Про фронт, напомнил Петя. Да, про фронт, точно. Про фронт. Отец рассеянно улыбался.
Когда Петя уже подрос, окончил институт, выбрал стоматологию, не пошел по стопам отца, не стал заниматься мужскими болезнями, а выбрал стоматологию, отец попросил Ароныча первый год за ним присмотреть. Там, на Большой Дорогомиловской. И Ароныч действительно присматривал, давал советы, приободрял, если что, оценивал риски в сложных случаях, познакомил со «своими» – рентгенологом, зубным техником, лабораторией. Потом у Пети появились тоже все «свои», рентгенолог, техник, без знакомства было никак нельзя, тут у нас вообще, немного ворчливо говорил Ароныч, особые отношения. Ты пойми, это закон, так устроена стоматология, без рекомендации нельзя, есть рекомендация – прекрасно, нет рекомендации – извините. К тебе человек пришел по рекомендации, значит, ты чувствуешь перед ним ответственность, и наоборот, ты ему рекомендуешь специалиста, и он к нему идет со всем уважением. Петя постепенно вникал в суть этой несложной теории.
Ароныч велел ему запоминать анекдоты, говорить комплименты дамам, ну не сложные, самые простые, чтобы снять напряжение, – это очень важно.
Однажды Петя спросил отца, в чем причина, почему Михаил Ароныч Соловьев так ревностно исполняет отцовскую просьбу, помогает, учит. Он такой ответственный человек? Да нет, улыбнулся отец, и опять сверкнула его улыбка, не в этом дело, он мне должник, понимаешь? Петя молчал, пытаясь понять, отец с Аронычем не общался и не пересекался, наверное, уже лет двадцать, а то и больше, ну как тебе сказать, сказал отец, ничего тут в общем, необычного нет, просто бывает так, что вдруг в жизни определенного человека ты играешь определенную роль.
– Определенную? – спросил Петя.
Да, да, определенную, раздраженно ответил отец, что тут непонятного?
Во время этих ночных бдений, когда бессонница брала свое и не помогали корвалол, валокордин, фенозепам, димедрол, иван-чай, водка – ничего не помогало, и он бродил из одной комнаты в другую, на Ароныча нападало нелепое раздражение, он спрашивал себя, почему так получилось, что он тут ночует один, в этой крошечной двушке, где в одной комнате его зубной кабинет, а в другой спальня, и даже ноги поставить некуда, почему он ночует наедине с черной светящейся в темноте мраморной плитой, почему его жена давно живет в другой квартире, почему Алла каждый вечер тоже уходит к себе домой, почему дети уже в Израиле, а он тут сидит, на Делегатской. И чтобы не злиться на себя понапрасну, он вставал, накидывал куртку и шел по родным местам, несмотря на глухую ночь. Как-то так получилось, что в восемьдесят первом году старик-маклер, со своими карточками, исписанными мелким противным почерком, отселил его в результате родственного обмена сюда, в родные места.
Тут они встречались с ребятами и шли в парк ЦДСА, вдали громадой возвышался театр Советской армии, похожий на огромную уродливую синагогу, в праздничные дни здесь все рябило от фуражек. Тут был и театр армии, и Центральный дом офицеров: шикарный буфет, блестящие концерты, клуб, шахматы и парк с прудиком в середине, гостиница ЦДСА, офицеры со всей страны жили в этой гостинице, порой месяцами, приводили в Центральный дом офицеров дам, на танцы и на концерты, в ресторан и буфет, этот острый мужской запах в светящейся темноте парка, одеколон и табак.
Тут же рядом начиналась Селезневка, на которой ничего еще не было, ни этих огромных новомодных домов из желтого кирпича, самым крупным строением были бани, если не считать пожарной каланчи, по субботам в бани была очередь, тоже из офицеров, с березовыми вениками, с чемоданчиками, мужской отдых за кружкой пива, офицеры были красные, распарившиеся, здоровые мужчины, курили и горланили о своем, стоя под фонарем, и тут же пропадали в темноте, ныряли в темноту, со своими мокрыми полотенцами и стиранными наспех трусами.
Москва была городом темноты, фонарей было мало, ты шел, осторожно ощупывая взглядом пространство, звенел в темноте трамвай, роняя искры, из темноты на тебя выпрыгивали люди, кошки, наглядная агитация, город рано темнел, по небу шарили прожектора, офицерские шинели соседствовали с ватниками и короткими черными пальто.
После того как он в первый раз пригласил Елену Ивановну к себе, на это ушла пара месяцев упорных звонков и долгих подробных свиданий, и она, пережив случившееся, долго лежала на животе и курила, накинув на голую спину легкое покрывало, вдруг случилось странное – Елена Ивановна заговорила. Он сначала не мог понять, что случилось, но она вдруг начала болтать без умолку, не то чтобы что-то важное, какие-то обычные дрязги на работе, в поликлинике ВЦСПС. Что заведующая отделением дура, но муж у нее работает в неврологии, в академическом институте на Щукинской, профессор, и вот она нос задрала, а что задирать, это ж не она профессор, я ей говорю, давайте как-то разумно подходить, ну почему я все время в субботу должна дежурить, это же несправедливо, а ее всю трясет, глаза выпучила и молчит, – он сидел на кровати, в одной рубашке и ласково кивал, поглаживая ее по спине, на которую было накинуто легкое покрывало, а она смотрела в окно и курила, сладко так болтала, какую-то ерунду, он быстро понял, что можно особо не прислушиваться, ей хочется поболтать.
Просто он представлял ее совершенно другим человеком, а каким, не очень понятно, каким он себе ее представлял человеком, до этого момента все ее фразы казались ему короткими и значительными, например, когда он покупал цветы, она кокетливо погружала лицо в букет роз и говорила: балуете нас, Михаил Аронович, мы не заслужили, и у него кру́гом шла голова. Ну или в ресторане, она просто ела, но всегда очень мало, улыбалась, курила и коротко спрашивала – а с кем ты поздоровался, а ты не боишься, что тебя со мной увидят, за этой немногословностью ему чудилось нечто такое, чего раньше не встречалось: умная женщина, не просто красивая, с красивыми ногами и высокой грудью, самостоятельная, резкая, умеющая одеваться, умеющая шутить, но еще и умная, этого он ждал и боялся, как сам будет выглядеть на ее фоне, и вдруг она начала неудержимо, безостановочно болтать, о какой-то ерунде: расслабилась, отпустила себя, ему это и нравилось и не нравилось. Раньше он был ей благодарен за отсутствие дежурных разговоров о кинофильмах, о художниках-импрессионистах, о летающих тарелках и последних публикациях в журнале «Знание – сила». Да, он решил, что ей не нужно выглядеть умной, она и так умна, а тут оказалось, что она боялась его, но потом, когда все уже случилось, решила больше не бояться. Это было мило, но что-то заныло в душе, Ароныч думал об этом непрерывно, Елена Ивановна, со своими разговорами о поликлинике ВЦСПС и о злой заведующей отделения, была подарком в его жизни, да, конечно же, подарком, по-прежнему кружилась голова от шуршания ее колготок, синтетических, гэдээровских, по-прежнему замирало сердце, когда она брала его за руку, по-прежнему она восхитительно одевалась и раздевалась, но исчезло то, что, оказывается, их связывало – она была чем-то похожа на ту женщину, из дома отдыха, в Крыму, под Форосом, которая уехала внезапно, молчаливая женщина, с которой он просто поцеловался после танцев, и она внезапно уехала, и он думал о ней много лет, как оказалось, Елена Ивановна не была на нее похожа. Он уже не знал, куда деваться от этих подробностей, от этих двух– или трехчасовых сеансов полного погружения в ее жизнь, насыщенную всякой чепухой, безобидной, как легкая цветочная пыльца – цены в магазине, телепередачи, вся та чушь, которую ей рассказывали словоохотливые пациенты во время физиотерапевтических сеансов в поликлинике ВЦСПС, а она потом вываливала эту чушь на него. Ей страшно хотелось поговорить, но уже
Она быстро все поняла. Однажды задумчиво сказала: странное дело, вот если б у тебя кабинета этого не было, то вообще и не было бы ничего? И так со всеми вами, частниками – то скульпторы, то дантисты, потом вдруг осеклась и посмотрела на него – не слишком ли много сказала?
– Скульпторы? – осторожно поинтересовался он. – Они, говорят, много получают?
Но она только пожала плечами.
Расставаясь, Елена Ивановна вдруг спросила: ну что, не жалеешь, что тогда денег с меня не взял?
– Да иди ты к черту! – рассердился он.
И она рассмеялась нагло. И опять стала прежней.
Дом, где жил Сима Каневский, стоял через забор от синагоги во 2-м Вышеславцевом переулке. Синагога была чуть выше его дома, темно-коричневое здание с большой крышей, с деревянными колоннами по фасаду, широким крыльцом и высокой дверью.
Все это было видно, если подставить деревянный ящик и подтянуться на заборе, с улицы вход в синагогу закрывали яблони, которые росли и по ту, и по эту сторону забора, огромные яблони с кривыми стволами. Осенью в траве у дома Каневских густым слоем лежали мелкие красные яблоки, которые собирали лениво и не очень охотно, чтобы сварить пару ведер компота или пару тазов варенья, остальное некуда было девать. Осенью их, детей, эти оставшиеся в траве яблоки заставляли собирать в мешок, чтобы не сгнили и не распространяли тяжелый гнилой запах, чтобы не было этой едкой коричневой каши под ногами, – и потом с их же помощью отправляли мешок на
Теоретически им всем было известно – Кольке Лазареву, Мишке Соловьеву и другим – что яблоки «отдают нищим», но кто такие эти нищие, и где они живут, и как они выглядят, ни Либерман, ни Соловьев, ни их родители не знали, а вот мама Симы Каневского знала, она иногда с наступлением сумерек выходила на улицу, и в час, когда тихий раввин шел из синагоги к трамваю, чтобы ехать домой, она его окликала и разговаривала с ним на
Родители Либермана и Соловьева тоже разговаривали дома на этом другом языке, но делали это крайне редко, и то только для того, чтобы дети ничего не поняли, но они понимали, верней догадывались, и в свою очередь, родители прибегали к другому языку все реже. А вот мама Симы Каневского говорила на нем свободно и спокойно, стоя с раввином у забора, как будто случайно остановив его на пути к трамвайной остановке. Каждый раз после этих разговоров в доме Каневских начинались какие-то странные вещи: приходили опрятно одетые, но очень бледные и какие-то невесомые мужчины и женщины, у них были очень старые, давно нечищеные ботинки, мать не ставила им белых больших тарелок, не усаживала за огромный стол с белой скатертью, чтобы они не стеснялись, просто наливала на кухне суп в миску, иногда отдавала старые вещи – детские и взрослые: прохудившиеся штаны, вязаные кофты, которые уже нельзя было носить, какие-то, с точки зрения Симы, совсем ветхие тряпки, но они забирали все с благодарностью и уходили, часто мама Каневская относила в синагогу какие-то другие дары – например, полную кастрюлю драников, приготовленных из картофельных очисток, или кисель, сделанный из черного хлеба…
Сима Каневский не понимал, почему все это происходит, и стыдился этой стороны маминой жизни.
Никому даже в голову не могло прийти – ни Лазареву и его русским родителям, ни татарину Мустафину, ни соседям, – что папа Каневский, или сестры Каневские, или вообще кто-то из нормальных советских людей может войти в эту калитку, пройти узкой дорожкой красного колотого кирпича и взойти на это широкое крыльцо синагоги. Туда ходили только ветхие старики в черных шапочках-кипах или в шляпах, их было совсем мало, и только через маму Каневскую какая-то связь с этим миром все же была, и эта связь смущала Симу, он не понимал, откуда берутся эти нищие люди, с их запахом, с их физически ощутимым голодом, кругом тоже все недоедали, всем не хватало всего – хлеба, овощей, круп, о мясе почти забыли, – но люди работали, все приносили с работы какие-то пайки, все стояли в очередях с карточками в руках, все как-то справлялись. Непонятно было, как в советском государстве, да еще в Москве, могли появиться люди, которые
Ароныч вспомнил, как однажды они с Симой Каневским внезапно зашли в синагогу. В этот день, в сентябре, они стояли вдвоем на деревянном ящике и смотрели через забор, и вдруг Сима сказал, что на самом деле в синагоге никого нет, он точно это знает, а дверь открыта, по какой-то странной причине все куда-то делись, включая раввина, и тогда, повинуясь общему чувству, они выбежали на улицу и толкнули плечом соседнюю калитку, пробежали по осколкам красно-бурого кирпича и толкнули плечом уже следующую, высокую дверь. Здесь было темно, блестел огромный семисвечник, высокий потолок смыкался над их головами, и от его балок спускались вниз огромные белые бумажные свитки с русскими и еврейскими буквами, на которых он разглядел знакомое имя – «Сталин», это была молитва за Сталина, тут хлопнула дверь, они испуганно пригнулись, и раввин прошел куда-то через одну дверь в другую и исчез во внутреннем дворе, они выскочили назад, задыхаясь, проскочили обратное расстояние за две секунды и, увидев маму Каневскую, без обиняков спросили, что там могло быть написано. И она просто сказала, что надписи эти висят давно, уже больше года, и на них написана благодарность Сталину и всему советскому народу за победу над фашизмом.
Эти слова Мишка Соловьев, который не стал еще тогда Аронычем, вспомнил в день смерти Сталина. Он зашел в дом к Каневским и увидел рыдающую маму Надю, которая увидев их и смутившись, вдруг плакать перестала и твердо сказала, что при Сталине не было погромов, поэтому она плачет, а что же будет теперь, она не знает, и никто не знает, поэтому у нее навернулась «непрошеная слеза». Но это была, конечно, не непрошеная слеза, а целый поток непрошеных слез, и Сима побледнел, не зная, как реагировать, и Мишка понимал его, потому что проблема была не в том, что мама Каневская плакала над Сталиным, весь мир плакал над Сталиным, все прогрессивное человечество плакало над Сталиным, проблема была в том, что у мамы Каневской была какая-то своя, слишком особая причина плакать над Сталиным, в то время как все прогрессивное человечество плакало над Сталиным, как над вождем мирового пролетариата и руководителем мирового коммунистического движения и просто как над самым мудрым и человечным человеком, – а мама Каневская плакала о чем-то непонятном, о том, видите ли, что при Сталине не было еврейских погромов, это было не просто странно, это было даже как-то нехорошо. Ведь квартира, в которой жили Каневские, не была отдельной, хотя и располагалась в отдельном доме, там жили разные люди, и многие, услышав такую вот речь, могли бы тоже прийти в недоумение и даже оскорбиться, но, слава богу, все в этот день горевали, плакали, поминали товарища Сталина, и никому в голову не пришло обращать внимание на эти странные слова мамы Нади о еврейских погромах, какие погромы, о чем это вообще, о фашистах, что ли, но Сталин-то тут при чем…
Яков Израйлевич Либерман, отец Пети, в тот день быстро расправился с курицей, а в ответ на неприязненный взгляд сына как-то кисло улыбнулся и потом нахмурился.
А в воскресенье мать уехала на дачу, и он сказал, что научит Петю, как готовить голубей. Петя опять слушал его, как загипнотизированный. Он никак не мог поверить в то, что это происходит именно с ним, или, может быть, он не мог не подчиниться отцовскому гипнозу, это было страшно и весело. Отец поднялся на чердак, у него был ключ от их необъятного чердака, они жили в обычной девятиэтажке, на улице Павла Корчагина, на чердак он иногда, по договоренности с дворником, оттаскивал ненужные вещи. Это было вполне объяснимо, что у него оказался этот волшебный ключ от чердака, которого не было и не могло быть у других, отец знал вообще всех людей в мире, и все люди в мире знали отца, это было вполне понятно, непонятно было то, почему на этом чердаке живет так много птиц, там было какое-то море голубей, сотни, они разом захлопали крыльями, и поднялась пыль вместе с перьями, подсвеченная солнцем из узких окошек, живая клекочущая масса, отец подошел к ним на мягких пружинистых ногах и просто кинул шляпу.
Оказывается, он взял с собой шляпу, Петя этого даже не заметил, шляпу и силок – петлю на веревочке, силком он мгновенно задушил штук семь голубей, Петя даже не успел охнуть, как это произошло, потом он важно отнес их в шляпе домой и пошел на кухню – ощипывать и жарить, прокол был в одном – перья они спустили в туалет, и когда голуби с ужасом и восторгом были уже ими съедены, вдруг выяснилось, что главное условие –
Петя вспоминал всю эту историю со смехом, а потом, через несколько лет, уже после института, когда отец лежал в больнице и он часто приходил к нему, во вторую неврологию в Боткинскую, куда отец, конечно же, тоже попал по блату, ведь он знал всех людей в мире, и все люди в мире знали его, тот сам вспомнил и сам стал говорить про голубей. Он стал говорить, что тогда, в Марьиной Роще, в сорок третьем году, после эвакуации, было очень страшно потерять продуктовые карточки, а их, пацанов, часто посылали отоваривать карточки, взрослым было некогда стоять в очередях по три-четыре часа, они работали и отправляли их, пацанов, однажды он потерял карточки, была сырая мерзлая весна, март, противное солнце резало глаза, и он шел по улице, по 2-му Вышеславцеву переулку, и рыдал, рыдал, он никак не мог остановиться, шел и рыдал, ему страшно было идти домой. И вот тогда Яшу Либермана увидел Ароныч, то есть Мишка Соловьев, и повел к Симе Каневскому, и мама Симы Каневского дала ему картошки и написала записку его маме, он даже не знал, что в ней написано, просто бережно нес, боясь и записку тоже потерять вместе с картошкой, голос у отца как-то дрогнул, и вдруг Петя понял, что же значили для него эти голуби, да, да, сказал отец, как будто услышав его мысли, мы тогда ели все что угодно, голубей, ворон, мы бы и кошку могли съесть, только не собаку, но собак не было. Собак тогда почти не было…
Светлана Ивановна Зайтаг, библиотекарь, перестала спать в 1930 году, в июне.
Это не было связано с ее личной жизнью, с жизнью страны, с каким-то особым событием, или неприятным происшествием, или вообще с чем-то психиатрическим.
Как потом выяснилось, была у нее такая болезнь, воспаление нервных окончаний где-то в каком-то отделе ее головы, не ведущее ни к каким другим последствиям, кроме одного – у нее пропал сон.
Она пролежала ночь, думая о Лешеньке, о его будущем и глядя в светлое июньское окно (ночи в это время в Москве очень короткие). Наверное, бессонница возникла в связи с его отъездом на дачу вместе с «группой». Такие «группы», поскольку детских садов не хватало, устраивали интеллигентные московские женщины, устраивали сами – и в городе, и летом за городом… Предполагалось, что их маленькая «группа» должна летом выехать и жить в поселке Кратово. Что-то вроде частного детского садика.
Совместно нанимали воспитательниц, желательно из «бывших» (Светлана Ивановна и сама могла бы стать такой воспитательницей, поскольку считала себя «бывшей», но тщательно это скрывала), то есть тех, которые могли учить французскому, например, или немецкому, прививать манеры, да и обладать неким общим пониманием, как жизнь устроена, – в этом смысле нянькам из деревни вполне довериться было нельзя.
И вот Светлана Ивановна всю ночь думала о том, не договориться ли ей и не поехать ли в Кратово вместе с Лешенькой. Библиотека в июле закрывалась на несколько санитарных недель, все как-то удачно складывалось… И вот так она пролежала до утра, не смыкая глаз.
Встала разбитая, злясь на себя – ведь можно же было накапать капли или, в конце концов, попарить ноги, ну что-то такое, теперь весь день пойдет насмарку, но утром она как-то пришла в себя, сварила яйца и кашу, отвела Лешеньку в ту самую «группу», в дом на Минаевском тупике, где проживала их бонна, Маргарита Васильевна Шнауп, у которой муж когда-то служил по жандармерии, но об этом все давно забыли, муж пропал, а она осталась, все уважали ее благородную внешность и умение одеваться, а самое главное – умение понимать жизнь; выезд в Кратово ее волновал так же, как и Светлану Ивановну и всех других мам; Зайтаг долго стояла в прихожей, сняв с Лешеньки пальто и держа его в руках, и долго с Маргаритой Васильевной говорила об этом – и то, что ночью ей виделось в каком-то тревожном, даже истерическом свете: вот Лешенька один, в темной комнате, все его бросили, все ушли жрать и пить, а он один лежит больной, с температурой, и плачет, – все это утром сразу стало смешным. Обсуждались со Шнауп и другими мамами очень важные, даже оптимистические, научно-гигиенические детали: как дети поздоровеют на деревенском молоке и твороге, будут
Но выспаться ей не удалось.
Светлана Ивановна действительно легла пораньше, выпила горячего молока, начала считать верблюдов, но, досчитав до тысячи, легко встала и выглянула в окно.
Тихий рассеянный свет шел из июньского сада.
Она накинула шаль и, ощутив какую-то странную эйфорию, спустилась с крыльца в сад в ночной рубашке и в тапочках. В доме все, слава богу, спали, и она добрела до забора, посидела на скамейке, покурила. Летняя ночь была перед ней, и она подумала, что, может быть, и не стоит даже спать в такие ночи.
Открыла книгу, ей казалось, что она задремала, но около шести утра по улице прошли первые молочники, и она вдруг подхватилась и принялась готовить завтрак.
Молочник Кузьма приходил всегда в семь, и вот она решила, что когда он придет и принесет свежий творог и сметану, она уже попьет кофе, поджарит на сковородке горячий хлеб и будет опять читать книгу, ожидая его.
Примерно за пятнадцать минут до прихода Кузьмы Зайтаг почувствовала легкое покалывание в висках и раздражение, которое увеличивалось с каждой секундой.
Она буркнула Кузьме что-то невнятное, сунула ему деньги, он ушел, недоумевая, она же с отвращением разжевала ложку творога и расплакалась.
Болело все тело. Все валилось из рук, и уже следующую ночь Светлана Ивановна ждала с замиранием сердца.
Пролежав всю эту ночь в тоске и страхе, затравленно глядя в потолок и повторяя про себя, что она не боится, не боится, не боится, утром Светлана Ивановна поняла, что должна все же сходить к врачу. Потом она провела без сна еще одну ночь и наконец решилась.
Одного частного врача она хорошо знала лично. Это был женский врач Кауфман, он жил недалеко, на Площади Борьбы, в высоком кооперативном доме, который гордо возвышался над садом Туберкулезного института.
Рано утром она робко позвонила в дверь, и он принял ее.
Кауфмана она посещала к тому времени уже лет шесть, и посещала регулярно, раз в полгода, испытывая зудящий страх перед женскими болезнями, но в любом случае общаться с доктором было всегда приятно – он обладал каким-то излучением, то есть, не говоря ничего особенного, вливал в Светлану Ивановну заряд покоя и даже радости, наверное, это было из-за его глаз, больших и темных, которые всегда смотрели с какой-то библейской мудростью и прямотой, а вообще-то он был смешной, рассеянный, немного наивный, и она всегда приходила к нему безо всякого страха, а, наоборот, с надеждой. Он выслушал ее спокойно и сказал: дорогая Светлана Ивановна, это бывает, надо пить успокоительные капли, гулять, пить молоко с медом, нет, не пробовали?
Тогда она, пытаясь не рассердиться (в этот раз он впервые ее рассердил), сказала: она уже не девочка и прекрасно понимает, что такое бессонница, но это явно не бессонница – ей по-настоящему плохо, что ж, смутился он, давайте обратимся к невропатологу, и тут же набросал на клочке бумаги письмецо, с которым она отправилась в городскую больницу под названием «Медсантруд», располагавшуюся на Яузской улице, недалеко от Таганки, куда ей пришлось долго добираться на трамвае.
Ее принял доктор Вишняк, завотделением, чем-то похожий на Кауфмана, но более рыжеватый и сухой, и внимательно выслушал. (Голова у нее к концу пути окончательно разболелась.) Из коридора доносились какие-то крики, и тут она почувствовала себя еще хуже. Ей стало нехорошо.
Поймав ее взгляд, Вишняк сказал: ой, я вас умоляю, не обращайте внимания, у нас не психиатрия, ничего такого… тут молодой человек один, небольшое расстройство… а вы… скажите, Светлана Ивановна, вы сильно не простывали в последнее время?
Но нет, она не простывала, она не болела тяжелыми инфекционными болезнями, у нее не было стрессов, крупных неприятностей, драм в личной жизни (нет-нет-нет), ни у каких родственников никогда не было ничего подобного – нет, она просто не может заснуть.
Хм, сказал Вишняк и подошел к окну.
Скажите, а когда ваш мальчик уезжает в это самое Кратово? – рассеянно спросил он, не отрывая взгляд от окна, и она вздрогнула, потому что не помнила, когда успела ему это рассказать, но, видимо, когда-то успела, боже ж мой, как все напутано у нее в голове, да-да, ответил он меланхолично, видимо, почти читая ход ее лихорадочных мыслей, вы мне об этом уже рассказали, так когда? – В эту среду. – Так, сказал он… ну, знаете что, вы уж как-то дотерпите до среды, отправляйте мальчика в надежные руки на природу, а потом соберите домашнюю одежду, ложку, зубную щетку и приходите ко мне на обследование, ляжете на несколько дней, отдохнете, может, сон и наладится.
Она так и сделала.
Сама больница, с ее запахом тоски и одиночества, сами эти голые белые стены и огромные потолки, невероятных размеров окна, впускавшие солнце через грязноватые стекла и побеленные рамы (больница располагалась в огромном бывшем поместье), и то, что здесь так рано вставали и так рано ложились, ее бесконечные, просто бесконечные прогулки в больничном саду (ну не сидеть же в палате с этими старухами), скудное, невкусное, но правильное питание, наконец какие-то таблетки, которые она глотала горстями и которые действовали на нее отупляюще, снимали боль в висках (вообще она чувствовала себя здесь какой-то бесплотной, нереальной и невесомой), – все это должно было заставить ее заснуть, но она все равно никак не засыпала.
Нет. Она бродила по коридору и тихо скулила по ночам.
Потом выходила в больничный сад и думала: а может, уйти отсюда совсем?
Москва дышала рядом, шелестела редкими машинами, цокала копытами, перекликалась приглушенными голосами – там, за оградой. Она смотрела на освещенные окна больничного флигеля, где жили врачи, и думала: как же им хорошо. Они не спят, потому что не хотят! Сами!
Хм, сказал Вишняк вторично, когда она пришла к нему после трех дней такой жизни. Еще через день ее повезли на каталке, раздев донага, под чистой, выглаженной, даже еще теплой белой простыней в какой-то далекий кабинет, где лаборант, краснея от застенчивости, прилаживал ей к голове «контакты» на липучках, потом плотно стягивал металлическое кольцо вокруг ее головы, потом включал аппарат, горели лампочки, аппарат гудел, а она от страха закрывала глаза и боялась описаться.
Хм, сказал Вишняк в третий раз, когда она опять пришла к нему рано утром, до завтрака (она всегда приходила до завтрака). По дороге она посмотрела в зеркало, лицо, ей показалось, было как у ведьмы, немного синюшное и осунувшееся, торчали патлы, из домашнего халата высовывалась жилистая страшная шея, похожая на змею, может лучше не жить, чем жить в таком виде, но она открыла дверь и спокойно вошла, хм, сказал Вишняк, держа перед глазами листки, заполненные старательным лаборантским почерком, знаете, а все оказалось сложнее, чем я думал, конечно, наука пока… не может ответить на все вопросы, но, судя по всему, это воспаление нервных окончаний, кора головного мозга… дальнейшее как-то слилось в некое бу-бу-бу… которое я подозревал, к сожалению, подтвердилось. И что, задыхаясь от волнения, спросила она, какие последствия, вообще, сколько мне осталось жить? Вам? – расхохотался Вишняк, да вам еще жить и жить, нет, Светлана Ивановна, все не так ужасно, но вот спать… спать, наверное, вы все-таки будете плохо.
То есть как это – «плохо»? – холодея от неприятных предчувствий, спросила она; послушайте, развернулся Вишняк от окна и решительно сел напротив, не нужно бояться, – дальше он долго излагал теорию сна, которая вкратце сводилась к тому, что совершенно непонятно, для чего и под влиянием чего человек спит и что на самом деле с ним происходит во сне, возможно, в будущем люди смогут заполнить это совершенно пустое время чем-то другим, а возможно, бессвязные картинки, которые они сейчас видят во сне, будут воспроизводить какие-то приборы, то есть, грубо говоря, к голове человека будет подключаться какой-то экран, и он будет просто общаться с теми, кого он хочет увидеть… господи, какой ужас, непроизвольно сказала Светлана Ивановна, и Вишняк так же непроизвольно рассмеялся, одним словом, Светлана Ивановна, завершил он уже другим голосом, тише и печальней, ситуация такая: я пропишу вам все необходимые лекарства, но если через неделю вы не заснете, я настоятельно рекомендую таблетки снять и жить, как вы жили и раньше, только… Что – «только», спросила она, говорите уже наконец.
Только теперь ваша жизнь не будет так резко разделена на эти два промежутка, понимаете, вы будете как бы в одном состоянии, полусна-полуяви, но ничего страшного в этом нет, организм когда-то приспособится, и вы сами привыкнете, вам будет казаться, что вы заснули, или будет казаться, что вы проснулись, но не стоит на этом фиксироваться, углубляться в проблему, считайте, что вы такой человек, ну, скажем, не совсем обычный, вот и все, это редкая, да, но в целом заурядная болезнь, как я уже говорил, вызванная не тем, что вас кто-то за что-то наказал, что вы такая особенная, нет, вы не лунатик, не сомнамбула, не тень отца Гамлета, вы просто человек, который больше бодрствует, чем спит, понимаете?
– То есть я не буду ходить по крышам? – серьезно спросила она.
– Нет, – серьезно ответил он.
Чтобы ее утешить, в конце беседы Вишняк произнес несколько довольно загадочных, как ей показалось, фраз: он сказал, что, вероятно, она заснет однажды безо всяких усилий, сама, это произойдет под влиянием каких-то неведомых, недоступных пока науке закономерностей, накопится усталость или что-то там такое в голове… – он щелкнул пальцами, не в силах подобрать нужных слов, – и вы заснете, сами не понимая, как…
– Ну а если у вас будут вопросы… – сказал он уже обычным голосом и нервно оглянулся на дверь, там, в коридоре, наверное, давно скопилась к нему небольшая очередь, – приходите тогда ко мне.
Она сухо кивнула и вышла.
Постепенно Зайтаг поняла, что Вишняк ни в чем не ошибся и записи, сделанные лаборантом, увы, отражали истинное положение дел.
Она научилась не спать.
Пожалуй, это само по себе было похоже на сон – сон без сна, где она была одновременно и субъективным «Я», и объективным «не-Я», сама для себя – героем и персонажем, который вел себя, откровенно говоря, по-разному. Например, первое время она могла разрыдаться от напряжения, неожиданно, в любом месте, как если бы только что потеряла любимого человека: в булочной, в библиотеке, на своей службе (это чаще всего), или дома, сидя у окна, или на улице, в трамвае, или даже в театре, впрочем, всякого рода мероприятия, театры, концерты она посещать перестала, это было как бы чересчур. Мир и так стал для нее киносеансом, она видела то, чего не видела раньше, например глаза – глаза у людей стали более яркими и глубокими, всматриваясь (в ответ) в чей-то пристальный взгляд, она «застревала», настолько говорящими и порой страшными бывали эти взгляды – из глубины, такой глубины, о которой сами люди даже не подозревали, эти случайные взгляды ее затягивали, она поспешно отводила глаза, но и этих секунд было достаточно. Для нее изменились и звуки, какая там консерватория, какой «концерт для фортепьяно с оркестром»: трамвай грохотал над ней, как апокалипсис, птицы рассаживались прямо у нее в голове, чтобы поговорить о Библии или о «Капитале» Маркса, она буквально слышала их реплики, и они ее иногда ужасали, а иногда смешили. Когда приходил вечер, а за ним ночь, она начинала слышать буквально все, что происходило не только в соседних комнатах, но и во всем доме, а ведь ее отделяли коридоры, стены и квадратные метры, и другие комнаты, и опять толстые стены, но она все равно слышала, как встает ночью с постели жена капитана Новикова, как она перебирает его вещи на столе (зачем?), прижимается к горячему телу мужа, огромному здоровому телу, и заставляет его перевернуться на бок, чтобы он не храпел. Пораженная этими яркими картинами, которые она не видела, но слышала, Светлана Ивановна вскакивала в страшном возбуждении и выходила в сад, потому что слышать весь дом было нестерпимо, – но она все равно слышала: и кашель, и стон, и сладостные муки любви, и, чтобы не слышать, она стала покидать дом в ночное время.
Днем вокруг нее были хотя бы другие, официальные звуки. Они не позволяли ей так глубоко погружаться в мир человеческих отношений, а ночью этот мир открывался перед ней чересчур откровенно, и она его стеснялась и боялась, как боялась глаз прохожих и боялась теперь свинцового неба над Площадью Борьбы, над садом Туберкулезного института, она накидывала пальто, надевала туфли и шла, и шла, и шла…
Впервые выйдя ночью к Самотечному бульвару через этот самый сад, она вдохнула свежий воздух с горьковатым привкусом (шел сентябрь) и глубоко вздохнула – здесь ей было лучше!
Она шла по аллее, в темноте чувствуя взглядом и хорошо слыша шуршание травы, удивленные взмахи веток, обходя кучи мусора, принимая на себя кошачьи взгляды (все-таки они были не такие тяжелые, как у людей, хотя и светящиеся в темноте), – и понимала, что теперь так будет всегда.
Под утро, когда посветлело небо и она нашла себя уже где-то в районе Старой Басманной, Зайтаг вдруг поняла, что так теперь действительно будет всегда, что она стала отдельным человеком, который видит и слышит не как все, чувствует иначе, и у которого свое, отдельное пространство и время. Сделав это открытие, она почему-то засмеялась, но не истерически, а даже радостно, влажный холодный до озноба воздух сентябрьского раннего утра, облегавший ее фигуру, рассеивался на тонкие слои, это был слоистый, не цельный, состоящий из каких-то тонких пластин мир. Пластины были… розоватыми, наверное, да, скорее розоватыми, не каким-то нездоровым, активным, слишком телесно-розовым цветом, но слегка приглушенным, а солнце, которое выплывало постепенно из-за края крыш, было черноватым, и она могла раздвинуть этот мир рукой совершенно свободно, чтобы войти внутрь, в нишу, где было прохладно и спокойно, но она не хотела ни в какую нишу, а просто шла дальше.
Да, мир, открывавшийся в эти первые недели, был ей незнаком, он был похожим на тот, ее прежний мир, но только отчасти. Плотность звуков в нем бывала невыносимой, так же как и невесомость вещей и предметов, и только одно помогло ей в нем удержаться и к нему привыкнуть – это был Лешенька.
В начале августа он вернулся из Кратова (сама она с «группой», конечно, не поехала), и начались трудные, но важные дни привыкания, – теперь каждый шаг давался ей с гораздо бо́льшим трудом.
Именно тогда, в августе 1930 года, она ясно осознала, насколько тяжелее ей стало двигаться и делать самые простые вещи. Пол в комнатах она теперь мыла по два часа. Приготовление борща обдумывала задолго, медленно расставляя в голове привычные стадии – сварить свеклу, очистить и порезать лук, поджарить, положить в кипящую воду. Она читала по тетради рецепты, чтобы не забыть ничего, – и плакала от бессилия. Но, слава богу, сын этого не замечал.
Наконец началась школа, и ей стало полегче.
Теперь она могла просто сидеть на работе и смотреть в стену.
Ей тогда исполнилось тридцать два года. Она родилась в 1898-м. Этот хвостик в два года, зацепившийся в прошлом веке, почему-то не давал ей покоя, он казался чем-то стыдным, компрометирующим, как будто этот хвостик в два года сообщал всем о ее непролетарском происхождении…
Ее отцу, прибалтийскому немцу по рождению, Ивану Зайтагу принадлежало полдома в Вышеславцевом переулке, где они жили одни, хотя когда-то отец собирался сдавать комнаты на втором этаже, подселять жильцов, но ничего из этого не получилось – он не успел.
Отец имел маленький магазинчик на Мясницкой, вход через арку с улицы, табличка была мелкая, дешевая, отец вообще был скуповат, суховат, необщителен, в магазине, одна половина которого торговала фарфором и фаянсом, другая – кухонно-скобяными изделиями, торговля шла с переменным успехом, но магазин приносил доход, и возможно, именно благодаря скуповатости Ивана Зайтага коммерческая удача ему сопутствовала. Наконец, в 1913 году, взяв банковскую ссуду, он купил эти полдома, и они переехали из далекого пригорода – Купавны – в Москву.
В сущности, в этом и состояла его главная мечта: чтобы дочь получила образование и познакомилась с приличными людьми. Дело в том, что, будучи прибалтийским немцем, сам Иван Иоганнович Зайтаг не имел никакого наследства вообще, никакой семейной собственности, никакого родительского капитала – в годы неурожая все забрали бароны, которых он вспоминал недобрым словом, а может быть, его родители вовсе и не были немцами, а он скрывал это от нее (зачем?), а были они, например, простыми латгальцами или чухонцами, кто их там разберет.
Мать Светланы Ивановны погибла от скоротечной болезни, братьев и сестер не было, другие родственники жили не здесь – словом, они с отцом были в этом мире одни. Поэтому переезд из маленького домика в Купавне во 2-й Вышеславцев переулок стал самым главным событием первой половины ее юности. В 1913 году они переехали, и она пошла в частную женскую гимназию Алфёровых (на Плющихе) – отец сам возил ее туда на извозчике. В доме появилась новая прислуга, стали приходить гости, она подружилась с девочками из гимназии и порой гостила у них – то в Москве, то за городом.
Это были счастливые месяцы, которые быстро кончились вместе с войной.
В сентябре 1914-го начались погромы немецких магазинов охотнорядцами и другими патриотически настроенными гражданами. Отец откровенно рассказал ей о своих страхах – больше было не с кем поделиться, хотя Светлана Ивановна была еще подростком. Табличку, пусть крошечную и дешевую, патриотически настроенные граждане сорвали и разбили. Разбили и витрину, хотя она тоже была дешевая. Возможно, все это провернули соседи-купцы, отцовские конкуренты, нанявшие кого-то для грязного дела. Лавку от страха отец тут же закрыл и сразу открыл другую небольшую торговлю на рынке у Арбатских ворот – уже безо всякой вывески. Полицмейстер потребовал от него встать на учет как немца, и отец беспрекословно встал.
Жизнь продолжалась, но из гимназии Зайтаг ушла – однажды, найдя в учебнике оскорбительную записку, тоже по поводу национальности, она попросила отца придумать что-то другое с образованием, и он с облегчением согласился: Алфёровская гимназия обходилась ему слишком дорого.
Не стало у них и прислуги. Светлана Ивановна сама теперь больше времени уделяла домашним делам. К ней приходили на дом учителя – студенты, многие из которых говорили ей отчаянные комплименты, но это ее почему-то оскорбляло, и она увольняла одних и нанимала других.
Все как-то скомкалось…
В 1913 году (или в 1914-м) у Александровской площади баронесса Корф построила на своем участке огромный и неказистый доходный дом (иногда его почему-то называли «кооперативным») в пять этажей. Дом как будто бы плыл над землей, немного странной формы, отдаленно похожий на корабль, и был виден отовсюду – соответственно, с его крыши тоже была видна, конечно же, «вся Москва»: старинный шпиль Сухаревой башни, красно-кирпичные водокачки у Крестовского моста, похожие на крепость, из тех, что рисуют в детских книжках, – этот дом утопал в саду, который примыкал к мрачному зданию Туберкулезного института, и осенью шум листвы и сухих веток становился таким огромным и многозначительным, что проходить мимо сада было как-то тревожно. А рядом с этим огромным садом, в маленьком особнячке с маленьким флигельком жила сама баронесса, которая редко, очень редко выезжала в экипаже в гости или по делам, вызывая всяческие кривотолки – о своих знатных родственниках, о большом наследстве, вложенном теперь в эту дорогую недвижимость, в «кооперативные квартиры», о далеких наследниках, ради которых, должно быть, все и было затеяно… Но вскоре все эти разговоры затихли, баронесса угасла, наследники потерялись, теперь это был просто один из новых московских домов, построенных аккурат перед войной и населенных уверенными в себе людьми, твердо стоящими на ногах, – адвокатами, инженерами, преподавателями и докторами. Частично они выкупали квартиры, а другая часть жильцов платила арендную плату, только теперь все это было неважно – потому что именно тогда, в 1914 году, когда толпа патриотично настроенных горожан пошла громить немецкие заведения (а их было немало по всему городу), этот густонаселенный, свежий, даже горячий, как из печки, и очень обустроенный большой мир Москвы дал огромную трещину. И быстро засох.
Александровскую площадь переименовали в Площадь Борьбы после октябрьских событий 1917 года, во время которых и погиб отец Светланы Ивановны.
Погиб он глупо, возвращаясь домой, – он спешил, поскольку волновался за дочь (возможно, задержись он по своим делам хоть на полчаса, остался бы жив), и не дойдя до дома буквально несколько сот шагов; кооперативный дом находился от их полудомика во 2-м Вышеславцевом переулке буквально в десяти минутах ходьбы, и она никак не могла понять, почему он не взял извозчика, если было так опасно, почему спрыгнул с конки именно здесь, где звучали выстрелы, – но да, он сорвался с места, помчался, спрыгнул, а здесь пошел пешком – и тут же попал под обстрел.
Стреляли с двух сторон: рабочие отряды с окраинных заводов, повинуясь приказу Совета, пробивались через заставы в центр, а немногочисленные жандармские патрули и юнкера отбивались (никакой регулярной армии в городе не было), – и те и другие стреляли из легких пушек шрапнелью, а не снарядами, они палили из винтовок по головам и поверх голов, но и этого хватило – перестрелка в городе опасна именно тем, что здесь много каменных поверхностей. Александровская площадь была замощена брусчаткой, крупным булыжником, а возможно пуля отлетела от стены кооперативного дома, а возможно отец просто попал под шальной выстрел – теперь уже было не важно.
Светлана Ивановна искала отца недолго, урядник и вахмистр, она не разбиралась в чинах всех этих людей, которых еще не перебили поодиночке рабочие и которые еще не прятались по углам, привезли его тело из морга в пролетке, найдя в кармане какие-то документы или опознав по фотографиям, которые имелись тогда в участках, и долго сидели над телом, объясняя ей, как теперь быть. Оба они были не в силах уйти, потому что вид ее, наверное, был совершенно ужасен – она сидела в пальто, поскольку прошедшие два дня просто ходила по улицам и искала его, ничего не ела, кашляла от усталости, ей не к кому было обратиться, ну не к репетиторам же, ей было девятнадцать лет, и два этих пожилых усатых дядьки, пропахшие табаком, кожей и невыносимым казенным духом, в пыльных сапогах, при револьверах и шашках, испуганные не меньше, чем она, оказались единственными ангелами, прилетевшими на ее зов. И они быстро распорядились насчет священника, насчет похорон, и Зайтага похоронили бесплатно,
Постепенно Светлана Ивановна устала от этих отпеваний, они перестали приносить ей успокоение, и она стала разбираться с бумагами отца, надеясь найти в них какую-то новую правду. А может быть, и помощь. Помощи никакой от этих бумаг, конечно, не было, но открылось немало любопытного. Отец состоял членом прорвы различных обществ и организаций. Он как будто нарочно собирал коллекцию этих бесполезных свидетельств и подписных листов, чтобы сводить ее с ума жуткими январскими ночами 1918 года – она перебирала их с ненавистью, но и с каким-то даже страстным любованием – боже мой, повторяла она про себя, какой же непроходимый дурак: Иван Зайтаг был членом попечительского совета Александровского института благородных девиц, наверняка имея в виду, что когда-нибудь и она вольется в их ряды, этих самых благородных девиц, он был членом московского охотничьего и московского хорового общества, хотя не занимался в жизни ни тем ни другим (или она чего-то не знала?), он был членом общества друзей Московской консерватории и давал деньги на психиатрическую клинику, он покровительствовал обществу купеческих приказчиков в Старосадском переулке и ходил на заседания Московской городской думы в качестве ее
Весь этот мир исчез в одно мгновенье, безо всякого следа.
Эта невероятно подробная, состоявшая из тысяч мелких деталей, цельная и могучая конструкция быстро рассыпа́лась – и хотя основное, так сказать, коренное население Москвы не верило в это, не желало верить и упорно цеплялось за прежнее, сама Светлана Ивановна поняла это раньше других, еще в тот момент, когда нашла у себя в учебнике записку с единственным словом «колбаса» (имелась в виду немецкая, конечно же, колбаса), когда услышала от отца, как два человека вошли в лавку и разбили
Но, разбирая бумаги отца, найденные в его секретере, она обнаружила нечто интересное: еще один подписной лист на строительство какой-то больницы, в котором вдруг увидела знакомый адрес – один из подписантов жил на Александровской площади, в том самом доме баронессы Корф, мимо которого она часто ходила, и фамилия его была Терещенко. Он очень удивился, когда она робко позвонила в дверь, потом сказал, что с господином Зайтагом не был знаком, но глубоко сочувствует ее горю, и просто предложил ей чаю. Зайдя к Терещенко, она сразу поняла, что всегда хотела попасть в этот дом-корабль и выглянуть из его окна. Это был, как Светлана Ивановна поняла потом, не просто дом, а дом разбитых надежд, похожий на нее саму, на ее нелепую, так рано оборвавшуюся первую судьбу. Но ведь то же самое можно было сказать и обо всех остальных его жильцах, о том же Терещенко, с которым она вдруг подружилась и однажды осталась у него ночевать, поскольку ей стало страшно идти домой, – одним словом, сбылась ее мечта посмотреть на «всю Москву» из высокого окна этого дома: дом, как океанский корабль, носом врезающийся в шумящий сад Туберкулезного института, возвышался не просто над Марьиной Рощей, Новосущевской улицей, Камер-Коллежским валом, Лазаревским кладбищем, над шпилями церквей, которые почти достигали его высоты (а он был на холме и смотрел на них поэтому горделиво), нет, он возвышался и над ее судьбой – да и над судьбой любого человека, и это было странно – ведь это всего лишь дом, но трепещущая зелень садов, бесконечно уходящих к Екатерининской и Самотеке, ее поразила…
Она сидела на коленях у экономиста Терещенко и целовала его в мягкие теплые губы, как будто делала это всегда.
Назавтра она принесла из дома постельное белье и ночную рубашку.
Так – на несколько лет – она стала жилицей и узнала о судьбе многих других жильцов.
Терещенко очень поначалу ее стеснялся.
То есть да, конечно, он был очень рад и даже увлечен, но ночью, когда ему нужно было покурить или выйти по малой нужде, он, долго пыхтя, совершая нелепые медленные движения в темноте и опасаясь ее разбудить, опасаясь зажечь лампу или отдернуть штору, вдруг наталкивался на какой-нибудь стул, и все начинало грохотать, звенеть, и она окончательно просыпалась и, видя его уже в штанах и даже в накинутой рубашке, при этом с босыми ногами, потому что тапочек в темноте он найти не мог, краснела от стеснения сама, его стеснение передавалось ей, она громко шептала, чтобы он включил свет и не мучился, но он упрямо отказывался, чтобы она его не увидела. Точно так же он упрямо отказывался сохранить свет, хотя бы от ночника, от хоть какой-нибудь завалящей лампочки, хотя бы от газового фонаря за окном, и ложился вместе с ней лишь в кромешной полной темноте, плотно задернув шторы, то есть опять стеснялся… Он как-то быстро ее раскусил, он понял, что ей просто в эти месяцы было
Так или иначе, она прожила в этом доме несколько лет, потеряла невинность (видимо, в этом и был смысл нелепого и горестного разбирания отцовских бумаг, в которых она нашла адрес Терещенко) и успела многое узнать о его жильцах.
Жильцы, конечно, довольно часто менялись в те годы – в этом доме и раньше жили доктора, но в отдельных квартирах (как, например, доктор Иванов или доктор Вокач), с домочадцами и прислугой, занимая по четыре, по пять комнат; а сейчас частный доктор Кауфман – специалист по кожным и венерическим болезням – занимает с семьей лишь две комнаты из пяти, то есть живет в коммунальной квартире после уплотнения. В них он и принимал больных, и жил, это притом что поселился он в бывшей квартире своего двоюродного дяди, коммерсанта и держателя акций Мееровича, который в 1920 году выехал для поправления здоровья в Румынию. Остальные комнаты бывшей квартиры Мееровича занимали совсем другие люди – как родственники доктора Кауфмана, так и совершенно ему чужие.
Уплотнение происходило невероятно быстрыми темпами, причем в нем не было никакой системы – а только прихоть судьбы и роковая случайность. Впрочем, до середины тридцатых годов действовала система так называемого добровольного уплотнения – можно было прописать к себе в квартиру родственников, даже дальних.
Вообще же понять что-либо с этим уплотнением было невозможно.
Например, в квартире 23 по-прежнему жил инженер-архитектор Покровский – тот самый, что когда-то построил этот дом по заказу баронессы Корф, – с выводком маленьких испуганных дочерей, а буквально напротив него, в одной из комнат огромной квартиры 24, жил Володька Безлесный, это был настоящий вор-аристократ, про которого все в доме знали, что он вор, почтительно здоровались и проходили мимо, внутренне поджавшись, а он был изысканно-вежлив и холодно-внимателен. Впрочем, далеко не все его боялись в бывшем доме баронессы Корф.
Не боялся его дворник Мустафа Обляков – который продолжал ходить в фартуке и со старорежимной царской бляхой, «осколок прежних времен», как презрительно называл его вор Безлесный. Мустафа вежливо (и низко) кланялся всем врачам (Кауфману, Вокачу, Иванову), архитектору Покровскому и его жене, экономисту Терещенко, юристу Дорошу и другим людям, в которых он признавал благородство происхождения, Мустафа снисходительно кивал нэпманам и прочей «новой знати», их он не признавал, даже если они выезжали на лакированных пролетках, носили дорогие костюмы и щеголяли новенькими карманными часами, на прежних жильцов из кооперативного дома они все равно не были похожи – и Мустафа справедливо считал их богатство и положение недолговечными, а спесь излишней, но исправно кланялся, помогал этим новым господам по мелочи и охотно получал на чай, а вот к тем, кто заселился в доме совсем недавно, ко всем этим сторожам и фельдшерицам Туберкулезного института, сапожникам, ремесленникам, рабочим, людям неопределенного рода занятий, вечно пьяным и куролесящим в квартирах, их вечно беременным женам, то есть ко всем въехавшим в дом недавно – Мустафа относился по-другому, он ими брезговал, он равнодушно смотрел мимо и порой не здоровался… Они отвечали ему злой насмешкой, но он их не боялся.
Не боялся он их до такой степени, что когда вор Володька Безлесный нагло ограбил добрейшего доктора Кауфмана, забравшись к нему по карнизу (а перед этим сходив к нему с визитом, как бы посоветоваться насчет подруги, а на самом деле – запомнить расположение мебели и присмотреть вещи) – Мустафа просто вскрыл дверь в его комнату, обнаружил вещи доктора и
Это было немыслимое событие, когда весь дом замер от ужаса, всем казалось, что вор зарежет дворника той же ночью, но все обошлось, Мустафа отдал вещи доктору, тот принял с благодарностью, а потом Безлесный сам зашел (во второй раз) в докторскую квартиру – и принес извинения.
– Извините, Самуил Борисович, – ослепительно улыбаясь, сказал Володька, ероша жесткую шевелюру, – бес попутал. У своих не берем, но… Мать заболела, деньги нужны, вот я и…
– Может быть, вам дать взаймы? – спокойно спросил Кауфман, а Володька покраснел и ретировался.
В чем сила Мустафы – понять было непросто.
Светлана Ивановна Зайтаг сильно интересовалась этим вопросом и не раз спрашивала мнения у сожителя Терещенко.
– Это же вопрос экономический, – меланхолично отвечал ей Терещенко, жуя за завтраком яичницу и подтверждая этим ответом, что специалист подобен флюсу. – Ну вот представь, лапочка, этих новых жильцов, которых становится все больше и больше с каждым годом, они все стены исписали в подъезде похабными словами, выкидывают мусор на лестничной клетке, спасибо, что не срут там же, в 16-й квартире уже проживает десять человек вместо трех, в 18-й – двенадцать, в 24-й – восемнадцать; представь себе, что будет с домом, если не будет в нем Мустафы, – он сгорит, превратится в руины, а куда в таком случае денется сам Мустафа, ему просто некуда будет пойти, ведь, кроме его каморки, у него другого жилья в Москве нет… Человек живет своими экономическими интересами. Мустафа не какой-нибудь там Геракл, совершающий очередной сто двадцать третий подвиг, он заботится лишь о себе… Понимаешь?
Но этот ответ, каждый раз повторяемый экономистом Терещенко на разные лады, Зайтаг совершенно не удовлетворял. Ей казалось, что в этой силе Мустафы есть что-то непостижимое.
А вот в силе Марьи Семеновны из восьмой квартиры ничего загадочного и непостижимого, конечно, не было. Она, Марья Семеновна, была доносчицей, и ее боялся весь дом. (Весь, кроме Мустафы.)
Марья Семеновна следила за всеми и обо всех все знала.
Когда Марья Семеновна слышала шум на лестнице, она просто выходила из своей квартиры, не заперев двери, и терпеливо ждала, пока этот человек пройдет мимо нее, сопровождая пристальным и даже пронзительным взглядом. Первой она никогда не заговаривала – как правило, смущенные жильцы делали это сами. Они – проходя два пролета по лестнице – успевали ей выложить буквально все: кто к кому и откуда приехал (а приезжали в Москву к родственникам многие, и оставались надолго), кто чем заболел и чем лечился, что за шум был вчера (а шуму становилось все больше), почем куплен хлеб в магазине и какие праздники собираются отмечать.
Она состояла в коротких сношениях с домоуправлением (не имея при том никакой формальной должности в нем) и строго следила за пропиской и выпиской.
Когда сапожник Васильев запивал и начинал слишком бить жену (то есть он и так ее бил, и все это знали, но в особых случаях звуки битья становились настолько страшными, а вой побитой настолько утробным и громким, что спать и жить уже не было никакой возможности) – так вот, в этих случаях вызывали дворника Мустафу, он, грохоча сапогами, поднимался по лестнице, взламывал дверь стамеской или топориком, с трудом отрывал Васильева от жены и окатывал ведром холодной воды, при необходимости несильно давал в зубы. Но иногда и это не помогало, и Васильев отпихивался и продолжал бушевать, и вот тогда из строя зевак выступала сама Марья Семеновна, зловеще шипя, произносила заветную фразу:
– Васильев, я тебя выселю, сука, учти!
И огромный страшный мужик вдруг обмякал. И Мустафа волок его в свою каморку, чтобы проспался на холодке.
Словом, Мустафа и Марья Семеновна – это были сила старая и сила новая. Но почему-то обе эти силы друг с другом не враждовали. Хотя и не любили друг друга.
Зайтаг ловила момент, чтобы увидеть, как они здороваются, и наконец у нее это получилось – Мустафа, увидев выходящую из дома Марью Семеновну, бросил подметать и картинно уткнулся подбородком в свои кулаки, сжимавшие верхнюю часть метлы, она же, несколько подбоченясь, замедлила шаг:
– Куда идешь? – спросил Мустафа, пронзив взглядом новую силу.
А новая сила ответила, кисло осклабясь, – силе старой:
– В домоуправление, передать чего от тебя?
– Я сам передам… – буркнул Мустафа и отвернулся.
Пораженная увиденной сценой, Светлана Ивановна долго размышляла над символическим значением этих простых слов, но потом ее отвлекли другие дела.
Сама она Марью Семеновну почти не боялась – но только лишь потому, что не считала себя полноправной жилицей. Ей нечего было терять, кроме своих цепей, как самому пролетариату. Когда они впервые столкнулись на лестнице (Марья Семеновна долго и терпеливо ждала, пока она дойдет до третьего этажа), – Зайтаг побледнела, опасаясь чего-то очень неприятного. Но, оглядев ее с головы до ног, Марья Семеновна просто и без выражения сказала:
– Вам нужно зарегистрироваться, женщина. Такой у нас порядок.
– Но я здесь не живу! – вспыхнула Зайтаг. – Я живу в другом месте.
Такого ответа Марья Семеновна почему-то не ожидала.
– И что же вы здесь делаете, в таком случае? – немного покраснев, спросила она.
– Прихожу в гости…
Повисла пауза.
Марья Семеновна тяжело смотрела на новую жилицу, которая явно выскальзывала из сферы ее влияния с помощью какого-то глупого фокуса.
– Смотрите у меня, – сказала она наконец и отступила. – Не нарушайте порядок.
После этого разговора Терещенко (а был он далеко не таким равнодушным или рассеянным человеком, каким казался на первый взгляд, напротив, был порой весьма горяч) пошел жаловаться на Марью Семеновну в контору домоуправления.
Поскольку в его кармане было удостоверение важного учреждения, в котором он служил, держаться он решил нагло и напористо.
Описав ситуацию, Терещенко спросил у начальника:
– А кто она, собственно, такая?
Начальник покраснел и, отведя глаза, неохотно вымолвил:
– Да никто… Общественница, понимаете?
Терещенко не нашелся, что ответить по существу, пробурчал себе под нос насчет того, что пусть не лезет не в свое дело, и захлопнул за собой дверь, а начальник домоуправления тяжело вздохнул.
В доме было пятьдесят квартир.
Уплотнение часто происходило буквально на глазах Светланы Ивановны Зайтаг. Практически раз в месяц, а то и чаще, в дом вселялись новые жильцы. Некоторые приходили сами, просто стучали в дверь и показывали свой ордер (как правило, прежние жильцы были заранее предупреждены). Иногда вместе с новыми жильцами приходил кто-то из домоуправления или милиционер.
В Москве был широко известен мрачный апокриф, или нехороший анекдот, который на самом деле имел место в жизни. Апокриф был такой. Семья рабочего-коммуниста вселилась в профессорскую квартиру и прожила в ней несколько месяцев или даже лет. В свою очередь, профессорская семья была столь угнетена этим новым соседством, беспрерывным скандалом на кухонной почве, разнообразными унижениями со стороны семьи рабочего-коммуниста, его жены, детей, матери и тещи, что не выдержала и добилась от своего главы (то есть профессора), чтобы он пошел «на самый верх» и настоял на выселении рабочего. Профессор был видным ученым, в новой системе образования и культуры тоже занимал какой-то важный пост, и это ему невероятным образом удалось.
Но когда происходило выселение, сошедший с ума от ярости рабочий-коммунист, несмотря на присутствие милиционера, выхватил свой именной пролетарский пистолет времен Гражданской войны и убил профессора наповал выстрелом в голову.
Этот трагический, почти шекспировский случай облетел всю Москву, и Светлана Ивановна Зайтаг о нем тоже знала.
Однако процесс уплотнения – который она видела своими собственными глазами – далеко не всегда принимал столь эпические формы. Все происходило незаметно, естественно, мелкими, даже мельчайшими шагами. Уже буквально через несколько месяцев после октябрьских событий 1917 года, в результате которых она (Светлана Ивановна) осталась сиротой, стало очевидно, что все эти прекрасные огромные комнаты, прихожие, спальни, столовые, невероятно роскошные коридоры, все эти кухни и комнаты для прислуги, вся эта архитектура достатка и здоровой жизни – она совсем не для этого времени.
Светлана Ивановна прекрасно помнила, как, зайдя (совершенно случайно), к своей гимназической подруге Лисицыной, в районе Арбата, где-то между 1918 и 1919 годом, была потрясена увиденным: голые пустые комнаты без мебели, которую сожгли на дрова, с детской комнатой, оборудованной в ванной, потому что там теплее и удобнее купать малыша, с бельевыми веревками, висящими в столовой, разбитыми окнами, которые были заткнуты подушками и коврами, ну и прочее, прочее, прочее. Уже тогда в этой огромной квартире профессоров Московской консерватории поселились разные люди – родственники из далеких углов империи, которые приехали в Москву, спасаясь от ужасов войны, кругом стояли их неразобранные тюки и чемоданы, было непонятно, надолго ли приехали эти родственники, или они поедут куда-то дальше, в другие страны, квартира уже тогда фактически стала коммунальной. Светлана Ивановна посидела немного и, выпив с Лисицыной чаю с морковными конфетами, благоразумно ретировалась – здесь и без нее было очень много людей.
В Москву стало приезжать все больше и больше этих новых жителей, потом хлынул полноводный целый человеческий поток, а старые люди все чаще куда-то уезжали, и процесс уплотнения пошел еще веселее.
Что уж говорить о пролетариате, который имел полное право шагнуть из бараков и рабочих казарм к новой прекрасной жизни, что уж говорить о различных милиционерах и служащих и прочих представителях власти, нэпманах и домработницах, что уж говорить о сестрах и санитарах Туберкулезного института, – все они имели (должны были иметь) в треугольном кооперативном доме на Площади Борьбы свое право.
Большие (слишком большие) комнаты были разделены перегородками, кухни – тоже разделены на некие «зоны», где стояли небольшие столики, накрытые клеенкой, и вонючие примусы. Двери на черную угольную лестницу в большинстве своем были заколочены (хотя в некоторых квартирах дровяные плиты еще работали, и возле этих квартир на черной лестнице вечно валялись щепки), стены подъезда исписаны надписями, в основном ругательного свойства, оконные стекла закоптились, а двери в квартирах и комнатах, которые то и дело ломали, вскрывали и снова укрепляли, вставляя новые замки, выглядели странно, новая беспородная мебель соседствовала со старой, породистой, но, пожалуй, главное, что произошло в бывшем доме баронессы Корф, – это страшное немыслимое смешение всех нравов, всех культур, языков и порядков.
Набожные сестры Любимовские, жившие теперь в бывшей квартире инженера Когана, ставили лампадку перед иконой и молились, в то время как Марья Семеновна подслушивала и строчила свои доносы. Все это не то чтобы очень удивляло Светлану Ивановну Зайтаг – но было любопытно.
Сама она жила тогда совсем другими проблемами: ей хотелось понять, готов ли экономист Терещенко иметь от нее ребенка? А когда Алешенька все-таки родился, она уже хотела понять, будет ли Терещенко теперь ей мужем или просто отцом ее ребенка? А ведь она по-прежнему жила у себя, во 2-м Вышеславцевом переулке, где была ее родительская квартира, а верней, теперь уже комната, потому что уплотнение, разумеется, коснулось и ее, и отношения их с Терещенко имели довольно странный характер, потому что – то он приходил к ней в гости, то она к нему, но жить вместе у них не получалось, и в одной комнате, и в другой пространство было небольшим, оно было малым, слишком малым для целой семьи, а когда она спрашивала у экономиста Терещенко, не дадут ли ему на его важной службе в важном учреждении какую-нибудь другую квартиру, соответствующую его статусу и вкладу в общее пролетарское дело, – он багровел, страшно напрягался и уходил гулять, чтобы не накричать и не сорваться. Ей тогда становилось совсем страшно и неуютно, и она убегала к себе, во 2-й Вышеславцев переулок.
В квартире 34 – там, где принимал ее доктор Кауфман, – жил Соломон Матвеевич, чудной старик с огромной черной бородой, отец доктора Кауфмана, правоверный иудей. (Она часто видела его во 2-м Вышеславцевом переулке, когда он проходил мимо ее дома в синагогу – поскольку синагога была по соседству, отделенная от их сада лишь старым деревянным забором.) Утром он молился, и это слышали все соседи. Он прикрывался шелковым талесом, распевая свои гимны и просьбы к Богу, стоя на коленях и раскачиваясь.
В доме на Площади Борьбы (несмотря на то, что это был не барак и не казарма) трудно было что-нибудь скрыть – и об этих иудейских молитвах знали все, включая, конечно, и Марью Семеновну. Марья Семеновна, разумеется, знала о вредных привычках старика Кауфмана с этими иудейскими молитвами, и про иконки и лампадки набожных сестер Любимовских, и про многих сестер и нянечек Туберкулезного института, которые также ходили в церковь – либо в храм возле Лазаревского кладбища, либо поближе, к Селезнёвке, либо совсем уж в ближайшую церковку – при больнице, все это поведение, конечно же, новой властью не поощрялось, но проступок был столь мал и ничтожен, что Марья Семеновна лишь записывала его в какие-то одной ей ведомые анналы, тетради и гроссбухи, чтобы, сложив затем все плюсы и минусы, вывести некую общую составляющую.
Старик Кауфман и без своей утренней молитвы и прочего соблюдения норм иудейской религии был жильцом весьма экзотическим.
Его высокий рост, огромная лохматая борода, серебристо-седая с вкраплениями черного, с завитушками и колтунами, с застрявшими крошками и вьющимися отдельными волосами, забиравшимися под пуговицы, с другими волосами, выходящими также из носа и ушей, – его засаленный сюртук, надеваемый по праздничными дням, и пальто с крылаткой, его трость, его ошеломленный вид, когда он переходил площадь перед трамваем в пасхальные дни, наперерез богомольцам, его навязчивый французский язык и неумение вступать в отношения с людьми – все это казалось Светлане Ивановне Зайтаг каким-то карикатурным. При этом он был неким странным связующим элементом между одной частью жильцов дома и второй, он был ни там и ни здесь, он появился в доме в двадцатых годах, но был как бы совсем из прошлого, он был над всеми и не был ни с кем, все возможные неправильности и недостатки жильцов были ничто по сравнению с его неправильностями и недостатками, с его нежеланием жить сегодняшней жизнью. Приглядываясь к старику Кауфману, она поняла, что их всех, таких разных, что-то связывало. Этот дом, этот быт – словом, что-то, какой-то
И постепенно, как она чувствовала, этот клей схватывался все сильнее, постепенно они все становились каким-то общим телом, жильцы этого дома на бывшей Александровской площади, они были разнородным телом, но общим, как если бы был один человек, состоявший из разных, противоположных элементов, например из железа и дерева, и вот этот железно-деревянный человек или, скажем, человек, сделанный из бумаги и кислоты, он постепенно, изумляясь сам себе, постепенно научился бы ходить, говорить, дышать, пускать дым колечками – словом, жить. Так и дом на Площади Борьбы – вместе с Мустафой Обляковым и Марьей Семеновной, Терещенко и доктором Вокачем, Светланой Ивановной и сапожником Васильевым, – он становился все более округлым и замкнутым, становился ульем или муравейником, то есть живым естественным организмом, как бы примиряясь сам с собой, и это было невыразимо странно…
Терещенко обычно засыпал первым, а Светлана Ивановна еще долго не могла заснуть, пытаясь не шевелиться, чтобы не разбудить его, лежала на спине, перебирая в уме разные мысли: мысли были в лучшем случае печальные, а чаще тревожные и неприятные – про Алешеньку, его болезни и его будущее, про то, нужно ли ей выходить замуж (ведь Терещенко отчего-то не предлагал), про несчастного отца и про то, что он уже ничего этого не увидит (и, может быть, хорошо), и вот наконец мысли перемещались в привычную для нее область – она уже не думала, а лежала и представляла весь дом, дом-корабль, он был весь под ней (кроме последнего этажа), и вот она заглядывала в квартиры, понимая, что поступает нехорошо, но не в силах от этого избавиться.
Так вот, этот самый клей: общая жизнь жильцов, их совместный быт и совместный труд по обживанию самих себя, обживанию пространства и времени – все это проступало постепенно, и только, наверное, к концу двадцатых годов стало окончательно ясно, что помимо вопиющих различий между ними есть и общее, что они притерлись друг к другу и стали гораздо более общим телом, чем думали раньше, – как будто жители одной планеты или одного острова.
Это стало ей ясно из самых разных процедур или, скорее, навыков жизни, которые сделались у них совместными, тоже общими, и вошли в привычку – как вошли в привычку дежурства по уборке квартиры или списывание показаний электросчетчика, – ну, например, вошло в привычку у всех (почти без исключения, даже у вечно битой жены сапожника Васильева) покупать молоко, сметану, овощи у разносчиков с Минаевского рынка (они обходили квартиры по очереди, предлагая свой товар, торгуясь за копейки и оглашая двор криками), сама Светлана Ивановна обожала летними утрами вынимать из грязного ящика зеленщика свеклу или картошку или отбирать наощупь бутылку, самую прохладную, со свежим молоком; а другой общей привычкой стали похороны – чем больше становилось в доме людей, тем чаще происходили похороны, причем иногда они бывали горькими и торжественными, ведь люди уходили не только по старости и болезни, так было, когда умерла Люся, жена нэпмана Мееровича, она задушилась шарфом в шкафу, не выдержав мучивших ее болей в голове, доктор Вокач говорил, что ее вовремя не отдали в клинику, но все равно в доме ощущалось горе – Люся была совсем молода, и многие ее знали девочкой; главным образом, похороны ощущались как общее дело из-за присущих им ритуалов – катафалка, черного или красного (красного, если хоронят члена партии), с парой лошадей, украшенных плюмажем (тоже черным), и возницей в засаленном сюртуке и цилиндре. Играет духовой оркестр, выносят гроб, ставят на табуреты, заранее принесенные из дома, выходят заплаканные вдова и дети – все это не просто зрелище или ритуал, а жизнь, которая вдруг очевидно становится общей и острой.
Светлана Ивановна всегда участвовала в прощании.
Ее саму уплотняли по-разному. В зиму с восемнадцатого на девятнадцатый год (голодную и страшную, надо сказать, зиму) к ней подселяли то служащих государственной аптеки, то целую семью, бежавшую от белогвардейцев (причем в ордере так и было написано, она сама прочитала это несколько раз, пытаясь запомнить диковинную формулировку), – но они быстро съехали, вернувшись в родные места, где уже не было белогвардейцев, или вовсе расставшись с советской Россией, подселяли то рабочего, то служащего, то чекиста…
Один чекист, въехавший в ее бывшие комнаты уже ближе к двадцатому году, был невероятно предупредителен, обещал, что нисколько ее не обеспокоит, выражался буквально как персонаж Чехова или Леонида Андреева – бурно, витиевато, красиво, но в какой-то момент выяснилось, что он выпивает по вечерам и водит гостей – гостями были какие-то довольно дорого одетые женщины, которые оставались на ночь и орали то ли от боли, то ли от удовольствия, Светлане Ивановне это было нестерпимо, и она просила наутро вести себя потише, чекист краснел и страшно извинялся.
Но потом как-то вдруг взял и съехал.
В тридцать первом году к ней подселили семью Каневских… Но до этого произошли важные события в ее жизни.
Это было так – к концу двадцатых годов экономист Терещенко, отец ее ребенка, начал жить как-то заметно лучше.
В доме у них не переводились хорошие вещи – конфеты, дорогая копченая рыба, иностранные папиросы, появилась даже кухарка, готовившая разные пироги и разносолы, сам Терещенко стал одеваться в костюмы и чесучовые пиджаки, покупать ей платья и безделушки, все время хотел поехать на юг, чтобы отдохнуть, – в лице его появилось выражение расслабленного удовольствия и ленивого сомнения, и вдруг она почувствовала себя лишней.
Это продолжалось недолго, вскоре она попросила Мустафу помочь перевезти детскую кроватку и ее чемоданы, дворник взял тележку и перевез, не взяв с нее денег, а она с сыном доехала на извозчике до 2-го Вышеславцева переулка, – Терещенко больше к ней не приходил.
И вот она опять стала жить одна. Верней, не одна, а с Лешенькой.
Время, проведенное ею на Площади Борьбы, в доходном доме, она вспоминала не без горечи, но порой даже с удовольствием – ведь она тогда умела спать!
Там ей спалось действительно хорошо – иногда она приходила к Терещенко и засыпала прямо сидя на стуле. Понимая всю драгоценность этих минут, экономист буквально замирал и боялся дышать, оберегая ее слабое посапывание и мелодичный легкий свист. Он особенно любил ее в эти минуты. Светлана Ивановна обмякала, становилась чуть прозрачнее и невесомее, чем обычно, она подворачивала ступни внутрь во время сна, по ее щеке неправильно и хаотично струились светлые пряди, руки бессильно лежали на коленях, она была прекрасна не потому, что была прекрасна, – как ночью, когда она возлежала на простынях и тихо смеялась, глядя на него, приходящего в себя после соития, – нет, она была прекрасна, потому что ее покидало напряжение, она становилась текучей, как вода, бесформенной, необязательной, и это ему почему-то нравилось.
Она вообще явилась в его жизнь настолько неожиданно, что долго он воспринимал ее как случайность.
А он не очень-то ценил случайности, обладая цепким аналитическим умом, он их не уважал, впрочем, возможно именно случайный характер их связи он (не признаваясь себе) особенно ценил и не хотел с этим ощущением расставаться – он долго не знал, где она живет, вообще кто она, иногда, просыпаясь ночью и глядя на ее худую горячую руку, которой она всегда закрывала голову в глубоком сне, как от удара, он с некоторым трудом вспоминал, как ее зовут.
Но это волшебное ощущение случайности постепенно уступило место другому – закономерности того, что она появилась. В его жизни до нее была неразрешимая проблема – он не знал, чем наполнить время, свободное от вычислений, от построения графиков и написания докладов, он пробовал разное: ходил в ресторанные заведения, важно курил в бильярдной, плавал на речных судах в хорошую погоду, знакомясь с шумными и пышными дамами, которые всегда плавали по три, по четыре, не в силах выбрать какую-то одну, он ездил на Кавказ, чтобы подняться в горы, ходил на лыжах, играл в карты – все было неинтересно. Утомительная тоска не покидала экономиста Терещенко нигде, и всегда хотелось домой, забиться под торшер и читать без разбору все что угодно.
Он боялся поднять себя с дивана и даже пойти на кухню, потому что не понимал, зачем его тело движется – в чем смысл этих утомительных усилий. После того как она появилась, ему все стало легко.
Вероятно, думал он про себя, это потому что она ничего не просит взамен и не говорит с ним о долге.
Словом, когда она засыпала, он не переставал любоваться бессознательным и счастливым выражением ее молодого лица.
Просыпаясь в его квартире, Светлана Ивановна долго лежала, прислушиваясь ко всем звукам и не открывая глаз. Находясь еще внутри сна, она вспоминала, что лежит в его кровати, и всегда расплывалась в улыбке, потом она начинала слышать, как брякает чайник на общей кухне, как трамвай едет по Бахметьевской улице, как собирается на работу экономист Терещенко, она сладко потягивалась, словно выныривая из молока, вставала, накидывала халат и, чуть покачиваясь, шла по коридору…
Вспоминая теперь эти минуты, вот теперь, после того как бог лишил ее сна, она снова и снова задумывалась о том, что означает это его наказание.
В принципе, думала она, невропатолог Вишняк оказался прав – нет, она не лунатик и не ходит по крышам, она не умирает, она такой же человек, как все, только грань между явью и сном стерлась, и оттого она живет в особом, очень особом мире – но зачем? За что?
Может быть, останься она в семнадцатой квартире, с экономистом Терещенко, она бы продолжала спать?
Это было понятное, даже физиологическое объяснение, но она ему не верила; кроме того, она ушла в двадцать девятом году, а спать перестала в тридцатом, и если бы она осталась с Терещенко и даже оформила с ним отношения, то есть стала законной женой, ей пришлось бы пережить его арест, передачи в Бутырке или в другой тюрьме, пережить обыск и допрос, а потом и смерть мужа.
Возможно, тот, кто хотел лишить ее сна, заранее наметил жертву, а потом уже не смог все это переиграть?
Но кто же он был в таком случае?
Другой мыслью, сопровождавшей ее всюду, была мысль о Лешеньке – бог испытывает ее материнские чувства, инстинкты, бог решил проверить ее, и она должна выдержать проверку. Она выдерживала, как умела, – конечно, справляться с домашними делами ей становилось все труднее, и она отдала Лешеньку на пятидневку в интернат, но это ничего – ведь он приходил на субботу и воскресенье, в субботу она могла уйти с работы пораньше и забрать его часов в пять. И у них было целых два вечера!
Конечно, Светлана Ивановна совсем не была похожа на обычную мать – но, в конце концов, как мать-одиночка она вполне имела право на помощь государства в воспитании ребенка и не чувствовала, что ее осуждают товарищи по работе или соседи, нет, просто постепенно она переставала замечать эти контуры обычной дневной жизни и с ужасом ждала наступления полной темноты.
Каждый вечер в десять тридцать (кроме вечера субботы и вечера воскресенья) Светлана Ивановна аккуратно раздевалась, складывала одежду, накидывала ночную рубашку, ставила тапочки возле кровати очень ровно, взбивала подушку, выключала свет и задергивала шторы.
Каждый вечер в эти часы она вспоминала слова невропатолога Вишняка о том, что когда-нибудь заснет неожиданно.
«Может быть, навсегда?» – думала она про себя, внутренне примирив себя с таким исходом (о Лешеньке позаботится советская власть, в этом она была уверена).
Но заснуть никак не получалось.
Подводил слух. Слышно было все.
Она накрывала голову подушкой, завертывала вокруг головы шарф, но это не помогало.
Постепенно этот клей, о котором она много думала, вспоминая дом на Площади Борьбы, который склеивал воедино столь разные судьбы, иссыхал. Умер старик Кауфман со своими еврейскими песнопениями. Умер доктор Вокач. Стали исчезать другие жильцы. Светлана Ивановна ходила ночью по Москве и не понимала, почему ее не задерживает милиция. Кругом светились окна, из домой выводили людей, но почему же ее никто не трогал и никто не замечал?
Возможно, я сама исчезла? – думала она.
В Москве, во 2-м Вышеславцевом переулке, через забор от синагоги (а точнее, слева от синагоги, если стоять к ней лицом) находился когда-то дом, вполне типичный для Марьиной Рощи, да и вообще для Москвы тех лет. Двухэтажный, деревянный, с открытой галереей по фасаду, солидный и вместительный, с тремя отдельными входами, скорее всего переделанный из старой купеческой дачи в обычное московское жилье; дом с дымоходом и трубой, но и с газовой колонкой, с садом и ледником в саду (ледник угадывался по деревянной рассохшейся дверце на холмике, как бы лежащей на земле и прикрытой упавшими листьями), с тропинками, уводящими в глубь сада, и пышными кустами вдоль высокого забора. Это был дом неказистый и уютный, старый, но не ветхий, милый, но с давно не чищеной крышей, заваленной прелыми листьями… дом, много повидавший и готовый вроде бы ко всему.
Именно здесь, в доме № 5, в тридцатые-сороковые годы жила семья Каневских, в квартире № 1, занимая две просторные комнаты, выданные им когда-то как
Кто знает это?..
Может, и правильно, что он остался на отшибе.
Здесь всем было хорошо – почему же? – из-за сада, наверное, то есть потому, например, что можно было выйти – или выбежать – из дома в сад, затеряться в саду, или покурить в саду, или посидеть на рассохшейся скамейке в саду, развесить мокрое белье на веревке, именно здесь развесить, а не на общей кухне или во дворе-колодце, а может быть, еще потому что нервный город напоминал здесь о себе лишь звоном трамвая и отдаленным шумом Сущёвского вала, – словом, коммунальное житье не казалось здесь, в этом доме, невыносимым, нет, оно было не только выносимо, но и привычно, и Надя была спокойна, что бы ни происходило с ними, и во время войны, и после нее, она всегда смотрела на этот мир из-под высоко поднятых, как бы удивленных бровей приязненно и терпеливо.
Этот дом примирил ее с Москвой – еще тогда, в начале тридцатых, Даня это понял и не торопился смотреть другие квартиры. Ну а потом ему перестали их предлагать.
В квартире № 1 обитали кроме них еще семья рабочих Васильевых, а также одинокая женщина с ребенком Светлана Ивановна Зайтаг, библиотекарь.
Светлана Ивановна была женщина странная, не без причуд, но тем она и нравилась Дане. Ходили слухи, что когда-то ее отцу принадлежал весь этот дом, – слухи невозможно было проверить, сама Светлана Ивановна об этом благоразумно умалчивала, но в том, как медленно-медленно она поднималась по короткой лестнице на крыльцо, чтобы пройти темным коридором к двери первой квартиры, как бродила иногда ночью по саду, как подолгу сидела на скамейке в самые темные вечера и курила, – что-то такое было, некоторая особая невысказанность, и Дане иногда хотелось подойти к ней и заговорить, но он не решался.
Отношения их оставались на уровне соседских: соль, спички, счетчик за электричество, дежурство по кухне и местам общего пользования.
С рабочей семьей Васильевых, то есть с высоким и худым токарем-фрезеровщиком Сергеем Ивановичем, с его супругой и двумя детьми у Нади и Дани были отношения вежливо-прохладные, иногда даже напряженные, но в целом нормальные, ну а тут была совсем другая история. Полная вымысла и намеков.
В 1944 году зимой, в конце февраля, на чердаке дома номер пять по 2-му Вышеславцеву переулку поселились белые мыши. Мышей купил Сима Каневский, сын Дани. Они тогда съездили на птичий рынок, вместе с Мишкой Соловьевым, как бы за кроликами – а вместо них купили мышей.
Кроликов, кстати, разводили тогда в частном секторе многие – на мясо, конечно. Например, разводил кроликов во дворе 17-го дома инвалид Марик Сергеев, ну да, он был контужен, бок у него был прострелен, инвалидность первой группы, но он работал на заводе, а тут решил еще и развести кроликов и построил у себя во дворе деревянную клетку с железной сеткой. Марик объяснял окрестным детям терпеливо, что мясо кроликов – оно диетическое и невредное, а едят эти добрые животные именно траву, зимой можно дать им сено, а одного кролика можно жрать целых два дня всей семьей, кроме того, подрощенного можно выгодно продать, ведь голубей в Марьиной Роще всех давно уже съели, собак тоже почти не осталось, их, наверное, едят какие-нибудь инородцы, или они сами убегают из голодных домов; неправда, скупо и твердо сказал Мишка Соловьев, неправда твоя, Марик, у дяди Лёни Аганбекова в голубятне еще пять сизарей живут и два белых, и собак я тоже видел, зачем ты так говоришь, Марик; сосед сплюнул и предложил вместе поехать на «Птичку» за кроликами, чтобы самим все узнать…
Сима в этот момент глубоко задумался.
Отец после возвращения из эвакуации ходил на дежурство, они с добровольной дружиной стояли на крыше с песком и огнетушителями и смотрели в небо, пока не рассветет.
Он уставал, утром надо было на работу, отгул за дежурство на крыше не полагался, а Трехгорка начинала с семи утра, как только он входил в свою конторку, сразу раздавался первый звонок – фабрика стала оборонной, вместо ткани для постельного белья теперь гнали бязь на портянки, госпитальные бинты, на солдатское нательное, ну и так далее, ткань нужна была артиллеристам, танкистам, летчикам, военным инженерам, да всем, Даниил Владимирович раньше не знал, что ткань имеет такое оборонное значение, и мягкая, и грубая, и любая, словом, производство возвращалось в Москву – по всем железным дорогам гнали станки для фабрики, гнали невообразимый вообще комплект оборудования: от технических лампочек до простых стульев, от болтов до промасленных бечевок, – за ту пару недель, что в Москве не было реальной власти, когда возникла паника и начальство сбежало из города – во второй половине октября 1941 года – разворовали тут многое, несмотря на угрозу расстрела, кордоны, патрули… Ну, словом, отец был занят, даже вечерами он говорил по телефону с блокнотом и ручкой в руках, телефон был общий, коридор был общий, а он все стоял и говорил, говорил, иногда выходил фрезеровщик третьего разряда Васильев в трусах и майке и уважительно, но требовательно басил: Даниил Владимирович, ну вы уж, пожалуйста, освободите аппарат-то, тогда отец вздыхал, тихо извинялся и шел к себе в комнаты – и было давно понятно, что никто никаких кроликов тут принимать не намерен, ни сестры, ни мама такого бы не одобрили, отец бы еще врезал подзатыльник, наверное, – но Сима все-таки решил ехать и поехал на птичий рынок вместе с Мишкой Соловьевым. Инвалида Марика они с собой предпочли не брать.
На «Птичке» продавали не только птиц, он об этом догадывался, но увиденное, конечно, его невероятно поразило: храпели лошади, которых держали под уздцы суровые, но слегка растерянные пожилые крестьяне из подмосковных деревень, шипели гуси, совершенно в золотую цену: целый антикварный шкаф можно было обменять за одного гуся, тут продавали из-под полы военную форму, толкали американскую тушенку, запчасти для трофейных машин, электролампочки, гвозди, ну и, конечно, разное-разное – павлинов, индюков, кошек самых причудливых пород, впервые в жизни он увидел тут рыбок, этих странных полумифических существ в стеклянных шарах, наполненных водой, ну и кроликов, хомяков и мышей. (Собак почему-то не продавали вообще, никаких.)
Кролики, мыши и хомяки были в одном ряду – существа с белым или серым мехом и с бессмысленными красными глазами, которых жутко хотелось потрогать.
Мишка Соловьев сразу пошел разговаривать по-деловому – сколько вообще стоит кролик, какой ему надобен корм, почем этот корм идет, сколько будет стоить кролик, если продать вот сейчас, сколько будет стоить, если через полгода, сколько они вообще живут, как размножаются, какой бывает от них приплод, нет ли каких ограничений на это в уголовном кодексе и так далее. Мишка морщил лоб, как взрослый, и, казалось, запоминал все на раз, откладывая информацию на какие-то удобные и вместительные полочки в своей голове, ну а Сима незаметно переместился поближе к мышам.
У мышей (их было много, и все они были разные) стоял на страже всего один ужасно печальный продавец, мужчина средних лет с большим острым носом и с меховым воротником старого-престарого пальто, он покашливал и сморкался в платок, на улице было не холодно, минус десять, солнце, но он все равно мерз, стоял в ботинках, все остальные продавцы стояли в валенках, а он в хлипких ботинках, чем сразу вызывал к себе жалость.
– Тебе чего, мальчик? – хрипло и недружелюбно спросил он Симу.
Тот пожал плечами и подошел еще ближе.
Мыши оказались удивительные. Особенно одна, какого-то непередаваемого серо-голубого атласного цвета, она быстро забралась Симе на плечо и ласково тыкалась в щеку.
– Ляля! – строго сказал интеллигент в ботинках. – Не приставай к мальчику! Он еще неопытный!
Сима покраснел.
– А их всех как-то зовут? – спросил он тихо.
Продавец улыбнулся.
– Нет, не всех.
– Скажите, а они умные?
Продавец немного нервно отвернулся. Он как-то по-особому прокашлялся, видно было, что ему хочется сказать что-то резкое.
– Ты в уголке Дурова был, тютя? – спросил он, посмотрев на Симу строго и как-то при том сверху и сбоку.
Сима печально покачал головой. В уголке Дурова он еще не был.
– Ну вот сходи. Там мыши делают такие трюки, самая высшая степень сложности. Они вообще, если хочешь знать, умнее слонов.
– Схожу… – печально кивнул Сима.
Помолчали.
– Ну что? – спросил продавец, нервно оглянувшись на Мишку Соловьева, который продолжал выяснять про экономику кролиководства шагах в десяти от них. – Что будем делать? Смотреть? Наблюдать?
– Не знаю… – задыхаясь от волнения, сказал Сима. – А сколько же ваша Ляля стоит?
– У тебя столько нет… – сурово ответил продавец и погладил свою атласную мышь.
– Мы кроликов хотели купить… – сглотнув слюну, ответил Сима. – Мы с собой денег взяли. Так что у меня есть.
Ляля, она, конечно, стоила баснословных денег. И самое главное, продавец в ботинках даже отказывался обсуждать цену. Ляля, очевидно, была любимицей, и к тому же работала здесь живой рекламой. Но Сима настаивал. Большая мышь вдруг нервно забегала туда-сюда.
– Ну не надо, Лялечка, не нервничай, все в порядке, – вдруг ласково прохрипел продавец. И повернулся к Симе.
– Ладно, забирай вот этих, и адью. Привет по-французски.
– Я знаю, что такое адью, – сказал Сима. – Этих?
Мышей было сразу пять. Они были белые, азиатские ангорки, так сказал продавец, они легко поддавались дрессировке, могли сидеть на сухарях до весны, иногда им стоило положить крошечный кусочек сала («ну, возьмешь у матери что-то, жилы, или требуху, то, что люди не едят, хоть один раз в зиму»), они были высокоорганизованные, удивительные существа, которые любили людей, их можно было носить в кармане, в рукаве, они никуда не могли убежать, они были ручные, только разлучать их было нельзя.
– Это семья. Понимаешь? – сурово сказал продавец. – Одного отдашь или продашь, остальные сдохнут. С тоски.
Взволнованный покупкой, Сима скупо кивнул.
Продавец погрузил мышей в маленькую клетку, насыпал корму, и Сима пошел к Мишке Соловьеву в кроличий ряд, за деньгами, деньги у них были «в пополаме», но он надеялся, что Мишка поймет.
Сначала Мишка ничего не понял.
– Ты что, с ума сошел? – спросил он сурово. – Мы же хотели деньги на кроликах делать. А ты хочешь, наоборот, деньги на фуфу. Кому ты их продашь, этих мышей? Чем ты их будешь кормить? Ты подумал?
Сима молчал и смотрел в соловьевские глаза прямо, почти не мигая.
Наконец, тот сдался.
– Ладно, бери.
Они вернулись к мышам, и Мишка Соловьев долго их рассматривал, брал на ладонь, кормил, гоготал от щекотки, подносил к своему носу, чтобы получше разглядеть, продавец с неудовольствием смотрел на эти манипуляции, но интересы сделки были дороже и, посчитав положенные рубли, он со вздохом положил их в карман.
– Не погубите только животных, ребята! – с одновременным чувством и облегчения и тревоги сказал он. – Вы вообще-то где живете?
– В Марьиной Роще! – сказал Сима.
– Ох, далековато! Ну ладно, счастливого вам пути.
Пожелание было не лишним. Ехать им было с двумя пересадками на трех трамваях, часа полтора. Они устроились на задней площадке, и Сима прижался лбом к холодному стеклу, обняв клетку с белыми испуганными существами, которые теперь были его собственностью.
Сверху клетка была прикрыта какой-то мятой тряпкой, мышей можно было разглядеть с трудом, но все равно Сима чувствовал на себе любопытные взгляды соседей по вагону: помертвевшая после зим 41-го и 42-го года Москва постепенно оттаивала, начинала дышать, и москвичи радостно принимали любую деталь этого выздоровления… Так радуются люди, когда смертельно заболевший и близкий человек принимает в себя первую ложку горячего бульона, процеженного на семейной кухне через марлю несколько раз, как с восторгом встречается его первое желание – принесите книгу, газету, подведите к окну, передайте Коле, чтобы вернул мне гаечный ключ на семь с половиной, он мне потом пригодится, а что там с фикусом, небось забыли полить, ну и так далее, важно и то, как больной перестает пользоваться «уткой» и сам доходит до туалета, как бы там далеко, в коридоре, ни находились удобства, скрипя костями и стуча костылем, все это тоже важно, хотя и не совсем удобно обсуждать, но все обсуждают.
Так и Москва на глазах становилась прежней, а вернее, становилась живой после их возвращения из Барнаула в сорок третьем году, они обсуждали это каждый вечер, приметы были у каждого свои. Вы знаете, говорил отец, а я сегодня у входа на Коминтерновскую видел, как цветы продают, живые цветы, зимой, с ума можно сойти, непонятно, может, теплицы какие-то еще остались, стоял инвалид с гвоздиками, продавал, и у него брали. Маму Надю волновали более прозаические вещи – на рынке появился свежий творог, да, золотой, да, за такие цены покупать невозможно, но ведь это первая ласточка! Сестру Розу волновали вечера в ДК МИИТ, который находился через дорогу от их дома: там, представляете себе,
Когда Сима Каневский вместе с Мишкой Соловьевым вез мышей домой на трех трамваях в Марьину Рощу, он, конечно, обо всем этом не думал, но ловил на себе любопытные взгляды и понимал, что они означают, – эх, вздохнул один дяденька на втором по счету трамвае (он вез до стадиона имени Кагановича, там они делали пересадку), дяденьку притиснуло рядом с ними, «ведь так и до рыбок недалеко», сказал он как бы про себя, Мишка улыбнулся, а Сима покраснел. Но тем не менее показывать родителям этих самых мышей было все же никак нельзя, поэтому он попросил Мишку Соловьева подержать тайком немного их у себя, до завтрашнего вечера, а это Мишка умел – «тайком», такое у него получалось всегда, он, правда, всю дорогу на трех трамваях ругался, что деньги потрачены зря и что Сима ему будет должен, пусть не забудет его, этот долг, который платежом красен, но в общем и целом было понятно, что смелостью друга и его покупкой он почти потрясен, о чем, конечно, прямо никогда не скажет, но прямо и не обязательно…
За два года до этого, в августе 1941 года зенитчики сбили над Москвой немецкий штурмовик, один из тех, которые, по легенде, летели расстреливать Кремль, остальные смогли увильнуть, может с пробитыми бортами, но сумели отбомбиться и отрулить за черту города, а этот рухнул прямо на улицу 25 Октября, за триста метров от кремлевской стены, и вот он там лежал и распространял вокруг себя запах жуткой гари, остывшего железа, запах страшный, черный, как и он сам, – москвичи несколько недель, пока его не отбуксировали куда-то там в поля, приезжали посмотреть на самолет, полюбопытствовать, как это все выглядит, где кабина, где бортовое оружие, у штурмовика поставили охрану, конечно, но оттеснить зевак или как-то вообще убрать толпу – нет, власти столицы этого не хотели: «сбитый немец» был символом сопротивления (где сам летчик, никто не знал). Сима Каневский с Мишкой Соловьевым и Колькой Лазаревым приезжали на улицу 25 Октября целых три раза, там была большая очередь, чтобы подойти и посмотреть, очередь стояла практически от бывших Лубянских ворот, где находился трамвайный круг, скромная и молчаливая очередь москвичей, желавших увидеть чудо, желавших посмотреть в глаза немцу, то есть сбитому самолету – они еще не знали, что скоро город замрет и даже вымрет, москвичи верили, что все будет хорошо, – верили и стояли в очереди.
Этот самолет-штурмовик Сима Каневский прекрасно запомнил: он лежал на брюхе посреди улицы, как упавший с неба дракон из сказки, и на месте его падения была как бы черная дыра в знакомом и привычном городском воздухе, причем дыра эта была не только на грунте, она поднималась от самолета вверх и заполняла часть неба и окружающего мира, а сам этот окружающий мир будто бы покачнулся, поплыл, и линии его искривились, некоторые предметы расширились, а некоторые сузились: ах беда, беда, беда, шептала старушка рядом, и эта «беда», конечно, была очевидна. Но это было давно, в сорок первом году, ну а теперь, после эвакуации, после Барнаула, после того как наши отодвинули фронт и разгромили немецко-фашистских захватчиков под Смоленском, да и в других городах, как сообщал голос Левитана, этот мир вновь склеивался, нет, не склеивался, а застывал, не застывал, а как бы окреп изнутри, перестал быть рыхлым, мир оледенел, он стал кристаллически-цельным, морозным, ясным, снежным и ледяным, плотным и свежим, как и сама Москва, – вся она плыла зимними дымами, сизый зимний дым шел над крышами и трубами, над деревьями и башнями, над окнами и вестибюлями метро, над рабочими поселками и сортировочными станциями, над бараками, где было страшно, и над генеральскими домами, где было чисто и уютно, он не делал различий, этот зимний дым, он обнимал москвичей, всех без разбору, как пар, застывший на холодном воздухе, пар изо рта, этот волшебный пар плыл изо рта тысяч людей, поднимался в розовое на закате морозное небо, и весь город был таким – как бы слегка подмороженным и оттого крепким, ясным и веселым.
Так человек, переживший что-то нехорошее и ставший от этого сильнее, идет по улице и свистит, хотя все помнит и все знает.
В Москву люди возвращались из эвакуации по-разному – кто в сорок втором, кто в сорок третьем, в сорок четвертом, зимой и летом, весной и осенью – узнавая свой город и не узнавая, принимая его новым и не принимая, но, в общем, всегда открывалось что-то новое, неожиданное, и для детей, и для взрослых – у Сони Норштейн, например, это «новое» оказалось совсем новым: их дом в Руновском переулке разбомбили.
На второй год войны в него попала бомба, но мама все равно решила туда вернуться – и не зря, дом на самом деле стоял, хотя и без одной стены, но стоял. Считалось, что жить в нем нельзя, но жить им больше было негде, и они поселились в своей старой квартире, просто теперь в нее было как бы два входа – один обычный, через парадное, а второй новый – через рухнувшую стену со стороны улицы, надо было только отодвинуть доску и открыть заколоченную дверь, чтобы войти в жилое помещение, от этой разрушенной комнаты, правда, почти ничего не осталось.
Соня с мамой расчистили другую, уцелевшую комнату, прихожую, ванную и кухню, вынесли на помойку мусор: куски штукатурки и три ведра черепков, электричество в доме работало, иногда вполнакала, вода из крана текла, и постепенно они привыкли к этому ополовиненному дому, в котором находилась эта разрушенная комната, но в той комнате теперь ничего не было. Мебель вынесли, посуду тоже, оставались лишь сгоревшие книги, а их-то было жальче всего – эти сгоревшие книги из отцовской библиотеки; было понятно, что мебель когда-то будет другая, хорошая, что место старых вещей и старой посуды займут новые, тоже красивые, но другие, а вот книги, они были как люди, было почему-то понятно, что старые книги на новые не поменяешь, книги приобретались
Порой это были книги без обложки, то бишь без названия и без автора, но Соня читала и пыталась понять, что же это за книга и нравится она ей или нет.
И было в этом что-то восхитительное – читать книги, не зная названия, просто прыгать в текст, как в воду, и плыть в нем безо всяких приспособлений, дощечек и спасательных кругов – ах, это двадцатый век, а это восемнадцатый, нет, перед ней лежала книга – и все тут.
Анонимная, но полная смысла. Или серая, фальшивая. И тогда неважно, кто ее автор. И в каком веке она написана.
Сотни томов, развеянные взрывной волной, с оторванными корешками, перепутанными и пропавшими страницами лежали под битым кирпичом и стеклянной крошкой. Попадались и совсем целые.
Соня читала.
Сначала она читала, не таясь, в любое время, но потом мама ее отругала, потому что она возвращалась из этой нежилой комнаты вся в саже и пачкала одежду, а с одеждой было очень трудно и отстирать ее тоже было трудно. И тогда Соня стала ходить в сгоревшую «библиотеку» только днем, когда мама была на работе, она надевала старое детское пальто, потому что «библиотека» не отапливалась, там было холодно, как на улице, садилась на корточки и долго выбирала следующую книгу. Выбирала она в старых перчатках, маминых, тех, которые мама больше не носила, аккуратно разворачивая книгу в середине. Прочтя страницу или две, решала, возиться ли с книгой дальше, переносить ли ее в другую, жилую комнату, или лучше пока отложить, это она определяла по случайно выбранным из середины абзацам.
Иногда книги с уцелевшими обложками были выгоревшими изнутри, это было очень обидно, и она научилась смотреть сразу не на обложку, а на тело книги, насколько оно уцелело, это
Затем, выбрав себе книгу, она приводила ее в божеский вид, вытирала мокрой тряпкой, обрывала обгорелые края, выдувала пыль.
И сразу начинала читать.
«День выдался чудесный: я думаю, кроме России, в сентябре месяце нигде подобных дней не бывает. Тишь стояла такая, что можно было за сто шагов слышать, как белка перепрыгивала по сухой листве, как оторвавшийся сучок сперва слабо цеплялся за другие ветки и падал в мягкую траву – падал навсегда: он уже не шелохнется, пока не истлеет. …Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение».
Само это слово – «чудесный», возникавшее в тексте применительно то к одному понятию, то к другому – надолго проникло ей в душу. Мама так тоже говорила, но редко. Автор неизвестной ей книги повторял это слово часто. «Чудесный». «Чудесное». Соня теперь смотрела на мир по-другому, понимая, что многое тут чудесно, а она об этом не знала. Чудесна была бабка, закутанная в три оренбургских платка и покрытая сверху еще цветным павлово-посадским, продававшая горячие пирожки с повидлом у Новокузнецкой. Чудесен был закат, поднимавшийся над Кремлем и тихим Замоскворечьем, закат, примирявший ее даже с противным чувством голода, всегда возникавшим перед сном (мама на ночь есть запрещала, говорила, что это вредно).
Чудесны были эти полусгоревшие книги, конечно.
Потом она узнала, что «Записки охотника» – это произведение о крепостном праве, в котором автор предвидел революционную ситуацию в России, ну а тогда он показался ей просто человеком, еще не старым, худым, немного смешным и длинным, как оглобля, с ружьем и в высоких сапогах, который бредет, не зная куда и не зная зачем, просто чтобы идти и вдыхать в себя этот чистый и свежий воздух, – ей это все было понятно.
Соня навсегда запомнила запах этих книг – остывшей золы, едва уловимый запах типографской краски, запах пожара и войны. И она навсегда, конечно, запомнила те отрывки, которые приводили ее в недоумение или восторг, заставляя перечитывать себя два, три, десять раз, чтобы вникнуть в таинственное сочетание слов, которое открывалось не сразу, а постепенно: «Вы говорите, она ходит во сне? Когда это было в последний раз? Придворная дама: С тех пор, как его величество ушел в поход, я это не раз видела. Она вставала, набрасывала на себя ночное платье, открывала свой ларец, вынимала оттуда бумагу, что-то писала на ней, перечитывала, запечатывала и снова ложилась. И все это – ни на минуту не просыпаясь».
Эти слова загипнотизировали Соню до такой степени, что сцена из трагедии стала ей сниться – она не знала, про что это пьеса и кто ее автор, но видение королевы, которая пишет письмо в летаргическом сне, и придворной дамы, которая рассказывает об этом при отблеске пламени из камина в мрачном сыром замке, не оставляли ее воображения – даже в школе, под портретами Сталина и Ворошилова, Пушкина и Толстого, она повторяла про себя шекспировские строки, еще не зная, что это Шекспир.
Позднее она поняла, что находиться в библиотеке отца, даже сгоревшей, было для нее так же важно, как для королевы было важно писать эти письма, во сне, в «несознанке», как говорила мама, то есть прикасаясь к книгам, она прикасалась к отцу, он был на фронте, вернее на разных фронтах, работая в военной газете; где он находится именно сейчас, они не знали, могли только догадываться, как у каждой московской семьи, у них на стене висела огромная карта, и, слушая по радио голос Левитана, они каждый вечер передвигали флажки с мыслью об отце, он Соне не писал, лишь передавал приветы в письмах маме, да, это было обидно, но она понимала, что ему не до писем конкретно ей, и, читая эти обожженные книги, она говорила с ним так же, как говорила королева, вставая по ночам к своим письмам.
В декабре сорок третьего года мама взяла билеты в Большой театр. Это было одно из первых представлений после возвращения труппы из эвакуации, с Урала и из Сибири, причем вернулись еще далеко не все, но театр уже работал. Купить билеты стоило немалого труда. Это был «Щелкунчик» – и мама была наполнена такой радостью, таким волнением и восторгом, что ей очень хотелось, чтобы и дочь скорей наполнилась, как воздушный шарик, этим ощущением чуда, чтобы «чудесное» передалось ей по воздуху, но оно все никак не передавалось. Огромные помещения Большого как будто немного вымерзли, в зале многие сидели в накинутых на плечи пальто.
Яркость костюмов, золотистость всей сцены и невероятная мелодичность музыки, которая Соне показалась нарочито детской и потому не понравилась (или понравилась не вполне), – как бы упирались другим краем в черную глухоту и промерзлую тишину, пахнущую сырым залежавшимся мехом и ботинками. Соню это немного смущало. Одно никак не совмещалось с другим. И только когда зажегся свет и раздались бешеные крики и аплодисменты – она поверила, что это действительно театр.
Словом,
А в феврале сорок четвертого года ее позвали на день рождения.
Позвала Катя Мотылькова, одноклассница, которая жила довольно далеко от Замоскворечья, в районе Белорусского вокзала, где-то на Бутырском валу. Ехать туда предстояло на метро и потом еще идти пешком. От Кати ее должна была забрать мама, потому что вечерами девочкам одним ходить по Москве было опасно, это было общеизвестно и не обсуждалось.
Она приехала в гости, почти задыхаясь от волнения, с каким-то морковным кексом в виде подарка – его заранее испекла мама. На детские дни рождения ее никогда еще не звали, и она не знала, как это происходит, как все должно быть. Катя Мотылькова, отец которой работал в каком-то важном наркомате, пригласила на день рождения девочек из своей женской школы и мальчиков из соседней мужской, а соседней была школа в Лазаревском переулке.
Мальчиков было трое: Мишка Соловьев, Сима Каневский и Яша Либерман.
Ну а девочек было сразу восемь. Мальчики стеснялись, говорили скупо, больше налегали на чай с пирожными.
Все они помнили пирожные довольно плохо, еще с довоенных времен, и откусывали сначала с большой осторожностью.
– Ну чего вы стесняетесь? – неожиданно пробасила Катя Мотылькова. Голос у нее был густой, не по летам взрослый. Она чинно сидела во главе стола в зеленом платье из поплина и принимала поздравления. – Ешьте пирожные, а то они пропадут, будет очень обидно.
– Не пропадут, не бойся! – сказал Мишка Соловьев и подмигнул, откусывая большой кусок.
Все стеснялись, потому что мама Кати Мотыльковой никак не хотела уходить, с улыбкой рассматривая гостей. Для нее это тоже был большой праздник – праздник возвращения к обычной жизни: день рождения, пирожные из служебного буфета, конфеты, чай в чашках с блюдцами, принаряженные девочки, мальчики в отглаженных рубашках, – война все еще шла, но было ясно, что теперь можно на что-то надеяться.
В общем-то, все и надеялись, передвигали флажки на карте, слушали радио. Фронт был уже настолько далеко, что теперь не нужно было заклеивать бумагой стекла крест-накрест, чтобы они не лопнули от взрывной волны, не нужно было наглухо зашторивать окна, чтобы ни один лучик света не мог просочиться наружу. (Последний налет случился летом сорок третьего года.) Мама Кати Мотыльковой так разволновалась, что подходила к каждому гостю и тормошила.
– Мальчики, девочки! – громко смеялась она. – Послушайте, ну что же вы сидите? Это же праздник, праздник! Пойте, танцуйте. Ну хотя бы рассказывайте что-то!
Наконец, все как-то разбрелись, и Соня Норштейн оказалась вместе с Симой Каневским на кухне, куда они вдвоем принесли грязные тарелки и чашки с недопитым чаем. Эта квартира – отдельная и трехкомнатная – поражала его, он вспоминал их две комнаты в большой коммуналке и думал, что завидовать нехорошо, но все равно завидовал.
Наконец, эти мысли он сформулировал в вопрос:
– Соня, а у тебя есть отдельная комната? Как у Кати? – спросил он.
– Нет… – ответила та, складывая чашки возле раковины. – Нашу квартиру разбомбили.
– А где же вы живете? – удивился Сима.
– В ней и живем, – она загадочно улыбалась.
– Это как?
– Ну так. Пострадала только одна комната. Мы все вещи оттуда вынесли. Это был папин кабинет. Теперь живем с мамой во второй. А папа на фронте. Он военный корреспондент.
Она задумалась, стоит ли ему рассказывать про сожженные книги. Может быть, он захочет взять какую-то их часть?
Она понимала, что как бы ни спасала эти книги, как бы бережно ни перекладывала их с места на место, мама рано или поздно их выбросит. Они не годились для нормальной, мирной, человеческой жизни, для обычной библиотеки. А ей было их жалко.
Но Сима показался странным мальчиком, хотя и красивым, и она не стала ничего говорить.
Мама Кати Мотыльковой наконец решилась покинуть гостей. Катя быстро поставила грампластинки, все ринулись в большую комнату танцевать, а Сима остался на кухне.
Именно в этот момент ему в голову пришла шальная мысль, что этой девочке он подарит своих белых мышей, всю мышиную семью – на день рождения. Или на какой-то другой праздник, например на 1 Мая.
Девочка показалась ему необычной. Она не смеялась, когда другие ржали, только тихо улыбалась, она коротко и точно отвечала на вопросы, у нее были огромные глаза и очень красивое платье, и он понял, что влюбился. Он стал вспоминать, что знает на эту тему от друзей, обрывки каких-то дурацких грубых слов носились в его голове, но он понимал, что надо с ней поговорить, чтобы она его хотя бы запомнила.
Улучив момент, он подошел и задал еще один вопрос.
– А где вы были, когда в квартиру попала бомба?
Вопросы он задавать умел, за каждым вставала прямо-таки бездна продолжений…
– Мы в эвакуации были, в Чистополе.
– Мы тоже были в эвакуации, – сказал он. – Только в Барнауле. – И добавил: – Меня там на станции забыли.
Уже намереваясь от него оторваться, где-то забиться в этой необъятной квартире в уголок с книгой (не ожидала, что будет так скучно), она вдруг остановилась.
– Как это забыли?
Вместо того чтобы рассказывать ей откровенно и взахлеб, он пожал плечами.
– Просто забыли. Ну… потом нашли.
Она тоже пожала плечами, повинуясь безотчетному желанию его позлить.
– Не понимаю.
Он тоже пожал плечами.
– Ну просто поезд взял и отошел, а я остался, вот и все… Ну неважно… – сказал он, прервав затянувшуюся паузу. – Давай потанцуем, а?
И она пошла читать книгу, отрицательно качнув головой…
Мама забрала Соню ровно в девять, как и договаривались. Соня шла, закутанная в платок, как маленькая бабушка, трескучий мороз окутывал улицу, сизый морозный свет падал с неба вниз, мама держала ее за руку, как трехлетку, они торопились на трамвайную остановку, потому что пропустишь трамвай, а следующий когда, но ей все не давал покоя этот мальчик.
Как можно забыть человека, да еще в пути, она представляла бомбежку, немецкие самолеты, вой авиабомб, огромные толпы народа, сметающие все на своем пути, все то, о чем она его не спросила, а на самом деле все было куда проще – Розе, его сестре, захотелось чая, и она пошла, встала в очередь к титану и задумалась, а когда вдруг объявили отправление, бросилась его искать – и не нашла, а он засмотрелся на кошку, как она ворует из корзины то ли колбасу, то ли сало, и что делать, он не знал, говорить про кошку, жаловаться на нее или нет, ведь кошку могли за это убить, а она ведь тоже была голодна, он вспомнил кошку Муську в их саду, на 2-м Вышеславцевом переулке, рыжую, тощую, всегда приходившую домой ровно в тот момент, когда голодная смерть или смерть от истощения всех ее физических сил была явно близка, и сразу после того, как ее отогревали и откармливали, она рожала котят, и так продолжалось каждый год – но эта кошка на вокзале была еще более нервной, более худой и целеустремленной, он все смотрел на нее, пока Роза металась по вокзалу, не видя его в толпе, а он стоял практически у сестры на виду, она ринулась к вагону, и ее насильно втащил туда какой-то офицер, она успела только крикнуть служащему в форменной одежде: потерялся мальчик, мальчик, я вернусь за ним, Сима Каневский! Служащий тупо кивнул, махнул семафорным флажком, а Сима не сразу понял, что произошло, началась движение, все, подхватив баулы и корзины, чемоданы и тюки, в том числе и тетка с ополовиненной корзиной, все ринулись к путям, вокзал сильно опустел, это была не очень большая узловая станция на пути к Барнаулу, ехать им оставалось всего ничего, может быть, десять-двенадцать часов, но когда вокзал окончательно опустел (отправили сразу два пассажирских), он задумался и начал искать кого-то, ответственного за его судьбу.
Но ответственный за его судьбу все никак не находился, мальчик слонялся из одного угла огромного зала ожидания в другой, долго стоял у портрета Сталина, потом у портрета Кагановича в железнодорожном генеральском мундире, потом он пошел к титану, из которого слабо капала кипяченая вода и возле которого зачем-то дежурил милиционер.
Милиционер зевнул и не обратил на Симу никакого внимания. В вокзале между тем раздавался смутный шум, причем понять его происхождение было никак нельзя, сначала Сима подумал, что это храпят цыгане, которые разлеглись в самой середине зала в ожидании поезда со всеми своими пожитками, причем все они так смертельно устали, что спали действительно мертвым сном, потом ему показалось, что это разговаривает портрет Сталина с портретом Кагановича, но и эта версия была маловероятной, и тогда Симе вдруг стало немного страшно.
Он понял, что его забыли, и спросить о происхождении шума было буквально некого. И что некому будет пожаловаться, не у кого попросить еды и не с кем обсудить последние новости – на каком фронте у нас победы и сколько врагов убито и взято в плен.
Он подошел к большому замерзшему окну и тут понял, что шум доносится с улицы, верней с перрона, где высаживается из вагона воинская часть, как он уже успел выучить, на переформирование, солдаты с вещмешками выпрыгивали из теплушек, строились, отдавали честь, поворачивались и уходили взвод за взводом, и этому не было конца, их шаркающий усталый шаг, голоса командиров и даже строевая песня, которую для бодрости затянула какая-то рота – вся эта военная музыка отзывалась под высоким потолком вокзала и напугала его, но теперь он смотрел на них успокоенный и ждал.
Вскоре Сима заснул на лавочке, а когда проснулся, окончательно понял, что потерялся, и заплакал.
Он пошел к кассе (дежуривший у титана милиционер куда-то делся, и Сима его не нашел), но кассирша была занята и отказалась с ним разговаривать. Тогда он увидел надпись «Медпункт» и пошел туда, но дверь была закрыта.
Сима знал, что с цыганами общаться ему нельзя, но это единственные люди на всем вокзале, которые были доступны, и он пошел жаловаться им.
– Мальчик! – ласково сказал ему старший цыган, отгоняя жестом женщин, которые уже хотели Симу обласкать, накормить, обогреть и как-то вообще принять в свои ряды. – Дак что же мы можем сделать? Мы такие же, как ты, горемыки. Жди своего часа, мальчик! Советская власть тебе поможет.
Цыган был, конечно, прав. Несмотря на то, что в зале ожидания на первый взгляд никого из служащих не было, это все-таки было публичное пространство. Часа через два к Симе, когда он тихо хныкал, размазывая слезы по грязным щекам, подошел дежурный с красной повязкой и лениво повел его в кабинет начальника вокзала. Там выяснилось, что пришла телеграмма с просьбой немедленно найти сына ответственного работника Наркомлегпрома т. Каневского и обеспечить его безопасность (приметы сына ответственного работника прилагались). Приметы никто сличать не стал, только спросили: «Ты Сима Каневский?» – дальнейшее было и так очевидно, городской мальчик бледного испуганного вида, в городском пальтишке и в городской кепке сидел на скамейке перед замначальника вокзала т. Петровым, размазывая слезы по бледным еврейским щекам.
– Ну ладно, Сима, не реви, – сказал т. Петров. – Сейчас попробуем тебя накормить.
Симу отвели в комнату дежурного по железнодорожным войскам, посадили или даже положили на жесткую скамью, принесли две вареные картошины из личного запаса. Ну и так далее.
Жизнь стала налаживаться.
Иногда в комнате дежурного случались и допросы, и важные совещания, но Симу на этот момент из комнаты благоразумно выводили, ничего такого секретного он там не видел и не слышал.
Один раз в день ему давали даже горячий суп и позволили пользоваться служебным туалетом в любое время.
Прошел день, потом другой, а ни Роза, ни Этель, ни мама за ним все никак не возвращались.
Замаячила перспектива детприемника.
Он был готов познакомиться с другими детьми, оказавшимися в сходной ситуации, но что-то ему подсказывало, что торопиться туда не стоит.
– Хочешь в детпримник? – хмуро спрашивал его дежурный по НКВД – ОГПУ товарищ майор Ашурков и хмуро потирал кулаками невыспавшиеся глаза.
– Лучше я тут подожду, – тихо отвечал Сима, и это ему пока сходило с рук.
– Ну жди, ладно… А то еще оформлять тебя надо, волокита… – улыбался Ашурков смышленому мальчику и отсылал его дальше коротать свои сиротские дни.
Однажды Сима, который уже начал задыхаться от этой вокзальной духоты и от вонючего тепла, вышел за двери вокзала, чтобы подышать.
Вокруг простиралась бескрайняя ледяная пустыня с редкими огоньками горевших поселковых окон. В этом пейзаже было столько одиночества и бесприютности, что он замер. Лучше было ждать на вокзале.
Наконец его среди ночи разбудила Роза. Один военный поезд, кажется санитарный, сделал остановку здесь буквально ради нее.
– Глупый, глупый мальчик! – плакала она, обнимая Симу.
Но рассказывать обо всем этом Соне Норштейн в тот вечер он как-то не решился.
Зато он решился подарить ей мышей.
Мыши жили на чердаке. Мама, конечно, их обнаружила и рассказала отцу. Отец побушевал, но держать всю эту семью на чердаке разрешил. Это, разумеется, было для Симы спасением, потому что бесконечно воровать из кухни для них крупу, крошки, картофельную кожуру ему было стыдно. Теперь мама ворча, но бесперебойно выдавала ему мышиный корм. Сима расспрашивал сестер, какие фокусы показывают мыши в цирке Дурова, но никто этого не знал, никто такими глупостями не интересовался, и он начал придумывать эти фокусы сам.
Для начала он построил для них дом из старой оберточной бумаги, которую нашел на чердаке. Откуда она там взялась, он не знал. Эта была серая плотная («вощеная», как сказала мама) бумага, которая почему-то лежала на чердаке такими пластинами. Он стал ее резать, потом сделал из дощечек каркас, потом натянул на каркас эту бумагу, а потом нашел еще старое мамино платье и разорвал, хотя было страшно, но платье было такое старое, что мама наверняка бы не стала его носить.
Домик был странным сооружением. Мыши не хотели в нем жить.
Вообще чердак не был собственностью Каневских или кого-то еще из первой, второй или третьей квартиры дома номер пять. Он был общий. И хотя Сима боялся, что его обвинят в том, что он хочет устроить тут пожар, потоп или светопреставление, он часто забирался сюда.
Ему не хотелось звать Мишку Соловьева, или Яшу Либермана, или Кольку Лазарева, или Шамиля Мустафина. Здесь было хорошо именно оттого, что немного одиноко. И еще оттого, что тут, в клетке, жили его мыши.
Они не боялись, не страдали, не голодали, не тосковали, они тут жили, и смотреть на них было одно удовольствие.
Постепенно они начали понимать, кто их хозяин, кормилец, и можно было начинать их учить всяким фокусам. У него, конечно, не было железной дороги, но был, например, катер. Игрушечный катер, проржавевший насквозь, который он обнаружил в саду. Он предложил мышам стать матросами, и они послушно взобрались на палубу. Он вынимал их из клетки по одной и выпускал на корабль.
Это было упоительно. Эти их нервные быстрые движения и суетливый распорядок действий.
Но все-таки он боялся отпускать их на волю, по всему чердаку. Боялся котов, черт их знает. Боялся темноты. Боялся самих мышей, их глупого своеволия и неосторожности.
Но за их приключениями на катере он мог следить бесконечно.
Однажды он таким образом пропустил воздушную тревогу. Мама металась вокруг дома, не понимая, где он и как можно не услышать этот трубный звук, этот страшный вой. А он его не слышал. Наконец, тяжело дыша, она поднялась по лестнице и страшно на него закричала.
– Ты… мерзавец!
Они быстро оделись и побежали к автобусному депо – там в подвале было бомбоубежище.
Сима с недоумением смотрел вокруг – чего все боятся? Между тем по улице бежали люди, держа за руки детей. Это было даже смешно.
– Я их выброшу, твоих мышей! Не хочу из-за них умирать! – прошептала мама.
Он благоразумно ничего не ответил.
Но после того дня рождения, где он увидел девочку Соню, Сима вдруг понял, для чего он купил этих мышей. В чем их предназначение.
Единственным человеком в семье, кто не одобрял этих мышей и не желал ничего про них знать, была его старшая сестра Этель.
Этель училась в железнодорожном институте, так называли в просторечии МИИТ, на экономическом факультете.
В июне сорок первого года она должна была защитить диплом. Диплом назывался «Особенности работы железнодорожного транспорта в эпоху обострения классовой борьбы». За полгода она проделала огромный труд. Прочла толстенные фолианты, включая первую часть «Капитала» Карла Маркса и «Развитие капитализма в России» Владимира Ильича Ленина. Огромные труды советских политэкономистов. Тонны статистических выкладок, в том числе и на иностранных языках. Эти полгода прошли для нее как в тумане. Она страшно боялась, что не справится. Вставала в шесть утра и принималась за конспектирование того, что читала дома. Делала выписки на четвертушках, которые затем раскладывала по специальным картонным ящичкам. Сверяла цитаты с оглавлением диплома. Ставила специальные значки. Завтракала. Помогала маме отправить в школу Симу. Надевала выглаженное накануне платье. Шла в библиотеку. Занималась. Сидела на академических парах. Готовилась к госэкзаменам. Гуляла час, чтобы не сойти с ума. Шла домой и снова читала.
Ей казалось, что голова ее наполнена этими формулами и выкладками, как фаршированный пирог. Железнодорожный транспорт вместе с этапами мировой революции громыхал у нее в голове, даже когда она спала. Мама смотрела на нее с отчаянием и жалостью. Но Этель знала, что силы ее рассчитаны точно, что в июне будет конец, каким бы он ни был, – и терпела.
Сотни и тысячи километров путей, которыми нужно было покрыть эту страну в эпоху довольно жуткого, прямо скажем, обострения классовой борьбы, больше не были для нее голой абстракцией. Кубометры земляных насыпей, древесины для шпал, смолы, шлака, металла, количество вагонов и людей, – она легко перебрасывала в голове, как бы на весу, чтобы понять, как может классовая борьба изменить ход событий. Нападение японского империализма. Нападение германского фашизма. Нападение британского империализма. Нападение польского национализма. Все это требовало от простого советского человека невиданных усилий – и эти усилия нужно было на чем-то возить. Хватало рабочих рук – но не хватало паровозов. Была сталь – но не всегда подвозили уголь.
Порой, среди глубокой ночи, когда весь дом номер 5 по 2-му Вышеславцеву переулку засыпал, она вставала от настольной лампы с накинутой на нее газетой, чтобы не светила на соседнюю кровать, и, пошатываясь, шла в уборную, ощущая себя вампиром. Ей не хватало цифр и фактов, ей хотелось уже не писать диплом, а составить настоящее воззвание на имя товарища Кагановича, железнодорожного генералиссимуса, с мольбой о помощи: спасите мировую революцию! Ведь если не проложить вовремя эти сотни железных ниток по всему телу родной страны, не прошить ими безжалостно эту тихую вонючую реальность – революция захлебнется, а весь этот поганый империализм обязательно победит!
Но потом она успевала заснуть, упасть на постель, и эти бешеные мысли прекращались.
В июне началась война, а в июле им объявили, что защита дипломов отложена на неопределенный срок – институт, возможно, будет эвакуирован вместе с преподавателями и студентами.
Все рухнуло.
Она по-прежнему ходила в институт каждый день, идти было недалеко, от их дома пять минут, когда она поступала, папа посмотрел на нее с ласковой усмешкой и спросил: ну может подальше будешь ездить, Шурочка (он так ее звал), все-таки Москву посмотришь, хоть из трамвая? Но когда она обиженно вспыхнула, обнял и улыбнулся – прости…
Так вот, она ходила по инерции в институт каждый день, но там все было не так: перестала работать библиотека, всюду лежали какие-то ящики, белые никому не нужные листы бумаги тихо шевелились на полу и только иногда испуганно поднимались вверх от какого-нибудь сквозняка и снова опускались на пол.
Кафедры складывались, партком складывался, учебная часть складывалась, собрать весь архив за какие-то три недели и аккуратно уложить было непросто, да, конечно, она помогала, чем могла, но это ее не занимало – вернее, не занимало ее
Она не представляла, что с ней будет дальше.
В августе начались дожди, начался набор в ополчение и на трудовые работы.
Про ополчение они с Розой боялись и заикаться. Мама могла сразу получить инфаркт или инсульт.
– Да. Но я хочу с ними драться! – сказала Этель серьезно, когда дома все заснули и они вышли с сестрой в сад покурить. Курила только Роза. Этель смотрела на нее с осуждением, но теперь уже было не до воспитательных моментов.
– Я тоже хочу с ними драться, – сказала Роза примирительно. – Но я-то еще хожу в десятый класс, а ты, как мне кажется, не рождена для разведывательно-диверсионной деятельности. – И фыркнула от смеха.
Этель не обиделась. Это был, возможно, один из последних теплых августовских вечеров сорок первого года. В саду с легким шумом падали яблоки. Это был волшебный звук, в нем было что-то тревожное и веселое одновременно.
– Мало ли кто для чего рожден! – сказала старшая сестра задумчиво.
– Талька, не думай! – вдруг почти закричала Роза. – Не нагоняй тоску! Если нам суждено погибнуть под пулями или под бомбами, это от нас не уйдет. Поверь. Скоро нам дадут лопаты, и мы будем приближать победу своими руками.
И она была права. Начались дожди, и сестры поехали в район города Сходни на грузовике вместе с другими девушками.
В ЗиС-полуторку набивалось человек по тридцать. Цепочка грузовиков шпарила по почти пустому Ленинградскому шоссе.
– А где же все? – шептала Этель в ухо Розе. – Где танки, где броневики, где солдаты? Как будто все вымерло…
– Талька, молчи! Нас арестуют…
Решили петь, чтобы не молчать и не бояться. «Нас утро встречает прохладой…» – запела Роза писклявым голосом, но уверенно. Девчонки подхватили. Этель смотрела на них с интересом. Все они были одеты одинаково – плащи, старенькие пальто, сапожки. Накрылись пыльным брезентом, сидят, поют. Но лица веселые. Дождь продолжал хлестать.
Грузовик свернул на грунтовку.
Потом еще немного дал в лес. Потом выехал на колхозное поле.
К грузовику подбежал кто-то в штатском. Сделал знак руками – выгружайтесь!
Стали прыгать из грузовика. Почва уже начала раскисать. Плюхались прямо в грязь. Из-под сапог летели комки.
Раздали лопаты.
Через поле на колышках была протянута бечевка, еле заметная в дождь. Небо еще больше потемнело, и они, растянувшись цепочкой, начали свой трудовой подвиг. Подвиг был муторный, лопата скользила в руках, тут Роза напомнила ей про забытые дома перчатки, но было поздно – мозоль уже образовалась, и стало больно. Этель втыкала в землю лопату, нажимала ногой, затем пыталась ее повернуть, но огромная, липкая, тяжелая, жирная грязь, налипшая сверху, страшно мешала.
Ей захотелось плакать уже на десятой минуте, на двадцатой она уже отплакала первые слезы, потом ее бросило в жар, потом она поняла преимущества этой работы – было настолько жарко, что про дождь, хлеставший сверху, она практически забыла, дождь перестал ощущаться, болело везде – в груди, в ладонях, в боку, болели ноги, но она продолжала рыть, сильно отставая от других, к ней то и дело подбегали девчонки с советами – Таля, смотри, ты не так делаешь, тут опять возвращались слезы, Роза стояла далеко, она благоразумно отошла от старшей сестры метров на пятьдесят, невообразимое расстояние, Таля сначала страшно обижалась, поговорить не с кем, некому сказать даже пару слов, а очень хотелось, до дрожи важно и нужно кому-то что-то сказать в этом аду, а это был ад – не только физический, но и моральный, потому что в голову лезли все эти насмешки из детства, из школы – что она жирная, что она неповоротливая, робин бобин барабек скушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника, я сейчас упаду, нет, я сейчас упаду, девчонки снова подбегали с советами, потому что она отставала от всех уже не на круг, а на целую жизнь, им нужно было выкопать настоящую траншею, двухметровую, затем укрепить ее бревнами, настилами, и все это за два дня, говорили, что на той стороне поля вполне могут появиться немецкие мотоциклисты, мобильные группы с легкими пулеметами, которые сильно опережали передовые части – разведчики, они спокойно могли расстрелять из пулемета, им даже не нужно было приближаться, сверху могли прилететь штурмовики. Трудовые отряды рыли тяжелую мокрую раскисшую землю по всему северо-западному периметру, и такие случаи уже происходили – стреляли по людям, роющим траншею, а охраны никакой, да вообще никого нет, куда же все делись, думала Таля, вонзая стальную лопату в эту жирную, тяжелую, раскисшую землю, куда они все делись, у них даже офицера нет, какой-то штатский, прибежал, убежал, говорят, инженер, она не понимала, откуда появлялись в голове все эти слова, ведь она ни с кем не говорила, ничего не слышала, вокруг был только шум дождя, хлюпающий звук земли, и все-таки это как-то просачивалось в ее голову, с дождем, что ли… она не помнила, как вернулась домой, разделась, помылась, рухнула на кровать, назавтра эти сапоги оказалось надеть невозможно, они размокли, стали какие-то страшные, жаль, что она не поставила их на кухню, возле плиты, а Этель с Розой и всем отрядом уезжали опять утром, на весь день, дождь закончился, светило неяркое, тихое осеннее солнце, и она надела туфли, обычные туфли на каждый день, в которых ходила в институт, черные, почти без каблука, удобные, к платью, причем к любому, туфли подходили идеально, почему не задержалась, почему не нашла других сапог, никто не обратил внимания – спросонок, в панике, дождя нет, в туфлях будет нормально, так они кончились, за один день, вечером она сидела у плиты и подводила итоги: копать научилась, туфли потеряла, но это нормально, все для фронта, все для победы, но туфли, туфли ей было все-таки жаль…
Туфли было жаль, но вообще все эти месяцы, когда их с Розой записали в бойцы Трудфронта, в один отряд – эти дни оказались наполнены ярчайшими событиями, впечатлениями, которые не позволяли оценивать происходящее адекватно, как катастрофу (фронт приближался, Москва сначала медленно, а потом стремительно пустела, пока не докатилась до кошмарного, неудержимого бегства 16 октября и позже), – и Таля жила этими впечатлениями, погружалась в них головой, бессознательно отодвигая от себя плохие, страшные чувства, тревогу и растерянность, – диплом не защитила, нормальная жизнь прекратилась, но было бы гораздо хуже, если бы она просто сидела дома или металась по Москве в поисках какого-то смысла, какой тут мог быть смысл, а так – почти каждое утро, собранные, утепленные мамой – под платье две кофты, на ногах зимние носки, старые прорезиненные боты, темные юбки, кокетливые береты, старые и короткие пальто, теплые и на вате, – сестры бежали на Площадь Борьбы, куда за ними приезжал автобус или грузовик, и ехали рыть траншеи под Волоколамск и на Истру, в район Наро-Фоминска или Кубинки, они определяли направление по тому, куда поворачивала машина, на какое шоссе она выезжала, заранее им не говорили почему-то, делали строгое лицо. Начальником над ними поставили мужчину, комсомольца с завода, он работал вместе со всеми, покрикивал, командовал, но часто отлучался, чтобы решить «оргвопросы», – а какие это были вопросы, да простые: горячую еду иногда подвозили, а чаще нет, девчонки доставали припасенные из дому бутерброды, яблоки, перекус занимал минут десять, потом опять появлялся их Вася с требовательным раздраженным лицом, раздражение они списывали на то, что добровольцем его не брали, заставляли командовать девчонками и лопатами, а это было ему морально тяжело, бедняжка, шутили они, как могли, хохотали порой, вгоняя его в краску, но и он в ответ не стеснялся, начинал орать, пользуясь служебным положением, копали почти до полной темноты, возвращались в Москву по пустому шоссе, освещенному только светом фар, почти неживые от усталости, постепенно их догоняли и вливались в колонну такие же грузовики и автобусы – колонна трудфронта. Но иногда бывали деньки повеселее: это если их посылали рыть щели между домами, оборудовать бомбоубежища, расчищать завалы после бомбежек, и они оставались в Москве.
Это значило, что можно
Щели – защиту от авиабомб и возможных артобстрелов на тот случай, если до нормального бомбоубежища добежать не удалось, – рыли с таким расчетом, чтобы удобно было прятаться в них жителям нескольких соседних домов. По сути, такая же траншея, только поуже. Московская земля суше, тверже, вся просыпана железом и камнями, рыть ее было гораздо труднее, но то, что им помогали сами жители, приносившие из дома кто бидон с водой, кто хлеба, кто яблок, давало заметное облегчение, хотя и не всегда.
Люди между тем среди простых москвичей попадались разные.
Попадались, конечно, и совсем странные субъекты. Один вполне солидного вида мужчина (в основном-то мужчины были днем на работе), вышедший из большого пятиэтажного дома на Новой Басманной им помогать, привязался настолько, что она вынуждена была назвать свое имя и даже дать телефон, и вот он названивал теперь по вечерам слабым задушенным голосом (Роза предполагала, что он закрывается подушкой, чтобы жена не слышала) и требовал встречи, хотел сказать что-то очень важное.
– Опять твой ухажер звонит, помоложе найти не могла? – звал папа из коридора, а она, только приехав из-под какой-нибудь Рузы, ничего не соображая, не поев толком, со страшной ломотой во всем теле, была вынуждена все это выслушивать и вежливо отшивать этого почти старого уже человека.
В один из моментов этого нелепого телефонного романа (слава богу, на Новую Басманную их больше не посылали) он, этот самый Тимофей Васильевич, вдруг сказал ей такую вещь:
– Таля, только я вас умоляю, скорей уезжайте из Москвы! Передайте вашему отцу, что оставаться здесь смертельно опасно. Хотите, я всей вашей семье достану купе? На следующей же неделе?
Когда она передала этот разговор папе, он побледнел и усмехнулся, серьезные, мол, у вас отношения, я вижу, а Таля вспыхнула и обиделась.
В этой истории странным было то, что Тимофей Васильевич углядел ее во всей этой нелепой одежде, старой обуви, в пальто на вате, смешном берете, видно, глаз был у него на такие вещи зоркий, даже чересчур – и не только углядел, но и угадал, что она не будет его отшивать резко, то есть уловил ее мягкую душу, и в этой его прозорливости, жадности было что-то неприятное.
Или приятное тоже?
В общем, она не знала.
Но это было еще ничего – как-то жалко, нелепо, смешно, такие дурацкие ухаживания во время войны, но понятно, объяснимо, а вот когда во время рытья щелей ей вдруг сказали, что все это мартышкин труд, потому что немец все равно будет в Москве через неделю или две, она пошла с лопатой наперевес и потом пожаловалась Васе. Он поправил красную повязку на рукаве, как и отец, побледнел и спросил грозно, кто это сказал.
Но того дядьки и след простыл.
Дело было, конечно, не в этих ядовитых мерзких словах, а в том, как они были сказаны – не для того, чтобы оскорбить, ударить, а с полным сознанием своей правоты, уверенно, как будто священником с амвона.
Но она оглянулась, выдохнула, вслушалась в звон трамвая и забыла.
Увы, такие счастливые московские дни у трудфронта бывали не всегда – горком партии делал все, чтобы решить оборонные задачи своими силами: дежурные по дому, подъезду или району выгоняли оставшихся жителей на трудовые подвиги каждый день, а их посылали подальше – причем после первой линии обороны они начали рыть траншеи второй линии, гораздо ближе, и это уже пугало.
Порой им находили ночлег, на три дня, на четыре они оставались там, где-нибудь в Лобне, ни помыться, ни постираться, было страшно и грязно в этих общих комнатах – общежитие опустевшего завода, казарма, пионерский лагерь, пугала темнота, пугало отсутствие ясной перспективы, то есть когда обратно домой, пугало черное поле и какие-то глухие звуки.
С Розой они шептались по ночам.
Роза ничего не боялась.
– Мы победим! – шептала она, засыпая.
Так ли?..
Да, да, да, но все это было возможно
Папа сильно задумался, когда она ему об этом сказала.
– Надо изучить вопрос, – сказал Даня Каневский своей дочери Этель и начал его изучать.
…Туфли скоро купили, но не ей.
Даниил Владимирович Каневский, которому исполнилось в январе сорок первого года ни много ни мало сорок девять лет, стоял на крыше пятиэтажного дома на Площади Борьбы и смотрел оттуда вниз.
Он осторожно нагнулся, чтобы посмотреть вниз, даже схватился за небольшой железный барьерчик, крыша была слегка поката, ладонь ощутила неприятную сырую ржавчину. Сощурившись, он пытался высмотреть что-то в глухой темноте – там во дворе тихо перемещались какие-то тени, приглушенно звучали шаркающие шаги, иногда даже слышался сдавленный смех, – но все окна в доме (и в окрестных домах) были темны, наглухо задраены, свет везде выключен, уличные фонари потушены, и непривычная темнота ощущалась как плотность воздуха, как густая взвесь, от которой было трудно дышать.
Ночное пасмурное небо вдруг осветили прожектора. Белые бледные пятна медленно перемещались там, деля туманное пространство на сектора и на квадраты, кромсая его гигантскими ножницами, и вот между этих разрезов вдруг метнулся силуэт самолетика, который казался игрушечным, на самом деле гудящий штурмовик летел почти над домами – и глухо застучали зенитки (батарея, судя по частым бликам, стояла где-то в самом центре). А здесь – на Площади Борьбы, на их дежурной крыше – «районные противопожарные расчеты номер восемь, семь и шесть», то есть мужчины среднего возраста в пиджаках и кепках, плащах и шляпах, выстроились по тихому свистку старшего, заняв свои места. Даня, плотнее надвинув кепи на лоб, глупо улыбнулся в темноте – давно, ох, давно не вставал он по росту и не отвечал коротко: «Я!» – на вопрос: «Каневский?»
Дом этот был очень странный – изогнутый таким образом, как если бы великан взял гигантскую кочергу и согнул ее, но не скрутил, а лишь согнул, демонстрируя собственные бицепсы, еще кто-то говорил, что дом похож на корабль своей треугольностью, но нет, он был похож именно на изогнутую великаном кочергу, он резко возвышался над слабо шелестящим садом Туберкулезного института, над уходящей вниз, как бы даже прыгающей вниз Самотёкой, и дом этот был, конечно, очень хорошей мишенью для бомб.
В эти осенние дни Москва горела сразу во многих местах.
Страшный пожар был в районе Кудринской площади. Говорили странное, что вроде бы за несколько дней до пожара ночью приехала команда военных строителей и возвела непонятные, бессвязные деревянные конструкции, которые с воздуха должны были напоминать московский Кремль.
И что именно поэтому туда был направлен массированный удар, невзирая на встречный огонь зенитных орудий.
Пресня пылала всю ночь и следующий день, догорая в вечерней тьме. Пострадало много домов и много людей. Но Кремль, конечно, был спасен.
Гораздо страшнее были сообщения с Мытной улицы – там на всех не хватило подвалов каменных домов (хотя именно там каменных домов было куда больше, чем здесь, в Марьиной Роще), и поэтому для жителей вырыли глубокие подземные укрепления, настелили бревна, засыпали сверху землей, навалили мешки – но фугасная бомба пробила все это и попала внутрь. Погибли все, кто сидел в бомбоубежище, никто не выжил вообще, так говорили в очередях и на остановках.
Многие москвичи после этих слухов решили оставаться во время тревоги дома. Хотя это и было строго запрещено.
Неизвестно, сколько именно их было, погибших на Мытной улице, говорили тогда про сорок человек, потом про сто сорок, цифры назывались разные, в газетах, конечно же, ничего об этом не писали.
Горели вагоны и склады в районе Белорусского вокзала.
Проезжая на трамвае знакомыми маршрутами, Даня отмечал (с каким-то чувством вины) следы новых и новых бомбежек – например, сгорели деревянные или полудеревянные дома в районе Гранатного переулка; обычные московские дворы и кварталы, мимо которых он проходил сто раз, превратились в руины и продолжали тлеть, на Овчинниковской набережной тоже снесло и разворотило немало домов, в Руновском переулке снесло один и разворотило полдома, люди ходили мимо стен, покореженных бомбой, даже не оглядываясь (привыкли?), но, конечно, особенно страшно было смотреть на памятник Тимирязеву у Никитских ворот: каменный академик в своей строгой шапочке уныло глядел на московскую землю, лежа на земле, уткнувшись в нее щекой и носом, его огородили заборчиком, что-то там вокруг уже ремонтировали, строили, но как символ наступающей беды он – поваленный Тимирязев в шапочке и со сложенными на причинном месте руками – был, конечно, весьма печален, рядом зияла огороженная яма – воронка от бомбы, чудовищно глубокая. Окна во многих домах вылетели, жильцы занавешивали их одеялами, тряпками, оставшиеся целыми заклеивали крест-накрест, дома имели от этого больной вид. Даня пытался понять, отчего же возникает у него острое чувство вины – оттого, что его не убили, что не его семья пострадала? – нет, это странно, это не так, но чувство вины определенно было – неожиданные толчки в груди: холод
В то же время Даниил Владимирович с удивлением ощущал в себе и некоторые благотворные перемены.
Он почему-то стал легче дышать с начала войны. Ему нравилось дежурить на крыше в эти ночные часы. Он стал с аппетитом есть, чего с некоторых пор за собой не наблюдал, и охотней разговаривал с сослуживцами, замечая что-то новое – этот, оказывается, тоже рыжий, как и он сам, у того четверо детей, с этим можно поговорить о шахматах.
Стоя сейчас на крыше, Даня подумал, что воздух тут все-таки очень чистый, ясный, свежий, хотя и чересчур густой от темноты, и такой воздух теперь всюду вокруг него – воздух покоя, а смысл этого покоя в том, что он теперь такой же человек, как и все остальные.
Возможно, так организм пока еще здорового человека (пока еще, усмехался Даня) реагировал на острое ощущение новой жизни Москвы. Витрины магазинов, заложенные мешками с землей. Траншеи, прорытые прямо посреди улицы. Метро на площади Маяковского, ночами превращавшееся в огромное бомбоубежище, где вповалку спали люди. Десятки военных патрулей, целые колонны солдат, бесцельно, на взгляд постороннего, но очень деловито шагающих по Москве в разных направлениях, все с винтовками, некоторые с вещмешками, то есть при полной выкладке. Баррикады из бревен и противотанковые ежи, удивительные сварные конструкции, повитые колючей проволокой. Стены домов, обильно заклеенные строгими листовками и плакатами.
Даня такого не видел со времен Гражданской войны.
Это ощущение неизвестности – гигантской неизвестности, нависшей над городом, над миром, над ним самим и его жизнью, – было ему когда-то хорошо знакомо.
Однажды он шел в районе улицы Герцена. Вдруг люди остановились. Он тоже остановился и посмотрел в ту сторону, куда смотрели все. Над домами медленно плыл аэростат. Он уже их видел – продолговатые, в форме дирижабля, воздушные шары, которые висят над крышами домов во время ночных бомбежек. Вблизи аэростат оказался серым, брезентовым, похожим на раздувшуюся плащ-палатку. Его волокли на тросах четыре девушки. Вернее, это он волок их – так казалось: огромный, могучий, он плыл над крышами, над улицей, а они вели его, как лошадь или верблюда, направляли умело, держа с четырех сторон, иногда упираясь ногами и покрикивая друг на друга, с напряженными спинами, но все-таки хорошенькие, в юбках до колена, кокетливых пилотках и отлично сидящих гимнастерках.
– Дайте дорогу, товарищи! – крикнула одна из них.
Даниил Владимирович стоял довольно далеко, но, повинуясь безотчетному чувству, чуть попятился – и немедленно упал в траншею.
Это была, собственно, даже не траншея, а яма – траншею только начали рыть, а потом бросили, потому что концепция изменилась – и ее решили рыть в другом месте, сейчас вся Москва была в этих неожиданных ямах, слава богу, вырыли неглубоко, но темнота, вдруг повалившаяся на Даню, заставила его слегка испугаться, и потом, он сразу вымазался, пока вылезал, и пока летел тоже; слава богу, ничего не сломал, не вывихнул – словом, случай был смешной, пришлось в таком непотребном виде ехать в трамвае домой, а ехать было далеко, на него с недоумением смотрели, а он только молча разводил в ответ руками – такое дело, товарищи!
Возле дома его, грязного с головы до пят, остановил постовой и спросил, что случилось. Пришлось объяснять.
– Что ж, товарищ – время военное! – сказал постовой милиционер и отдал ему документы.
Именно в этот момент Даня, как показалось ему, понял смысл происходивших с ним изменений. Случись это с ним – проверка документов на улице – еще три-четыре месяца назад, то есть
Тот страх, который жил с ним постоянно с момента ареста младшего брата Мили. Тот страх, с которым он прожил в Малаховке больше года, который сопровождал его всюду – на работе, дома, на улице, – этот страх вдруг ушел. Возможно, он был вытеснен другим – перед неизвестностью, перед бомбежкой, перед смертью, перед войной – но он ушел.
Этот прежний страх был страхом одинокого человека, на которого любой может показать пальцем – держите его!
Нынешний страх – да и можно ли было назвать его так? – это было ощущение общей беды и общей жизни.
Отныне Даня жил вместе со всеми и вместе со всеми боялся – или не боялся. Нет, скорее не боялся.
Кстати, придя домой тогда, весь в грязи, с порванной под мышкой рубашкой и в изгвазданных штиблетах, он переоделся и пошел за чайником на кухню. Там он встретил Светлану Ивановну Зайтаг, свою загадочную соседку.
– Вы знаете, Даня… – сказала она внезапно. – А я опять начала спать… Все сплю, сплю, сплю… Даже не знаю, надолго ли это… – И радостно коротко засмеялась.
Он сразу вспомнил, что когда-то давно Светлана Ивановна говорила ему, что не может заснуть, вообще не может. Какое-то воспаление в голове.
Теперь, глядя в ее светлые глаза, он понял, что она тогда говорила чистую правду.
Но именно в эту ночь Даниил Владимирович не смог заснуть.
Он все время думал про этих четырех девушек с аэростатом. Вот они идут и тянут эту надутую махину на тросах. Он вспомнил, что их всегда четыре… не три, и не пять, и не восемь. И что это какое-то ангельское число. (Почему ангельское? Он не знал.)
Он лежал в темноте и думал, что случится, если вдруг аэростат их унесет.
Вполне возможно, что в какой-то момент он поднимется чуть повыше, поймает воздушный поток и дернет их за собой.
Сначала с них начнут падать сапоги, а потом первая из них упадет с большой высоты вниз и разобьется.
Но потом он вернулся к первой мысли – об ангельском числе – и представил, как крылья прорастают у них за спиной, и они летят, летят…
– Тебе принести воды? – тихо и сонно спросила Надя.
– Да нет, спасибо, – ответил он. – Я сам.
Надя, и это было естественно, спрашивала его: что они делают во время этих ночных дежурств на крыше? Сначала ей было очень страшно, но потом она привыкла, что муж так часто уходит по ночам из дома. Даня смеялся и отвечал односложно:
– Ловим бомбы!
– Да ну тебя! – обижалась она. – Куда вы их ловите? В ведро, что ли?
Однажды Даня, кстати говоря, услышал, как рассказывает об этих дежурствах его новый знакомый (коллега по дежурному противопожарному расчету № 6) Сергей Яковлевич Куркотин, ответственный товарищ из какой-то газеты.
Они возвращались ранним утром (тревога не прекращалась, и их не отпускали до конца комендантского часа, до семи), и Сергей Яковлевич на улице встретил свою знакомую.
Он не упустил случая, произнес целую речь перед ней, и эффектная молодящаяся дама стояла и слушала, глядя на него восторженными глазами:
– Зимой… – говорил Сергей Яковлевич, смешно и значительно насупив брови, – зимой, Валечка, наш дворник, стоя у самого края крыши, сбрасывал вниз снег. Я смотрел на него как на существо фантастическое, как на человека неописуемой храбрости. И вот, Валечка, мы стоим там же, где в мирное время стоял дворник, в брезентовых рукавицах, вооруженные лопатами и щипцами. Теперь это место называется «Пост № 6, 7, 8». К нам выведены концы пожарных шлангов. Отсюда превосходно видно, что делается на крышах других зданий. И вот, Валечка, представьте себе… гул самолета, его сопровождают мечущиеся по небу лучи прожекторов, зенитки торопливо бьют, вспышки разрывов рвут темное небо. Наши руки напряженно сжимают щипцы для зажигательных бомб, которые нужно бросить туда, если что… вы понимаете, Валечка, бросить мгновенно! – мы на посту, мы готовы их хватать за стабилизаторы и сбрасывать вниз, чтобы не дать поджечь наше жилье, нашу Москву… И вот… Немецкий самолет, преследуемый прожекторами, поспешно поворачивает. Он успевает сбросить бомбы на соседние дома. Нам хорошо видны вспышки огня на крышах. Представляете, Валечка? Какой-нибудь бухгалтер одного из бесчисленных трестов, пожилой мужчина с животиком, хватает щипцами огонь, упавший с неба, и сует в ведро с водой. Или сбрасывает во двор и, наклонившись, кричит:
– Туши там, внизу!..
Дама слушала со слезами, и было видно, что ей хочется броситься Куркотину на шею.
– Да вы поэт, Сергей Яковлевич! – смущенно сказал Даня.
– А вот этот человек! – вдруг вскричал Куркотин, показывая на Даню. – Нет, я вам говорю истинно, вот этот человек – он заряжает нас всех своей молчаливой уверенностью, своей немногословной иронией, он душа боевого расчета! Мой друг… – гордо сказал Куркотин. – Мой друг, Даниил Владимирович Каневский.
– Очень приятно, – зардевшись, сказала Валечка.
– Хочется сказать – давайте отметим нашу встречу! Но, увы, рестораны в этот час еще закрыты, – попытался снизить этот невыносимый пафос Даня.
Но Куркотин и Валечка посмотрели на него с несколько брезгливым недоумением, как будто он икнул в опере.
Вот так рассказать Наде или девочкам о своем боевом дежурстве он бы никогда не сумел.
Впрочем, тут был нужен особый дар – которым, безусловно, обладал Куркотин.
Несмотря на возраст – а он был старше Дани, Куркотину было далеко за пятьдесят, – несмотря на одышку, нездоровую полноту, боли в суставах, несмотря на все признаки надвигающейся старости, Куркотин обладал даром зажигать и зажигаться. Это был удивительно вдохновенный тип. Он был настолько искренен в этом своем вдохновении, что Даня проникся необычной для него симпатией – ведь, в сущности, он совсем не знал этого человека, они виделись только во время дежурства. В сущности, он совсем не знал этого человека.
Впрочем, однажды рано утром их, пожилых мужчин, ответственных работников разных ведомств и комиссариатов, погнали на строевую подготовку куда-то в район Красных казарм, где был огромный плац. Там им выделили место, и они тренировались, печатая шаг и выполняя команду «раз-два, кру-угом!».
У Куркотина это никак не получалось, и тогда он отошел от строя и начал тренировать свой поворот сам. Было слышно, как он себе подсчитывает шаги:
– Раз, два, кру-угом.
Потом они стреляли из винтовки по мишеням.
Даня попал два раза, Куркотин три.
Возвращались в центр вместе на трамвае.
Куркотин вдруг спросил:
– На Гражданской воевали?
Даня неохотно кивнул.
– Где?
Вопрос не предвещал ничего хорошего. Такие вопросы задавали на партийных чистках. Ну и в другом месте. Но тут вроде бы иная ситуация была, не чистка и не допрос.
– На Юго-Западном фронте воевал, – коротко ответил Даня.
– Ясно, ясно… – торопливо кивнул Куркотин. – А я в политотделе Екатеринославского чека. Помнят еще руки, как заряжать винтовку, помнят…
Проехали еще некоторое время молча, и вдруг Куркотин сказал, задумчиво глядя в окно (и не глядя на Даню):
– Понимаете, Даня, – сказал он. – Таким людям, как вы, с вашей биографией… лучше всего сейчас пойти на фронт. Война все спишет. Это сейчас спасение для многих. Может быть, и для вас. Поверьте мне, опытному газетному волку.
Даня помолчал.
А потом ответил сухо и ясно:
– От судьбы не убежишь, Сергей Яковлевич.
Тот смутился и покраснел.
Приближение фронта – а фронт приближался к Москве со страшной, нечеловеческой скоростью – заставило многих задуматься о своем прошлом.
Фронт должен был залатать воронки, бреши и прорехи, которые в ином случае зияли бы почти в каждой биографии: коммунисты, прошедшие сквозь чистки, ссылки и иные наказания, но все же оставшиеся в живых и даже на воле, мечтали о фронте как о спасении своей репутации, если не жизни. Мечтали «искупить кровью» несуществующую, но ощутимую и как бы повисшую снова в воздухе вину. Перед ними стоял сейчас этот выбор. И они делали его в пользу фронта.
Выйдя тогда из трамвая, Даня почувствовал себя так, будто объелся жирного, дышать было трудно, его даже чуть подташнивало.
Он сошел с трамвая много раньше, где-то в районе Покровки. И решил шагать до дома пешком.
Сначала он осторожно обдумал – а с какой стати Куркотин вдруг пристал к нему с этим? Может, не случайно? Может, он знает гораздо больше, чем говорит? Даня прекрасно изучил эту скользкую манеру напугать и ошеломить, как бы между прочим, невзначай зацепившись за какое-то слово, за мелочь. Но здесь было не то. Не так.
Да и похож ли Куркотин на стукача?
Нисколько не похож. Важный, и вместе с тем смешной, вечно голодный, но гордый и напыщенный, как воробей на бульварной дорожке, сидящий в ожидании хлеба от скуповатой старушки.
Тогда почему? Откуда возникла эта тема?
«Ну неужели так трудно сообразить, – уговаривал сам себя Даня. – Гражданская война, мои явно неохотные ответы, да господи, просто опытный человек все понял, обо всем догадался».
Он медленно шел вверх по Покровскому бульвару.
Мимо прошел один патруль, потом второй. Процокала подковами лошадь под конным милиционером.
Прогрохотал трамвай. От Яузы поднимался густой молочный туман. Он зримо висел между ветками, рассыпаясь от соприкосновения с чем-то твердым – с птицей, стволом дерева, с его рукой.
Кора молодого тополя влажно блестела. В лужице плавал желтый помятый лист.
Стены домов были в сырости, в плавающем воздухе октября. Он сладко вдохнул этот северный воздух, который так и не успел еще до конца полюбить. Горький и сладкий одновременно. Предательский воздух.
В сущности, Куркотин говорил правду. Но и сам Даня тоже говорил правду: от судьбы не спрячешься ни на фронте, ни в тылу. От неизвестности не убежишь. Торопиться с этим не стоит. Смерть или жизнь – она найдет его сама. Поможет ли он фронту с винтовкой в руках?
Навряд ли.
Вот Миля торопился, он всегда хотел все решать сам. Великий, могучий и непобедимый Миля.
На Цветном вновь встретил девушек с аэростатом. Зашел в столовую, чтобы согреться. Заодно съел борщ. Есть уже хотелось.
Мародерство в Москве началось сразу после первых бомбежек. Квартиры стали обчищать как раз во время тревоги, когда все хватали детей, документы и бежали в убежище. Участились грабежи дач. Сергей Яковлевич Куркотин, с которым они продолжали радостно общаться (а что еще делать долгими часами на крыше, когда самолетов нет?), очень беспокоился за свою писательскую дачу в Удельном по Казанской дороге. Говорил он, что грабежи дач теперь стали постоянными и что они приобретают все больший размах – воры выбивают стекла, выносят мебель, вещи, портят обои, ничего не боятся.
Вначале Даня беспокоился за двоюродного брата Моню в Малаховке, но потом, съездив к нему пару раз и оценив обстановку, беспокоиться перестал: дачи с жильцами не трогали, лихие набеги угрожали домам, что были покинуты хозяевами, стояли наспех заколоченными – а таких становилось все больше и больше, люди потихоньку уезжали из Москвы, складывали вещи, частенько отдавая дворникам и лифтерам на хранение самое ценное, закрывали квартиры, заколачивали дачи, идея борьбы с
В двадцатые и тридцатые годы Москва вновь начала обрастать дачным жирком – привозили сюда и мебель, казенную и свою, привозили то, что хотели скрыть от чужого глаза: картины, книги, иконы, антиквариат, дорогие реликвии, альбомы с фотографиями, репродукции, клубки шерсти и катушки ниток, швейные машинки, дачную утварь; все это теперь осиротело и ждало новых хозяев – мародеры, ничуть не стесняясь, подгоняли к дачам грузовики и, вынося содержимое деревянных особняков, работали порой целый день, а потом сбывали оптом.
Куркотин, опасаясь за свою дачу, наведывался в Удельную с Казанского вокзала чуть ли не через два дня на третий, ночевал в абсолютно промерзшем помещении, греясь от взятой напрокат у соседа буржуйки, вывозил потихоньку самое ценное обратно в Москву – словом, оборонял рубежи своей малой родины как мог – но и это не помогло.
Однажды он пришел на крышу совершенно подавленный, не в силах даже начать разговор.
– Что случилось, Сергей Яковлевич? – спросил Даня, не выдержав этой гнетущей тишины.
– Даже не спрашивайте.
В темноте скорбно белело лицо ответственного секретаря газеты «Московский большевик», и хотя черты этого лица едва угадывались, Даня понял: у Куркотина неприятности, и пожалел его про себя.
– Я приезжаю на дачу, в пятницу… Ну, в Удельную. Как всегда, на ночь глядя, в городе же у меня много дел, освобождаюсь поздно. Готовим антивоенный митинг в Парке Горького, выступления писателей. Кстати, приглашаю вас с супругой. В следующее воскресенье. Там бывает интересно, очень яркие боевые выступления. Так вот, приезжаю уже в темноте, и что же вы думаете?..
Он горестно вздохнул.
Когда Куркотин сильно волновался, в голосе его явно начинали слышаться родные южно-русские интонации. Одесса, Николаев, Харьков. Может быть, Даня полюбил его за это? Больше было не за что…
– И что вы же думаете… – Куркотин нервно прошелся по крыше, загрохотало кровельное железо, все оглянулись, он остановился испуганно и как-то неуверенно, жалко оглянулся на Даню.
– Я раньше дачу всегда недолюбливал, а тут, понимаете, подхожу и сердце сжалось, прямо вот сдавило: все, и дом, и сарай, и забор – все вроде цело, но в заборе выломано два проезда, как ворота для телеги или для грузовика, из дома все вытащено, все разграблено, остались только одна кровать без матраса на втором этаже и простые столы да мой канцелярский стол, вот и все, причем, что интересно, негодяи хулиганили, часть посуды побили, осколки валяются между грядок, а я же, как вам сказать, я же приезжал и чтобы придать этому делу какое-то осмысленное выражение, ну, я доставал садовый инструмент, тут окопаешь, тут прикроешь, холода же уже, и вот, достаю из сарая инструмент, начинаю окапывать, окапываю и плачу, окапываю и плачу, вот нет сил сдержаться, Даниил Владимирович, верите ли…
Куркотин всхлипнул.
Он плакал тихо, скромно – так, чтоб никто не слышал и не видел, Даня же в этот момент испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, это был стыдный момент – они стояли на крыше в ожидании налета, бомбежки, враг подходил к Москве, тяжелая зима наступала в столице, война уже сейчас отнимала миллионы жизней, и хотя об этом не говорили по радио, не называли цифр, слухи ползли по городу, и каждый раненый, каждый прибывший с фронта рассказывал – вполголоса – о кошмаре первых месяцев, о гибели и пленении едва ли не большей части армии, а тут человек стоит и плачет о каких-то дурацких вещах, вынесенных с дачи, о постельном белье, посуде, всяких безделушках, но Даня почему-то хорошо понимал его: страшна именно та беда, которую не ждешь, и вот это ощущение человеческой подлости,
И тот испуганно замолк.
На работе теперь часто объявляли внеочередные собрания, люди выходили в коридор, курили торопливо, спрашивая друг друга, а что случилось, и понуро шли в актовый зал, где висели огромные портреты Сталина и Молотова и где постоянно что-то докладывали, объясняли и провозглашали. Впрочем, многим это нравилось, люди с удовольствием бросали работу и, оживленно переговариваясь, шли слушать новости.
На одном из собраний (это было, кажется, в сентябре) объявили, что начинается сбор народных средств для танковой колонны «Красный текстильщик». Каждый сдает в оборонный фонд сколько может, но потом все отделы обошла секретарь Аглая Семеновна и пояснила, что меньше тысячи рублей нельзя, это «нижний предел», начальник их отдела хвастливо объявил, что сдает четыре тысячи, «все свои сбережения», – врет, подумал Даня, но ничего не сказал и после работы пошел в сберкассу.
На книжке лежало девять тысяч. Даня решил, что снимет ровно тысячу, потом вздохнул и снял две.
Уже пошли неприятные слухи об эвакуации всех подразделений Наркомлегкпрома. Шепотом (паника – дело подсудное) обсуждали, действительно ли придется уезжать из Москвы. Начальника, который сдал аж четыре тысячи, в первом отделе ознакомили с генеральным планом эвакуации – в той части, что касалась их ведомства.
Он пришел жутко мрачный и ни с кем не разговаривал целый день. Все поняли, что дело серьезное, в дальнейшем стало известно, что в плане обозначили точку – Барнаул.
Даня твердо решил про себя, что оборонный займ – дело правильное, хорошее, но больше двух тысяч он не даст, потому что, по всей видимости, семью скоро придется обустраивать на новом месте. Хоть какие-то наличные деньги с собой иметь нужно.
К тому же он хорошо помнил оборонный займ первой германской войны, этот прекрасный патриотический порыв, и как люди покупали царские облигации. Эти красочные плакаты, агитирующие их покупать – тогда, в 1914 году, на глаза общества впервые явилась Родина-мать с распущенными волосами, тогда она, правда, звалась на плакатах по-другому: «Россия» – и была одета в нарядное платье, но он помнил, как отец бережно считал эти облигации военного займа и потом прятал их в комод.
Ничего не пригодилось. Ни займы, ни мобилизации, ничего. И войну проиграли. Правда, выиграли затем революцию…
Но тем не менее в профкоме выделили некоего человека по фамилии Свиридов, который, начиная с 15 сентября, снова стал собирать деньги на танковую колонну «Красный текстильщик». Этот Свиридов был маленький, в коротком пиджачке, стоптанных штиблетах, он бочком заходил в их отдел и, поправляя галстук-селедку, тихо и как бы просительно предлагал сдавать деньги. Когда он подходил к столу товарища Каневского, Даня так же тихо, с тем же выражением настойчивой просительности отвечал Свиридову:
– Я уже сдал две тысячи на «Красный текстильщик», посмотрите в записях, пожалуйста.
– Ой, сдали, правда? – изумлялся Свиридов и начинал смертельно долго листать свой пухлый блокнот, испещренный записями.
– Да-да, да-да… действительно, – с выражением крайнего удовлетворения говорил он и потом спрашивал еще тише: – А на следующий «Красный текстильщик» не хотите, значит?
– Я позже сдам, – твердо говорил Даня и утыкался в бумаги.
Как-то раз в столовой Даня подсел к главному бухгалтеру Виктору Матвеевичу и спросил, что он думает насчет того, как учитываются эти средства и как узнать конкретно, на какой танк или самолет что потрачено.
Виктор Матвеевич испуганно оглянулся.
– Да бог с вами… – наконец сказал он тихо. – У вас же такой профессиональный опыт. Никто там не считает, красный текстильщик или юный ленинец. Ваши там деньги или чьи-то еще. Это всего лишь конфискационный налог. Без этого сейчас нельзя. Нельзя допустить инфляцию, понимаете? Иначе из магазинов исчезнет последнее.
Между тем Свиридов все никак не успокаивался, и было видно, что в этом тщедушном скромном человеке загорелись подлинные страсти и в душе его кипела настоящая буря, может быть, потому, что впервые в жизни он выполнял такое важное и ответственное поручение партии и правительства.
И больше того, в отказе Дани он видел не просто отказ, с кем не бывает, а попытку отнять у него эту важную миссию, обесценить ее в глазах коллектива, унизить его человеческое достоинство, поднявшееся теперь на небывалую высоту.
– Так что, товарищ Каневский, вы по-прежнему в займе не участвуете? – теперь спрашивал он, войдя в кабинет и приняв некую позу, наподобие той, что принимает футболист, готовясь пробить пенальти – нагнувшись и глядя исподлобья.
– Товарищ Свиридов, всему свое время! – улыбаясь, говорил Даня, но внутри у него все дрожало от нервного гнева. Ну какой же паршивец.
Не выдержав, он рассказал об этом Наде, и та, смертельно напугавшись, строго-настрого велела ему немедленно снять со счета оставшиеся семь тысяч и отдать их на «Красный текстильщик», иначе будут неприятности.
У Дани порой случались странные, неожиданные реакции на бурные выражения ее чувств – страха, гнева или веселости, – он как-то внутренне замирал и пытался «поймать секунду», так он называл это про себя. В ней, в этой самой секунде, все было прекрасно – и эта белая сорочка, спадавшая с плеча, и глаза, сверкавшие, как угли, в темноте, и волосы, рассыпанные по плечам, и главное, вот это ощущение общего уюта, бедного, но родного, который растекался по жилам – все эти выглаженные салфеточки, уютно пахнущие пряностями комоды, тарелки, видневшиеся из-за витражного стекла, ходики, тикавшие над головой, – все это вместе рождало в нем ощущение немыслимого покоя, всегда животворно действующее на душу, истомившуюся в поисках смысла, и он смеялся над ней, обнимал и успокаивал как мог.
Потом она засыпала, сначала вытирая слезы по щекам, заставляя его пить капли валерианы, ходила, шаркая тапочками, и вновь успокаивалась, а он долго лежал в темноте этой комнаты, служившей им и спальней, и гостиной, и кабинетом (в другой комнате спали трое их детей), – и думал о том, что же ждет их впереди.
Не то чтобы он прислушивался к Надиным советам, но всегда имел их в виду.
Вот и тогда, в сентябре сорок первого года, он все-таки решил снять все деньги со счета и большую их часть отдать на «Красный текстильщик-2», денежная конфискация так денежная конфискация, как вдруг произошло неожиданное – оказалось, что Свиридов погиб при бомбежке.
Взрыв на площади Ногина не остался так ярко вписанным в анналы московского героизма, как другие какие-то эпизоды обороны, наверное, потому, что в нем не было воинского подвига, – это было большое горе, ограниченное в себе самом: тогда образовалась огромная воронка и вокруг все было в кровавой грязи, в обломках небольших зданий…
Так случилось, что личный состав практически всех противопожарных расчетов (то и есть и Даню, и Куркотина, и всех их товарищей) прислали на «санитарную обработку» района бомбежки, им выдали лопаты, носилки, нехитрые респираторы, ведра, и они таскали грязь с развалин в течение пяти часов, иногда подзывая санитаров, если видели человеческие останки.
Куркотина пару раз вырвало, но Даня держался…
В конце они уже ничего не соображали от усталости и разъехались по домам в унылом молчании. Даня лег на кровать, не раздеваясь, и заснул. Надя молча сняла с него грязные ботинки и попыталась подоткнуть хотя бы сбоку старым покрывалом, чтобы он не пачкал белье.
Все то время, все пять часов, пока Даня таскал на носилках мусор, выворачивал из земли залепленные грязью бревна и отгонял прохожих, некоторые из которых искренне плакали, он непрерывно думал об этом Свиридове и почему именно так получилось. Он, правда, погиб не совсем здесь, бомба попала прямо в горком партии, но сейчас это была одна общая воронка, общая яма.
И опять эта глупая мысль сидела в башке – а может, Свиридов погиб вместо него?
Таких людей Даня не любил – они всегда слепо подчинялись воле большинства, а иногда не только слепо, но и радостно, испытывая восторг или злорадное торжество, когда казнили и уничтожали кого-то другого, они жили в мире странных слов, выученных ими невесть где, они трудно думали и говорили чужими фразами, но сейчас, разгребая завалы на площади Ногина, Даня не то что устыдился этих своих старых мыслей, он подумал о Свиридове по-другому – все-таки у него, где-то глубоко внутри, было чувство собственного достоинства. И потом (Даня это знал), у него была семья, он ею гордился, женой и маленькой дочерью, и потом (Даня впервые об этом задумался), у Свиридова был в глазах какой-то проблеск, какая-то вера в человечество, когда он шел по коридору со своими бумажками и собранными на строительство танковой колонны «Красный текстильщик» чужими рублями, а теперь этого ничего нет, и возможно, вот этот страшный ком глины с торчащими из него рваными ботинками – это все, что осталось от Свиридова.
Даня сдал все деньги, какие у него были, и попросил Надю что-то продать на барахолке, чтобы было что-то на черный день.
И она продала мамино столовое серебро. Не все, но кое-что. И еще мамину брошь.
В те же сентябрьские дни Данин старый друг еще по Одессе – Иван Петрович Гиз – твердо решил пойти в московское ополчение. Он работал в системе Наркомпроса, был методистом и там же был парторгом. Гиз позвонил Дане по служебному телефону и пригласил зайти к нему домой попрощаться. Каневский сел на трамвай и поехал на Потылиху.
В комнате, за длинным столом, часть которого вылезала в коридор коммунальной квартиры, уже сидела вся семья, и не только: сидели соседи, сослуживцы, чьи-то дети, чьи-то жены, всего человек, наверное, тридцать, стол был уставлен простой закуской, пили водку, виднелось также несколько бутылок вина, Даня сел на краешке стола и прислушался к разговорам.
Обсуждали, как погонят фашиста до Берлина, Иван Петрович шутил, что должен привезти подарки на всю квартиру, и, шутя, заготовил даже блокнотик, куда записывал пожелания: кто-то, смеясь, просил пудреницу, кто-то кофточку. Кто-то хороший немецкий велосипед.
Жена Гиза, скромная Марья Ивановна, часто отворачивалась – видимо, не в силах сдержать слез.
Вышли с Гизом покурить.
Горячась, он начал рассказывать, как в первые же дни войны все наркомпросовские коммунисты пришли к нему в партком, чтобы записаться добровольцами, и на следующее же утро отправились в Краснопресненский райком партии, где уже стояла огромная очередь таких же, как они, товарищей.
– Вот только представь себе! – говорил Гиз… – Я такого не видел со времен Гражданской войны. Огромная толпа людей! И все как один человек…
Даня кивал. Потом, выждав паузу, спросил:
– Сколько тебе лет, Ваня?
– Неважно!
Пошли в комнату, еще выпили. В разгоряченных голосах уже трудно было что-то разобрать и разобраться: что, кто, зачем, кому говорит, – но было ясно одно, что для Ивана это был настоящий праздник, Даня внимательно всматривался в лица – женщины не скрывали тягостных, тяжких своих дум, дети безудержно веселились, мужчины же переживали великий подъем…
– В райкоме нас всех переписали и отправили назад! Но… шалишь! – продолжал кричать радостным голосом Гиз. – Шалишь! Мы снова и снова ходили, нас снова и снова посылали по домам, и вот – наконец! – пришла повестка!..
Он доставал серую аккуратно сложенную бумажку (в который уж раз, в четвертый? – механически фиксировал Даня, наливая себе снова рюмку и закусывая огурцом) и тряс ею высоко над головой:
– Завтра! Завтра! Мы все, коммунисты Наркомпроса, отправляемся от Чистых прудов, от самого главка на автобусе.
Наконец жена Гиза не выдержала и всхлипнула в голос.
Гиз, уже ничего не стесняясь, громко шептал ей в ухо, но так, что слышали все:
– Пойми, Маша, пойми, как для меня это важно. Перестань!
Пошли во двор танцевать.
Когда стемнело и гости стали расходиться, Даня тоже накинул пальто и шляпу и шагнул к дверям.
Вдруг Гиз схватил его за руку и внимательно посмотрел в глаза:
– Может, проводишь?
– Когда?
– Завтра, с раннего утра…
Даня решил остаться у Гизов. Наде позвонил (недавно в их квартире по заявке Наркомлегкопрома поставили телефон, но соседи плохо понимали, что это его заслуга, часто занимали аппарат или отгоняли его от аппарата, ну да бог с ними) – и не терпящим возражений голосом сказал, что завтра провожает в армию Ивана Петровича.
– А кто это? – испуганно спросила она.
– Иван Петрович Гиз. Из Одессы, – недовольно повторил он и повесил трубку. Вышел из телефона-автомата, до которого долго шли они по Потылихе.
В темноте, освещенной лишь светом из редких еще горевших окон, они с Гизом добирались обратно – кругом была тихая московская ночь, и Гиз вдруг сел на какой-то ящик.
– Не хочу домой, – сказал он неожиданно протрезвевшим голосом. – Там опять слезы, рыдания. Давай еще погуляем.
– Давай…
Даня стоял рядом.
– Как думаешь, сколько все это продлится, Даня?
– Не знаю. Тебе видней. Ты же коммунист, ты политинформации читаешь, не я.
Гиз молчал.
Немцы уже взяли Смоленск.
– Пойдем спать… – устало сказал Даня. – А то я не смогу проснуться с утра, и будет неудобно.
Гиз неожиданно рассмеялся.
Пока они шли, Даня посматривал на него сбоку. Гиз шел в пиджаке, без пальто, изо рта у него валил пар – глаза были устремлены куда-то внутрь. Но было видно, что он совсем не чувствует холода.
Поначалу, когда Даня остался ночевать, Гиз хотел на кухне петь старые боевые песни, вспоминать прошлое, но теперь погрузился в полное молчание, и Даня не хотел ему мешать.
В автобус, уходивший от Наркомпроса, все, конечно, не поместились. Решили добираться до Краснопресненского райкома на городском транспорте – сели в двухэтажный троллейбус и поехали, возбужденно окликая друг друга и пытаясь шутить. Таких возбужденных мужчин тут было много.
Гиз объяснил, что сначала они едут в райком, где снова пересчитывают коммунистов, чтобы равномерно распределить их по ротам.
Во дворе особняка – верней, в старом саду – расположилась огромная толпа, ожидавшая очереди. Она тянулась к столу, за которым сидели трое – военком, секретарь райкома и кто-то еще третий в штатском, наверное, из органов.
Они с Гизом сидели на траве.
– Ты можешь идти, – тихо сказал Гиз. – Я тут уже среди своих. Заходи к моей семье иногда, ладно? Больше вообще-то некого попросить.
Даня кивнул, но не ушел.
– Почему ты не уходишь? – внезапно спросил его вдруг повеселевший Гиз. Наверное, на него подействовало всеобщее возбуждение, атмосфера праздника. Люди пели. Кто-то плясал.
Даня пожал плечами, но снова остался.
Он иногда подходил к столу и слушал, как проходит собеседование. Человека искали по спискам и просили повторить его фамилию, имя и отчество.
Почти все тут были коммунистами.
Военком, суховатый пожилой мужчина, смотрел сквозь очки на бесконечные ряды фамилий, отмечал подошедшего едва видной карандашной точкой:
– Фамилия, имя, отчество? С какого года в партии? Вы отказываетесь от брони сознательно или по принуждению?
Один кинорежиссер с «Мосфильма» вдруг запнулся и сказал:
– Я отказываюсь от брони сознательно, но вообще-то больше пользы могу принести в тылу, занимаясь своей непосредственной профессиональной работой… Но сознательно, да.
Военком посмотрел на него, значительно вздохнул и сказал:
– Подумайте еще, товарищ. Сделайте шаг в сторону. Приходите завтра.
Долго еще видел Даня этого режиссера, который ходил кругами вокруг райкома, не в силах принять решение…
Гиза военком тоже спросил, но как-то уже устало:
– Сознательно или по принуждению?
Иван Петрович ответил невпопад:
– Хочу бить фашистов!
Энкавэдэшник хмыкнул, военком кивнул и поставил свою еле заметную карандашную точку в списках.
Даня с Иваном обнялись.
Больше Ивана Петровича Гиза, своего старого товарища, Даня не видел никогда.
То, что война будет, Даня понял еще году в тридцать четвертом. Об этом говорили ему не новости о Гитлере или Чемберлене, не сдвигающиеся границы, не воспоследовавшие
В этом языке грядущая война, о которой раньше (в двадцатые годы) говорили как о божественном предначертании, мистической
Много писали о вооружениях, вдаваясь в технические подробности. Огромные статьи выходили о военных учениях. Появились в большом количестве военные стихи и песни. Постепенно будущая война, как некое большое важное дело для всей страны, отодвигала прочь другие дела – подвиги полярников, рекорды стахановцев, фильмы и книги. Верней, война подчиняла себе остальное – полярники укрепляли северные рубежи, стахановцы добывали уголь для военной промышленности, поэты писали для армии – и даже «борьба за мир» понималась через будущую войну.
Язык войны проникал в гущу обыденного газетного языка, которым сообщали о спорте, о культуре и науке – идея великого столкновения переставала носить черты космической абстракции, а становилась предощущением конкретных и ясных событий.
До ареста Мили они с ним часто говорили об этом – например, о том, как же это можно: в мгновение ока разрушить мировую экономическую кооперацию, только-только начавшую возникать, огромный торговый оборот, который образовался между советской Россией и странами Европы, международные инвестиции в нашу промышленность – как интеллектуальные, технические, так и денежные – ведь покупать у советских стало выгодно.
Миля слушал его внимательно и качал головой в нетерпении:
– Нет, нет, слушай… Все это не так… Есть вещи поважнее. Пойми, есть вещи поважнее.
После его отъезда в Киев и внезапного ареста эти их разговоры закончились. Было уже не до мыслей о войне и мире.
Война в тридцатые годы сделалась для всех желанной – и вот теперь эти желания исправно исполнялись.
Так думал Даня, возвращаясь домой от Краснопресненского райкома.
Утром пятнадцатого октября его разбудил Куркотин.
Это было странно, он ему никогда не звонил. Даня даже не понимал, откуда он взял его телефон.
– Здравствуйте, Сергей Яковлевич! – вежливо сказал он, с трудом разлепляя глаза и запахивая полы халата. – Что-то случилось? Нас куда-то вызывают?..
– Даниил Владимирович! Даня! – закричал Куркотин в трубку. Голос его искажался и был неузнаваемо-хриплым и истошным. – Мне очень нужна ваша помощь! Мне больше не к кому обратиться! Давайте встретимся!
Даня позвонил к себе на работу, что немного задержится, заедет в наркомат. И пошел к Куркотину домой.
Сергей Яковлевич жил в кооперативном доме на Площади Борьбы. Этот скромный газетный волк, как оказалось, был еще и секретарем парткома московской писательской организации.
Даня церемонно поднялся в лифте с зеркалами на четвертый этаж, волнуясь, нажал кнопку дверного звонка. Давненько он не бывал в отдельных квартирах ответственных работников.
Однако внутри квартира Куркотина представляла собой поле битвы.
На полу были густо свалены вещи: пальто, шапки, одеяла, чайники и кастрюли, которые пытались запаковать в узлы из старых одеял, какие-то ящички и коробки, перевязанные бечевкой. Между ними ходил Куркотин в пижаме и ботинках на босу ногу. У него под ногами болталась маленькая девочка, она хотела участвовать в процессе, пытаясь сложить в маленький чемодан своих кукол.
Из кухни вышла хозяйка, тихая полная аккуратная женщина, и, еле слышно поздоровавшись с Даней, предложила ему чаю.
– Спасибо, я не хочу, – кланяясь, ответил Даня.
– Давайте-давайте! – вдруг возопил Куркотин своим трубным гласом. – Нам с вами необходимо подкрепиться.
Даня пожал плечами и вошел в кухню.
Там было все то же: открытые дверцы комода, выдвинутые ящики буфета, заставленный бокалами, тарелками и какими-то банками кухонный стол, где жена Куркотина с трудом освободила для них место.
Когда чай, наконец, был на скорую руку приготовлен, Рина Иосифовна скромно удалилась, плотно прикрыв за собой дверь, а хозяин начал рассказывать «страшные вещи».
– Я вам сейчас скажу страшные вещи, – начал Куркотин, – но я думаю, что вы, с вашим умом, с вашим огромным жизненным опытом, – Даня поморщился, мол, к чему эти церемонии, Куркотин немного запнулся, но тут же, после небольшой паузы, продолжил: – Даня! – торжественно сказал он. – Нужно уезжать и увозить своих близких, немедленно, сейчас, понимаете меня? Немец близко, он на пороге.
Даня смотрел на Куркотина равнодушно, все это не было никаким секретом, сто километров от Москвы, конечно, это близко, но план эвакуации давно утвержден.
– Да нет, вы не понимаете, – страшно зашипел Куркотин, – завтра, уже завтра все правительство, все учреждения, все министерства, все предприятия в пожарном, срочном, – зашипел он, – понимаете что это значит? – в срочном порядке эвакуируются из Москвы, промедление смерти подобно, поверьте мне, Даня, можно уйти от немцев, но нельзя уйти от погромов, от народных волнений.
– От чего? – удивился Даня.
– Да послушайте вы! – громким шепотом, как бы сорванным от переполнявших чувств (артист, подумал Даня, не зря на митингах в Парке Горького выступает). – Даня, послушайте меня – здесь оставаться опасно, в народе растет самый пещерный, дремучий антисемитизм, вот сегодня я иду, забрал вещи, у тещи забрал, мне на улице вслед кто-то шипит: ну что, драпаешь, жидовская морда?
– А теща остается? – вдруг спросил Даня.
Куркотин остановился. На минуту повисла тишина.
– Что вы спросили? – другим, изменившимся голосом сказал он.
– Ваша теща остается или уезжает? – громко и внятно повторил свой вопрос Даня.
– Уезжает, конечно… – сказал Куркотин. – Как же она тут останется одна, старый больной человек. За Любочкой будет там присматривать…
Даня никак не мог понять, зачем Куркотин разбудил его так рано и попросил срочно приехать – в чем, так сказать, была его роль в этой семейной драме.
– Даня, нужно уезжать немедленно! Умоляю вас… – И увидев, что Даня по-прежнему смотрит неподвижно, Куркотин вдруг закричал в полный голос: – Евреи должны уезжать из Москвы немедленно, понимаете?
Рина Иосифовна испуганно выглянула из-за дверей, но, наткнувшись на гневный взгляд мужа, исчезла.
– Вам нужна моя помощь? – вдруг догадался Даня.
Куркотин опять зашептал, что да, да, конечно, ему нужна помощь, ему поручили «на самом верху» организовать срочную эвакуацию писателей, на московских вокзалах хаос, паника, никто вагонов не дает, все нужно решать на месте, а при чем тут я, удивился Даня, ну вы же видите, что у нас происходит, я не справлюсь и с погрузкой, и со всем на свете, Даня, умоляю, я нашел в вас настоящего, подлинного друга, Даня опять поморщился, ну простите, Даня, мне больше не к кому, вообще не к кому обратиться, помогите отвезти семью на Казанский вокзал, когда, спросил Даня, завтра с утра, прошу вас, умоляю, и Куркотин встал на колени…
«Может быть, он сошел с ума?» – холодно подумал Даня. Ведь так бывает…
Все, о чем говорил Куркотин, действительно не было для него секретом. Еще неделю назад Надя, придя из бомбоубежища, рассказывала, как целый час кто-то очень громко и очень нехорошо рассуждал, что евреи бегут из города, оставляя «простых людей» на растерзание оккупантов. Люди слушали потрясенно, задавали уточняющие вопросы, никто не возражал. Когда тревога кончилась и свет зажегся, стали искать говорившего, но его и след простыл. О том, что евреи бегут из Москвы, судачили в очередях. На остановках. Все это было неприятно, но ничего удивительного в этом Даня не находил. Новостью для него в рассказе Куркотина была только дата – эвакуация, например, предприятий легкой промышленности была намечена на конец октября. Он же говорил про ближайшие дни, чуть ли не про завтра.
И самое главное, он никак не мог взять в толк, каким образом спасти семью Куркотина от народного гнева мог он, Даня Каневский.
Но все оказалось проще.
Куркотин просто хотел, чтобы Даня помог его семье доехать до вокзала и погрузиться в поезд. Сам он должен был всю ночь дежурить на Казанском, чтобы наконец «выбить писательский вагон».
– Это вы будете выбивать вагон для писателей? – спросил Даня.
Куркотин радостно закивал.
– Даня! – он снова перешел на громкий торжественный шепот. – Я вам найду место! Я вам обещаю. Помогите моей семье, и можно будет ехать в нашем вагоне…
– Ну что вы… – легко сказал Даня и встал. – Мы эвакуируемся совершенно в другой город. Я подъеду завтра рано с утра, я вам обещаю.
Все оказалось совсем не так легко, как он думал, посмеиваясь про себя и выходя в то утро из квартиры Куркотина. Шестнадцатого октября в шесть утра, как и договаривались, он нажал на кнопку звонка, дверь мгновенно открылась, как будто его тут давно ждали, и Даня ахнул. Вся прихожая и полкомнаты были заставлены чемоданами, баулами, тюками и корзинами. Рина Иосифовна не спала всю ночь, Любочка сидела уже одетая, в пальто и шапочке, тут же была и растерянная теща Куркотина – Ребекка Израилевна.
– Куда же вы едете? – спросил Даня, пытаясь успокоиться и успокоить их.
– Чистополь. Татарская республика, – сказала Рина. – Вы нас простите, пожалуйста. Но у меня безумный муж.
– Он действительно сможет организовать целый вагон? – спросил Даня. – А то ведь писатели не уедут. Весь цвет, можно сказать, социалистической литературы…
– Я не знаю… – прошептала Рина, чуть не плача. – Я только знаю, что нам сейчас нужно оказаться на Казанском вокзале.
Даня поднял первый чемодан и тихо охнул… Вся долгая жизнь Куркотина, показалось ему, была набита в этот чемодан.
– Простите нас… – еще раз сказала Рина.
– Знаете что… – разозлился Даня. – Давайте договоримся – вы помогаете мне, я вам, и больше никаких изъявлений чувств. А то я все брошу, и на моей совести будет огромный тяжелый камень.
Она кивнула молча.
Даня спустился вниз к лифтеру. Как оказалось, Куркотин еще вчера ночью оставил лифтеру ключи, попросил присмотреть за квартирой, сунул на хранение самые ценные вещи и попрощался. Совершенно он не был безумен, этот Куркотин. «Наверное, главный безумный в этой ситуации – я», – подумал Даня.
Лифтер согласился придержать лифт и предупредить жильцов, пока Даня спускает вещи. Всего было двадцать шесть мест. Пришлось съездить на четвертый этаж второй раз. А потом и третий – уже за людьми.
В опустевшей квартире сидели три женщины – старенькая, средняя и маленькая. Печально тикали ходики. Даня остановил их, тоже присел, и тогда они, вздохнув, сразу втроем встали и взялись за руки.
Даня пожал лифтеру руку, денег не требовалось, как выяснилось, Куркотин уже сколько-то ему заплатил.
– С Богом! – сказал лифтер и перекрестился.
Видимо, он хорошо относился к их семье. Куркотин и его успел вдохновить.
Даня никак не мог взять в толк, почему именно он должен помогать вывозить скарб и семью из этой огромной богатой квартиры, почему именно на его плечи легла эта святая обязанность по спасению советской литературы, мастеров, так сказать, социалистического реализма, но потом плюнул и решил больше голову не ломать.
– Значит, так, – сказал он Рине, – послушайте меня. Я переношу вещи к трамвайной остановке, вы стережете все остальное. Нанять и попросить я никого не могу, все растащат. Если будут пытаться что-то украсть, зовите милиционера.
На остановке Дане пришлось оставить Ребекку Израилевну с маленькой Любочкой – тут присматривать за вещами должны были они. Пошел обратно, практически побежал. Двадцать шесть мест он перетащил один за пятнадцать минут. Его немного подташнивало (с утра не успел ничего поесть, сказал, что торопится на работу), руки отваливались, в голове шумело. Они немного передохнули в ожидании трамвая.
Но дальше все было сложнее. Во-первых, в этот день трамваи ходили редко. А метро не ходило вообще. Даня попытался взять извозчика – и это тоже было невозможно, да и не влезли бы они с вещами.
Когда люди увидели, как он втаскивает первый чемодан в вагон трамвая (нужный номер подошел минут через двадцать), поднялся ропот.
Но Даня вошел в кабину вожатого и быстро с ним договорился, незаметно сунув рубль.
– Граждане! – невозмутимо заговорил водитель громким поставленным голосом. – Соблюдайте спокойствие! Помогите товарищу, а то будем стоять еще двадцать минут.
Народ, быстро сообразив, что к чему, помог закидать вещи на заднюю площадку. Трамвай, прозвенев, медленно тронулся в сторону Крестовского моста.
Кое-как, с пересадкой, они добрались до Казанского…
Народ уходил из столицы пешком, иногда на гужевом и колесном транспорте. Уходил по восточным направлениям – по шоссе Энтузиастов и Рязанке. Уходил и с вещами, и налегке. Вагонов и грузовиков на всех не хватало. Женщины катили перед собой детские коляски с сумками и чемоданами, держа детей на руках. Мужчины тащили узлы, закинув на спину. В районе Садового все потоки со всех улиц соединялись, и начиналась давка. Даня видел, как обезумевшие люди пытались выкинуть какие-то вещи из грузовика, где ехала явно всего лишь одна семья, и погрузить своих.
Там была драка. Милиционер выстрелил в воздух. Закричала какая-то женщина.
Все это было страшно.
Впрочем, думать было некогда. Нужно было скорей перетаскивать чемоданы.
На Казанском стало совсем плохо. Огромный гулкий вокзал был наполнен обезумевшим народом. Пройти сквозь толпу к перронам было невозможно. К тому же не пускали милиционеры и солдаты. Вооруженные люди стояли цепью, рассекая вокзал на две части. За их спинами тоже клубилась толпа, но значительно более редкая – там виднелись какие-то организованные очереди, люди даже ели пирожки, то есть осмысленно чего-то ждали. Здесь – пытались прорваться поближе к цепи солдат.
– Что же мы будем делать? – растерянно спросила Рина, когда он наконец перетащил все чемоданы от остановки.
– Не знаю. Стойте здесь. Сейчас отправим вас в Чистополь.
Выйдя на Комсомольскую площадь, он закурил. Руки тряслись от напряжения, он с трудом зажег спичку.
Очень хотелось повернуться и уйти, в конце концов он свое обещание выполнил, пусть дальше сами. Но так нельзя. Их тут просто затопчут.
Наконец, он сообразил и подошел к милиционеру, который охранял какую-то дверь.
– Товарищ, где стоят литерные вагоны? – спросил Даня.
– Какие? – не понял милиционер.
Даня терпеливо объяснил.
Милиционер адресовал его к товарищу в штатском, который вышагивал взад-вперед возле той же загадочный двери.
Штатский выслушал молча и скрылся. Там, за дверью, тоже стоял часовой.
Вышел еще один штатский.
– А вы сами-то кто будете? – лениво осведомился он.
– Я родственник товарища Куркотина, – сказал Даня. – Сам он занимается оргвопросами, а я привез его семью.
– Неплохо… – усмехнулся штатский. – Ладно, сейчас я узнаю, стойте тут.
Писательский вагон находился очень далеко от вокзала, на каком-то семнадцатом пути, идти туда надо было с километр, если не больше.
Небо меж тем потемнело, и посыпался ранний мелкий снег.
На фоне странного темно-малинового неба он смотрелся празднично.
Даня перетаскивал чемоданы уже около часа.
Белая, как скатерть, Рина пыталась успокоить маму и дочь.
– У вас есть еда? – спросил Даня. – И вода… Возможно, вам придется ждать тут до утра.
– Еда есть. Хотите?
– Нет… – сказал Даня. – Я хочу скорей выполнить поручение вашего мужа.
– Даниил Владимирович! – закричал вдруг кто-то у него над ухом.
Скача по шпалам, их догонял Куркотин.
– Господи, как хорошо, что я вас нашел!
– Это мы вас нашли, – уточнил Даня.
– Вы не представляете, что тут творится! – кричал старый газетный волк. – Это какой-то ужас, бардак, это вредительство… Но давайте же я вам помогу.
Вместе с Даней они быстро перетаскали чемоданы к вагону.
Даня не выдержал и спросил:
– Зачем так много вещей, Сергей Яковлевич?
Куркотин покраснел и сказал негромко:
– Бог знает, сколько мы будем ехать, бог знает, когда обустроимся. Взяли все, что можно поменять на продукты. Ребенка чем-то кормить надо…
Даня смотрел на Куркотина без неприязни, но с каким-то внутренним изумлением. Но ведь есть же люди легкие, не знающие сомнений, все делающие по наитию, искренне, и все – правильно. Почему же он сам таким никогда не был?
Куркотин меж тем обрушил на него бездну ненужных подробностей, в основном на тему общего бардака и своего личного героизма. Оказалось, что товарищ Фадеев, который сам просидел в квартире всю ночь, ждал звонка из Кремля, чтобы уехать чуть ли не вместе с Молотовым в одном вагоне, поручил товарищу Куркотину искать вагон, который у писателей «отобрали», и это поручение застало Куркотина врасплох, собственно, чем и была вызвана вся эта «кутерьма», а между тем вагон-то ведь тоже не резиновый, и пока он звонил товарищу Кагановичу, просто из телефона-автомата, представьте себе, и пока добивался у железнодорожного начальства справедливости, и пока нашел начальника вокзала, набралось уже немало обиженных, ведь, по совести говоря, Даня, дорогой мой, по совести говоря, всеми этими непродуманными действиями в городе создали панику, люди готовы уже на все, один из писателей намеревался ему, Куркотину, набить морду, слава богу, обошлось без эксцессов, господи, вы не представляете, что творится с людьми в такие моменты, почему же, сказал Даня, прекрасно представляю; вагон стоял не на перроне, а на путях, почти в темноте, фонари горели очень тускло где-то там, Куркотин забрался наверх, тяжело дыша, и Даня начал передавать ему сумки, баулы, чемоданы, корзинки, внезапно Куркотин закричал кому-то там, внутри:
– Оставьте меня в покое!
Даня вздохнул и полез сам.
В вагоне – это был обычный вагон электрички, просторные деревянные сиденья, коридор, окна – в нем было уже надышано, люди лежали на лавках, накрывшись с головой, между сиденьями ходила дама в шубе и курила, кругом были навалены тюки – все выглядело совсем не так, как Даня представлял себе, Куркотин продолжал выяснять отношения, и вдруг кто-то совсем старый, с такой же старой женой, полез на Куркотина с кулаками…
Это было невыносимо.
Он уходил, скрипя гравием, когда неожиданно его окликнул тихий женский голос в темноте.
– Даня! Спасибо вам…
Это была Рина. Он махнул ей рукой и направился к гудящему и кипящему Казанскому вокзалу. Уже наступила ночь.
Через неделю Даня отправлялся вместе с семьей с Речного вокзала. Они плыли до Нижнего Новгорода, а оттуда должны были на поезде добираться до Барнаула. Вода была холодная, серая, от реки сильно дуло.
Перед отъездом Даня сидел на кухне (все уже легли), пил чай.
Вышла соседка, Светлана Ивановна Зайтаг.
Даня посмотрел на нее внимательно.
– Уезжаете? – спросила она.
– Да, на днях… А вы?
– А я остаюсь.
– Что так?
– А куда бежать? – нахохлилась она. – Кто-то должен оставаться в Москве. Работать в библиотеке, в школе. Выключать свет на ночь. Включать по утрам. Варить кашу.
– Было бы из чего… – вздохнул Даня.
– Найдем…
Помолчали.
– Или вы подозреваете меня в предательстве? Ведь мой отец – немец… – вдруг спросила Зайтаг.
– Какая мне разница… Нет, не подозреваю.
По наитию, не понимая сам, что делает, Даня вдруг сказал:
– А можно я вам оставлю ключи? Не пускайте, пожалуйста, никого.
Она кивнула.
– Спасибо.
– А можно я тут на кухне покурю? – вдруг спросила Зайтаг. – На улице холодно.
Семья токаря Васильева тоже собиралась уезжать вместе с заводом, тем не менее когда Даня, Надя и дети остановились в коридоре, чтобы попрощаться, соседи вышли с каменными лицами, и Васильев сказал сурово:
– Бежите, значит? Оставляете Москву?
– Это ненадолго, – сухо ответил Каневский.
…В тот день, 16 октября, вернувшись с Казанского, он подошел к секретарю парткома Искину и спросил, что с ним будет, если он не уедет.
– Почему не уедете? – искренне удивился Искин.
– Может быть, я попрошусь на фронт или найду работу в Москве…
– На фронт… – присвистнул Искин. – Об этом раньше надо было думать, Даниил Владимирович. Сейчас уже поздно. Нужно разворачивать производство в тылу. Это приказ Сталина. Вы меня хорошо понимаете?
Корову пригнали с Запада, или «откуда-то с запада», как говорили взрослые: из Австрии или из Германии, говорили они, ну кто ж ее там разберет, а может, даже и из других мест, которые поближе. Действительно, корова была совсем другая, то есть она была большая и рыжая, местные коровы были все маленькие, черно-белые, это помнили все дети, включая младшую, Марину, помнили с до-войны, а это была большая корова, крупная, медленная, спокойная, она никогда не бегала нервно, а всегда шла, как барыня, ступая осторожно по чужой для нее почве, по
Ну то есть как пригнали – привезли в специальном вагоне, или в специальном эшелоне, вместе с племенными быками, овцами, лошадьми, взамен всего того, что отсюда угнали на запад, да и на восток тоже, до немцев, в 41-м, осенью, когда они наступали, а был тогда из Москвы такой приказ: всем колхозникам немедленно эвакуироваться, скот немедленно угонять, хозяйственные постройки, технику, электростанции и подстанции – немедленно взрывать, а дома колхозников просто сжигать, чтобы немцы не то чтобы прокормиться не могли, но даже и заночевать. То есть чтобы было на их пути совсем голо, пусто; посылали из Москвы специальные диверсионные отряды, чтобы в том числе жечь дома колхозников, но, конечно, не все дома успевали сжечь, да и колхозники не хотели и не давали их сжигать – те, которые не ушли. А ушли не все, тем более тут, в Смоленской области, за триста, за четыреста километров от Москвы, здесь не все успели уйти и не всё успели сжечь и взорвать, здесь еще только начинался этот человеческий ручеек, который ближе к Москве превращался в целое море.
…Превращался в море голов, и человеческих, и коровьих, и лошадиных, и овечьих – люди шли по всем дорогам на восток, шли огромным и страшным потоком – маленьких детей старались посадить на повозки, вместе с матерями, но места на повозках не хватало, поэтому матери шли, держа детей на руках, часто останавливаясь в придорожных лесах или полях, садясь усталыми ногами и задами прямо на землю, тут же на земле, кормили младенцев, тут же оправлялись, не особо стесняясь потока людей, никто не обращал внимания, никто уже ни на что не обращал внимания. Ревел скот, который угоняла за собой советская власть, колхозный скот, орали люди, вопили редкие грузовики – вот вместо угнанного на восток безвозвратно колхозного скота и привезли в 1946-м этих коров, реквизированных у немцев (а у кого же еще?), – слабое, но утешение, да и достались эти коровы не всем, достались лишь тем, кто и вправду голодал или у кого было такое право, как у их отца, Савченкова Матвея (Горелого, как его когда-то звали в деревне Старые Лазинки), да, у него такое право было – детей целых шестеро, двое сыновей-офицеров, пришли с фронта, старший из них – инвалид войны, танкист, и сам отец тоже не просто колхозник, а до 41-го года – предрайисполкома, лично организовывал всю эвакуацию, словом, ну вот на тебе, корову, Матвей, за все твои заслуги. И дали.
Никто не знал, откуда гнали это трофейное стадо, с какой тихой станции, ближе к Спас-Деменску оно сильно поредело, состояло, наверное, из 10–20 коров, 50 примерно овец, ну и нескольких лошадей, пригнал их всех не просто пастух, а военный пастух – солдат с кнутом и с винтовкой.
До войны в доме Савченковых никакой коровы не было, отцу было не до того, матери тоже. Кормились и так нормально, как и все вокруг, то получше, то похуже, но мать с детьми копала картошку, держала поросенка, ну и так далее. Тогда же вот и появилось у нее в лице это выражение – не то чтобы усталости, а выражение такое, что всего слишком много, много-много вокруг всего, терпеливое выражение, спокойное, от избытка жизни – мол, бог знает, бог все видит, ну а что он видит?
В сорок третьем они вернулись домой в Спас-Деменск, и есть им было нечего. Старшие сыновья еще воевали или лежали в госпиталях, младшие ходили в школу, а мать не знала, что ей делать. По карточкам она получала свой паек, но его было мало. Да и по карточкам порой
И она делала так. Шла в поле и, сгибаясь, ползая на коленях, искала колоски – вернулись они из Пензенской области осенью, после жатвы. Колоски вроде тогда были.
Но какая то была жатва?
Колоски лежали в сырой мерзлой земле, она с детьми вынимала их руками, отряхивала, и бережно складывала в подол. Потом Матрена Алексеевна шла домой, брала граненый стакан и бережно, бережно собирала оставшиеся зерна, шелушила их твердыми ладонями, отбивала камешком. Получалось немного, на дне-то стакана. Она тогда шла на мельницу – чтобы смололи эти полстакана.
На мельнице работали молодые парни, два брата, еще допризывного возраста, мальчишки. Она их знала, а они знали ее.
Мать их просила – дети, намелите мне вот муки, ну хоть чуток…
И протягивала им этот стакан.
Они ухмылялись, смотрели сквозь стакан, смотрели на мать.
И брали. И возвращали – не щепоть, не сто граммов, а полкило муки.
Она тайком крестилась и возвращалась домой, молясь за них, за этих братьев, которые помнили ее с детства.
Дома пекла пироги с картофельными очистками.
…Когда появилась эта трофейная корова, у них началась вообще другая жизнь.
Матрена, конечно, молилась за эту корову, хотя это было делать нельзя. Священник сказал ей, что у коровы души нет и молиться за нее бесполезно, но она молилась, может быть она и за Сталина молилась, ведь это он пригнал эту германскую Зорьку и спас ее семью, а до того, как он ее спас, ее спасали тут, в церкви, безвестные люди, приносили ей то моркови, то свеклы, то еще чего, то хлеба кусок, знали, что ей иначе не прожить, и она брала, конечно, не гордилась. Бабы недоумевали, ну а как же Матвей – большой ведь начальник? но это молодые бабы, старые бабы знали, что так было всегда, еще до войны, когда Матрена на колхозном собрании попросила лошадь – довезти хворост из леса, чтобы не таскать его на себе, не гробиться, не надрывать живот, ей, может, еще рожать, и собрание охнуло. Постановили – лошадь ей дать и хвороста привезти. Такой вот он был мужик, Матвей.
Он, Матвей, догонял их в сорок первом, когда они, как семья советского служащего и члена ВКП(б), сели в эшелон и выехали из Спас-Деменска, мать не знала, где он и что он, долгие восемь месяцев, пока он там вывозил людей с оккупированной территории, гнал на восток колхозный скот, который вымирал в пути, от недокорма и холода, гнал в Москву, потом от Москвы, потом формировал трудовые бригады в тылу, бог его знает, что это значило, и в эвакуации в Пензенской области у них, в семье ответственного советского работника, было шаром покати, дети крошки со стола подбирали, были бледные, смотрели тихим взглядом, пока он не
А до того не было у них ничего, и взять было негде – кругом чужие люди, и у них свои беды и свои заботы. Паек третьей категории, который мать получала и делила на всех, был скудный, хлеб с отрубями, раз в неделю селедка, и все.
Приехал вдруг Леша, старший сын, капитан, танкист, и пришел посмотреть, как они живут. Вот Леша – это тоже было тогда чудо. Вымоленное.
Мать иногда думала, хотя и гнала от себя эти мысли: а кто же остался без этой вот Зорьки, какая семья, жив ли у них кормилец, сколько детей, в каком доме живут, и есть ли у них другие коровы, кроме этой, реквизированной. Утешала себя тем, что точно коровы есть, немец или австриец, кто его там знает, живет богато, дом просторный, детей меньше, чем у нее, это наверняка, а у нее их шестеро, она мать-героиня и получила от Сталина премию. Но вот насчет кормильца – скорее всего, у них там его уже нет, а вот у нее кормилец есть. И какая-то была справедливость в этом сравнении, но она гнала от себя эти мысли, и батюшке тоже в них не признавалась, ну мысли и мысли, думать не запретишь же себе, в чем же грех.
Но, с точки зрения Матвея, грех был, она ему, конечно, ни о чем об этом не говорила, но он ее мысли
Ничего не
Она пожала плечами, мол, что накинулся, я с тобой не спорю, и пошла к Зорьке – чистить.
Смотрела на нее и думала.
Старший сын, капитан-танкист Леша, появился тогда совсем внезапно, встал на пороге, ни телеграммы не дал, ничего, пробибикал на улице военный грузовик и уехал, а он остался, вошел. Улыбнулся и обнял ее. Переформиро-вание – она долго учила слово, но он сказал, мама, да это не важно, осталось нас в строю мало, вот и собирают тут другую часть, добирают солдат, чинят танки, потом посадят на эшелон и снова туда, ненадолго я к вам, а как вы живете, что едите, где отец?
Она растерялась, не зная, что сказать. Отец потерялся где-то по пути – это как объяснить? Есть, в общем, было нечего. Это объяснить еще труднее.
Он увидел маленькую, Маринку, она, не узнавая его, ползала по полу и тщательно собирала крошки в рот.
Леша побагровел, выгрузил из вещмешка пару железных консервных банок, сказал – я скоро, и помчался в райком партии.
Жили они на окраине, шел он долго, тихими мерзлыми улицами, набираясь злости и отчаяния.
…Секретарь, к счастью, был на месте. Сидел, конечно, под портретом Сталина, чай пил.
– Здравствуйте! – сказал капитан-танкист и положил на стол свое удостоверение личности, партийный билет.
– Чем могу помочь? – осведомился секретарь и пожал ему руку. Снова сел. Такой, в общем, вполне нормальный человек. Глаза усталые, щеки небриты.
– Здесь… – волнуясь, сказал Леша, – в вашем городе проживает моя семья. Мой отец, Савченков Матвей Алексеевич, председатель райисполкома города Спас-Деменска, по разнарядке должен прибыть сюда.
– …Да? – как бы приятно удивился секретарь, отпер железный сейф, и начал искать нужную папку.
Повисла долгая пауза.
– Ну да, ну да… – ласково сказал он. – Но пока не прибыл. Телеграфировал, что выполняет поручение Московского обкома партии, что-то такое.
– Понятно, – угрюмо сказал Леша. Было обидно, что сюда он телеграфировал, а матери нет. – Но я сейчас не об этом. Семья его – моя мать, Матрена Алексеевна, и четверо ее детей, уже прибыли. Семья из пяти человек. Живут на иждивенческую карточку. Впятером.
– А я что могу сделать? – удивился секретарь. – Почему она нигде не работает?
– У нее дети дошкольного возраста, – сказал Леша, снова багровея. – Окажите, пожалуйста, помощь, пока отец не прибыл по месту назначения, я вас прошу, как фронтовой офицер.
– Ну знаете… – сощурился секретарь. – Если каждый будет за свою семью горло драть…
И тут у Леши помутнело в глазах.
Молча он схватил чернильницу со стола и запустил ею в секретаря. Пальцы начали расстегивать кобуру.
Было страшно именно то, что он молчал. Он не оскорблял, не орал, не грозил, не говорил о том, что семье эвакуированных советских служащих вообще-то положен совсем другой паек и другие карточки, он не говорил вообще ничего, дрожащими пальцами молча расстегивая кобуру.
– Стойте! – крикнул секретарь.
Он отчаянно оглянулся за спину – не поранил ли чернильницей капитан-танкист портрет Сталина. Но портрет был цел и даже улыбался.
– Хорошо, – сказал секретарь. – Успокойтесь. Я посмотрю, что можно сделать. Идите.
– Сейчас… – прошептал Леша. – Мне надо сейчас.
Вечером снова пробибикал на улице военный грузовик, и солдаты внесли в дом пудовый мешок муки, мешок крупы, мороженую рыбу в ящике. Мать села и перекрестилась.
Леша ночевал в эту ночь у них.
Выпил водки, которую привез с собой, долго играл с Маринкой, разговаривал с Матвеем-младшим, но рассказывать о фронте ничего не хотел.
– Стреляют в нас, мама… – сказал он, наконец. – Мы в них. Вот и вся война.
Она запомнила его таким – умиротворенным, тихим, молодым, рыжеглазым и улыбчивым. Ему еще даже бриться было не нужно. Из госпиталя он вернулся совсем другим.
Отец Матвея Горелого, Алексей Матвеич, пасечник, в эвакуацию вместе с ними уезжать не захотел.
Жил он на хуторе, в стороне от дороги, в трех километрах от Старых Лазинок. Просто в лесу, на опушке, в домике пасечника.
Кто там жил до него, в домике пасечника, неизвестно, а с ним было так. Когда сына сделали председателем, Алексей Матвеевич решил из деревни уйти. Неохота было встревать между сыном и соседями, которые вечно что-то просили, были чем-то недовольны, шипели в спину, когда Алексей Матвеевич шел по улице.
Домик прежнего пасечника стоял брошенный, пчел он купил на ярмарке, ульи смастерил сам, нехитрое дело. Стал осваивать новое ремесло, мед отвозил в кооперацию, а часть на рынок в Спас-Деменск. Счет времени он потерял, одиночество ему нравилось всегда, и тут вдруг приехал Матвей, на машине (!), с вестью о том, что через два дня в селе будут немцы.
– Кто? – не понял отец.
– Папа, но вы поймите, я же член партии. Вам надо уезжать, – устало сказал Матвей.
Алексей Матвеич помотал головой.
Опять изменения. Очень много в селе изменений. Столько их не было раньше. Если под каждое изменение и самому все менять, всю жизнь менять, под каждое их изменение, можно же просто с ума сойти.
– Придут твои немцы и уйдут, – глухо сказал он.
– Папа! – закричал Матвей.
– Не проси… Не поеду. Кому я там нужен? В твоей Пензе…
– Да при чем тут Пенза? – злясь, сказал Матвей. – Вы с нами будете. Матрена за вами присмотрит.
– Знаю я тебя, – сказал отец. – У тебя никогда ничего не поймешь. Ты же… небесный человек. Взял и улетел куда-то, как пчела. А я хочу тут жить. Ну убьют меня. И что?
Матвей сел на траву и заплакал.
Никогда Алексей Матвеевич его не понимал. Мужики не плачут. Мужики никогда ничего никому не должны. А он вечно всем должен. Перед всеми виноват.
– Иди же. Неудобно. Машина стоит.
Погладил по голове и пошел к своим пчелам. Это вот так Матвей в последний раз увидел отца.
Матвей Савченков страшно радовался, когда посадил семью в эшелон на станции в Спас-Деменске, обнял Матрену, проверил все документы, документы везла Зина, самая старшая дочь, матери не доверил, сказал – ну давай, перекрестись, всегда отворачивался, когда она это делала, а тут стоял и смотрел, как крестится, – выскочил из вагона, побежал, махал кепкой, кричал: «Я скоро! Я скоро…»
А эшелон под Сухиничами через два часа сразу разбомбили.
Немецкие самолеты летали низко – почти касаясь верхушек деревьев, никого не боясь, ничего не стесняясь, в них могли стрелять снизу, из винтовок, из пулеметов, из наганов, но больше не из чего было по ним стрелять – вся русская авиация была разбита, зенитки появлялись только ближе к Москве, да и то еще редко, летчики рассматривали чужую землю, как в кино, выполняя боевую задачу, – видели колонну грузовиков – бомбили грузовики, видели военных на марше – бомбили и их, видели эшелон – бомбили эшелоны.
Постепенно втянулись.
У русских был хаос, никаких красных крестов, никаких обозначений, военные, гражданские, скот, люди, дети, взрослые – все вперемешку, сплошной поток шел на восток, и бомбить, получается, было нужно всех, иначе боевую задачу не выполнишь.
Они ехали в поезде, смотрели из окна, раздался лязг тормозов, затем страшный гул, потом уши у всех заложило, земля как будто подпрыгнула, дети попадали со скамеек, Матрена заорала и стала выталкивать их из окна, поезд горел, люди бежали к лесу, побежали и они, Матвей-младший, как мужчина, пытался спасти хоть один чемодан, но она вырвала чемодан и бросила на землю, закрывая их руками, телом, крича от ужаса, она тащила детей к лесу, но не как все, а чуть поодаль, чуть загибая, через опушку, и правильно сделала: по лесу начали стрелять сверху, из самолета, самолет-то, собственно, был один-единственный, он спокойно отбомбился и отстрелялся, разогнав и раздолбав весь этот огромный эшелон за полчаса, даже за двадцать минут, израсходовал весь свой боезапас и полетел домой, довольный, гудящий, веселый; мать лежала на каком-то муравейнике (долго потом чесалась вся), закрыв юбкой детей, и вдруг заорала:
– Маринка!
Маринку забыли в вагоне. Она поручила Зине сторожить всех, никуда не уходить, ничего не делать, и помчалась назад, с выпрыгивающим сердцем.
Маринка мирно спала на нижней полке, посапывая и подложив руку под щеку. Она даже не проснулась.
Реветь Матрене было некогда.
Она взяла девочку под мышку и понеслась назад.
Старшие дети смотрели на Маринку во все глаза. Она не хотела просыпаться. В лесу стояла такая тишина, что мать встала на колени, поцеловала всех, прижав к себе и сказала:
– Я тоже чуток посплю.
Легла на спину.
Но вокруг уже зазвучали голоса. Живые собирали вещи из дымного, страшного, горящего поезда, хоронили мертвых и оттаскивали в сторону раненых.
Матвей-старший ночью догнал их, нашел и наутро посадил в эшелон, уже с трудом, с криком и через не могу. На этом эшелоне они за две недели доехали до Москвы, а потом почти за месяц до Пензы, продавая по пути кое-какую одежду и сало.
Потом у них кончилось все. Оставалось только то, что было надето на них. Но им все равно повезло. Они ехали, а не шли.
…У русских был хаос, никаких красных крестов, никаких обозначений, все вперемешку, сплошной поток шел на восток – все это видел и Матвей Савченков, предрайисполкома, получивший в Спас-Деменском райкоме партии свое персональное задание – гнать к Москве весь колхозный скот.
Коровы шли и истошно мычали от голода и страха. Их обгоняли грузовики. Грузовики торопились и пытались оттеснить коров на обочину. Коровы не понимали, чего от них хотят. Пастухи в кирзовых сапогах исступленно хлестали бичами. Постепенно вокруг стада образовалась толпа штатских и военных. Бессмысленные глупые коровы были, как ни странно, главной осью той конструкции, которая возникла на их участке пути – люди прибивались ближе к ним, к коровам, и шли рядом.
Где-то в районе Малоярославца движение застопорилось. Матвей побежал вперед, чтобы выяснить, в чем причина. Он пробирался по обочине, мимо запыленных солдат, которые вышли из окружения, вид у них был тяжелый, испуганный, многие шли безоружные. Он шел мимо грузовиков, набитых вещами, мимо людей, которые тащили свои вещи на себе, полуживые от усталости, он залезал на ближайшее дерево, чтобы понять, насколько же раскинулся по шоссе этот страшный поток, и не мог увидеть, какой-то дымный вокруг был воздух, возможно что-то горело рядом, кругом стоял крик, бесконечный гул голосов, наконец он дошел до затора – в этом месте люди стояли небольшой толпой, почему-то отвернувшись от направления движения, то есть от Москвы, матери закрывали уши и глаза детям, вдруг раздался оглушительный залп, Матвей как раз подошел в это время, младенцы заплакали, кто-то закричал – да что ж вы делаете! – Матвей подошел к командиру, это был человек с совершенно закопченным лицом, в форме пехотинца, с ромбами на петлицах. В ромбах Матвей не очень разбирался, возраст было тоже трудно понять, до того лицо было грязное, закопченное, как будто нарочно, эй, вы кто? – крикнул командир, в руке у него был наган, Матвей отрекомендовался, достав документ – тот долго читал, болезненно хмурясь, а кто же охраняет ваше стадо, спросил он неприязненно, есть боец, ответил Матвей, а что? – да ничего! – крикнул командир и стал объяснять, что вот только что они расстреляли мародера, мародер лежал неподалеку, расстрельная команда стояла рядом и смотрела на него, мародер пытался изнасиловать женщину в недалеком лесу, мать маленького ребенка, что значит «пытался», спросил Матвей, да то и значит, снова крикнул офицер, вы же видите, что происходит, люди предоставлены самим себе, грабят грузовики, устраивают самосуд над партийными товарищами, которые передвигаются автомобильным транспортом, это было как раз Матвею понятно, он не раз видел, еще до Малоярославца, как беженцы не пускают грузовики, доверху набитые
Блеснуло закатное солнце, откуда-то из-за верхушек леса, и Матвей как-то пристальней заглянул в глаза командира Туманова, в них – не на самом виду, а как бы чуть глубже – было спрятано нечто такое, от чего стало Матвею страшно, это был взгляд умного волевого человека, который потерял свою веру и пытается ее вновь найти, на этом пути, знал Матвей, можно натворить разных дел, многое можно натворить. Но тут же он понял, что идти по дороге молча, ни с кем, кроме солдата-пастуха, не разговаривая, ему дальше будет невмоготу, все земляки растаяли, растворились в этом бесконечном потоке, и он остался один, один из Спас-Деменска; так он и расстался со стадом, с этой сотней несчастных коровьих голов, которых благополучно, впрочем, догнали до московских скотобоен, и оказался на перепутье, кто знает, как сложилась бы дальше его жизнь, если бы он не встретил комвзвода Туманова и не стал свидетелем показательного расстрела; возможно, попал бы в ополчение, если бы даже благополучно дошел до Москвы, а возможно, получил бы новое предписание, и не доехал бы до своих вовсе, а так все же доехал, а возможно, Матвей навсегда остался бы в Москве, – но ничего этого не случилось, а случилось совсем другое.
У Туманова и пяти его бойцов был маленький грузовичок со смешным прозвищем Полтора Ивана, грузовичок они обнаружили на месте бомбежки в рабочем состоянии, хотя все, кто в нем ехал, погибли на месте, и они носились вперед и назад по Калужскому шоссе, ведомые замыслом комвзвода –
Туманов мотался взад и вперед, собирая сведения, и картина открывалась поистине фантастическая. Матвей даже не мог представить себе, что тут творилось, в этой колонне беженцев, растянувшейся от его Спас-Деменска до Наро-Фоминска и дальше до самой Москвы, ведь далеко не все заводы, фабрики, цеха, электростанции (то есть их оборудование), далеко не все секретные партийные архивы удалось погрузить в вагоны, и многие тащились к Москве на любой случайной тяге, рабочие везли тележки, начальство ехало на лошадях, порой на волах, машины волокли немыслимых габаритов груз, все это вместе орало, гудело, останавливалось и вновь ехало.
Вот этот ритм потока беженцев – остановка, гудеж, ор, крик и вновь начало движения – был здесь, в дороге, основным ритмом, Матвей так к нему привык, что потом, оторвавшись от всех и попав на трудфронт, в тихое село под Можайском, он просыпался среди ночи от тишины и
Картина открывалась поистине фантастическая, отряду имени Ленина удалось, например, собрать целую дивизию, вернее ее остатки, растянувшиеся на пятьдесят или семьдесят километров, раздобыть транспорт для областного драматического театра, кажется из Белоруссии, вместе с декорациями и даже занавесом ехавшего куда-то в центр страны, раздобыть лекарства для больницы, потому что лекарства были в одном месте дороги, а больница с больными в другом; к сожалению, тот первый расстрел был далеко не единственным, который довелось ему увидеть в пути, везде ловили «диверсантов», вернее людей, страшно избитых, которых уже в полумертвом состоянии приводили к комвзвода Туманову, подозревая в них шпионов и злодеев. Собиралась вокруг всегда немаленькая толпа, и Туманов, допросив коротко всех свидетелей, часто был вынужден согласиться, потому что не совсем было понятно, где тут власти, где надлежащие органы, он сам был для беженцев и властью, и надлежащим органом, и потому принимал решения, не сильно вникая в суть обвинений, таких случаев было два или три. Но больше всего запомнились Матвею пациенты психиатрической лечебницы из-под Калуги.
Она тоже передвигалась пешком, в сущности, все люди на этом шоссе были уже похожими, неразличимыми по внешнему виду – запыленные, с темными лицами, в одежде, которую уже было не распознать, городская она или деревенская, но эти беженцы были все же особыми, отдельными, они шли прямо в халатах и кальсонах, многие из них пели и читали стихи, рядом шли врачи и нянечки, поддерживая этих безумных, врачи, нянечки – да, героические люди, и все же Матвей не понимал – почему хотя бы их,
Но Туманов сказал, что они тоже советские граждане, и разговора нет, вот тогда, наверное, и понял Матвей, верней не понял, а как бы нащупал внутри себя эту мысль, что это движущееся море людей, оно, как целая земля, как вся почва, вместе с деревьями и домами, с озерами и лесами вдруг сдвинувшаяся с места, это была картина второго пришествия, а не просто поток беженцев, который был так велик, так невероятен, что становилось понятно – все то, что с такой силой движется в одну сторону, на восток, точно с такой же силой двинется потом и на запад, что это не может кончиться просто так, что горы сдвинутся с места и небо упадет на землю, как написано в Апокалипсисе.
Матрена с детьми вышла с вокзала в Пензе обнадеженная, соседка в вагоне ей уверенно сказала, что семье совслужащего положена отдельная квартира или уж по крайней мере отдельная комната, что в Пензе народ отзывчивый, добрый, у нее там сестра живет, а разместили их поначалу в Доме культуры, в актовом зале, откуда вынесли все кресла. Спали на полу, Матрена кряхтела, разворачивая какие-то тряпки, Маринка заснула мгновенно, в свои четыре годика с небольшим она была какая-то очень послушная и смышленая, Матвей-младший (Матвей Матвеевич) спать отказался, ходил вокруг, присматриваясь к народу, вступая в разные разговоры, в свои шесть лет он уже был маленьким мужичком, всюду старался показать характер. Зина встала в очередь за кипятком, когда привезли титан, терпеливо стояла с час, Галя сидела молча, отрешенная и тихая, мать была напуганной, отродясь она не спала посреди такой уймы народа, слава богу, в помещении было натоплено, в зале на сто человек ночевало около двухсот, пищали дети, басом разговаривали мужчины, один раз зашел какой-то уполномоченный и сказал, что ждет всех в семь утра в райисполкоме, знакомое слово ее успокоило, она попыталась заснуть, но не смогла, господи, Пенза, что же за слово, а куда дети будут ходить на двор, а что они будут есть, в голове мутилось, звенело, ее слегка подташнивало от страха, от неизвестности, но она верила, что если не завтра, то через неделю, если не через неделю, то через месяц Матвей их догонит, и жизнь снова начнет устраиваться, с этой нехитрой в общем-то мыслью она начала засыпать, но вдруг кто-то затряс ее за плечо:
– Мать!..
Она резко села, с колотящимся сердцем, какой-то мужик, в темноте лица не видно, смотрел на нее пристально, как бы пытаясь узнать.
– Ты откуда? Не из Калинина? Евдокия Сергеева?
– Нет, – с ужасом сказала она. – Савченковы мы. Вот дети со мной, четверо.
Она показала рукой на головы, мирно сопящие рядом.
– Странно, – задумчиво сказал мужик. – Прямо одно лицо. А дети точно твои?
Она закричала:
– Что ты! Что ты!
Зина проснулась и посмотрела сонно:
– Мам, что ты кричишь?
Мужик подался назад.
Ей стало так страшно, что больше она говорить не могла.
Зина снова упала и заснула, устали все в дороге, от поезда, от бесконечных этих остановок на глухих полустанках, без горячей воды, без пищи.
Мужика не было в темноте видно, но заснуть она теперь не могла. Щупала детей, проверяла – тут ли?
Вдруг он притиснулся к ней снова:
– Прости мать, обознался я. Но очень ты на нее похожа.
Она сглотнула комок в горле, пытаясь успокоиться и его успокоить:
– Чем же?
– Да так…
Теперь его было лучше видно – старик, лет шестидесяти. Седой. Одет по городскому.
– Своих потерял? – наконец догадалась она.
Теперь замолчал и он. С трудом произнес:
– Да… Невестка и два внука.
– Там остались? – шепотом, еле слышно, спросила она.
– Не знаю. Должны были выбраться. Семья командира. Должны были выбраться. Они обязательно должны были выбраться.
И тут она поняла, что он давно не ел, что ищет он свою семью уже не первую неделю, что человек этот болен и что она его хотя бы должна покормить. Достала кусок хлеба, послала, разбудив, Зину за свежим кипятком. Незнакомец молча ел и поглядывал.
– Спасибо, Евдокия… – наконец, сказал он. – Спасибо.
Зина посмотрела вопросительно и тревожно (почему Евдокия?), но мать махнула рукой.
В этом Доме культуры имени Кагановича при вокзале провели они без малого неделю.
Приезжала два раза в день полевая кухня, раздавала кашу, в очередях за кашей проходило полдня, если выглядывало солнце, мать выходила с детьми за ворота, территория Дома культуры была почему-то огорожена высоким деревянным забором, как и все дома вокруг, внутри забора кипела жизнь, люди меняли барахло на продукты, бранились, делились, орали, а тут, на улице города Пензы, было тихо, куда она вела, эта улица, мать не знала, и оттого улица казалась страшноватой, единственное, что ее успокаивало – это буквы, она их читала с трудом, но знала, что почта это почта, милиция это милиция, то есть что-то знакомое, понятное, что вокруг нее тот же мир, в котором она когда-то жила, понятный и пусть нелепый, но предсказуемый, ясный, Матвей сам был частью этого мира, только где он, Матвей?
Мнился ей давешний ночной мужичок со своей потерянной невесткой Евдокией Сергеевой из Калинина, и часто она думала – что вот если бы она и вправду осталась одна, ну совсем одна, и сказала бы ему – да, я твоя невестка, и внуки твои, что бы тогда, как бы он, гнала от себя эту мысль, потому что мысль была какой-то страшной, и холодом веяло от нее, как будто бы это
Если в Пензе, в Доме культуры имени Кагановича, было шумно, и спать на полу жестко и неудобно, и жить среди двух сотен людей страшно и неуютно, то тут была, напротив, мертвая тишина.
Всего в сорок первом году в Пензенскую область прибыли сотни тысяч эвакуированных, и если более-менее взрослых старались оставлять в больших городах, при заводах и фабриках, чтобы дать им возможность жить и работать, то семью с маленькими детьми и неработающей мамашей отправили, конечно, в глухой угол, а что делать, сказал в райисполкоме суровый мужчина, областной центр нужно разгрузить, их поселили в какой-то школе сначала, потом в каком-то сарае, а потом перевели в большую избу, где был пристрой, и хозяева согласились их приютить, мать помогала старикам-хозяевам со скотиной и присматривала за своими младшими – Матвеем-младшим и Маринкой, а старшие дети – Зина и Галина – работали в колхозе, одной было двенадцать, а другой десять.
В колхозе им ничего не давали, как и другим колхозникам, ни денег, ни карточек, работали за трудодни, за которые обещано было потом рассчитаться, «по весне», но Матрена Алексеевна в такое не очень верила.
– Как же вы живете? С чего? – спросила она неразговорчивых хозяев, когда стало совсем плохо и дети уж очень просили есть.
– С огорода, милая, – сказали они. – С чего ж еще?
И зашаталась мать, и задумалась тут, и заболело у нее сердце. Потому что если все живут с огорода, то с чего же будут жить они?
Но пришла весна, апрельская мерзлая весна, и пошел лед по реке Сура, и вышли на берег рыбаки, первые рыбаки, и стали ставить на реке бредни, и появилась из-под снега земля.
Старшие дети стали что-то приносить в дом. То картошки где-то выроют три-четыре штуки, то какой-то травы съедобной принесут. Что-то давали и старики, ведь она ходила за их скотом, то свеклу дадут, то каких-то отрубей, оторвут от своей свиньи и дадут ей, детей-то жалко, и хоть не любила их мать, хозяев, и называла только мордвой про себя, без имен, но кланялась и благодарила, так прошло время, и свыклась она, стерпелась, только одно ее мучило, где Матвей, и даже не то мучило, что он мертвый, не верила она в его смерть, Божий человек – он всегда богу нужен, но смеялись над ней старики, и в городе смеялись, что, мол, говорит она всем про мужа, а где муж? Мужа-то ведь нет!
Так было до тех пор, пока не приехал Леша, отклонившись на двое суток от своей командировки, и не добыл ей мешок крупы, мешок муки, ящик картошки и пол-ящика мерзлой рыбы, тогда в Сосновоборске все притихли и перестали за спиной смеяться, все-таки старший сын – он офицер у Матрены, лучше не связываться, но главное, что капитан-танкист Леша ей сказал, что отец прислал в Пензу телеграмму, значит – он точно жив.
Но где?
Где же он?
В мае месяце потеплело, и Зина с Матвеем стали воровать у рыбаков рыбу из садков и запруд.
Вставали в четыре утра, в темноте, быстро и тихо одевались, чтобы не услышали старики-хозяева, чертова мордва, – и бежали к Суре. Там Матвей-младший раздевался и нырял в ледяную воду, вынимал из сетки три или четыре щуки, а Зина прятала их на поясе, под юбкой. Потом они шли по полю, появлялось солнце, низкое рассветное солнце, щекотало их лица, а щуки, еще живые, трепыхались под юбкой и больно хлестали по ногам. И летел первый майский жук. Толстый и зеленый.
Матвей-младший шел солидно, не оглядываясь, но Зина все же боялась рыбаков, иногда воровато озиралась и хихикала от щекотки. Рыба больно била ей по ногам.
Матрена Алексеевна жарила рыбу, варила уху с картофелем, делала даже рыбный пирог из муки, которую привез Леша, относила кусочек хозяевам, те, услышав запах, приходили узнать, что за пир, и она нахваливала Матвея-младшего, который, ну вот смотрите, на нитку с хлебом целую рыбу поймал, целую рыбу! Врала.
Двух других рыб она прикапывала в землю и приваливала припасенными глыбами льда.
Так случалось в мае и июне. А в июле наконец вернулся отец.
Увидев его, она размякла и растаяла, потому что теперь они были спасены, дети были спасены, и как-то трудно было остановить слезы, а слезы горячие, и в груди становится горячо, поэтому жить они стали
Или ожидал?
В дороге он похудел, щеки были давно не бриты, запах был чужой, но тут он наконец сходил в баню (в городскую, к хозяевам не пошел), побрился своим огромным старым станком, порезал щеку, переоделся и снова был Матвеем Горелым, с его острым языком, неожиданной задумчивостью и горящим желтым глазом. Они съехали с хозяйского пристроя в другое место, им дали вторую комнату, дети наконец пошли в школу, Матвей пошел работать на мельницу,
А весной сорок третьего Матвей Алексеевич засобирался домой.
Спас-Деменск освободили, Смоленск, их областной центр, освободили, Калугу освободили, бои шли уже в Белоруссии, ей не хотелось уезжать сразу же после того, как она наконец прижилась, обвыклась, хотелось хоть немного побыть в покое, в налаженном доме, когда все понятно, хотелось, чтобы дети закончили год в здешней школе, но дети тоже вопили каждый вечер, что хотят домой, что в Спас-Деменске тоже есть школа, своя, родная, и вдруг заныло и у нее в груди – домой так домой. Матвей съездил в Пензу, долго выправлял проездные документы, или какие там ему было нужно, партийные, и велел к апрелю все сложить, чтобы к майским доехать, это была, конечно, ерунда, доехать за две недели, по опыту сорок первого года, было никак нельзя, но вдруг, как ни странно, они доехали… Аккурат к майским.
Сосновоборск так и остался городом ей чужим, незнакомым.
В обратную сторону вещей оказалось гораздо меньше, не нажили они там.
И вот сошли наконец с поезда, прямо с вещами, Матвей-старший волок их на тележке, на остове от детской коляски, пошли искать свой дом. Домов в Спас-Деменске осталось гораздо меньше, чем было, когда нашли наконец свою улицу – увидели вдалеке всего лишь один дом, один дом уцелел от всей улицы Розы Люксембург, подумали – вот, это наш!
Но оказалось – что нет, не их. Уцелел соседский дом. Соседи вышли. Вежливо поздоровались. Подошли к обломкам своего дома. Даже печь, и ту разобрали соседи на кирпичи. Ничего не осталось. Так началась новая жизнь.
Им дали квартиру, две комнаты, крыльцо на один подъезд общее, маленький палисадник, отцу нашли новую должность, скромнее прежней, райсобес, дети пошли в школу, в свою, родную, в город постепенно возвращались люди, но по-прежнему жизнь была очень скудная, тяжелая, и если бы не эта корова…
Ночью Матрена подолгу стояла на коленях перед иконой, благодарила, что все остались живы. И за корову.
Леша лежал в госпитале.
Сергей служил в Германии. Война, слава богу, кончилась.
Она верила, там, в Пензе, что если не завтра, то через неделю, если не через неделю, то через месяц Матвей их догонит, и жизнь снова начнет устраиваться, – и он это знал и тем себя успокаивал, глядя ночью в потолок,
Задержали его московские чекисты или военный СМЕРШ, он так и не понял, синие околыши, сытые лица, дорогие гимнастерки, блестящие сапоги, боялся он их жутко, еще с тридцатых годов, когда вдруг стали они главнее любого начальства. Задержали как раз по поводу комвзвода Туманова, отряда имени Ленина, хотели сделать из них шпионов, мол, не тех расстреливали (может, и не тех), собирали информацию (да, собирали), но как-то Туманов отбился, сумел найти генерала, с которым подружился там, в пути, генерал позвонил в госбезопасность (или в СМЕРШ), наорал, Туманова отправили на фронт, а с тобой что делать, сука? – сказал ему самый неприятный из них и с самым сытым лицом, в самых блестящих сапогах, ладно, живи, держали они его недолго, месяца два, били, но несильно, слишком много было у них забот, каждый день заботы новые, незнакомые, многих из них тоже отправляли туда, ближе к фронту, приходили новые сытые лица и снова не понимали, что с ним делать, с Матвеем Савченковым – и как бы в наказание отправили его снова на трудфронт, но теперь уже в тыл.
Нагружать и разгружать жел-дор-составы.
Скажи спасибо, что жив остался и даже вернулся домой.
Алексея Матвеевича Савченкова нашли в доме пасечника со следами насильственной смерти, то есть с веревкой на шее и посиневшего, но кто его так или сам он – милиция молчала. Не до того ей было.
Каждый день приезжал в Спас-Деменск грузовик с небольшим отрядом, и начиналась работа. Пособников арестовывали каждый день и в большом количестве потом увозили в Калугу, там была большая тюрьма, проверяли у людей документы на улице, проверяли и дома, проверяли в организациях, трижды приходили в собес, подолгу разговаривали с Матвеем, даже с ней, с Матреной, приходил разговаривать капитан, но говорил уважительно, посмотрел на фотографии фронтовиков, Леши и Сергея, отдал честь на пороге, но был строг, сохраняйте, говорит, бдительность, Матрена Алексеевна, а как ее сохранить, эту бдительность?
Деда без них похоронили в общей могиле, где расстреливали немцы солдат, военнопленных, – отец ходил в Старые Лазинки, узнавал, выспрашивал.
Дед был груб и горяч, повесить его могли все. И патрульные немцы, по наводке старосты, и свои партизаны, и просто проходящие мимо люди.
Партизан никого тут не осталось.
Немцы ушли.
Пособники сидели в Калужской тюрьме и по лагерям.
На запросы власть отвечала сухо.
Матвей приходил к общей могиле на окраине кладбища, сидел и плакал.
Сгинул его отец.
Сгинул, в общем, по своей собственной воле.
…Особенно запомнилось Матрене, когда Зорька в первый раз отелилась. И потом годовалого теленка решили они забить, продать не захотели.
Всех детей в этот день она увела из дома. Рассовала по школьным друзьям, по дальним родственникам. Сама тоже ушла, смотреть не могла. Пришел забойщик, спокойный мужчина, спокойно взял магарыч, что ж она тогда ему дала, килограмм муки, что ли? Вежливо поклонился. Достал мешок с какими-то инструментами.
Она перекрестилась, заплакала и пошла.
Теленка было ужасно жалко.
Детям она, конечно, ничего не сказала, но они все поняли. Плакали по углам. Всю ночь мать возилась с мясом.
Делила. Утром отправила детей со свертками. Всем соседям, всем родственникам. Десять свертков насчитали.
Наступили сытые дни. От запаха щей кружилась голова. Дети ели мясо впервые за годы.
За годы.
Этот день забыть, конечно, было нельзя. День, когда дети впервые съели по кусочку мяса, когда она жарила требуху, когда делала вкуснейшие пироги с требухой. Как снова посылала пироги соседям, родственникам.
Дети ворчали, ну почему соседям, но послушно несли.
Но больше понравились Маринке из того детства не мясные пироги, а пироги с калиной, со щавелем, с грибами.
Как бродили с мамой по лесам и собирали щавель на пироги, как калину обрывали с кустов тоже на пироги.
Как мать приносила пироги за длинный стол и говорила торжественно: сегодня у Мариночки день рождения. Это был ее подарок – пироги.
Пироги для всех.
Марина послушно брала кусок пирога, завернутый в чистую тряпку, и несла соседям.
С калиной, со щавелем, с рыбой, с требухой.
Количество этих родственников, соседей, которым доставались от мамы то эти пироги, то еще чего-то, постоянно росло. Матвей-младший, ее брат, уже порой отказывался разносить эти пироги, он был взрослый человек, капитан футбольной команды, ему было не до того, Галя и Зина были заняты тоже, чаще всего носила гостинцы от матери она.
Ей хотелось сказать – мам, а ведь нам-то никто пироги не приносит, но она не могла.
Тетя Лена – это была старшая папина дочь, еще от первого брака, здоровье у нее было не очень, покашливала, семьи не было.
Дядя Коля, тетя Света – те жили на дальнем конце, идти к ним было далеко. Пироги в тряпице вкусно пахли. Соседи, родственники, друзья, сослуживцы отца.
А потом к ним добавился еще и этот учитель, Соломон Матвеевич. Они приехали в сорок седьмом году, втроем, выпускники МГУ – два парня, высокий улыбчивый Соломон Матвеевич (они звали его Семен), Люда Кардашевская, химичка, и географ Светицкий. Жили в «общежитии» – в доме при школе. Жили весело, устраивали званые вечера, Люда играла на гитаре, пела тонким голосом, парни читали стихи. Марина там никогда не была, кто ее пригласит, учеников вообще туда никого не приглашали.
Приехали они по распределению, говорили, что всех евреев-выпускников в том сорок седьмом году разослали от греха по сельским школам, никого на кафедре не оставили, чтобы не разводить космополитизм, но эта троица была дружной, веселой, видно, что еще в Москве договорились, что будут держаться вместе, и держались.
Когда Соломон Матвеевич, в пальто и шляпе, шел по Спас-Деменску, на него оборачивались. Он был совсем городской, за три года в Спасе не изменил ни одной городской привычке – чистил ботинки, носил галстук, здоровался со всеми на вы, рассказывал анекдоты, в обеденный перерыв читал газеты, посещал библиотеку, уезжал в Калугу на концерты классической музыки раз в месяц.
Люда Кардашевская, химичка, написала заметку в калужскую газету о природных явлениях, на четвертую страницу – там была рубрика «Это интересно знать», она писала, что если положить поваренную соль в мыльный раствор, она послужит натуральным отбеливателем белья, после этой заметки Кардашевская стала знаменитостью, ее пригласили прочитать лекцию в Дом культуры, из газеты прислали гонорар двадцать рублей, и они – все три выпускника МГУ – купили ведро пива и устроили пивной вечер с жареной картошкой. Кардашевская опять пела и играла на гитаре.
Соломон Матвеевич, когда шел по Спас-Деменску, в пальто и шляпе, всегда чуть приподнимал плечи и смотрел прямо перед собой.
Постепенно он здесь привык, хотя первые несколько месяцев было тоскливо и временами страшно.
Соломон Матвеевич зашел к Савченковым домой. Он, как классный руководитель, должен был обойти всех учеников. Все собрались, даже старшие братья, все смотрели на него. Посадили за стол. Мать поставила на стол картошки и сала, отец достал вина, кагора.
Он смотрел на эту большую семью, и ему почему-то было весело.
– Ну как наша Марина учится, нормально? – спросил отец.
– Она умница! – сказал Соломон Матвеевич и отпил кагора.
От вокзала в Барнауле Каневским пришлось тащить вещи самим, трамвай не ходил, была какая-то авария на путях, Даня нанял носильщика и сам тоже нес чемоданы, нес медленно, часто останавливаясь. Надя, Этель, Роза и Сима смотрели вокруг с любопытством.
Темный низенький город, с редкими отблесками светящихся витрин, если заглянуть в боковую улицу – там сразу ощущалась бесконечность: долгого поля, потом долгого неба, в которые упиралась любая улица; город был как будто затерян в степи, в космосе, это вечером, когда звезды и темно, днем же все показалось Дане уютным, деревенским и нестрашным. Однако надо было ехать на комбинат, он вышел из подъезда их нового дома, попрощавшись с Надей, – тут им, кстати говоря, обещали отдельную квартиру, но пока поселили с соседями, вышел и оглянулся на окна: Надя махала ему рукой. Дом как дом, шестиэтажный, новенький, блестел краской, сиял окнами, над каждым подъездом – звезда в колосьях, этакий медальон из алебастра или чего-то такого, белый мягкий камень, веселые завитушки над высокой дверью, огромная высоченная, хотя и ненужная арка, над аркой застекленный переход из одной части дома в другую, дом буквой Г. В доме жили партработники, чекисты, профессора педагогического института. Чекисты многие пошли на фронт, в их квартиры подселяли эвакуированных, им освобождали комнаты. И это было тяжело, хотя и необходимо – здешние хозяйки принимали эту новую реальность с трудом, безо всякой сознательности, без чувства локтя, присущего советскому человеку, иногда даже и разговаривать с новенькими не хотели, лед растапливали только дети, маленькие дети, их жалели, старались не обижать, к счастью, семью Дани поселили в квартиру, где уже жили такие же эвакуированные, приехавшие чуть раньше, у них была общая судьба, и все старались относиться ко всему с пониманием. Даня так и сказал в первый вечер – давайте с пониманием, сосед, молодой товарищ, радостно закивал; бог весть, почему именно эта квартира стояла свободная, по какой такой причине, об этом Даня старался не задумываться, не хотелось знать точно, может быть, тут жила семья какого-нибудь арестованного и расстрелянного врага народа, чекиста или инженера, пусть лучше не точно, пусть как-то расплывчато – «возможно», «скорее всего», «говорят», «может быть», – так было легче обживать эту временную жилплощадь, да и в самой квартире от прежней жизни почти ничего не осталось – новые жильцы (семья инженера Мавлевича, приехавшая из Москвы чуть раньше) все покрасили и побелили, и пахло краской, жутко пахло краской.
Мама Надя и Этель все время открывали окна, чтобы выветрить запах, а уже стояла суровая алтайская осень, приходилось накидывать пальто, на ноги тоже что-то теплое, но мучил этот запах свежей краски, соседи постоянно стучали в дверь: это у вас такой сквозняк? – сейчас-сейчас, мы закроем. Запах – главное, что мучило Этель, чужой, незнакомый запах – там, дома, на Вышеславцевом переулке в Москве, пахло чем-то лежалым, но родным, открыв ящик комода, она могла легко различить запах старых шерстяных вещей, летних платьев. Буфет весь пропах засахаренным вареньем, прошлогодним, которого уже не осталось, и шоколадными конфетами, которые Роза таскала из буфета, несмотря на жесткий запрет мамы, улицы в Марьиной Роще пахли прелыми листьями осенью и весной, скрипом забора, шумом ветра, который шел от Площади Борьбы, там почему-то всегда была роза ветров, а здесь, в Барнауле, все запахи сливались для нее в один – запах беды, неизвестности, надвигающегося несчастья. Чужой город, провинциальный, нелепый, с утра Этель выходила из дома, чтобы убежать от этого запаха свежей краски, и шла искать работу. Диплом инженера она защитить не успела, начальник вокзала устало в который раз смотрел ее документы, ему было некогда, он вздыхал, предлагал чаю, но у вас нет диплома, говорил он, как я вас оформлю, но даже если бы и был, ну я могу кассиром вас принять, вас это устроит? – в диспетчеры вы не годитесь, в инженеры путей тоже, что я могу сделать, Этель Даниловна, вздыхал он. Старый уже человек, который помнил ад на путях, когда к востоку пробивались колчаковские поезда, набитые сверх всяких норм такими же семьями эвакуированных, беженцев, которые бежали от красных и тащили за собой весь скарб прежней жизни, бесконечный скарб, ненужные пальто, ненужные украшения, ненужные книги, ненужную посуду, избавляясь от них на толкучках и получая взамен муку, какую-нибудь домашнюю колбасу в обмен на целый патефон или хрустальный сервиз, крестьяне тогда сильно разбогатели, но не надолго, потом начался голод уже в деревнях, он помнил, как высаживались на станции строгие военные эшелоны с белочехами, красными латышами, с пехотными полками, с военными людьми, когда не сразу можно было понять, за кого они воюют, в первые же два часа, прямо в районе вокзала, они расстреливали человек десять случайных людей, чтобы установить твердый порядок, он помнил таких вот нежных девушек с огромными красивыми глазами, домашних и испуганных, которых пока еще живые отцы везли на восток, чтобы там затеряться и оставить их навсегда одних, он все помнил, этот начальник вокзала, но что он мог ей сказать, – Этель Даниловна, дорогая, – но она не хотела уходить, ведь он был единственным интеллигентным человеком, которого она нашла в этом городе…
– Слушайте, – говорил он ей, наливая очередной стакан чая, вспоминая военную дисциплину и становясь вдруг суровым и усталым, – слушайте, у меня больше нет на вас времени, вы не сможете здесь устроиться по специальности, а вы взрослый человек и вы должны работать, идите в больницу, в школу, в библиотеку, в райком партии, идите куда-нибудь, но не сюда.
Его мягкий подбородок, тщательно выбритый и оттого еще более мягкий, его глаза за очками, испуганно оглядывающие ее, – это было единственное пристанище в Барнауле, дома ее ждал этот адский запах свежей краски, от которого у нее страшно болела голова, пустые комнаты, Роза и Сима ходили в школу, а Этель не знала, куда ей ходить, и она ходила к начальнику вокзала каждый день, пока отец, вернувшийся однажды с работы чуть раньше, вдруг не сказал ей:
– Шурочка, я не понимаю, чего ты там добиваешься, тебе не нужно (голос его стал тяжелым) устраиваться на железную дорогу, мы тут ненадолго, поверь, Москву отбили, скоро производства начнут возвращаться обратно, по крайней мере мы точно сможем вернуться, а если ты будешь служить на железной дороге, тебя не отпустят, иди в больницу, ты поняла меня, иди в больницу, наймись нянечкой…
И снова повторил:
– Это ненадолго.
Больница, больница, больница…
Областная больница, три корпуса целиком отдали под госпиталь, кругом сновали люди, Этель долго, скрипя снегом, ходила вокруг, не понимая, куда ей надо, наконец нашла какую-то пожилую медсестру, та, оглядев ее с головы до пят, показала нужную дверь, где ее сразу спросили, а что вы умеете, ничего не умею, а как же вы тогда, ну хорошо, вы будете мыть полы, посуду, выносить судно за лежачими? – это вопрос? конечно буду, а как еще?.. – как еще – действительно, а как еще? – она помыла руки, надела несвежий белый халат, вошла в бесконечную, нескончаемую больничную палату, коек на сорок, на восемьдесят – здесь когда-то был актовый зал, огромные окна под потолок, сливающиеся под потолком крики, она медленно шла следом за какой-то другой медсестрой, та хотела показать ей, как выносят судно, искала лежачего, а вот, смотри, новенькая, повернула его, и вдруг у него из горла хлынула кровь, етить твою мать, охнула сестра, да держи, не стой, подними его, она взяла за плечи, запах, страшный запах лекарств и залежалого тела, она поддержала его, смогла, потом что-то сказала несчастному раненому, все будет хорошо, у кого, у нее? у него? – потом пошла за сестрой к врачу оформляться и вдруг, уже выходя из палаты, – упала…
Очнулась от громкого, неприятного, как железом по стеклу, голоса – голос выговаривал старшей медсестре, которая слабо оправдывалась, да что ж такое, да зачем вообще, без подготовки, без учебы, а мы что, а у нас людей нет, а я вам объясняю, продолжал голос, что прежде чем брать человека, нужно с ним поговорить, найти ему дело по плечу, вы же видите, девушка с образованием, а что, вам не нужны грамотные люди, ну так и скажите, она с трудом повернула голову – за столом сидел офицер, нога на ногу и важно покачивал этой ногой в сверкающем сапоге, увидев, что она очнулась, он быстро подошел и сказал:
– Вас как зовут?
– Шура… То есть Этель, по паспорту.
– Вот, Шурочка, скажите, вот вы зачем пошли к раненым? А? Если вы не умеете, зачем? Александра Семеновна вас пустила, но она ж не знала, что у вас такая реакция на вид крови, нормальная реакция, обычная, но она ж не знала, а если бы вы головой ударились? Ну как такое вообще можно допустить, пойдемте со мной…
И вот она бежала за ним, с трудом, не поспевая, по длинному коридору, удивляясь, как быстро он ходит и почему при таком грозном, неприятном командирском голосе, уверенной стати и невероятно быстром шаге он такого маленького роста, а она его все равно не может догнать, она бежала за ним, глядя в его рыжую макушку, а иногда в смеющийся глаз, которым он косил на нее, произнося очередную нелепую шутку; она их не понимала, она ничего не могла понять, что он ей говорит, и коридор был бесконечен, туда, сюда, на первый этаж, переход в другой корпус, подвал, опять лестница, опять переход, они шли и шли, потом пришли в лабораторию, ее оглушила тишина, в госпитале везде кричали, или везли каталки, или что-то звенело, грохало, стучало, а здесь тикали ходики, и все, больше ничего, стояли ряды пробирок и сидела пожилая женщина в очках, записывая что-то в тетрадь, она медленно подняла глаза и медленно улыбнулась, привет, сказала женщина неожиданное слово, которое здесь прозвучало дико, здравия желаю, скрипучим своим неприятным голосом сказал Герш Давидович и оглянулся: работаешь, Изольда? – задал он ненужный вопрос.
Впрочем, странное ощущение тишины было недолгим – начали хлопать двери, заносить новые «образцы» в металлических ящиках, здесь изучали человеческие выделения – кровь, слюну, мазок, кал, мочу, это было неприятно, но чисто, выделения изучала Изольда, женщина в очках, а еще нужно было
И потекли другие дни, в этой белой комнате, с Изольдой и чернилами, которыми она заполняла журнал, чернила застывали, а карандашом запрещалось, она грела склянку в руках и снова писала, под ходики и уютные разговоры про Герша Давидовича. Герш Давидович, кстати, оказался не майором и не полковником, а старшиной медицинской службы, он вообще не работал в госпитале, а привозил сюда
Потом опять уедет на фронт, да, на фронт. Начальник медсанчасти, начальник медсанчасти, повторяла она про себя.
Герш Давидович снимал комнату в городе, у него было такое право – жить не в казарме, он снимал комнату в большой коммунальной квартире, у него были свой стол на кухне и свой ключ, которым он отпирал квартиру. В часы досуга, а они были очень редки, они с Шурочкой гуляли по центру города, мимо дома с башенкой, в котором был гастроном, туда можно было зайти, выпить кофейный напиток с молоком, они заходили и пили, чтобы согреться, съедали булочку, пирожных не было, а булочки все же были, Шурочка, послушайте, говорил он горячо, но вы же понимаете, что это судьба, ну да, она понимала, краснея, конечно судьба, а что же еще?
Запах краски в новом доме она чувствовать перестала. Да и приходила очень поздно.
– Что тебя там так задерживают? – возмущалась мама.
Этель предательски краснела, но этого почему-то никто не замечал.
Конечно, поле для маневра у Герша Давидовича было, прямо скажем, не очень велико, и это прекрасно понимали они оба – работы в госпитале не убавлялось, а прибавлялось, ей же приходилось и нянечек подменять, и даже сестер (с трудом, но как-то она привыкла к виду бинтов и крови), но все-таки иногда удавалось выкроить пару вечерних часов. Однако старшина медицинской службы скорее рассчитывал на день, на это тихое и как бы совершенно безобидное время суток, когда человеку положен обед, а если он не очень хочет рассиживаться за тарелкой, можно и погулять.
Наступили мартовские солнечные дни, мороз стоял градусов около двадцати, все блестело и сияло, в парке культуры и отдыха можно было провести не менее часа – здесь продавали горячий чай в ларьке, да и вообще было красиво и тихо, меж памятников и обелисков героям революции и культурными деревьями.
Здесь и состоялся важный разговор, который она запомнила почти дословно и на всю жизнь.
– Знаете, Шурочка… – задумчиво сказал Герш Давидович. – Возможно, я вам не подхожу, вернее, возможно, вы или ваши родители могут считать, что я вам не подхожу, потому что вы московская барышня с высшим образованием, красивая, как сама Венера…
Она кинула в него снежком и засмеялась. Тон у него был веселый. Но постепенно, постепенно она начала краснеть все больше.
– Но понимаете, это только на первый взгляд. Дело в том, что я буду вас любить всю жизнь, а это, поверьте мне, не так уж часто бывает. Всю жизнь я буду вам благодарен за то, что вы согласились…
– Вы что, делаете мне предложение? С ума сошли? – закричала она возмущенно.
– Да нет, что вы, – с поклоном ответил он. – Я просто выясняю наши отношения. Так вот, я буду любить вас всю жизнь, но что самое главное и гораздо более ценное, поверьте мне, дорогая Шурочка, я всю жизнь буду говорить вам правду и только правду, так уж я устроен…
– Ну хватит, – приказала она.
– Конечно, хватит… – грустно согласился он. – Послушайте, конечно, вы правы, для того, чтобы на вас жениться, мне еще предстоит большой путь, и для этого, для начала, надо еще вернуться с фронта. Но вот ведь какое дело, на фронт я уезжаю довольно скоро, а в театре мы с вами еще даже не были!
Так он наметил этот день – когда они вполне официально отправились на свидание.
Мама, впрочем, долго сопротивлялась.
– А можно я сначала на него посмотрю, прежде чем отпускать тебя куда-то на весь вечер в незнакомом городе? – едко вопрошала она.
– Нельзя! – кричала Этель. – Он занят! Идет война! Он с ранеными!
– Тогда не пущу!
– Нет пустишь!
Пришел с работы папа Даня и тоже сказал, что хотел бы своими глазами взглянуть на человека, который нашел в Барнауле театр.
– А что такого? Сейчас все театры эвакуированные! – не сдавалась она. – Из Москвы, из Ленинграда, из Одессы, из Киева!
– А здешний откуда?
– Не знаю! Это не имеет значения!
– Имеет!
Так они могли кричать друг на друга целый вечер. Роза ей страшно завидовала, а младший брат Сима молчал. Он очень не любил, когда кричат.
И действительно, коллектив, дававший драматические представления в Доме культуры имени Дзержинского (в областном драмтеатре давали оперы), был на восемьдесят процентов эвакуированный коллектив из Советской Белоруссии, из города Витебска. Гершу Давидовичу удалось достать два билета на «Любовь Яровую».
Все было прекрасно – сверкающая люстра среди белых колонн в фойе, буфет с газировкой, глаза болели от золотых звезд, фуражек и орденов – на переформировании в Барнауле было немало частей, и множество офицеров пригласили своих дам в театр, все сверкало и блестело, но когда начался спектакль, и погас в зале свет, и вышли артисты на сцену – после пяти минут восторга и счастья Этель вдруг почувствовала легкое разочарование: прима была напыщенной, толстой и староватой, зал вежливо молчал, когда белые и красные произносили известные реплики и монологи,
– Да вы что? – изумилась она. – А вдруг во втором акте будет интересно?
– Погода хорошая… – пожал он плечами. – А я же вижу, вам скучно…
– Все-то вы видите, – засмеялась она.
Они медленно шли по улице, наслаждаясь внезапной свободой. Вот сейчас, именно в эту минуту, никто их нигде не ждал, никто не искал. Это было так здорово. Вокруг были огромные, просто огромные белые сугробы.
– Слушайте, – решительно сказал Герш Давидович, – а давайте зайдем ко мне? Нет, правда. У меня уютно. Торшер, кресло. Есть даже шампанское.
– Ну… если это недалеко, – вдруг сказала Этель и сама себе поразилась.
Вот так все это и случилось. Они болтали, хохотали, незаметно выпили бутылку шампанского, она погладила его по голове, он припал к ее коленям, и все произошло ну буквально так, как она себе и представляла (что было очень важно), – без суеты и спешки, но и без церемоний, естественно и свободно, что тоже было важно, все остальное она представляла себе не так – квартира была ужасная, стены обшарпанные, диван скрипучий, но торшер был, шампанское было, мягкое кресло было, и главное – было ощущение, что это не дурной сон, что к ней вернулась ее собственная жизнь, в которой она сама себе хозяйка! Этель пришла домой взволнованная, но довольная, долго пересказывала маме спектакль, который благодаря радиопостановкам знала наизусть, описывала актеров, зал, декорации и обещала привести Герша Давидовича домой в ближайшее воскресенье, если у него будет выходной.
Но в ближайшую субботу, то есть через три дня, Герш Давидович, старшина медицинской службы, отправился на фронт вместе со своей частью.
Они даже не успели попрощаться.
Этель прорыдала весь день и всю ночь, дома и на работе, на улице и в столовой, а когда отрыдалась, мать прижала ее в углу и твердо спросила: что у вас было?
Отпираться уже не осталось сил.
Ну, было и было, в конце концов война. Мало ли что бывает, но с этих пор мать стала за ней пристально следить и на первых же признаках токсикоза потащила в поликлинику.
Врачиха, пожилая седая женщина с усталым взглядом, все подтвердила.
– Ну как же вы так, лапочка? – укоризненно, хотя и ласково спросила она.
Мать холодно молчала, не проронив ни слова. Вместе они вышли из кабинета, Этель – понурившись и поникнув, мать с гордо поднятой головой.
– Будешь рожать, поняла? – сказала она, когда они оказались дома.
Аборты, кстати, были запрещены по закону, но многие выходили из положения, договаривались с врачами, те писали липовые заключения о патологии, а кто-то рисковал обращаться к бабкам-повитухам, жизнь, как говорится, продолжалась и во время войны, но все эти варианты были матерью строго отметены – что называется, с порога.
– Будешь рожать, и точка, – сказала она и стала что-то записывать в старую тетрадку с рецептами, где еще оставалось несколько чистых листов.
…Теперь Этель жила по часам.
Еще три месяца она работала в госпитале, стараясь не поднимать тяжести (это не всегда получалось), уходила ровно во столько, во сколько предписывало ей расписание, медленно и долго шла по улице, дыша свежим воздухом, в обед ела кашу с тыквой, принесенную из дома в баночке, это пока был единственный «фрукт», который можно было найти в Барнауле, ровно через три месяца мать заставила ее написать заявление об уходе, и теперь она гуляла в день по четыре часа, ела четыре раза в день (неважно что, что-нибудь «свежее и горячее», как говорила мать, – щи из кислой капусты, картофельные драники, если повезет – творог) и слушала классическую музыку.
От драников, от четырехчасовых прогулок, от классической музыки она вскоре очень устала, как будто от работы в госпитале в ночную смену, мама, но я же не раб на галерах, говорила она, хочется просто поваляться, поесть мороженое, мать смотрела на нее все тем же холодным взглядом, теперь, говорила она, все будет по-моему, а не по-твоему, поняла, ну а как по-твоему, а вот так, ты должна заботиться о своем здоровье, значит, будешь. Во всем этом была какая-то безысходность, эта безысходность опускалась на нее, как темная ночь, как только она утром открывала глаза, с трудом вставала и шла в туалет умываться, несмотря на прогулки, творог и драники, несмотря на сверкающую чистоту кругом, несмотря на заботу окружающих и их безусловную любовь, ее тошнило от этой безысходности, это был не токсикоз, но ее тошнило, от самой себя и своей жизни, от этих стыдных походов к врачу, от взглядов на улице. Всем вокруг, как казалось ей, была очевидна ее история, она с ужасом смотрела на свой полнеющий живот и думала, что же будет дальше, и так продолжалось до жаркого алтайского июля, а в жарком алтайском июле случилось чудо – Герш Давидович прислал письмо!
В письме он просил прощения за долгое молчание, связанное с боями и переброской их части с одного участка фронта на другой, говорил, что очень скучает, верит и надеется на новую встречу.
Письмо читали всей семьей, включая Симу и Розу.
– Надо ему написать! – твердо сказала Роза.
– Ни в коем случае! – твердо ответила мать.
– Мама, мама, но почему? – запротестовала Роза. Розу всегда поддерживал Даня, но в данном случае он молчал. («Мнение отца в данном случае не имеет решающего значения», – как высказался он позднее.) – Он должен взять увольнительную, он должен приехать! Мы должны наконец его увидеть!
– Обойдемся, – сказала мать и пошла на кухню готовить драники по расписанию.
Что касается Шурочки, в душе ее все пело, она не хотела ни с кем ничего обсуждать, она не могла дождаться того момента, когда ее наконец, как какую-то корову, накормят драниками и творогом и она сможет написать ответ.
«Дорогой Гера! – писала она, пытаясь от волнения не сделать кляксу. – Очень рада вашему письму, хотя, не скрою, эти три месяца были для меня довольно тяжелыми… (Она поставила три точки, надеясь, что он, интеллигентный человек, медик, все-таки догадается, что именно она хотела скрыть в этих трех точках – нет, не беременность, а что-то другое, другое, совсем другое.) Из госпиталя я уволилась (намек? нет), теперь все мы ждем возвращения домой, в Москву, и будем рады вашему визиту, и хотя мама и папа вас не знают, они будут страшно рады познакомиться и увидеть нашего бравого фронтовика (ирония? нет) – я тоже скучаю и, когда прохожу мимо Дома культуры имени Дзержинского, вспоминаю многое, очень многое, вспоминаю вас и думаю, что эта встреча была не случайной. Берегите себя. Что вам прислать? Ваша Этель».
Письмо было коротким (на длинное у нее не хватило бы сил), но нежным. Именно так, как нужно.
Она в тот же день кинула его в почтовый ящик, а письмо Герша Давидовича всегда носила с собой, чтобы мама, не дай бог, не выкрала и не написала ему глупостей.
Впрочем, вряд ли она была на такое способна…
Теперь ей нравилось все.
Ей нравился даже Барнаул – тихий деревянный город, затерянный среди огромных степей, с шумной базарной площадью, куда мама отправлялась каждое утро за
Это была та самая старая седая женщина, которая принимала ее в первый раз. Звали ее Тамара Георгиевна. Теперь Этель поняла, что именно ей не понравилось: врачиха явно сама страдала – от болезней, от какого-то личного горя, бог весть, и это отражалось в ее взгляде – ну что ж, всем сейчас тяжело, и надо пожалеть человека, а не таить неприязнь.
– Уезжаете? – с каким-то облегчением спросила она мать. (Мать всегда заходила в кабинет вместе с ней, это даже не обсуждалось, и врачи тоже принимали это как данность.) – Ну что, это хорошо, в Москве медицина посильнее нашей. В том числе гинекология. Ну, давайте посмотрим.
Осмотр оказался неожиданно долгим и даже слегка болезненным. Этель устала.
– Вы знаете… – тревожным голосом сказала Тамара Георгиевна. – Я должна вас немного огорчить.
Мать побледнела.
– Вы только не волнуйтесь, но… плод пока не перевернулся. Пока еще рано говорить, но… велика вероятность того, что он выйдет ножками.
– Как ножками?
– Ну… обычно к седьмому все нормально уже, но, конечно, возможны исключения. Вы, главное, не волнуйтесь.
– Можно мне попить? – тяжело дыша, спросила мать. И вдруг тихо заплакала.
Этель было стыдно. Она покраснела от стыда.
– Мама, мама, ну что ты?
Я знала, твердо сказала мать, справившись с собой, я знала, что все пойдет не так, это было ясно с самого начала, постойте, сказала Тамара Георгиевна, что значит не так, в остальном все в порядке, ну что в порядке? – я вообще ничего не могу понять, сказала Этель, какая разница, как он пойдет, лишь бы пошел, они обе посмотрели на нее как на полную идиотку.
– У тебя будут тяжелые роды, дура! Понимаешь? – сказала мать и отвернулась.
Они все долго молчали, по-разному переживая случившееся.
– Но вы знаете… – несмело сказала Тамара Георгиевна, поправляя механически седую челку, и вдруг стала безумно симпатичной. – Даже если он и дальше не перевернется… Есть один способ… Курага. И кукурузная каша.
– Что? – тихо спросила мать. – Что вы сказали?
– Другие врачи, возможно, вам этого не скажут, но поверьте мне, у меня большой опыт. Да, это простое средство, но оно помогает. Каждый день стакан кураги. Каждый день. Полстакана утром, полстакана вечером. И кукурузная каша.
– Но где же мы ее возьмем… – сказала мать. – Сейчас война.
– Здесь нигде… – ответила Тамара Георгиевна. – По крайней мере, в таких количествах. А в Москве – попробуйте.
И вдруг спросила:
– Вы не курите?
– Нет… – растерянно сказала мать. – А что?
– Пойдемте покурим, – решительно сказала врачиха, и они надолго ушли.
Этель осталась одна.
Она смотрела, лежа на кушетке, на белый потолок, стеклянные дверцы шкафчиков, отрывной календарь на стене, выкрашенный белой масляной краской подоконник, залитое дождем оконное стекло и пыталась представить – как же это так, ножками? Почему это страшно?
И еще пыталась представить себе эту мокрую голову, вылезающую из нее.
Курага, таким образом, превратилась в идефикс этой семьи, как только поезд тронулся с вокзала в Барнауле.
Уже на станциях, где были долгие многочасовые остановки, хотя, конечно, мало что напоминало железнодорожный хаос начала войны – мама посылала отца за курагой, «спросить у крестьян». Даня злился, но шел.
– Мама, что ты его мучаешь, – говорила Этель, задумчиво глядя в окно поезда. – Во-первых, какие тут крестьяне? Во-вторых, какая тут курага?
Она вообще, если честно, плохо помнила – что такое курага?
В Москве в это время была поздняя осень. Мама пошла на рынок и вернулась обескураженная. Фрукты никто не продавал. Продавали все остальное: платья, светильники и торшеры, сигареты, масло, крупы, швейные машинки, пишущие машинки, подштанники (кальсоны), бюстгальтеры, туфли, жакеты, комоды, лошадей, кошек, подсвечники, свечи, пружины, моторы, велосипеды, снова табак и снова сигареты, американскую тушенку, любые другие консервы, крупы, масло, но почти нигде не было видно ни яблок, ни винограда.
– Откуда им взяться, подумай сама? – горько сказал отец.
Надежды на курагу таяли. Роза взяла в библиотеке толстый медицинский справочник и начала читать про кесарево сечение, ей было интересно, что будут делать со старшей сестрой.
– Не может быть… – повторяла мама Надя, лежа в темноте с открытыми глазами и не давала Дане спать. – Не может быть, чтобы ее не было. Мы же в Москве. Мы же не в Барнауле.
Пожалуй, самым огромным рынком в Москве в ту пору был Центральный. В те осенние дни сорок третьего года он раскинулся на протяжении всего Цветного бульвара и даже дальше, на Трубную площадь. Даня отправился туда, спустившись по Самотеке, в воскресенье с самого раннего утра.
В принципе, как и все советские люди, Даня не любил торгашей, спекулянтов и так далее. Он помнил это чувство со времен Гражданской войны – «мешочники», называли их тогда, на самом деле это были крестьяне, которые пытались прокормить свои семьи, путешествуя часто без билетов на крышах вагонов, они вызывали у людей всеобщую ненависть и подозрение, часто их грабили, убивали, но они упорно возили на рынок, кто чем был богат – сало, муку, копченую рыбу, хмурые, затравленные, готовые на все что угодно, чтобы только выжить…
Он, тогда молодой и посвященный в великие тайны строительства новой жизни, вообще не понимал, как можно наживаться на голоде других – ну ладно, сам жри, семью корми, соседям, я не знаю, помогай, но наживаться на беде? Потом, попав в хлебозаготовительную контору, он взглянул на это иначе.
…Все это куда-то давно ушло, сгинуло, одна волна бесконечных улучшений и прекрасных преобразований сменялась другой, пока все не уперлось в войну, и кто бы теперь знал, как искал, как надеялся Даня найти на рынке, раскинувшемся на грубо сколоченных деревянных столах, вот этих прежних «мешочников», этих злых крестьянских торговцев – ему была нужна всего лишь курага, но она для него теперь была на вес золота.
Здесь было мясо, был хлеб, иногда масло и молоко, все втридорога, крупа, мука, овес, гречка, табак – все по баснословным ценам, но в основном торговали старьем – старые башмаки, тут же сидели сапожники и ставили новые подметки, резали каблуки.
Ничего похожего на прежний рынок, конечно, не было.
Даня тем не менее не торопился уходить. Он понимал, что такой товар – сушеные фрукты, абрикосы – нужно поискать, да и к тому же ему был нужен целый мешок, а это в принципе уже состояние, которым он, конечно же, не обладал.
Он начал разговаривать с людьми.
– Неужели ничего такого не привозите? – ожесточенно спрашивал он узбека в грязном халате, который сидел на разломанном табурете у мешка с воблой.
– Привозим, конечно, – сказал узбек. – Колхоз же работает. Но все через торговую базу, уважаемый. Все для правительства.
– Для кого? – не понял Даня.
– Для правительства, уважаемый… – вежливо пояснил узбек.
Даня посмотрел на узбека.
Тот сидел, улыбаясь. Странно вообще, как его пропустили в Москву. Строгие посты, город в кольце оцепления, комендантский час. Но он же проехал!
– А еще тут твои есть? – вдруг вяло спросил Даня.
– Посмотри вон там, – лениво махнул узбек рукой в сторону Сандунов, и Даню осенило.
Медленным шагом он дошел до середины бульвара и там увидел кучку людей в халатах.
– Салям, уважаемые! – сказал он вежливо.
Они обернулись.
– Помощь ваша нужна…
Узбеки внимательно смотрели на него. Один улыбнулся одобрительно. Сверкнул золотой зуб.
– У меня дочь… На сносях, ребенка ждет… Ей доктор прописал… Сушеный абрикос, курага. Не знаете, где достать?
Они зацокали, стали быстро разговаривать друг с другом.
Один сказал:
– Дорого уважаемый, очень дорого сейчас абрикос.
– Я заплачу… – сказал Даня.
– Ну хорошо.
Подошел еще один узбек, уже в цивильном костюме.
У всех узбеков под халаты были подоткнуты шерстяные кофты, на ногах что-то вроде валенок.
Этот был в ботинках и пальто.
– Пойдем, – сказал он. – Деньги с собой?
– Да… – твердо ответил Даня.
Они долго шли, и Даня уже не знал, что это все значит и куда они идут, но минут через двадцать они зашли с черного хода в «Метрополь», и Даня оказался на кухне ресторана, где его встретил еще один узбек, по виду повар.
– Сколько нужно тебе, уважаемый? – четко спросил он.
– Сколько можете дать? Килограмм?
– Полкило могу. Только для твоей дочери.
И назвал сумму, которая была у Дани. Назвал ровно, до рубля.
Это был какой-то знак свыше.
– Через неделю могу прийти? – спросил Даня, забирая кулек и отсчитывая купюры.
Они еще посовещались на своем языке – с тем, в пальто и ботинках.
– Приходи. Спроси Сулейманова, Сулеймана Владимировича. Это я.
Теперь Даня шел по центру города – мимо ЦУМа, мимо Малого и Большого театра, в толпе прохожих, бережно держа в руках кулек с курагой.
Он, конечно, не знал, поможет ли курага ребенку перевернуться во чреве, но, также как и вся семья, верил в ее волшебную, целебную силу.
Что-то было во всем этом сказочное, и он улыбался. Улыбался сам себе, не по обязанности, а сам себе, это было с ним впервые за долгое время.
Слава богу, что они вернулись во второй половине сорок третьего года, когда появился ленд-лиз. Эти банки с американской тушенкой, консервированной ветчиной, эта кукурузная крупа и яичный порошок, который можно было перевозить в мешках, многих спасли от голодной смерти в те месяцы.
Москва сидела на голодном пайке.
Первые вернувшиеся из эвакуации жители горько пожалели о том, что так поторопились. Конечно, и в эвакуации было несладко, но здесь было плохо совсем.
Бабушка Вадимира Николаевича Н., с которым Даня говорил много позже после войны, собирала лебеду по дороге на работу, они жили на Ткацкой улице, у старинной Семеновской мануфактуры, которая постепенно возвращалась в Москву и расконсервировала производство, а пайки были такие, что бабушка, половину пайка отдававшая внуку, опухла, все тело ее покрылось чирьями, она умирала, и лебеда (лепешки с лебедой, летняя еда москвичей) не спасала, а когда бабушку отвезли в больницу на Соколиную гору и уже начали думать, где хоронить, появился ленд-лиз, стали торговать консервами на рынке, да и в пайках его понемногу стали давать, и бабушка, впервые откушав консервированной ветчины, тут же воскресла.
Этот рассказ, как понял Даня гораздо позднее, был типичен для многих москвичей.
Люди умирали от недоедания на фронте, в тылу, в колхозах, на фабриках и заводах. Умирали не все, а те, у кого организм не выдерживал слишком скудного рациона, слабые, старые, дети, остальные как-то дотянули до лета сорок третьего, до поворота в войне.
Но умирали они и потом.
Даня шел с драгоценным пакетиком в руках, ощущая это как чудо и вместе с тем как преступление. Потому что все остальные голодали, а он искал курагу, но он знал, что делает, может быть, одно из лучших дел в своей жизни, спасая только зарождавшуюся новую жизнь.
Между тем ситуация с голодом, как и со всем остальным, была неоднозначной, прямо скажем, совсем не однозначной.
Везде, в разных местах, на разных участках фронта, в тылу – все было по-разному.
Голод и относительная сытость не распространялись равномерно, они текли, как горячая лава или как грязевая сель с горы, затекая в одни прорехи и минуя другие.
В хорошие дни на фронте солдатам в окопы подвозили горячую кашу, сто грамм спирта, хлеб и даже тушенку, в другие дни они драли кору с деревьев или пытались хоть что-то найти у окончательно обезумевших крестьян – хотя бы горсть муки на дне старого мешка.
В штабе армии между тем исправно варили на обед горячий борщ и нарезали ломтики сала на бутерброды. В любые дни, что бы ни было – наступление, отступление, – если штаб был на месте, кухня работала на совесть.
Ординарцы находили для любимого командира из-под земли и картошку, и мясо.
В колхозах Урала, Сибири, Алтая, которые отправляли «на фронт», то есть в центр, в Москву, свой хлеб поездами, женщины и дети, которые тогда сами впрягались в плуг вместо лошадей, могли падать от усталости и от голода (хотя огород все же поддерживал), в те же самые дни в Ленинграде были случаи людоедства, но в Москве можно было достать все что угодно.
Да, за бешеные деньги. Да, с риском попасть в тюрьму. Но достать можно было все.
Первого пакетика кураги хватило ровно на неделю. Мать бережно вынула самый маленький стакан из старого буфета – пусть маленький, но главное, чтобы стакан в день. Даня подумал и начал искать знакомых в системе общепита. Знакомых не было, но у знакомых были знакомые, у которых были знакомые, – и очень скоро ему открылась общая картина продовольственного снабжения столицы нашей Родины, которая, конечно, его потрясла.
Трудно было даже осознать масштаб и направление потоков ценнейшего продовольствия (в те годы просто золотого), которые проходили через эту систему. Каждый день через эти тайные потоки (тайные трубы) проходили центнеры икры, вырезки, балыка, винограда и клубники, конфет и пирожных, чая и кофе.
Ему не нужно было даже ничего анализировать, наводить справки и подсчитывать. Все было понятно и так – достаточно было сопоставить факты.
В Москве, еще недавно сидевшей на осадном положении, в Москве, где скудная еда была только по карточкам, – вдруг открылся громадный «коммерческий сектор». Сотни кафе и ресторанов, сотни рюмочных и пивных (эти теперь были на каждом шагу, лишь у них, на Октябрьской улице, таких точек было две), открывались «коммерческие» отделы и в продовольственных магазинах и гастрономах. Если
Увы, к своему стыду, он не мог почувствовать в себе ни капли классовой ненависти ко всем этим торгашам. Больше того, в нем шевелилось странное, нелепое чувство благодарности…
Вскоре Даня выяснил, что таким сложным путем, как в первый раз, с черного хода шикарного ресторана, получать курагу вовсе не обязательно.
В принципе, она была. Иногда – в коммерческом отделе продуктового магазина, и тогда, позвонив на торговую базу, он мчался по указанному адресу, иногда в обычной столовой, иногда в закрытой столовой какого-то учреждения, в буфете, иногда там, иногда здесь – курагу удавалось купить по относительно невысоким ценам.
Тем не менее эти деньги откуда-то надо было брать. Приходилось ограничивать себя, приходилось экономить, приходилось продавать что-то последнее, что еще не продали во время эвакуации (в ход пошли дорогие батистовые скатерти, например), – к счастью, вся эта история заняла всего лишь
Перебоев с курагой у них в Москве не было.
Под пристальными взглядами родных Этель исправно, беспрекословно ела этот фрукт (сушеную курагу пару часов размачивали в воде) – и верила в чудо.
Во сне Даня видел, как переворачивается в утробе матери этот ребенок, его будущий внук, и это было похоже на то, что испытывал он, ныряя в воду, прыгая в нее с валуна, в соленую воду Черного моря когда-то давно, тело его и голова как будто съеживались под напором – и он бессознательно совершал лихорадочные движения руками и ногами, как какая-то нелепая каракатица, чтобы перевернуться…
Вот так и он там, только не в Черном море, а в каком-то другом, в другом море, в другой влаге, таинственной влаге жизни – Даня просыпался в холодном поту, накидывал халат и шел на кухню. Там курила Зайтаг. Она теперь спала, хотя и мало, редко. Этого ей хватало.
Однажды он спросил:
– Вам не нужно кураги? Я могу достать…
Она посмотрела на него мягко и улыбнулась:
– Спасибо, Даня. Спасибо, нет.
Зайтаг всеми правдами и неправдами сохранила их жилплощадь от гнусных посягательств домоуправления, и Даня очень хотел отблагодарить ее, но все не знал, как…
Однажды она поняла это и сказала:
– Не нужно меня благодарить. Я лицо заинтересованное. Я не хотела никаких новых соседей, для меня это было бы чересчур.
Долго спорили, где рожать.
Сама Этель хотела у Арбатских ворот (роддом Грауэрмана), но мама настояла на другом – роддоме у Никитских ворот, где работала ее давняя соученица, еще по городу Николаеву, теперь она была солидным, известным на всю Москву акушером-гинекологом.
За две недели до родов они пришли на консультацию.
Плод перевернулся. Благодаря кураге или пришло время – уже не имело никакого значения.
А в мае сорок четвертого года в Москву приехал Герш Давидович, перед этим они много переписывались с Шурочкой, и он знал, что ребенку уже
– Здравствуйте, Этель Даниловна! – сказал он, стоя на пороге комнаты в серой армейской шинели. – Здравствуйте, Семен Гершевич! – обратился он к ребенку. – Здравствуйте все! – сказал он и начал вынимать из вещмешка продукты, аккуратной горкой складывая их на стол.
Даня и Надя смотрели на него молча, пытаясь понять, что это за человек.
Уже 25 июня из Москвы начали вывозить детей.
Сначала было не совсем понятно, что именно происходит. Вместе со Светланой Ивановной Зайтаг в библиотеке работала некая Гартуева (осетинка, лезгинка? – она как-то так и не удосужилась спросить), крупная женщина с властным голосом и яркими бровями. Она пришла 26 июня на работу жутко возмущенная и рассказала, что всем детям приказывают покинуть Москву в трехдневный срок. У нее был мальчик, который ходил в ясли. (Гартуева как-то приводила его на работу, похвастаться перед тетками, – такой крупный бутуз и, как ни странно, блондин.)
– Представьте себе, Светлана Ивановна, – почти кричала Гартуева, размахивая перед лицом Зайтаг ложкой (они пили чай). – Приходит, кто бы вы думали, участковый милиционер! Срочно, говорит, вывозите ребенка. И сами уезжайте, раз ему до пяти лет. Я прямо обомлела. Это что значит, я говорю, «раз до пяти лет»? А то и значит, говорит, после пяти лет вывозим без мамаш. Вот у вас есть ясли, говорит? Вот с ними и выезжайте. Какой адрес ясель? Я отвечаю – Каляевская, дом одиннадцать. Он там посмотрел у себя где-то – Рязанская область, говорит. Я прямо не знаю, что делать, потом собралась с духом, думаю, нет, это все-таки мой ребенок, и говорю: не поеду с яслями! Мне вот муж дачу снял! Под Москвой! Нет, говорит, это не годится. Будет административное взыскание. Нет, ну что это? Ну я понимаю, война, но дети-то тут при чем?
Светлана Ивановна продолжала вежливо улыбаться, но внутри у нее все похолодело. Лешеньке в сорок первом исполнилось тринадцать. Может быть, и его тоже постараются отобрать? Ведь у нее нет ни мужа, ни дачи. Куда же они спрячутся?
Потом она все узнала. Детей вывозили организованными группами – на поездах и автобусах. И не в ближние пионерские лагеря: в Кунцево, Серебряный бор или Жуковку, – а гораздо дальше, за сто и двести километров. Говорили, конечно, про организованный летний отдых, про парное молоко, про что угодно, но все знали, что это неправда – власти боялись бомбежек.
– А вы думаете, будут налеты? – вдруг спросила Зайтаг, как бы очнувшись.
– Конечно, будут! – уверенно сказала Гартуева. – Мне муж так сказал.
Грудь под черной шелковой кофточкой у нее высоко вздымалась, глаза блестели. Она была возбуждена и горда тем, что сделала для семьи такое огромное дело – не отдала ребенка в чужие руки.
Теперь Зайтаг поняла, вернее начала догадываться, почему за детьми приходит милиционер и почему их так срочно вывозят.
Если при налете погибнут дети, это будет страшно
Гартуева отвезла ребенка на дачу, взяв отгул. Через пару дней она вернулась на работу, с ребенком оставалась ее тетка, плюс она наняла еще какую-то няньку, колхозницу, и тоже отправила ее туда, в деревню Верхние Кукушки.
– Такое прекрасное место, – восхищалась она. – Тишина, покой. И вы знаете, с продуктами совсем другая ситуация, – переходила она шепот.
Зайтаг внимательно слушала, продолжая заполнять формуляры.
Все происходило в просторной светлой комнате, где в кадках росли фикусы и другие растения с крупными зелеными листьями. Зайтаг любила сюда заглянуть (хотя ее рабочее место было за конторкой в читальном зале). Гартуева продолжала рассуждать громким шепотом о достоинствах дачи – там свежие продукты, нет этих жутких очередей, которые сразу же образовались в Москве в первые дни войны, все можно достать за копейки у крестьян, там чистый воздух, покой и не грозят фашистские бомбы.
– А может, вам своего туда отправить? – ласково спрашивала она.
Зайтаг отрицательно покачала головой.
Однако ни в этот день, ни через день, ни в последующие три недели никакой участковый милиционер к ней не приходил, и ничего больше об организованном вывозе детей из Москвы она не слышала. Возможно, власти столкнулись с какими-то трудностями. Кроме того, если все остальные категории людей были зависимы и беспрекословно послушны, на них можно было цыкнуть, гаркнуть, строго сдвинув брови, – то на матерей с маленькими детьми это не очень действовало, они отчаянно сопротивлялись, возможно поэтому, строила предположения Зайтаг, первая волна выселения захлебнулась на шестилетках. Но что будет дальше – неизвестно, и лучше от греха подальше быть рядом с Лешенькой. Так решила Зайтаг, взяла краткосрочный отпуск и затаилась.
Она покупала на рынке клубнику, раннюю черешню, молоко, варила борщ из молодой свеклы, перестирала все белье, ходила вокруг дома в синей кофточке с короткими рукавами, в красной косынке, завязанной по моде двадцатых годов на затылке, никто из соседей давно не видел ее в таком наряде, смотрели с удивлением. «Как-то не вовремя вы ушли в отпуск», – иронично заметил сосед Даня Каневский. «Не знаю, – сказала она. – Может быть, напротив, как раз вовремя…»
Вся эта неопределенность закончилась через три недели. В ночь с 21 на 22 июля немцы впервые по-настоящему бомбили Москву.
Зайтаг выбежала из дома в ночной рубашке и понеслась по Вышеславцеву переулку босиком – туда, в сторону Площади Борьбы. Куда она бежит, она не знала. Она бежала и волочила за собой упирающегося Лешеньку и страшно кричала ему в ухо:
– Молчи! Молчи! Не говори ничего!
Так она добежала до Суворовской площади, на которой стояла зенитка. Зенитка была вся окружена мешками с землей и людьми в касках. Вдруг зенитка произвела залп.
Они упали на землю лицом вниз.
В принципе, Зайтаг даже не понимала, жива ли она. Она ощупывала Лешеньку рукой, не поднимая головы от земли.
К ней подбежал постовой милиционер.
– Женщина! Что вы здесь делаете? Почему вы в таком виде? Мигом в укрытие!
И показал дорогу.
Укрытие располагалось неподалеку, в подвале Центрального дома офицеров.
Это была бывшая барская усадьба, подвалы в ней были огромные, и там было промозгло и холодно.
Зайтаг трясло. Кто-то из темноты принес и накинул на нее одеяло. Зажгли свечи.
– Нет! Нет! – закричали тут же со всех сторон. – Что вы делаете?
И снова стало темно.
Эту первую бомбежку она пережила как в тумане, с трудом восстанавливая потом в памяти детали.
Она не помнила ни как добежала до Божедомки, ни как попала в укрытие. Она не помнила слов, лиц, не помнила, кто накинул на нее одеяло, не помнила того, о чем со смехом рассказывал Лешенька: как она тащила его по улице, крепко прижимая к себе, как пятилетнего ребенка, а ведь ему уже тринадцать лет и он бегает быстрее нее.
Но что самое удивительное – она не помнила, что в тот момент, когда ее разбудила тревога,
– Мама, – со смехом спрашивал ее Лешенька, вернее не спрашивал, а риторически вопрошал, – ну как же ты не помнишь? Ты впервые за столько лет заснула, и именно в ночь бомбежки, я дышать боялся!
Она тихо улыбалась и смотрела на него.
Да, именно в эту ночь, когда две сотни немецких самолетов впервые разбомбили Москву, когда было сброшено больше тысячи зажигательных, осветительных и фугасных бомб, когда ярким факелом полыхали вагоны на путях у Белорусского вокзала, горела Пресня и жутко выли и ревели животные в Московском зоопарке, когда бомбы попали в Кремль и Большой театр, когда люди выбегали на улицу от страха заживо сгореть и метались, пытаясь найти бомбоубежище, когда тысячи и тысячи ночевали прямо на рельсах в московском метро, – именно в эту ночь, впервые за одиннадцать лет, Светлана Ивановна спокойно и глубоко заснула. И с тех пор стала спать.
Причины этого удивительного явления были ей настолько непонятны, что она старалась об этом не думать, впрочем, в дальнейшем она говорила с каким-то старым врачом, пережившим еще германскую войну, и он объяснял ей, что опасность для жизни перестраивает организм и заставляет его находить
…Нет, ссылка на резервы организма Зайтаг не устроила. И хотя это было не так важно, она пыталась найти объяснение сама (даже сходила в больницу Медсантруд, к доктору Вишняку, но, оказалось, он давно там не работал) – и вроде бы даже почти нашла.
Москва в те дни изменилась разительно, и дело было не только в этой нервной, тревожной обстановке, в толпах людей, снующих по улицам, дело было еще и в темноте, в полной кромешной темноте, так называемой светомаскировке, с наступлением вечера город становился совсем черным, как будто на птичью клетку накинули одеяло. Светили лишь звезды и луна да метались и скрещивались в небе прожектора при немецких налетах – не горели ни звезды Кремля, ни уличные фонари, ни московские окна, сквозь редкую случайную щелочку еще иногда пробивался лучик света, но тут же туда бежали бойцы ПВО с красными повязками (в основном женщины), и лучик гас…
Этот темный город был странен и недоступен пониманию Зайтаг – ведь в темноте его жизнь активно продолжалась. Работали заводы, за их стенами явственно гудели и грохотали машины, ездили туда-сюда грузовики, шаркали подошвы, цокали копыта лошадей – и все это в абсолютной тьме. Люди видели лишь очертания, силуэты, неясные тени и, приближаясь друг к другу, глуповато и нелепо окликались: товарищ? – кто здесь? – товарищ, ты кто? – посторонись, я иду…
Библиотека теперь стала работать в ночные часы, и если Зайтаг шла на службу, услышав такие разговоры на улицах, она смеялась почти до слез, зажимая себе рот рукой.
Но Зайтаг знала: дело было не в темноте, не в стрессе, нет,
Это было так интересно, что иногда Зайтаг застывала, глядя в одну точку, пытаясь это разгадать, понять, увидеть в будущем.
Загадка возможной близкой смерти перевернула все ее существо. И сделала жизнь более внятной и осмысленной.
Собственно, в этом и было все дело – в ее жизни наконец появился общий внятный смысл.
Зайтаг осенью ушла из районной библиотеки и устроилась в Историчку.
Рабочих рук в Москве не хватало. Многие женщины-библиотекари уезжали в эвакуацию вместе с детьми, уезжали с мужьями, которые отправлялись в Поволжье и на Урал вместе со своими заводами и фабриками, наркоматами, институтами и прочими важными учреждениями, которых в Москве были сотни, если не тысячи.
Все паковали вещи, все плакали, все прощались, уехала и Гартуева, в Свердловск, кажется, и другие женщины из их старой библиотеки в районе Каляевской улицы – она оставалась практически одна, если не считать старого слепого сторожа, с которым она именно в эти недели подружилась, а до того и полслова не сказала за восемь лет.
Ездить в Историчку было далеко – в какой-то взбирающийся вверх переулок рядом с Соляным домом и Ивановским монастырем.
Вообще это место на Солянке она не любила, там было слишком много церквей, а церкви в ее сознании были тесно связаны с отпеванием, с похоронами, но, с другой стороны, огромная всесоюзная библиотека с ее основными фондами, отделом периодики, особым контингентом читателей – все это было очень интересно и заманчиво.
Однако и там, в Историчке, библиотекарей становилось все меньше и меньше.
Брали на работу каких-то испуганных молодых женщин из Подмосковья, но и они постепенно уезжали, растворялись, уходили куда-то.
В какой-то момент начали срочно вывозить книги (сначала отдел редких книг, потом все остальное, потом взялись за картотеку), и она решила, что библиотеку все-таки закроют и Москву, видимо, сдадут.
А Зайтаг не хотела уезжать. Это не входило в ее планы.
Об этом она однажды поговорила с Даней Каневским.
– Ну а бомбежки? – спросил он ее жестко. – Не боитесь за ребенка?
Бомбежки продолжались почти каждый день. Это была правда.
– А к чему это ваше моралите? – Она посмотрела исподлобья, обиженно, вдруг сделавшись похожей на гимназистку. Даня про себя даже улыбнулся. – Мне здесь… – продолжала Светлана Ивановна уже гораздо уверенней, – мне здесь будет спокойней. Почему-то это так… А погибнуть… погибнуть можно везде. К тому же, если Москва совсем опустеет, ее ведь будет легче взять, не так ли?
Тут покраснел уже Даня.
– Вы же знаете… – сказал он.
– Я знаю… – прервала она. – Кто-то нужнее на фронте. Вы – там, в вашей Сибири. А я тут.
Этот разговор долго не выходил у Дани из головы, и он – то на улице, то в трамвае, то на работе – прокручивал его про себя, щурился, качал головой, тер ладонью щеку.
На самом деле, если бы он задержался в Москве еще на три недели, под каким-то благовидным предлогом, шанс остаться был и у него. После 7 ноября, после речи Сталина практически все московские производства начали понемногу восстанавливать свой обычный ритм. Набрали откуда-то людей – подростков, женщин, пенсионеров, запускали новые технологические линии, вместо вывезенных в эвакуацию, чинили старые оставшиеся станки, работали днем, ночью, лишь бы работать. Он мог бы, например, пойти на Трехгорку. На любой другой комбинат.
Но не пришлось.
А Светлана Ивановна переживала по другому поводу – потому что она не сказала Дане всей правды.
Нет, она не сказала ему. Да и кто он ей был, сосед?
На самом деле главной причиной был
Почему-то она была уверена, что, если она сдастся, сломается и согласится на эвакуацию, на эти неуютные холодные вагоны и путь в неизвестность – бессонница обязательно вернется, и она не сумеет уже до конца жизни преодолеть свою вечную зудящую тревогу и болезнь.
Впрочем, тут была одна деталь. Да, она спала теперь по десять часов, в свободные дни могла проваляться до полудня, сладко потягивалась, зевала, открывая окна и натягивая на себя все одеяла и даже шубку, спала как сурок, как младенец, спала, спала, спала, наслаждаясь каждой секундой – отсыпаясь за все предыдущие годы.
Да, воздух вокруг нее вроде бы вновь стал плотным, понятным, резким, все звуки были обычными, все цвета нормальными, краски, линии, уголки, округлости – все было на своих местах. Но…
Но все же она никак не могла избавиться от странного ощущения, что сон и явь опять поменялись местами.
Начали маскировать здания. Однажды Зайтаг шла по Малому каменному мосту и чуть не упала, потеряв равновесие от неожиданности: вокруг стояли какие-то новые дома, раскинулась какая-то новая улица, вместо фабричных корпусов на набережной высились новые жилые громады, было это наяву или во сне, точно сказать Светлана Ивановна не могла, голова закружилась, она готова была закричать от ужаса, но в этот момент встретилась глазами с идущей навстречу женщиной, и та молча улыбнулась ей – мол, все в порядке. Это были декорации. Она по-прежнему часами (теперь днем, если позволял график) бродила по Москве – но узнавала знакомые места с большим трудом, особенно ее поразил Мавзолей, превращенный за ночь в трехэтажный купеческий дом эпохи модерна.
День и ночь трудились художники, архитекторы, в мастерских создавались грандиозные декорации домов и улиц, чтобы защитить от бомбежек настоящую Москву.
Но никакая маскировка не помогала.
Бомба действительно попала в Большой театр, пробила крышу, сцену, и хотя она не разорвалась, внутри здания образовалась огромная воронка, в это даже невозможно было поверить, тем более что в газетах ничего об этом не писали.
В скупых газетных заметках к столице «прорывались» лишь «отдельные самолеты», а бомбы падали на пустыри, никого не задев, но люди в городе обо всем знали, каждое утро в очередях и на остановках транспорта, на кухнях и на работе разносились страшные новости, да и как их было скрыть, если разрушения были повсюду, ночью по городу носились пожарно-спасательные команды, они расчищали завалы и вытаскивали людей, стараясь убрать мусор до утра, но до утра не получалось, там и тут возникали новые ограждения, стояли суровые милиционеры, которые советовали проходить, не задерживаясь, и все знали – здесь упала бомба.
Невозможно было представить бомбу, разворотившую внутренности Большого театра, невозможно было представить, что бомбы падали в Кремле, а ведь только во время одной бомбежки там погибло около сотни курсантов, невозможно было представить бомбы в районе ЦК партии – а Зайтаг сама, своими руками, поскольку Историчка находилась рядом, разбирала страшные завалы на другой стороне сквера и видела, как из серых мрачных зданий выносили трупы, накрытые простынками.
Жизнь спустилась вниз, под землю, и это тоже было похоже на сон – библиотеки теперь работали под землей, Историчка была на «Белорусской», Ленинка – на «Маяковской», они работали в ночные часы, раздавая книги, обслуживая читателей, пережидавших бомбежку ночи напролет, под ярким светом люстр, там же были пункт раздачи кипятка, молока для детей, санитарные бригады, детские группы, воспитательницы водили хороводы с малышами, тут же рядом читали лекции о международном положении и об устройстве Вселенной, играли концерты классической музыки, в основном пианисты, но порой гремели и симфонические оркестры, и все это вместе казалось ей невероятным, она ловила себя на мысли, что ей снится эта Москва, в которой люди руками хватают бомбы, руками тушат огонь, слушают в метро Бетховена и постоянно роют землю, роют землю…
Этот вид города, знакомого и незнакомого, родного и чужого, горького и таинственного, гордого и ужасного, – и восхищал, и пугал Светлану Ивановну своей новизной. По ночам продолжались налеты, но многие не покидали свои дома, уповая на лучшее, тем более что нередки были случаи, когда бомбы попадали в бомбоубежища.
Особенно запомнился Светлане Ивановне случай, когда они с Лешенькой прятались от налета в недостроенной шахте станции метро «Новокузнецкая». В этот день она взяла Лешеньку на работу, чтобы он просто сидел с ней и читал книги, оставлять его дома одного она иногда не могла просто физически, страх захлестывал душной пеленой, и вопреки всем установлениям и порядкам (а они становились все строже) она брала его с собой.
Домой возвращались в сумерках, трамваев не было, и они медленно шли пешком, внезапно зазвучала сирена, и люди вокруг побежали.
Побежали и они вместе со всеми.
Оказалось, что все бегут на «Новокузнецкую» и стоят в очереди к какой-то огромной тележке. Это была клеть, которая медленно, с металлическим скрежетом опускалась в шахту.
Клеть пошатывало, люди – человек сто, многие с детьми, – прижавшись друг к другу, стояли в мрачном оцепенении. Над головой бухали зенитки, выла сирена, небо освещалось бликами прожекторов.
Светлане Ивановне подумалось, что вот примерно так и выглядит погружение в ад.
Она закрыла глаза и нащупала Лешенькину голову. Голова была живая, горячая, испуганная даже наощупь.
– Не бойся! – прошептала она. – Я сама боюсь.
Там, куда их выгрузили, было темно и сыро. Их повели, показали рельсы.
– Вот здесь будут ходить поезда, – сказал кто-то басом. – Здесь совершенно безопасно, над головой почти сто метров земли.
Они устроились на рельсах, и вдруг кто-то запел.
– Дывлюсь я на нэбо… – выводил женский голос.
Никто не подхватывал. Женщина пела одна. Это было так красиво, что Светлана Ивановна затаила дыхание.
В полной темноте к ней подсел какой-то немолодой уже человек, оказавшийся инженером, шепотом и на ухо он рассказал ей, что Москва заминирована и что он как раз занимается этой работой.
– Это невероятно, – говорил он. – Видимо, они скажут, что все разбомбили фашисты, когда сдадут город. А на самом деле мы закладываем наш груз везде.
Под этот горячечный шепот она заснула. Правда, ненадолго.
Она встрепенулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Лешенька спал рядом.
– Вы так красиво спите, – наклонился к ней инженер, освещая ее лицо спичкой. – А где вы работаете, в Историчке? Я к вам приду.
Но он не пришел. Как и многие из тех, кого она встречала в те дни на улицах и кто обещал прийти за книгами.
С этих пор во время своих вынужденных прогулок по городу она не могла избавиться от ощущения, что знает о нем что-то такое, чего лучше не знать.
Если это правда, про взрывы, то это приговоренный город, город-призрак, доживающий свои последние дни.
Как-то раз она шла по Покровке – снег был еще робкий, осенний, и все-таки он валил густо и уже начал скрипеть под ногами, – и вдруг обратила внимание на то, что дома вокруг очень быстро затихают, замерзают, облепленные снегом, – внутри них почти не было тепла, она посмотрела на клубы пара, вылетающие при дыхании у нее изо рта, пар, зимний дым на фоне какого-то зловеще-красного неба поднимался вверх над крышами как признак надвигающегося холода, и город вдруг заблестел нестерпимо ярко от лучей последнего солнца. Было так красиво, что она снова подумала про сон и явь, но теперь одернула себя – нет, это не сон, город светился, снежный, насупленный, страстный, это чувство потом долго не покидало ее в самые тревожные дни – город был прекрасен, именно в том замершем, ледяном, предрассветном состоянии.
В те же самые ноябрьские дни, когда пробивался сквозь туман первый снег и скупо блестело солнце, произошло событие, которое она долго не могла вспоминать без страха и без смеха, это был такой жутковатый смех. И это был, конечно, апофеоз всего того нереального, что окружало ее в прифронтовой Москве.
Она первый месяц работала в Историчке, как вдруг выяснилось, что заведующая отделом периодики (а Зайтаг работала там) свалилась с тяжелой ангиной и некому идти от библиотеки на какое-то большое важное собрание.
Зайтаг долго отнекивалась, почему я, я тут без году неделя, но ее все же вытолкали, вы молодая, красивая, идите, нужно идти именно вам, все остальные не могут, и, взяв в руки сумочку, надев плащ и войлочные ботики, она отправилась на «Маяковскую», где должно было проходить это самое «собрание московского актива».
Собрание было днем, и она не удивилась, когда увидела полный зал, – стулья были поставлены в несколько рядов там были и военные, и штатские, и вообще очень важные люди, по лицам которых можно было определить даже их чин, – таких, пожалуй, она никогда не видела ни на улице, ни в библиотеке, и все они сидели молча и чего-то ждали.
В тишине она рассматривала на потолке панно Дейнеки, слушая легкий гул, висевший над станцией.
Все разговаривали, обмениваясь полушепотом последними новостями, или напряженно молчали, да так, что звук этого молчания гудел, а иногда даже бился в уши.
Это было очень странно – сидеть на станции метро, в прохладной, заполненной ожиданием тишине, в последнем ряду этого огромного импровизированного зала посреди тысячи незнакомых людей, чем-то очень взволнованных и торжественных донельзя.
Она никак не могла понять, в чем дело, смутно догадываясь, что сейчас что-то произойдет, как вдруг на станцию въехал абсолютно пустой поезд, остановился на платформе, двери открылись, и из них вышел Сталин в сопровождении двух охранников.
Зал вскочил и начал бешено аплодировать, но Сталин властно погасил аплодисменты и прошел к трибуне.
Ее распирал смех, но она сдержалась. Сосед справа, высокий мужчина в пиджаке недоуменно покосился на нее, она тихо выдавила: кашель, простите.
И тоже зааплодировала, уже с восторгом – да, конечно, это был ее сон! Разве это можно было назвать явью?
Но Сталин развернул бумажки и начал читать речь.
Потом ей сказали, что с этой речи Сталина началось контрнаступление и перелом в войне, сказали с придыханием и настоящим восторгом, это были сотрудницы библиотеки, спорить с которыми она, конечно, не могла. Но она не поверила, не согласилась внутренне: ей казалось – напротив, начиная с той самой речи по радио, где было обращение «Братья и сестры», он непрерывно извиняется перед людьми, просит простить его за все ошибки – за договор с Гитлером, за панику, за отступление, за жертвы, за все.
Но никто, кроме нее, этого почему-то не замечал. Возможно, она ошибалась.
Однако что-то было в этих его словах ободряющее, что ли, и в следующие выходные Зайтаг отправилась в тот самый дом на Площади Борьбы, с которым у нее так много было связано в жизни, да что там говорить, с ним было связано самое главное, именно там, в подвале, где раньше была кооперативная контора «Мосрезина» братьев Фейн, торговавшая в двадцатые годы покрышками для колес, грелками и презервативами, располагалось территориальное отделение штаба МПВО.
В этом штабе записывали добровольцев в разные службы – пожаротушения и борьбы с бомбами, санитарную, инженерную и спасательную.
До этого у нее уже был опыт работы в МПВО добровольным бойцом – в сентябре она рыла так называемые аварийные щели, таскала мешки, носила бревна на строительстве баррикад и укреплений в самом центре Москвы.
Начальницей тогда у нее была противная баба с громким голосом, Евгения Сергеевна, которая все время цеплялась к ней:
– Зайтаг! Что ты морщишься? Тяжело? А рожать-то еще тяжелее!
И громко смеялась собственной шутке.
Зайтаг всякий раз отвечала, что уже родила, но это не помогало.
Светлана Ивановна из отряда тогда выписалась и нашла себе другую общественную нагрузку – она работала под землей в санитарных пунктах, раздавая кипяток и присматривая за детьми. Порой до самого утра, до конца комендантского часа. Теперь ее бессонница была вынужденной, добровольной, и это было так сладко – не спать, зевать, валиться с ног, чтобы потом отоспаться всласть.
Но теперь, после речи Сталина на «Маяковской», где она так истерично, постыдно подавила смех после его появления, бога из машины, она решила записаться в спасательный отряд.
Она еще не понимала, в чем тут логика, но решение было принято как-то само собой, помимо ее воли.
А все дело было в том, что когда она сидела там, на «Маяковской», в ожидании, вместе со всеми, скучая и не понимая, и Сталин проехал мимо нее в вагоне, выезжая из туннеля, она встретилась с ним глазами, и эти глаза как бы вскользь, проносясь мимо, зацепились за ее взгляд – и ее взгляд тоже поехал за ним, заскользил, зацепился. Сталин посмотрел на нее и как будто ненароком уволок вслед за собой…
Объяснить это было невозможно, но этот утягивающий за собой (в какую-то неизвестность) взгляд тревожил ее и царапал сознание.
Причем – вдруг поняла она – это было не впервые, такое с ней уже случалось – чей-то пойманный на лету взгляд уволакивал, утаскивал ее в такие места, откуда и дороги-то не найдешь.
Словом, она стала ходить на Площадь Борьбы, где ей выдали валенки, телогрейку, ушанку и красную повязку «ПВО».
Теперь они дежурили по ночам, ожидая тревоги. А тревога была почти каждую ночь.
Части МПВО брали количеством и четкой организацией – они мчались по телефонному звонку в разбомбленный район, человек сто сразу, не дожидаясь окончания тревоги, приступали к разбору завалов, кирпичи и обломки стен складывали на носилки вручную и относили в кучу, кучу огораживали аккуратной сеточкой (утром эти обломки вывозил грузовик), а в это же время санитары вытаскивали раненых и убитых, саперы – осматривали место (очень часто бомбы не разрывались, и огромные фугаски отвозили за город на грузовиках), пожарные – тушили огонь.
Это была тяжелая рутинная работа, совсем не женская, в кромешной тьме, с приглушенными воплями и стонами, жуткая и безобразная, но кто-то ведь должен был ее делать.
А днем она спешила в Историчку.
Спала урывками. Иногда прямо на работе, если не было посетителей.
Огромные разрушения были везде, в самых разных районах Москвы. Больше всего ее поразила гибель людей в бомбоубежище в районе Мытной улицы. Фугасная бомба пробила четыре наката, бревна, мешки с песком и попала в бомбоубежище. Погибли все. Там было много детей. Но такое случалось редко – чаще людей вытаскивали из-под обломков зданий еще живыми.
Особенно страшен был удар в районе Овчинниковской набережной, совсем рядом с Кремлем. Старые дома разнесло в щепы даже в соседнем Руновском переулке, она стояла и плакала, не понимая, что ей делать, – здесь никого не осталось в живых.
Они возвращались в свой подвал и снова ждали вызова.
…Однажды уже под утро она, разбирая кирпичные обломки заледеневшими, почти обмороженными руками в старых перчатках (казенные никуда не годились) встретила взгляд раненого на носилках – и упала без чувств.
Удивительно, но это был точно такой же цепляющий и уводящий за собой взгляд – как тогда у Сталина, как у той женщины на улице, когда ей показалось, что она попала в незнакомое место, как у инженера Терещенко, когда он однажды проезжал мимо нее на трамвае, а она бежала за ним, стараясь, чтобы он обратил на нее внимание, махала портфелем, кричала, а он – посмотрел ей в глаза и не узнал.
Этот взгляд раненого, раздетого догола, – как будто уносил ее отсюда, в другое место, и она упала.
Ее принес домой какой-то офицер-сапер. Все тогда испугались, а он узнал адрес у старшего по отряду и довез на своей машине.
Ждал, сидя у постели, когда она очнется.
– Вы в порядке? – ласково спросил он.
– Вы кто? – спросила Зайтаг.
– Кондратьев, – сказал он. – Вы потеряли сознание. Помните?
Вот так он появился в ее жизни. В тот первый раз Кондратьев попросил «временного убежища», просто переждать налет, а потом окончание комендантского часа.
– У вас что, нет пропуска? – удивилась Зайтаг.
– Нет, – уверенно соврал он. – Верней, на этой неделе кончился.
– Ну давайте я вам чаю сделаю, – сказала она и пошла на кухню, шаркая тапочками.
Все это было странно, конечно. Странен был он сам – крестьянский сын, с очень грубыми чертами лица, заскорузлыми, как сказала бы она, и жесткими, как его волосы, а между тем он с удовольствием читал ее книги, сидя под настольной лампой, – то есть оказался вовсе не заскорузлым, а, напротив, интеллигентным человеком.
Их связь продолжалась примерно полгода. Она и подумать не могла, что все зайдет так далеко.
Началось с того, что он сказал ей:
– Вам больше туда ходить не надо.
– Куда, в дружину? – удивилась она. – Но это не вам решать.
– Почему? – иронически улыбнулся он. – Как раз мне. Нам обмороки на работе не нужны. Вы где работаете, в библиотеке? Ну вот и работайте. Не нужно себя гробить, не будет толку ни там ни здесь.
…Кондратьев, собственно, был одним из начальников МПВО в то время – до июня сорок второго, пока его не призвали на фронт.
Он отвечал за «уборку территории», то есть за расчистку и уборку объектов, на которые упали бомбы. Ему подчинялись десятки тысяч людей.
Он объяснил Светлане Ивановне, что расчищают город подростки, женщины и старики. Трупов не так много, сказал он, могло бы быть гораздо больше, если бы не мы.
Она переспросила, что это значит – «если бы не мы».
– Ну… понимаете… – замялся он. – Это как бы не тайна, но… Просто наши дружины выезжают на место, куда попала бомба, сразу, как только получат сигнал. Не дожидаясь отбоя. Есть строжайший приказ: все должно быть убрано и расчищено к утру. Вот в Англии, например, там треть Лондона превращена в развалины, Ковентри снесен с лица земли. Я видел фотографии, это страшно. А в Москве, – гордо заключил он, – вы видели что-нибудь подобное?
– Жертв много? – несмело спросила она.
– Очень много, – спокойно ответил он. – Несколько тысяч. А война еще только началась. Бомбежки еще будут. И все-таки Москва живет, сопротивляется. Это главное.
Она подавленно молчала.
– Да-да, я понимаю, – торопливо сказал он. – Я понимаю, о чем вы хотите спросить. Конечно, наши люди гибнут. Каждый день мы хороним бойцов ПВО, которые дежурят на крышах, на объектах… Но что поделать. Мы не хотим, чтобы было как в Лондоне. Мы хотим, чтобы город жил, защищался. Мы не хотим паники. Не хотим, чтобы прохожие видели разрушения, трупы. Это осознанная политика. Поэтому вы ничего об этом не прочитаете в газетах. Пишут: бомба упала на пустырь, бомба упала на нежилое строение… Чушь! Да у нас одних военных объектов пострадало до сотни. Тысячи жилых домов сгорели, разрушены. Вы думаете, бомбы не падают на Кремль? Еще как падают. Шестнадцать бомб!
– Зачем вы мне все это рассказываете? Вы не боитесь, что вас арестуют? Это же военная тайна.
– Я хочу, чтобы вы мне доверяли… – серьезно ответил он.
– Но почему я? – слабо улыбнувшись, спросила она.
– Не знаю.
…Когда он поднял ее и отнес в постель, она была поражена. Этот большой, умный, спокойный, взрослый мужчина вел себя беспомощно и несмело, как колючий подросток, хамил и обиженно сопел, не позволяя не то что унестись на небеса – забыться хотя бы на минуту.
Тем более удивительным казалось то, насколько внимательным и по-хорошему взрослым был майор Кондратьев в жизни, когда вставал с постели и, натянув кальсоны и галифе, начинал жить в ее комнате. С ним было легко.
С экономистом Терещенко все было ровно наоборот. Но с Терещенко она прожила почти девять лет.
Такой контраст – разница в поведении и характере – поражал и почему-то беспокоил, и она много над этим думала. Видимо, она была просто неопытна – Кондратьев был всего лишь вторым мужчиной. Экономист Терещенко навсегда оставался бы и первым, и единственным, если бы не война.
Но сложилось по-другому.
Визиты Кондратьева были редкими. И тем не менее она, конечно, ждала их. Комната наполнялась его запахом, его голосом, вообще какой-то жизнью. Пусть ненадолго, но наполнялась. Становилось даже, это она точно знала, на один-два градуса теплее, чем обычно. Наступила зима, и это тоже имело значение. Кондратьев привез маленькую печку-буржуйку. До этого она подтапливала, бросая куски угля в жестяное ведро – разводила в нем костер. Скудное, сиротское тепло, рядом с которым можно было как-то жить. Потом, едва дыша и кашляя, она открывала окно и выдувала тепло из раскаленного ведра. Это была бесконечная, почти бессмысленная и мучительная процедура, к тому же уголь надо было где-то доставать, выменивать на какие-то теплые вещи. А вещей в доме становилось все меньше. Она надевала на себя два пальто, три платка.
Лёшу одевала так же – как бабу, в три платка, в двое штанов, постоянно кипятила на примусе чайник, кипяток, чтобы не замерзать. Поэтому сидеть дома они не любили.
Все изменилось с появлением Кондратьева.
Он аккуратно поставил буржуйку в углу с помощью ординарца, вывел трубу в окно, следующим рейсом привез запас дров и очень тщательно, какой-то старой рогожей, мешками и досками укрыл дрова в углу сада.
– Топи только до наступления темноты, – приказал он ей. – А то светомаскировку нарушишь. Искры же летят.
– Слушаюсь, товарищ майор, – ответила она.
Потом, когда он исчез, она стала считать, сколько же всего раз он у нее был. Получалось, семь или восемь. Всего лишь.
С фронта он ей ни разу не написал. Может быть, просто не успел. Она даже не узнала, женат ли он.
Лешенька перенес появление и потом исчезновение Кондратьева терпеливо. По крайней мере, он молчал, не давал оценок. Наверное, Лешенька понимал благотворное влияние Кондратьева на их жизнь. Кстати, Кондратьев не раз привозил ей подарки, продукты – но Зайтаг упрямо ничего не принимала.
Дело доходило до крика, но она стояла на своем.
Однажды Лешенька спросил:
– Почему?
– Это неправильно, – ответила она.
Сам Кондратьев объяснял себе это тем, что он недостаточно был ласков и нежен с ней в постели. Она не позволяла ему то, что для мужчины вообще-то является главным в отношениях – заботу. Только печка, эта чертова печка, стала исключением.
Не написал он ей с фронта всего лишь потому, что не запомнил адрес. Это было даже смешно. Он не помнил сложного названия переулка, не помнил номера дома, помнил только, что рядом была синагога, но в Москве было достаточно много синагог, да и некогда было это выяснять. Решил, что он зайдет к Зайтаг после войны, когда все кончится, а там уж как получится, как бог даст.
Но очнувшись однажды в госпитале без ног, понял, что и этому сбыться не суждено.
Таким образом, Зайтаг была освобождена от страха за него, почти незнакомого ей человека, от горя и переживаний – ей и своих с лихвой хватало.
Страхов, конечно же, было много. Да, она теперь хорошо спала, но, засыпая и просыпаясь среди ночи, сразу оказывалась как бы в узкой темной комнате, за столом с настольной лампой (именно так и, кстати, совершенно правильно она представляла себе допросы), где напротив нее сидел ее страх и говорил с ней.
В первую очередь это был страх потерять Лешеньку.
Всех детей вывозили из Москвы – а она не вывезла. Она легко представляла себе, что из-за этого ее решения он может умереть, а она нет. То есть было понятно, что в этом случае и она умрет, умрет сразу, но перед этим наступит страшный, бесконечный миг, когда она окажется виновна в худшем преступлении, которое только может совершить мать.
Заставляя себя рассуждать логически, она понимала, что риск попадания бомбы в их дом или в какой-то другой, где они будут находиться, не очень велик. Кондратьев сказал, что погибли в бомбежках тысячи москвичей (и о них ни слова не написали в газетах), – да, пусть так, но в Москве оставались еще сотни тысяч, если даже не целый миллион человек. То есть вероятность была даже не один к ста, а какие-то доли процента.
Но ведь бомбы попадают в людей случайно!
Одну вещь Кондратьев повторял непрерывно, как молитву, как заклинание, и до их тихих, мучительных, непростых для нее занятий любовью, и после них, и даже порой во время, и за завтраком, и за ужином: пойми, говорил он, пожалуйста, пойми, Света (она вздрагивала, никто в жизни ее так никогда не называл вообще, экономист Терещенко называл ее в постели Светлана Ивановна, а в простой жизни – котенок, хотя логичнее было бы наоборот, отец называл Светулик, гимназические начальницы – по фамилии), пойми, пожалуйста, Света, говорил он, и грубое лицо его растягивалось в какую-то ужасную, благородно-просительную, вдохновенную гримасу, – ты должна, слышишь ли, ты обязана находиться во время налета в бомбоубежище!
Да, она понимала, все понимала… но не могла.
Всегда, всегда, когда она оказывалась в метро, или в подвале, служившем бомбоубежищем, или в какой-то «щели», то есть в узком длинном окопе, где люди просто садились на землю, чтобы спрятать голову (их наделали в большом количестве в деревянной Марьиной Роще, поскольку подвалов тут было совсем мало), – Зайтаг становилось плохо и страшно среди этих людей.
На самом деле главной причиной, побуждавшей ее оставаться дома во время налетов, было странное чувство, что пока она дома, бомба не попадет туда, и дом останется цел.
Представить, что она придет однажды во 2-й Вышеславцев и вместо дома увидит черную воронку (а такого она навидалась немало за эти военные дни) – было, конечно же, нестерпимо. Лучше вместе с ней.
Этот «папин» дом был ее единственной защитой. Единственной нишей. Единственной родиной. Родиной – для нее – были как раз эти двери, эти стены, эти кастрюльки, следы на обоях, деревья в саду, никакой другой родины у нее не было и не могло быть. Оставаясь дома во время налетов, она защищала свою родину. Это было смешно, нелепо, бесстыдно, безумно, но это было именно так.
Иногда, бывало и такое, ее выгоняли из дома во время налетов соседи, милиция, те же самые пэвэошники, и она бежала вместе со всеми в укрытие – но и тут она умудрялась незаметно отставать от толпы и тайком возвращаться домой вместе с Лешенькой, чтобы напряженно вслушиваться в ночные звуки бомбежки.
Но странное дело, если налет заставал ее на работе или на улице – то есть вне дома, – она спокойно спускалась вместе со всеми в убежище.
Лешенька быстро привык к этому ее сумасшествию и почти ни о чем не спрашивал.
Вторым важнейшим ее страхом был страх перед властями.
В сентябре из Москвы выселили всех немцев.
Говорили, что их было немного, тысяч около двадцати. По домам ходили милиционеры вместе с людьми из домоуправления, объясняли правила, каждому выдавались на руки железнодорожный билет и «путевка», то есть предписание, где был указан пункт назначения – как правило, Урал, Казахстан, что-то такое. С собой разрешалось вывозить до сорока килограммов вещей на человека. Начинались судорожные горькие сборы, попытки что-то быстро продать, обменять на золото, на ценные продукты, на теплые вещи.
Люди уезжали в неизвестность, плакали, но понимали, что лучше уж так.
Впрочем, были и случаи самоубийства.
Повесилась старушка, добрая Раиса Иоганновна Шмельтцер, всю жизнь прослужившая на кондитерской фабрике в бухгалтерии.
Она в последний раз сходила на работу, попрощалась с любимым трудовым коллективом, сдала под расписку все документы, а также деревянные счеты, нарукавники, настольный календарь, получила в кассе расчет – тридцать рублей с копейками – и рассталась с жизнью на крюке от люстры. Люстру она аккуратнейшим образом предварительно сняла, убрала в угол и даже завернула в газету.
Зайтаг узнала эти подробности от одного знакомого немца, он уезжал совершенно спокойно, он был видный инженер и не сомневался, что устроится на Урале хорошо.
А после войны вернется.
Действительно ли он вернулся или все же попал в лагеря, Зайтаг так и не узнала.
Однако судьба старушки ее поразила. Да, и она поступила бы точно так же.
К Светлане Ивановне Зайтаг
Она не была немкой по паспорту. При обмене паспортов экономист Терещенко предусмотрительно научил ее, как сказать: что по матери она русская, а кто был отец, не знает. В паспортном столе были недовольны, но времена наступили уже другие, никто ничего проверять не стал, и паспорт выдали – по матери.
Да и был ли ее отец настоящим немцем?
Однако всякий раз, увидев милиционера на улице, она переходила на другую сторону. Скрип садовой калитки повергал ее в ужас. Соседей (кроме Дани) она боялась. На работе смотрела на коллег с недоверием.
Но самым главным, самым невероятным ее страхом был страх, что Лешеньку у нее заберут.
В апреле сорок второго ежедневные немецкие налеты превратились сначала в еженедельные, потом в спорадические, одиночные, случайные, а потом и вовсе сошли на нет (последний был в марте сорок третьего). Тем не менее светомаскировка, комендантский час, строжайшая военная дисциплина на работе – все соблюдалось неукоснительно, как наказывал Сталин в той самой речи на «Маяковской». И в том числе Москву продолжали упорно очищать от детей. Рук у милиционеров на всех не хватало, но поскольку Лешенька был прописан и даже продолжал посещать школу, к ней повадилась ходить настойчивая девушка из санитарной дружины МПВО. Лешенька числился у нее в каких-то бумагах, и она уговаривала отправить его вместе со всеми в интернат, на Волгу. Это была настоящая комсомолка с толстой короткой косой, твердым взглядом и веселой улыбкой на устах, тот тип, которого Зайтаг всегда опасалась пуще всего, и она «проводила работу», с жалостью глядя на сиротский быт Светланы Ивановны и на ее «безмужнюю» и бесперспективную жизнь: ну что он тут у вас, Светлана Ивановна, говорила она, садясь в телогрейке посреди комнаты на стул, ну право слово, вы же сознательный товарищ, в библиотеке работаете, в идеологическом учреждении, характеристика у вас по службе хорошая (она и это знает, удивлялась про себя Зайтаг, или привирает, в доверие хочет войти), зачем же вы так, ну право слово, детям сейчас лучше в коллективе, тут опасно, тут холод, вы же знаете, смотрите, у вас в комнате температура-то всего одиннадцать градусов, а он как? А там, в интернате, там ребята, там тепло, там учителя хорошие, и главное, дети в безопасности… Я знаю, я все знаю, отвечала Зайтаг устало, он уедет к родственникам на Урал, скоро уедет. Ну смотрите, сурово говорила напоследок девушка с толстой косой на затылке, я и участкового могу привести в следующий раз. Но через месяц все повторялось снова, и никого она с собой не приводила, только пугала…
Лешенька меж тем за это время – с сорок первого по весну сорок второго – сильно вытянулся, похудел, на лице ясно проступили прыщи, а на теле то и дело возникали фурункулы, которые Светлана Ивановна страстно лечила, с помощью народных средств и жирной пищи. Жирную пищу она тайком выменивала на последние теплые вещи – мамины платки, папины сюртуки, их она доставала из огромного сундука. Сундук мешал проходить в кухню, но оказался так же важен во время войны, как примус и буржуйка, от сала пользы не было, а вот масло, масло и какая-нибудь там морковь иногда давали небольшой результат, и фурункулы отступали на время, вообще Лешенька чем только не болел, у него ныли зубы, саднило в правом боку, он астматически задыхался, что приводило ее в ужас, и какал кровью, от чего она чуть не валилась в обморок, вообще, если взрослые во время войны перестали болеть совсем, дети болели много, но, несмотря ни на что, из тихого и податливого, болезненного мальчика он постепенно превращался в мужчину, безусловно похожего на Терещенко.
Он с ней не ругался, Лешенька, он по-прежнему переживал все ее перипетии в основном молча, отстраненно, но смотрел на нее с любопытством, довольно холодным, и в комнате порой повисало тяжелое ожидание, она пыталась разрядить его, это ожидание, шутками, но она не была мастерицей на это и все больше, все яснее понимала, что Лешенька враждебно осознает, что с ними что-то не так и что они живут неправильно.
Однако уезжать из Москвы в какой-то интернат, конечно, он тоже не хотел.
Однажды она пришла домой с работы, Лешенька сидел нахохлившийся, напуганный, а в кухне пила чай девушка с толстой косой и веселым взглядом, та самая «санитарная» комсомолка, она сказала, что ей все надоело, что ноги у нее не казенные и терпение иссякло, что у нее есть приказ неработающих подростков без надобности в Москве не держать, что она вот сейчас идет за дежурным патрулем и заберет его силой. По ее сбивчивой, неясной речи было понятно, что все это личная инициатива, ничего больше, но Светлана Ивановна испугалась и, когда комсомолка ушла, срочно побросала в чемоданчик смену белья, и они с Лешенькой скрылись на целых три дня у Куркотина. Забавно, что Куркотин жил как раз в кооперативном доме на Площади Борьбы, именно там, куда грозилась отправиться за дежурным патрулем девушка с косой.
А когда комсомолка появилась вновь, Зайтаг сказала, что мальчика она все же отправила к тетке на Урал, в город Березники, все нормально, он теперь будет там. И что телеграмму о прибытии она ей предъявит в свой срок.
– Да я тебя насквозь вижу, – разъяренно бросила комсомолка. – Ребенком прикрываешься, мразь.
И хлопнула дверью.
С Куркотиным Светлана Ивановна познакомилась в библиотеке. Он там сидел в читальном зале, обложенный томами с классикой, готовил доклад «О героическом в славянской культуре». Она помогала ему разобраться с картотекой, хотя это был не ее отдел.
– Понимаете, – сказал он ей проникновенно, – я делаю доклад на антифашистском митинге в Парке культуры. В воскресенье. Без вас я просто не справлюсь.
Она хмыкнула понимающе.
С началом войны все мужчины как с цепи сорвались. Жены уезжали в эвакуацию, сами они ощущали себя в непрерывном «походном» положении, и пока шла всеобщая мобилизация и построение, накидывались с романтикой буквально на каждую проходящую юбку, даже если эта юбка была под ватником.
Зайтаг это не нравилось, но она понимала всю трагическую подоплеку этого немного смешного явления.
И не ругалась.
Так вот, в момент знакомства Куркотин целый день занимался только ею, бегал от общей картотеки в методический отдел и обратно, показывал выписки, волок в курилку, где зачитывал тезисы, в общем, доставал ее неимоверно, но она была терпелива – в конце концов, в нем было что-то располагающее.
Что-то мягкое.
Вокруг все было таким жестким, что к мягкому она тянулась.
Познакомилась она с ним еще до Кондратьева, майора МПВО, и в поведении своем не находила ничего особо предосудительного. Таких библиотечных знакомцев у нее было пруд пруди. Все больше странные, похожие на пациентов дурдома старички, прихрамывающие и присвистывающие на ходу, бывшие доценты и профессора.
Тут, правда, случай был иной.
Однажды, когда доклад был уже завершен и прочитан на антифашистском митинге в Парке культуры, он снова зашел в библиотеку, чтобы «почитать газеты» (то есть ни за чем), и пригласил ее к себе домой.
– Вы знаете, Светлана Ивановна, – сладко жмурясь, сказал он, – а у меня тепло. У меня совсем тепло. Мне дворник радиатор новый поставил.
И назвал адрес.
У Светланы Ивановны замерло сердце. Тот самый дом. На Площади Борьбы. Ну как она могла это пропустить.
С волнением и даже сердцебиением она пошла по знакомой лестнице, но все было чужим – и двери, перекрашенные и с другими табличками, и сам подъезд тоже выглядел иначе – он был безжизненным, не доносилось ни звука и было очень холодно.
Куркотин очень обрадовался и предложил чаю.
Некоторое время они сидели молча, осторожно поглядывая друг на друга.
– Светлана Ивановна! Я все понимаю. Вы меня не бойтесь. Я ничего такого… как говорится… дурного не имел в виду, просто сейчас пригласить хорошего человека в гости – это уже большая роскошь. Вы меня понимаете?
Она кивнула, и разговор пошел веселее.
В комнате (одной из трех) у Куркотина действительно было очень тепло, она сняла пальто, и даже так ей показалось жарко.
– Ну, вы красиво живете, – сказала она. – Можно, мы с Лешенькой иногда будем к вам приходить погреться?
Он отчего-то покраснел, замешкался и вдруг бравурно закричал:
– Конечно! Что за вопрос!
Зима 42-го, потом 43-го года и вправду была в Москве суровой – лимит на электроэнергию был занижен до предела, если вы сжигали света больше, чем положено, приходили суровые люди из домоуправления и обещали сообщить в милицию, вообще перебои с электричеством были не редки – бомбы попадали в московские распределительные узлы, и даже в ГЭС-1, ГЭС-2 и так далее, и хотя ремонт производился быстро, с какой-то невероятной быстротой, керосинки и свечи были порой единственным источником освещения, тепло в батареях, вода из крана – обо всем этом на долгие недели и даже месяцы приходилось забывать, Лешенька, надо отдать ему должное, терпеливо носил ведра из колонки и даже ни разу не пожаловался, Светлана Ивановна знала, что так было и в других домах, и тоже ни разу никому не пожаловалось.
А вот Куркотин отнюдь не желал мириться с обычным порядком вещей.
Во-первых, его буржуйка (в отличие от буржуйки Светланы Ивановны) не ломалась, не дымила, и вообще он торжественно называл ее «конвекционное отопление», ласково гладил по боку, содержал в чистоте и порядке. Во-вторых, дворник сделал дополнительный радиатор и отвел целую трубу, некрасиво прижимавшуюся к стене, с отшелушенными обоями, но зато было тепло! В третьих, у него текла вода из крана! Это было удивительно, ведь в других квартирах его подъезда вода не текла, но Сергей Яковлевич «договорился». Потом дворник откуда-то привел слесаря, а тот стекольщика, и в то время, как большинство квартир в доме продувалось насквозь из-за того, что окна были наспех заложены одеялами, а вместо стекол в рамы были вставлены грубые раскрашенные картоны (это, по новой словесной моде, называлось «картонирование» и тоже стоило немалых денег), – в его квартире были стекла, аккуратно заклеенные бумажными полосами, и в углу стоял запас оконного стекла, что Светлане Ивановне показалось уже верхом всего чудесного, что она обнаружила в квартире Куркотина. Когда она пришла в первый раз, он вообще расщедрился и достал из каких-то запасов (запасы лежали между стеклами, на раме) –
Больше того, он налил ей водки.
– Я очень рад нашему знакомству! – важно сказал Куркотин и выпил свою, прямо сказать, крошечную дозу, покраснев и крякнув.
Зайтаг выпила молча и стала ждать. Но ничего особенного не почувствовала.
Лешенька смотрел на нее исподлобья.
Вообще он, конечно, невероятно изменился к весне сорок второго года.
Поначалу он, как и все подростки того времени, мечтал сбежать на фронт, но потом посерьезнел, поскучнел и стал держаться ближе к матери, даже заботиться о ней. Но в этом тоже был какой-то надрыв, и Светлана Ивановна боялась, и пыталась понять, что с ним, что у него творится в голове и не выйдет ли из этого его нового состояния каких-то новых, неожиданных неприятностей.
Лешенька часто смотрел на себя в зеркало, не замечая ее. Понятно было, что он с изумлением вглядывался в черты лица незнакомого ему человека, который рос и менялся не по дням, а по часам. У него заострилось лицо, прорезались новые складки у рта, кожу изменили прыщи и чирьи, волосы слишком отросли, и она их обрила, и теперь каждый бугорок черепа тоже требовал к себе внимания – да, все это было знакомо ей по своим четырнадцати годам, ей, девочке, было даже тяжелее, однако помимо этого было что-то – какая-то другая тяжесть. Лешенька перестал принимать легенду об отце, который уехал в геологическую экспедицию и оттуда не вернулся, потому что геройски погиб, снова и снова задавал вопросы, находил разночтения, вдавался в детали – и наконец прямо спросил, что было на самом деле.
Она долго молчала, глядя в пол, а потом, не поднимая глаз, быстро произнесла:
– Он ушел, мы даже не успели пожениться, а потом его расстреляли… по ошибке.
И добавила:
– Он был хороший человек.
– Что значит «по ошибке»? – тяжело спросил Лешенька.
Она снова помолчала и потом, уже глядя ему в глаза, выдохнула:
– Это судьба многих. Лучше не спрашивай.
Она была не виновата в судьбе Терещенко-старшего, однако вину чувствовала, но и в разговоре с Терещенко-младшим чувствовала себя виноватой тоже, в том числе и за исчезновение отца, и за многое другое, чего он не понимал, – этот его холодный, оценивающий взгляд, который она постоянно ловила, утяжелял ее повседневность, но и делал ее какой-то неожиданно острой, слава богу, Лешенька был умный – если она боялась нового прихода представителей власти, он послушно вставал с места и послушно с ней отправлялся – куда угодно, в метро, к ней на работу, к Куркотину домой.
Надо сказать, что Куркотин, несмотря на свои интеллектуальные занятия (он был литературный критик, выступал с лекциями, докладами), был человеком очень земным, прагматичным и цепким (это было понятно сразу), но еще и достаточно ловким, и поэтому, отправив жену и любимую дочурку в эвакуацию в Чистополь, не собирался «запускать свой быт», аккуратно столовался в буфете Дома литераторов, приносил оттуда иногда внушительные свертки и пакеты, следил за домом, чтобы не разворовали и не разнесли «последние остатки былой роскоши», а мародерство в покинутых московских квартирах было не редкостью, словом, если бы у нее был выбор, она бы еще подумала.
(Но это была, конечно, ироничная мысль.)
Однако выбора у нее не было. Куркотин преданно и страстно любил свою семью, что, конечно, ей нравилось, писал им отчеты чуть ли не каждый день (про нее, правда, не писал) и получал от них примерно раз в неделю горестные, жалобные весточки.
– Вы не представляете, как им там трудно! – восклицал он, прочтя ей самые жалобные места из письма жены.
– Но ведь и вам нелегко, Сергей Яковлевич, – скромно возражала она, и этого было достаточно, чтобы он переключился на себя.
– Ну да, ну да… – подхватывал Куркотин с ходу. – Здесь жизнь тоже несладкая. Налеты, бомбежки, лишения, работы невпроворот. Вот у нас в подъезде опять квартиру обчистили… – добавлял он как-то невпопад.
Впрочем, эта тема была Светлане Ивановне близка.
«Война войной, а жизнь продолжается», – как сказал кто-то во время очередной ночевки в метро, и это было ровно так. Однажды, увидев, как из парадного прямо под бомбежкой выносят мебель (о боже, даже мебель), она ринулась защищать чье-то имущество, закричала, пригрозила позвать милиционера. Сначала мародеры пытались от нее отделаться, врали что-то про переезд, про эвакуацию, что они грузчики, что они из домоуправления, но она продолжала стоять и орать. Ее захлестнула волна гнева, и, получив от них сильный удар в нос, она упала навзничь, но орать не перестала. Наверное, ее кто-то услышал, потому что они, побросав кресла и диваны, кинулись наутек. Действительно, прибежал какой-то человек с красной повязкой и засвистел, ее подняли, отвели куда надо и составили акт.
Так она спасла чье-то кресло или чей-то диван, но зачем? Нос потом болел целый месяц, словом, получилась целая история.
Квартиры пустовали, их грабили, но самое главное – в них подселяли новых жильцов, эта была угроза почище всех остальных, хотя какое ей было дело, но она не хотела, страшно не хотела, чтобы в доме появились новые люди, слава богу, Даня Каневский, ее сосед, платил вовремя квартплату, оттуда, из Барнаула, у него была бронь, но все равно, все равно он не возвращался слишком долго, и конечно, она боялась не зря.
Ее встретил прямо на улице человек из жилконторы с вопросом, когда она будет дома, чтобы совершить подселение.
Увидев ее лицо, он сурово сказал:
– Ордер уже оформили, семья офицера.
Вот тогда она попросту перешла к Куркотину жить.
Человек из жилконторы, однако, не хотел сдаваться. Он позвонил ей на работу и сурово предупредил:
– Светлана Ивановна, зря вы. Я приду с милиционером, с дворником, выломаю дверь, составлю акт. Зачем вы так?
Она повесила трубку.
Она вернулась домой и дождалась визита, оставив Лешеньку у Куркотина.
В дверь колотили, но она кричала из-за двери:
– Я вас не пущу! Я больна!
– Сумасшедшая баба… Извините, – колыхался за дверью неприятный голос дядьки из жилконторы, и в этот момент начался налет. Все побежали, а она осталась дома.
Наконец Даня по телефону оттуда, из Барнаула, сумел урегулировать этот вопрос, и все улеглось и разрешилось.
К товарищу Куркотину она ходила все реже, он же часто навещал ее в Историчке.
– Ну зря вы не приходите! – сказал он. – У меня бывает очень неплохая компания. Познакомитесь с кем-нибудь…
И она перестала ходить совсем.
В душе она была Куркотину благодарна. Он помог ей пережить самые холодные, одинокие, страшные дни.
Помог ей отсидеться, спрятаться от своих мыслей, от докучливых визитов. От тоски.
Он даже сам не понимал, как много для нее сделал.
Впрочем, она заставала у него несколько раз его гостей и тогда выступала в какой-то фальшивой роли временной хозяйки, что очень ей не нравилось.
С другой стороны, ему от нее ничего не было нужно. Просто чтобы она согревала его квартиру своим женским теплом. Другим теплом. Господи, думала Светлана Ивановна, сколько же сейчас людей встретились вот так, случайно, и были вынуждены сблизиться, сойтись. Какое странное время.
Они жили в основном на ее карточку служащей второй категории. И после того, как частые визиты к Куркотину прекратились, ее стало не хватать. Она бережно делила хлеб на равные части, делила селедку, крупу, но все равно… Ее карточку и свою скудную карточку иждивенца отоваривал каждый день Лешенька, это была его обязанность, стоять в очереди. Он уже был вполне взрослый для этого.
Однажды она встала ночью в туалет и увидела, как он при свете керосинки ищет в шкафчике старые крошки и запихивает в рот.
Ей стало плохо.
Она могла отдать Лешеньку в интернат, но, во-первых, тогда бы она не могла удержать его в Москве, во-вторых, сама мысль об этом была невыносима. Да и как их будут кормить, там, в интернате, в Москве или в эвакуации? Откуда это ей будет известно?
Куркотину из Чистополя жена намекала недвусмысленно, что там – голод. Лешенька почти не ходил в школу, и это тоже было отвратительно, плохо.
Летом сорок второго он устроился на авиазавод в районе «Белорусской» учеником токаря.
Рабочая смена длилась десять-двенадцать часов. Вставать приходилось в пять утра, чтобы успеть.
Это было мучительно.
Ее драгоценный, целебный, всеспасительный сон теперь прерывался жестким грубым звонком будильника и адским страхом, что он опоздает. За опоздание на десять минут можно было получить срок и отправиться в лагерь.
– Леша! – истерически кричала она каждое утро. – Вставай! Вставай!
Он хмуро спускал босые ноги с постели и молча шел умываться. В ржавой пружине будильника теперь был залог всей их жизни. Шел на работу он пешком, сорок минут.
Но когда Лешенька принес первый свой паек по рабочей карточке, она его не узнала.
Верней, узнала. Он стал похож на отца.
Лицо его светилось. Он бережно достал из мешка буханку, подсолнечное масло, рыбу.
– Смотри, – сказал он.
В сорок третьем все подразделения завода окончательно вернулись из эвакуации, вместе с людьми. Лешенька уволился и пошел в школу. Светлана Ивановна вздохнула с облегчением.
Потом наступили долгие месяцы ожидания конца войны. Этот конец то приближался, то отдалялся, а потом, когда все случилось, он оказался почти неожиданным, потому что все привыкли к мысли, что конца не будет.
А он – был.
Светлана Ивановна часто вспоминала один день, в апреле сорок третьего.
Как она шла с работы пешком.
Это было не на Страстной неделе, а перед самым Вербным воскресеньем. Было неожиданно холодно (после первого тепла, когда уже почки распустились), повалил вдруг на город белый пушистый снег, все было снежное, странное, почти нереальное.
И она вдруг поймала эту мысль…
Эту странную мысль: что, пожалуй, никогда она не была так счастлива, как во время войны, несмотря на все свои страхи. Что эта темная от светомаскировки, с едва видными трамваями, со звездочками на стенах домов, с надписями «В убежище», холодная, насквозь промерзшая, снежная Москва, с ее постоянными пожарами, с мертвенным светом осветительных бомб, и оттого почему-то прекрасная, что она открылась ей по-новому. И что, наверное, такие люди, как она, одинокие и неспособные ни с кем сойтись, именно в такие моменты становятся свободными и спокойными.
И что она ждала смерти – ждала каждый день, внимательно вглядываясь в ее лицо – и не дождалась. И теперь уже вряд ли дождется.
Когда семья Каневских вернулась, Зайтаг была потрясена – Этель сумела забеременеть!
В сорок шестом году Москва, население которой увеличилось после возвращения многих из эвакуации чуть ли не в два раза, стала испытывать резкую нехватку дров. Город замерзал.
Центральное отопление еще было не везде, топили печками.
Горком партии организовал добровольные отряды на лесозаготовку.
Хотя Светлана Ивановна не была членом партии, ее, ответственного сотрудника Исторической библиотеки, которая считалась идеологическим учреждением, направили в такой отряд как политбойца.
Читать лекции, проводить беседы.
Но две женщины из их отряда попали под дерево, и их отвезли в госпиталь. Светлане Ивановне пришлось временно выйти на работу вместо них. Она поехала в отряд в своих войлочных ботиках и в пальто.
Там, в лесу, она переохладилась, заболела пневмонией и дней через десять в госпитале скоропостижно скончалась.
Умирая, вернее сладко засыпая в горячечном бреду, она подумала, что ничего страшного не произойдет – Лешенька уже вырос и обязательно поступит в институт.
Обязательно поступит.
В конце лета сорок первого Марьина Роща вдруг стала непривычно голой и пустой. Убрали заборы.
Это случилось не за один день, работа шла примерно неделю, приехали товарищи на грузовиках, стали ломать ворота, калитки, заборы – словом, все, что окружало дома во всех проездах Марьиной Рощи: с 1-го по 13-й. Вплоть до Виндавской железной дороги, которую еще никто не называл Рижской, и точно так же все происходило и по четной стороне Шереметьевской улицы, то есть сносили все, что представляло «пожарную опасность», даже дровяные сараи, собачьи будки, ящики для перегноя, любые пристройки и сооружения, пострадали и некоторые беседки, веранды, клетки для кур, голубятни и прочая разная рухлядь.
Товарищи сильно тужились, очень злились и крушили все это хозяйство с каким-то вполне даже личным остервенением. Вся улица Шереметьевская теперь была засыпана разноформатными обломками, упавшими с грузовиков, досками, гвоздями, ржавыми пружинами. А в воздухе висела какая-то деревянная пыль.
– Ну так может вы и дома наши снесете?! – зло спрашивали женщины, выходившие во двор, но им дядьки в черных ватниках отвечали тоже сурово, настолько сурово, что женщины убегали домой и с ненавистью смотрели из окон.
А вот дети Марьиной Рощи (от пяти до шестнадцати лет примерно) этих самых людей на грузовиках вообще не боялись, дети окружили их толпой, донимая ехидными смешками и вопросиками. А сортиры-то сносить будете? (Почти у каждого дома стоял деревянный сортир.) А куда повезете-то дрова, на Сенной рынок, что ли? (На Сенном рынке по-прежнему, как при царе Николае, продавались дрова.) А покататься на вашем грузовике можно?
Дядьки постепенно суровели и начали бросаться камнями в эту плотную массу наглых детей, но масса хихикала и отбегала, и потом надвигалась вновь, уже обросшая вполне взрослыми и враждебными мужиками.
Где-то к послеобеденному времени, то есть часам к четырем, масса эта стала настолько плотной и настолько враждебной, что дядьки испугались и уехали раньше времени, а на следующий день приехали уже с вооруженным милиционером, которого к ним приставил дядя Семен Рапопорт, начальник марьинорощинского отделения милиции. Снос и вывоз пожароопасных предметов продолжался.
Никто не знал, куда потом отвозят эту груду досок и бревен, из которых были сделаны заборы и ворота, в основном еще дореволюционного крепкого качества.
Между тем исчезновение заборов, ворот и иных хаотичных и бесформенных деревянных конструкций, конечно, не прошло для Марьиной Рощи бесследно. Дома, освободившись от заборов, стали видны издалека – и прекрасные деревянные купеческие особняки, и многоквартирные бараки с коридорной системой, и скромные избы, и облепленные многочисленными пристроями непонятные дома еще прошлого века, которые изначально могли быть какой-то сторожевой будкой, казенной почтой, или домиком церковного старосты, или чем-то еще, вся вздыбившаяся или скособоченная от времени жизнь, воплощенная в них, стала как будто распадаться. Ведь если раньше заборы скрывали большую часть строений (ну стоит там за забором какой-то дом и стоит, ну видна там какая-то крыша, ну и что?), то теперь во всей красе обнажилось это их нелепое смешение, вавилонское столпотворение стилей или их отсутствия, смесь противоречивых устоев и образов жизни, – все это как бы вывалилось наружу в этой новой Москве.
…Опасность пожаров летом сорок первого года действительно была велика, и Москву срочно освобождали от любого «лишнего» дерева. Это касалось не только окраин, но и центра. Нельзя было снести сами дома, где жили люди, но можно было убрать заборы, и не только заборы – убирали, например, дровяные склады, сараи с дровами, штабеля дров, которыми в те годы отапливалась Москва повсеместно, от центра до окраин. Такие аккуратные дровяные склады были и на улице Горького, и в любом переулке, были они и на бульварах, и на набережных, дрова вывезли, уничтожили, убрали накануне наступающей жутко холодной зимы.
Трудно сказать, попали ли обратно в дома москвичей все эти дрова, остатки заборов и сараев – уже через рынок, уже втридорога. Большая часть была вывезена за город и пошла на строительство укреплений, всех этих бесконечных траншей, окопов, блиндажей. Московские власти не жалели дров – вокруг Москвы было полно лесов, и казалось тогда, что проблему с отоплением решить будет гораздо легче, чем потушить пожары.
Заборы, ворота, да и некоторые ветхие сараи сносили по важной и реальной причине: в первые летние месяцы немцы сбросили на Москву тысячи зажигательных и фугасных бомб. Если бы Марьина Роща вся занялась огнем, то крова над головой сразу лишились бы десятки тысяч людей – и куда их девать тогда? Не говоря уже о многочисленных жертвах таких пожаров.
Пожаров в те дни и так было немало – загорелось Тушино, ровно так, как могла бы загореться Марьина Роща, горела вся Пресня, горело на Шаболовке и в районе набережной Москвы-реки и Яузы в самом центре, горело на Белорусской, и если забраться ночью на крышу высокого дома (того же кооперативного дома на Площади Борьбы) – то было видно, как вокруг центра красиво и загадочно тлеют огоньки: как будто ведьмы разворошили костер, машут головешками, остывающие угли мигают в летней темноте.
…И вот началась новая жизнь в Марьиной Роще, и казалось, что привыкнуть к ней будет ну никак невозможно – как ходить в сортир, например, если на тебя смотрит вся улица? Со всеми проезжающими подводами и машинами?
Как перемахнуть через забор, чтобы дворами, секретными ходами и закоулками запутать следы и убежать от преследующего неприятеля – что в казаках-разбойниках, а что и по серьезной надобности? Неприятель, понятно, он все равно найдет, но хоть ненадолго от него уйти, хоть на минутку затихнуть в цветущем марьинорощинском палисаднике – пока он, неприятель, злобно сипит перед твоей калиткой, не решаясь в нее войти, – как же без этого жить? Как перемахнуть через забор, если его нет?
Женщины жаловались друг другу, что живут, как голые, – каждый проходящий беззастенчиво ощупывает взглядом весь твой дом, двор, веревки с бельем, всякую рухлядь, валяющуюся возле крыльца.
Но прошла неделя, потом еще другая, и к «голой» жизни все привыкли (ну, может, кроме древних старух и стариков), и больше того, между живущими здесь и проходящими мимо или проезжающими по Шереметьевской улице и по проездам образовалось как будто такая невидимая стеклянная стена, и проходящий или проезжающий как бы мельком смотрел вбок, и так же – мельком и вбок – смотрела на него женщина, вешающая белье. Этот взгляд – мельком и вбок – его никогда до этого не было, а тут он взял и появился. Жизнь начала налаживаться и без заборов, то есть внутри этой пустоты возникло нечто, возникло само, безо всякого принуждения, и начало заполнять невидимой оболочкой воздух вокруг домов.
Откуда взялась эта как бы стеклянная стена между людьми и как с ней теперь жить, было жителям не совсем понятно, но они привыкли и больше эту болезненную тему не обсуждали.
Одиннадцатилетнему Мишке Соловьеву, другу Симы Каневского, начавшаяся война была по душе.
На улицах города, на взгляд Мишки, стало шумно, весело и бестолково.
В магазины выстроились длинные очереди, в которых граждане нередко ссорились и дрались. Раскупали соль, сахар, керосин, консервы, крупы – притом что карточки еще не ввели, и очень быстро прилавки опустели. Зато продукты так же быстро появились на рынках. В Мишкином районе ходили на Минаевский рынок, где продавалось то же самое, что раньше покупали в магазине, но значительно дороже.
Мишка с восторгом смотрел на толпу, клубившуюся вокруг Минаевского рынка, с началом войны он буквально преобразился: колхозников, с их скучными овощами, картошкой, творогом и сметаной, заменили городские жители – они продавали все, от трусов и маек до ботинок и патефонов.
Мишка крутился тут с утра до вечера (сначала на Минаевском, а потом и подальше, на Центральном), и вскоре его заметили завсегдатаи: они стали посылать его туда-сюда с разными мелкими поручениями, а иногда, в силу крайней нужды, оставляли за прилавком, если надо было срочно куда-то отойти. Это была новая жизнь, и Мишка не мог не оценить ее прелести.
Нравилось Мишке и то, что рухнули почти все прежние запреты и табу – то есть свободы стало все-таки гораздо больше.
Взрослые на улицах толпились теперь у газетных стендов, вычитывая новости с фронта, они вместе слушали радио, стоя возле уличных репродукторов, черных больших тарелок на фонарных столбах, словом, взрослые как бы все разом отвернулись от Мишки Соловьева и позволили ему делать то, что он хочет.
Постепенно он вообще перестал ходить в школу.
С утра он забирал у матери завтрак, закидывал за спину школьный ранец и сразу бежал на Центральный рынок. Если ему надоедало стоять за чьим-то прилавком и присматривать за чьим-то товаром (ощущая свою причастность к большому важному делу), он бежал дальше вверх – по Трубной улице, по переулкам, через дворы, наблюдая различные живые картины: идущих в колонне солдат, бойцов трудфронта, в основном женщин и девушек, упрямо роющих щели и строящих баррикады посреди главных московских улиц, обычных стекольщиков, осторожно несущих оконные стекла, у них после бомбежек прибавилось работы. Дома постепенно пустели, народ под видом дачного отдыха срочно эвакуировался из Москвы, куда-нибудь за 50–100 километров, в глушь, в деревню, все опасались бомбежек, особенно родители с младенцами, все хотели уехать подальше в лес, в укромный уголок, и Москва действительно пустела не по дням, а по часам, постоянно из всех подъездов выносили вещи – и не поймешь, то ли это были сами хозяева или нанятые ими грузчики, то ли грабители, уже ничего не боявшиеся…
Навалившуюся на людей тяжесть он как бы вовсе не замечал или не придавал ей значения, ведь взрослые всегда чем-то встревожены, если не пьют и не празднуют.
Этот вид полувыпотрошенной, взъерошенной и почти безумной Москвы ему нравился, всеобщее переселение народов тоже сулило немало возможностей.
Можно было зайти в подъезд и увидеть там кучу всего, вынесенного из квартир: какие-то велосипедные детали, ржавые цепи и колеса, старые неработающие приемники, картины, этажерки и табуретки, которые просто не поместились в дачный грузовик, и пока тебя не шуганут, можно было покопаться в этом барахле и что-то надыбать, – так Соловьев обзавелся старинной синей бутылкой со стеклянной пробкой, коллекцией непонятных пружин и зелеными от времени офицерскими пуговицами, которые намеревался продать.
Люди в этих переулках вокруг Трубной площади рассказывали, что вчера ночевали в метро, прямо на рельсах, что там было душно и страшно, что их выпустили только в четыре утра, и Мишка им страшно завидовал. Он мечтал переночевать в метро, но в Марьиной Роще никакого метро еще не было, не было там и подвалов, одно на всю округу большое бомбоубежище было лишь на пересечении Сущевского вала и Шереметьевской, но никто туда идти не хотел, хотя по проездам Марьиной Рощи ездила машина и гудела, загоняя всех во время воздушной тревоги. Люди спускались в собственные погреба, подполы, это в лучшем случае, в худшем – оставались дома.
Тем не менее и в тихой Марьиной Роще началось рытье «щелей» и самодельных укрытий, по улицам ходили девушки с красными повязками и распоряжались работами, хотя их никто не слушал. Образовалось целое море новых интересных мест, кругом лежали груды земли, сильные летние дожди заливали все эти новые дыры, выкопанные человеческими руками, в них плавали щепочки, какие-то свежие листья, окурки, всякая полезная мелочь. Городская земля словно вздыбилась в ожидании исторических событий и сама куда-то пошла.
И каждый день приносил что-то новое.
Однажды Мишка даже упросил отца взять его с собой на крышу во время ночного дежурства – а потом, придя домой под утро, долго не мог заснуть, колобродил на кухне, пил заварку из носика чайника, жевал сухари, непредусмотрительно оставленные матерью на сковороде, переставлял посуду в поисках завалявшихся конфет – и решено было больше его «на бомбардировки» не брать. Увиденное Соловьевым в ту ночь навсегда осталось в памяти фантастической картиной: в разных частях города валил дым и полыхал огонь, отец сокрушенно цокал языком, но Соловьев все ждал, когда же появятся наши самолеты – и вот они появились и рассекли светлое от огней небо стальными крыльями, это было настолько величественно и волшебно, что он был вне себя от восторга.
В ту августовскую ночь погибло в разных частях города не менее ста пятидесяти человек.
Вокруг военкомата стояли толпы добровольцев. У магазинов толпились очереди, собирались в кучки и те, кого мобилизовали на рытье окопов и сооружение заграждений. Огромные толпы с утра торопились на рынок, чтобы что-то обменять или купить, стояли очереди даже у сберкасс – одни покупали облигации оборонного займа, другие снимали со счетов наличные деньги; все как будто сошли с ума – громко обсуждая прямо на улице последние известия, все почему-то верили, что немцу уже дали последний бой, и он остановлен, называли имена городов и рек – Березина, Днепр, Киев, Смоленск.
Собиравшиеся в кучу по разным надобностям – как мелким, бытовым, так и по важным, патриотическим – почему-то не боялись милиционеров, которые, отчаявшись навести порядок, все же требовали разойтись, но их никто не слушал, люди жались друг к другу, чтобы быть вместе, – именно в этой плотной густой уличной толпе и возникали московские слухи, становившиеся день ото дня все ярче и красочнее.
Говорили, что специально заманивают немцев вглубь территории СССР, чтобы разбить их окончательно. Говорили, что Киев вот-вот сдадут. Говорили, что Москву будут взрывать. Говорили, что нельзя пить воду из крана – ее отравили или вот-вот отравят.
Слухи заполняли Мишкину голову, переполняли ее, но они не делали мир вокруг страшнее – напротив, в них было что-то праздничное. Страшное – а оно нарастало вместе с праздничным – еще не осознавалось Мишкой вполне. Впрочем, так можно было сказать не только о детях. Многие взрослые как бы колебались между ощущениями ужаса и праздника в те дни.
Диверсантов ловили многие московские ребята, однако Мишка Соловьев с друзьями создал целый Штаб борьбы с немецкими диверсантами (ШБНД), для этого они каждый день собирались в саду Центрального дома Красной Армии, с его регулярными шереметьевскими прудами и плавающими лодками, на которых по-прежнему катались кавалеры с хохочущими дамами (люди продолжали бороться с ощущением нарастающей тревоги всеми доступными и способами), там руководители ШБНД и принимали донесения – от всякой мелюзги, которая резво носилась по городу. Начальников ШБНД было целых три – Каневский, Соловьев и Либерман.
Первоклассники, второклассники, третьеклассники, прибегавшие с донесениями, много чего видели такого, чего видеть, наверное, были бы не должны, – например, на Садовом кольце (недалеко от Делегатской улицы), явно существовал какой-то бункер, очень глубокий и очень важный, туда все время приезжали черные машины, входили люди, хлопали железной дверью и потом не возвращались, и страшное дело, людей этих были сотни.
– Но люди-то наши? – спрашивал Мишка Соловьев своих агентов.
– Да вроде наши, – неуверенно отвечал агент, шмыгая носом.
– Ну а вот как ты определяешь, что это наши, а не немцы? По каким признакам?
– Ну… – начинал колебаться второклассник и шмыгал носом еще сильнее. – Идут такие в сапогах. Идут прям и не скрываются, все туда.
– Куда туда?
– Ну в бункер!
– Нет, ну а при чем тут в сапогах… Немец что, без сапог, что ли?
Но когда они сами с Симкой Каневским осторожно сходили и посмотрели на этот бункер в подвале строящегося здания возле Делегатской, стало понятно, что снуют там – в его глубине – именно наши, среди них было много офицеров и партийных начальников с их непередаваемо важным видом.
Вдруг к ним подошел красивый молодой человек в красивом пальто (и в сапогах) и вежливо спросил:
– Мальчик, ты чей?
Мишка Соловьев испугался и сразу сказал неправду:
– У него мама вон там в молочном отделе работает, – и он махнул рукой сначала на Симу, а потом туда, на другую сторону Садового кольца, на угловой магазин, в котором они иногда покупали газировку.
Молодой человек усмехнулся и сказал:
– Ну ладно, идите к маме.
И отвернулся от них, давая понять: когда пойду назад, чтобы духу вашего тут не было.
Впрочем, в Москве обнаружилось немало таких мест (судя по донесениям первоклассников), куда люди проваливались в непостижимых количествах. Было такое место в районе Пятницкой улицы, было в районе Сокольников, то есть Москва сейчас оказалась не просто вот такая Москва, которую всем видно и всем слышно, была еще и та, которую не видно, не слышно, и эта невидимая Москва, подземная, она волновала Соловьева до такой степени, что он решил начертить карту такой Москвы и отнести ее куда следует, но Яша Либерман, услышав его хвастливый рассказ об этом, от души дал ему в ухо и карту отобрал и порвал.
– Ты идиот, Мишка, – сказал он.
Но Мишка Соловьев не был идиотом. Все он прекрасно понимал, и про эти бункеры, и про остальные дела, и не только он, с его от природы цепким и любознательным взглядом, а вообще любой человек не мог не увидеть того, что происходило в эти дни в Москве.
Город был открыт, прозрачен, гол, как младенец, со всеми своими военными тайнами, он весь был так же гол и открыт, как Марьина Роща без заборов и ворот – было сразу понятно, с первого взгляда, откуда и какие заводы вывозят, где находятся подземные бункеры и где штабы, откуда власти ждут удара и где строят укрепления, было понятно и другое – как охватывает людей паника, возбуждение, нервное нетерпение. И было понятно, кто уже готов бежать, а кто хочет остаться, потому что горечь и отчаяние, вера в победу и надежда – все как будто овеществилось и стояло в воздухе, и Мишка смотрел и не мог насмотреться на город, который раньше не был ему хорошо знаком, а теперь вдруг так неожиданно открылся.
– Куда ты все время смотришь? – спрашивал его Сима Каневский, а он только мотал головой в ответ.
Как-то они стояли на пересечении Самотеки и Садового, на том самом пригорке, где находится красивый, даже роскошный старинный особняк с огромными окнами, там теперь тоже был штаб трудфронта, они стояли посреди зачем-то раскиданных на земле досок, рядом с грузовиками, на которые срочно сажали людей, грузовики отчаянно пыхтели, чтобы въехать на эту горку и забрать девушек с лопатами, а Соловьев и Каневский стояли и смотрели вдаль, в перспективу Цветного бульвара и Трубной площади…
Когда в сорок третьем году они все вернулись из эвакуации, оказалось, что город сильно опустел. Люди ослабели, следы постоянного голода отпечатались на лицах, изможденных и серых. Рабочая карточка позволяла человеку выжить. Однако если в семье были иждивенцы, ежедневное питание уже становилось серьезной проблемой. Трудно было даже заснуть от голода.
Но Мишка Соловьев был страшно рад, что вернулся.
Жизнь в Куйбышеве, куда эвакуировали их семью, была для него длинной и скучной пыткой. Мать, напуганная всем происходящим, на улицу его практически не выпускала. Учителя зверствовали, заставляли Соловьева заниматься общественной работой, учить монологи Чацкого в драмкружке, что было совершенно невыносимо. Мишка боролся за Скалозуба или Фамусова, потому что они были посмешнее, но ему их не дали, и он, кривясь, как от зубной боли, сидел в актовом зале после уроков и тупо зубрил: «В Москву я больше не ездок».
Еще как ездок, думал про себя Соловьев, только пустите, пустите меня туда!
Страшно приставали девчонки, в своих обсыпанных мукой париках, специально пошитых юбках, они из кожи вон лезли, добиваясь внимания Чацкого, но Мишка сидел, весь в образе, и тяжело молчал.
Вообще полтора года в Куйбышеве были для Мишки как один зимний день, долгий, без солнца, когда вокруг снег и больше ничего нет.
Отец мог отоваривать на заводе богатые карточки, но мать все время что-то там выменивала, создавала запасы, берегла. Рацион был скудный, военный.
Единственной отрадой были письма.
Короткие, но важные письма. Он переписывался с Каневским, Мустафиным, Либерманом, Лазаревым.
Со всей своей марьинорощинской бандой, как говорила мать.
Но в письмах он мог излить душу.
«Когда приедем в Москву, я вам одно место покажу на Сухаревке… Вы закачаетесь. Враг будет разбит, победа будет за нами».
Так что когда Мишка Соловьев с родителями вернулся в Москву, ему даже и голод был нипочем. Он радовался каждой клеточкой своей души.
Но в апреле сорок третьего в Москве наконец появились ленд-лизовские консервы и крупы. Жизнь стала налаживаться.
Люди, до этого рвавшие на обочинах лебеду и подорожник и пытавшиеся сделать кто суп, кто лепешки с горстью муки, начали питаться более-менее нормально, хотя и понемногу. Кончилась повальная эпидемия фурункулеза от недоедания. Кончились поносы, обмороки, детская дистрофия.
Кончился тихий необъявленный голод.
Сразу оживились рынки. Сначала из-под полы, а потом и совершенно открыто на прилавках у продавцов появились консервы из ленд-лизовской помощи. И стоили они не очень дорого.
Мишка бродил по городу, заходил на рынки, в рюмочные, в пивные и скоро нашел старых знакомых.
В это же самое время, примерно в апреле, он встретил на Центральном рынке Даниила Владимировича Каневского, отца Симы, и просто обалдел.
Каневский-старший держал в руках красивые черные лакированные женские туфли и вертел их и так и сяк.
Мишка никогда не видел Даниила Владимировича таким – его бледное до болезненности лицо от природы рыжего человека, да вообще весь его вид выражали жуткую растерянность.
Мишка подбежал и спросил, не нужна ли ему помощь.
Даниил Владимирович с трудом его узнал, а когда узнал, слабо улыбнулся.
– Ну а чем ты мне можешь помочь?
– Я не знаю, что-то посоветовать или найти кого-то?
– Ну вот спроси у своих знакомых, хорошие ли это туфли и сколько они должны стоить, – сказал Каневский тихо.
Даня пришел на Центральный рынок в этот день, чтобы купить туфли для своей дочери Розы.
Купить или обменять. Это уже было неважно.
Роза сказала, что свое совершеннолетие без новых туфель она встретить не может.
Поскольку Даня вот уже несколько месяцев считался в семье главным специалистом по московским базарам, покупателем дефицитной кураги и прочих невиданных вещей, сразу стало понятно, что пошлют за туфлями не молодую мать Этель и не маму Надю, а именно его.
– Ну почему же я? – скорбно спросил Даня на семейном совете в отсутствии Розы.
– Папа, – сказала Этель, качая на руках младенца, – кто, если не ты? – И она ласково засмеялась.
Как скоро узнал Даня, даже починка старых туфель стоила на рынке килограмм пшена.
А что же стоили новые туфли?
– Ну, новых, предположим, вы и не найдете… – солидно сказал сапожник на Сенной. – Подержанные вам продадут за новые. Сколько будет стоить – это зависит от разных вещей. От вашего выражения лица, например.
– От лица? – удивился Даня.
Вообще этот сапожник был какой-то удивительный, благородного вида, с красивой сединой, опрятно одетый, но главное – поражала его правильная речь, из которой старательно были вычищены осколки старорежимности, но все равно она оставалась правильной и округлой.
– Ну да, всегда же видно, сколько человек готов заплатить. А что за надобность у вас, молодой человек, кстати говоря?
Даня растерялся.
Какая надобность покупать лакированные женские туфли
– Понимаете, – робко сказал он. – Меня попросила дочь. Ей восемнадцать лет. Ей нужно на танцы ходить…
– Понимаю, – важно сказал сапожник. – Приходите завтра.
Но и завтра, и послезавтра никаких туфель, увы, не случилось. Сапожник с благородной сединой и округлой профессорской речью делал умное строгое лицо и просил еще немножко подождать.
– Я жду, жду, – уныло говорил Даня. – А что еще мне остается?
Странная была эта весна: она и не думала радовать москвичей теплом, хотя солнца хоть отбавляй, – мокрый снег пополам с дождем ранним утром превращался в цельные куски льда, цеплявшегося за ветки кустов, ярко блестевшего под ветром, и от этого блеска слепило глаза, ярко-синее небо распахивалось, как обещание, и Даня смотрел на людей, которые держались друг за друга, и тоже скользил вниз, к пересечению Садового и Цветного, скользил, еле-еле перебирая ногами, как неумелый конькобежец.
Лед висел на деревьях такими волшебными сосульками, что хотелось остановиться и долго-долго рассматривать их, в сквере вдруг появились белки. Они застывали в неподвижности на долгие минуты, а потом с молниеносной скоростью скакали по этим ледяным веткам, все блестело и переливалось, красота была немыслимая, и пар шел изо рта, и думалось странное: неужели вот война кончится? и потом что же будет, за ней? Наверное, белок неосторожно прикормил подгулявший офицер, кинул им кусок старого сала или горсть хлебных крошек, и теперь они в каждом проходящем видели бездумного богача, который готов их одарить, да и откуда они вообще тут взялись, в этом голодном городе, после всех бомбежек?.. А иной раз солнце исчезало, небо становилось ватно-серым, близким, похожим на дым от пожара, но все же сквозь этот дым просвечивал какой-то странный сиреневый оттенок и появлялись проблески, белки прыгали по грязному насту и смотрели вверх, влажный плотный воздух облеплял лицо, дул сырой ветер. Даня спешил на Сенной рынок за туфлями…
Ну вот, смотрите, сказал сапожник, воровато оглянулся, вынул жестом фокусника нечто, что сверкнуло на солнце, тотчас же аккуратно накрыл это «что-то» старой газетой и уже затем протянул Дане – получился кулек неаппетитного вида, который еще нужно было развернуть, газета дурно пахла, как будто бы рыбой. Даня подавил неприятное чувство и осторожно отвернул край, чтобы понять, что же так ярко сверкнуло там, внутри, – да, это были черные лакированные туфли с серебряными пряжками, на среднем каблуке, очевидного тридцать восьмого размера, как и было запрошено, чудной формы. Туфли, в отличие от газеты, пахли именно как туфли, и этот запах было ничем не перебить, он поднес их ближе к глазам и улыбнулся, боже мой, сказал Даня, это какая-то неправда, какая же, позвольте спросить, возмутился сапожник, нет, я в том смысле, замешкался Даня… ну, вы меня понимаете, сапожник понял и расплылся в улыбке. Да уж, величественно сказал он,
– Берете?
Эти туфли пришлось потом еще растягивать на полразмера, и выяснилось, что Даня вообще не знал, как это делают. Целый месяц туфли аккуратно смачивали странно пахнущей жидкостью, ставили растяжные колодки, что-то еще творили с ними, словом, это была целая эпопея в двух томах. В процессе обнаружились дефекты, аккуратно скрытая царапина, но по-прежнему сам невероятный вид этих туфель вызывал у Дани восхищение. Пусть и не такое острое, как в первый момент, но очень большое, и ничто не могло его, это восхищение, сдержать или умалить – даже эта цифра, от которой Даня тогда покраснел (и покраснение это еще долго держалось на его щеках, переходя даже в легкую аллергию на весеннем морозце), но, слава богу, слава богу, все как-то утряслось, хотя могло бы и не утрястись. Ценные вещи в семье давно были проданы, отдать две зарплаты – а жить на что?.. И Даня пошел к подпольному ростовщику.
Жил ростовщик у черта на куличках, на Школьной улице, за Рогожской заставой, в бараке с коридорной системой, где снимал даже не комнату, а угол у какой-то старухи.
Подпольный ростовщик был очень больным человеком, одышка, нехорошая одутловатость лица, у него довольно слышно скрипели колени и шел неприятный запах изо рта, создавалось ощущение, что этот мужчина вряд ли протянет больше двух месяцев, но вместе с тем по цепкому взгляду и очень точным репликам было понятно, что нет, все же протянет, и даже не один год, и что есть у него цель, большая и высокая, может хотел оставить наследство внукам, а может скопить на будущую загробную жизнь, кто их там разберет, этих ростовщиков. Процент вполне божеский, рекомендации, полученные от соседки, Светланы Ивановны Зайтаг, подействовали, ростовщик предложил чаю и выдал сумму, которую нужно было возвращать частями в течение полугода. Но только не задерживайте, пожалуйста, жалобно проговорил он, если можно, по двадцатым числам, а то у меня, сами понимаете, небольшой, но все-таки оборот.
Даня кивнул, пересчитал деньги, тепло попрощался с этим персонажем, олицетворявшим собой то ли почечную недостаточность, то ли все человеческие пороки разом, и сам себе не поверил – за что же ему такие нелепые приключения?
Однако туфли были куплены, и по их поводу даже выпили вина, в узком семейном кругу, а потом их месяц растягивали, а потом состоялась премьера туфель, уже не в узком, и уже не в семейном.
Танцы в ДК МИИТ происходили по пятницам, с шести вечера переулок оживал, приезжали даже на машинах, целые толпы валили со стороны Сущевского вала.
Роза была красивой девушкой, худенькой, рыжей, веснушчатой, с веселыми зелеными глазами, очень похожей на отца, с дерзким взглядом и обворожительной улыбкой, мужчины «сходили от нее с ума», как любила говорить мама Надя, но говорила она это без одобрения, жизнь, которой жила младшая дочь, ей не нравилась. После возвращения из Барнаула Роза почти не появлялась дома, наверстывала упущенное, поскольку целых два года она была лишена нормальной жизни, и вот теперь…
– Ну что ты там делаешь? – гневно спрашивала мать за завтраком, пока Роза сонно пила чай, сонно разогревала вчерашнюю кашу или вчерашние оладьи и вяло отвечала на вопросы о своем самочувствии. – Что ты там делаешь целыми днями, вечерами, ночами? – И мама делала знак в сторону окна.
Роза смеялась.
– Ну послушай, мамочка… – тянула она.
Лицо мамы Нади постепенно наливалось краской.
– Нет, послушай ты меня… – И тут Роза умолкала. – У меня одна дочь уже родила ребенка без мужа.
Тут же выскакивала Этель из другой комнаты.
– Мама, я тебя прошу!
– Мама, я вас всех очень люблю, ты же знаешь! – говорила Роза, пытаясь утихомирить нараставший ни с того ни с сего скандал.
– Если любишь, сиди дома!
Всегда все заканчивалось вспышкой ярости уже с другой стороны, Роза, не доев, вскакивала, быстро одевалась и хлопала дверью.
Мама Надя начинала мыть посуду и плакать.
– Это просто невозможно, – повторяла она под грохот тарелок. – Просто невозможно.
Потом она успокаивалась, надевала свое верное драповое пальто, шляпку с вуалькой и шла на рынок.
Розу возмущало это непонимание сути вещей. Она бежала к своему институту по Новосущевской улице и тоже почти плакала.
– Ну мама, мама…
Как можно было не понимать?
Что ей делать в этих душных, заставленных вещами комнатах, когда она хочет учиться, разговаривать с разными людьми, любить, прыгать с парашютом (записалась на курсы), стрелять (ходила в секцию), рисовать (делала зарисовки в блокнот в парке Сокольники), петь (они с девочками хотели организовать в институте женский джаз-бэнд), помогать фронту (шефские концерты в госпиталях), ну и так далее, и так далее…
И главное – как вообще можно было заставлять ее сидеть дома, когда все ее существо, все ее живые клеточки рвались наружу?
Вот даже сейчас, когда еще шли страшные бои, когда еще были возможны даже бомбежки, когда голод неохотно отступал и люди падали в обморок от усталости и истощения прямо на улицах, – люди все-таки старались жить, как всегда. Театр? – да, театр! – оставшиеся в Москве артисты ставили спектакли на сцене бывшей оперы Зимина на Большой Дмитровке, репетировали в нетопленых помещениях, давали спектакли, зрители отказывались спускаться в метро, несмотря на воздушную тревогу. Спектакли продолжались. Футбол? – да, футбол! – хотя чемпионаты, конечно, не проводились, футболисты многие воевали, но московские команды все равно играли, люди заполняли стадионы, чтобы просто увидеть эти фигурки с мячом, бегающие по размокшему полю, чтобы почувствовать вкус нормальной жизни. Концерты, книги, танцы, да, танцы! – это тоже было важно, ну как мама не понимает, вот сразу видно, что они с папой выросли и сформировались до революции, в иную историческую эпоху. Это другие люди, с другим мышлением, но когда папа принес ей эти туфли, она задохнулась от счастья, в первую ночь она поставила их рядом с кроватью, боже мой, невероятно, папа, папа, как он смог, теперь она будет летать, теперь жизнь станет совсем новой…
На танцы в ДК МИИТ приходили и студенты других вузов, самые разные люди, в том числе офицеры, ну, офицеры теперь были везде, куда же без них, им наши почет и уважение, восхищение и любовь. Но танцевать с офицером она не хотела, ну нет, хватит старшей сестры, в семье уже есть один жених (жених?) офицер, нет, достаточно, она рвалась к ровесникам, но ровесников было мало, они были наперечет, все воевали, все были на фронте. Оставались взрослые товарищи, в костюмах, к ним относились настороженно, они были при деньгах, вежливые, аккуратные, приглашали в ресторан, и она иногда соглашалась, ухаживания, взгляды, цветы (да, цветы!), коммерческие кабаки, где в меню даже смотреть страшно. Табачный дым, стелющийся между столами, хихикающие официантки, дешевые комплименты, забытый вкус вина, иногда водка, довезите меня до дому, папу бы стошнило при виде этих кабаков. Она входила в дом усталая и тут же, иногда даже не раздеваясь, ныряла в постель, однако всегда укладывала туфли в коробку, всегда укладывала туфли в коробку, а вот что было в тот вечер, она не помнила. Вроде все шло хорошо, но вдруг она села на кровать, сняла туфли, повалилась набок и отрубилась, а проснулась от шума, как будто кто-то тихо шуршал на улице, за окном, так ей показалось, она встала и подошла к окну, посмотрела в сад, никого не было, все было как обычно, деревья, замерзшие яблони, старый снег в углах сада, куски льда, и вдруг она закричала – она поняла, что источник шума находится внизу, на полу, посреди комнаты, и включила свет – нет, нет, нет, этого не может быть!
Туфли были съедены.
Белые мыши сыто ползали вокруг них и доедали задники.
Не было ничего страшнее этой картины.
Роза рыдала, не останавливаясь, пока испуганные папа и мама будили Симу, заставляя его убрать, спрятать хоть куда-нибудь своих проклятых мышей, пока недовольная Этель не вышла, зевая, из своей комнаты и попросила не будить малыша, пока не застучали в стенку соседи, она все рыдала и рыдала.
Сима был бледен и повторял только одно: прости меня, Розочка, прости меня.
Но прощения ему не было.
Никто не разговаривал с ним ни утром, ни днем, ни даже вечером следующего дня. Наконец утром второго дня после катастрофы Роза выдавила из себя за завтраком: Сима, ты не виноват, я знаю. Просто унеси их куда-то, чтобы их не было в нашем доме, этих тварей, этих проклятых тварей, и зарыдала опять.
Сима очень горевал и пошел к отцу.
Но отец был тверд. Мне с самого начала не нравилась эта идея, сказал он. И потом, сказал он, ты же понимаешь, сколько это мне стоило.
Сима посадил мышей в шляпную коробку и вышел из дома. Он шел по 2-му Вышеславцеву переулку и хлюпал носом.
Ну почему, почему все, что он задумывает, никогда не получается? Или получается вкривь и вкось. Он ведь так хотел подарить мышей той девочке, Соне.
Бедная Роза, как она мечтала об этих туфлях. Он открыл коробку.
Мыши прижимались друг к другу. Им было явно холодно.
Сима шел, куда глаза глядят, а потом понял, что идет по направлению к Площади Борьбы.
Редкие прохожие оглядывались – мальчик несет по улице большую шляпную коробку и жалобно хлюпает носом.
Было и вправду холодно. Ветер сильно дул навстречу, по улице неслись обрывки бумажек, постовой милиционер в огромном тулупе и с задубевшей красной физиономией недовольно посмотрел на него – и так противно, а тут еще ты плачешь.
Сима подумал, что, наверное, он войдет во двор этого большого кооперативного дома на Площади Борьбы (папа называл его домом баронессы Корф) и будет просто стоять, ожидая, что кто-то выйдет. И тогда он сможет отдать какому-нибудь мальчику (даром) своих мышей или сможет уговорить его просто взять их в тепло.
Он представил себе, как стоит там, во дворе, неподалеку от Туберкулезного института и слушает, как шумит апрельский холодный мерзкий ветер, как голые ветки принимают на себя воробьев и других птиц, как весеннее щебетанье выманивает людей из дому, и они выходят, выходят, а он открыл коробку и играет с мышами, мыши лезут у него по рукаву, и наконец подходит какой-то мальчик и просит его: а можно мне?
И он милостиво разрешает, а потом, после короткого разговора, малец важно уносит коробку домой, а Сима бежит, бежит из этого двора со всех ног. Но ничего этого не было. Он стоял на Площади Борьбы, у дома баронессы Корф, совершенно один.
…Вот в этот момент он и встретил Мишку Соловьева.
Мишка был тем самым главным человеком в его жизни – ну конечно, кроме мамы, папы, старшей сестры, младшей сестры, а теперь еще племянника, – тем главным человеком, другом, который всегда есть или должен быть в тринадцать лет.
И это было странно – что он был самым главным, потому что Мишка был совсем не похож на Даню. Они были настолько разные, что прямо даже удивительно. Мишка любил футбол, а он не любил футбола. Мишка знал все про всех и в соседних дворах, и вокруг, и во всей Марьиной Роще, а Сима Каневский ничего про этих «всех» не знал. Мишка знал, что где находится у девчонок и как с этим обращаться, Сима при разговоре об этом затихал и краснел.
Но жить друг без друга они не могли.
Когда Сима видел Мишку Соловьева, ему становилось веселее, даже в самые грустные моменты его жизни.
Когда они встретились после эвакуации, наговориться не могли три дня.
Вот и сейчас эта встреча была очень вовремя.
– Ты чего ревешь? – осторожно спросил Соловьев.
Он все рассказал.
– Ничего себе, туфли! – присвистнул Соловьев. – Это же целое состояние.
Сима пожал плечами. Наверное, да. Наверное, целое состояние.
Но ему, Симе, не было жалко туфель. Ему было жалко мышей. Об этом он честно сказал Соловьеву.
– Ладно… – милостиво предложил тот. – Давай я их пристрою.
Мыши пошли в дело – их обменяли на кролика, кролика обменяли на альбом с марками, альбом с марками обменяли на финку с наборной рукояткой, финку с наборной рукояткой обменяли на коллекцию граммофонных пластинок, и вскоре Сима увидел своих мышей в настоящей птичьей клетке, у инвалида в рюмочной на Октябрьской улице.
Инвалид (у него была одна нога) звенел медалями и прижимал к мышиной клетке свое опухшее пьяное лицо.
Улыбка его была блаженной.
– Вы мои лапочки! – приговаривал он.
Сима пристроился к столику, сказал, что является бывшим хозяином этих чудесных созданий, и дал несколько советов по уходу и питанию. Но оказалось, что инвалид, Альберт Григорьевич, не просто невероятно добр, но и сведущ в воспитании грызунов.
– Да у меня были такие до войны, не ссы… – хлопнул он Симу по плечу. – Давай-ка, знаешь, парень, выпьем за мир.
Отказаться Сима не посмел.
Инвалид налил Симе полновесные сто грамм перцовки и предложил закусить хлебом и огурцом.
Сима поднял рюмку и сказал:
– За мир!
Ему показалось, что рюмочная на этот момент затихла.
Все поплыло перед глазами, но Сима мужественно держался.
Все эти люди – некрасивые, пьяные, плохо одетые, с красными лицами, вдруг показались ему невероятно добрыми.
Они орали, махали руками, дымили, и в общем в этом маленьком прокуренном и пропитом мире было так уютно и хорошо, что Сима понял, почему они здесь торчат каждый день.
– Завидую я тебе, парень, – тихо сказал Альберт Григорьевич.
– Почему? – спросил Сима.
– Ты увидишь другую планету. Не эту вот… – И он обвел рукой рюмочную. – Ты увидишь мир, в котором всего
– А вы?
– А я – не уверен, – грустно сказал инвалид и властно выпроводил его за порог.
Когда папа узнал, что Сима пил с инвалидом в рюмочной, он страшно рассвирепел, выхватил ремень, Сима от страха повалился на пол, а папа, уже плохо соображая, что делает, хлестнул его ремнем и даже пару раз пхнул в бок носком туфли.
В этот момент мама Надя так закричала, что он остановился.
Папа пришел в себя и провел с сыном воспитательную беседу.
Симе запомнились такие слова:
– Понимаешь, водка – это самый легкий способ отъема лишних денег у населения. Государство так упорядочивает свою финансовую систему. Но если ты в этом участвуешь, значит, ты идиот.
А мама сказала ему совсем другое:
– Какой-то ты стал взрослый, Сима. Не рано?
А еще через неделю после этого происшествия с Мишкой Соловьевым случилась беда.
Мишка исчез. Он не крутился в людных местах, не бывал на киносеансах, не толкался на рынке, не был он и в школе, не ходил по улицам – его отсутствие было столь очевидно, что друзья отправились к нему домой, но и там не застали.
Мать пожала плечами и сказала, что он приходит только ночевать.
– А где же он бывает? – спросил Сима.
Они начали его искать, спрашивать людей. Одни говорили, что видели его на Трубной улице, возле магазина, другие уверяли, что он шляется где-то на задворках тринадцатого проезда Марьиной Рощи, третьи отправляли их в центр, на Сухаревку и на Цветной, в страшный Косой переулок, в парк Третьего дома Советов, но Мишки нигде не было.
Но почему, никак не мог понять Сима. Он перебирал в памяти все их последние разговоры, даже перечитывал письма из Куйбышева, ходил по улицам один, стараясь понять, по какому маршруту и как пролегает теперь путь блудного Мишки Соловьева, но ответа все не находилось.
Все как-то переключились на другие дела, а Сима не мог.
Тем более что отец часто (почему-то) спрашивал его дома: «Ну что, нашел своего Санчо Пансу?» (Так он почему-то звал Мишку.)
Однажды Сима сидел на репетиции шумового оркестра (теперь почти в каждой школе были такие), играл на расческе, под грохот ложек, кастрюль, под визг двуручной пилы, и посреди этого веселого шума и гама он вдруг отчетливо понял, что с Мишкой что-то случилось ужасное, такое ужасное, что даже представить себе нельзя, и поэтому он скрывается от всех, от всего мира, и Сима бросил расческу и выбежал из актового зала.
– Ты куда, Каневский? – яростно голосила ему вслед пионервожатая, но он уже с грохотом бежал вниз по огромной лестнице.
В этот день он решил ждать Мишку у его дома, в самом дальнем конце 3-го проезда Марьиной Рощи.
Ждать столько, сколько нужно.
Темноту освещал слабый снежок, сыпавшийся сверху.
Сима совсем замерз. К тому же в Москве еще действовал комендантский час – после девяти появляться на улицах без особых документов было нельзя. А какие у него особые документы?
Мимо тихо проехала машина. Водитель цепко поглядел на Симу.
Ему срочно захотелось побежать домой. Но он ждал и ждал.
Темнота становилась все гуще. Теперь Сима даже не знал, который час. От холода он перестал соображать, ноги превратились в какие-то каменные чушки, руки окоченели, и их не грели даже карманы, он привалился к фонарному столбу и тупо ждал своей неминуемой смерти.
В это время за его спиной скрипнул снег и знакомый голос произнес:
– Ты чего тут?
Он резко обернулся.
Мишка Соловьев, живой и невредимый, стоял рядом с ним.
Глаза Мишки были спрятаны в тени. Но даже сквозь эту тень он увидел, что это не совсем его глаза.
– Мишка, ты куда исчез? – осторожно спросил Сима.
– А тебе какое дело? Двигай давай отсюда… – скривился Соловьев, но Сима никуда не пошел.
– Я тебя ищу, ищу… – сказал Сима. – Мы все тебя ищем.
Мишка вдруг навалился на него, и они упали в сугроб. Мишка бил его по лицу, не сильно, однако у Симы пошла кровь.
– Что ты здесь делаешь, идиот?
– Я за тобой пришел!
Соловьев отвернулся, тяжело вздохнул и слез с Симы. И наконец они оба вошли в дом.
Мама Мишки уже почти спала, она заохала, запричитала, подхватилась с постели, ей было надо утром на работу к шести, ехать куда-то далеко, на Шаболовку, они ее уложили обратно и пошли в коридор разговаривать.
Точнее, говорил один Мишка, его как прорвало.
Был такой парень, Сашка Заливной, блатной, ну как блатной, может и не блатной, а черт его знает. Жил по соседству в пятом проезде, в многоквартирном доме с коридорной системой, занимал угловую комнату вместе с матерью, мать у него была уборщица. У блатных была привычка – соседей не трогать, соседи – они как родственники. Заливной с Мишкой Соловьевым здоровался, интересовался даже, как там футбол, как что. Все вокруг знали, что Мишка страстный болельщик. И Мишка его не то что не боялся, ему даже в голову не приходило, наоборот, он немного гордился, что такой серьезный человек, как Сашка Заливной, с ним здоровается. Под блатных работали многие, да и сам Мишка не прочь был надеть ватник вместо пальто, укороченные сапоги и купить кепку, но отец ему не разрешал, отец был серьезный человек, инженер. Однако в целом было понятно, что Заливной никакой не бандит, обычный парень, как все, а впрочем, ну кто его знает, чужая душа – потемки, сосед и сосед. У Мишки все были друзья, соседи, родственники, полгорода, как говорил отец Симы, были его друзьями, соседями, родственниками, такая была у него с детства система – знакомиться, но глубоко не встревать, мало ли там что, у каждого своя линия, есть ведь правила приличия, и по этим правилам Сашка Заливной был просто сосед, хотя и известная такая личность. Ну а почему он был известная личность, тоже вопрос, вид у него был фасонный, и взгляд хитрый, и курил он хорошие папиросы, и в парк ходил ЦДКА со своей компанией, к которой лучше не подходить, так и повелось – Заливной, а… это который, ну да.
И вот однажды, в полной темноте, светомаскировку еще не отменили, подходят к Мишке Соловьеву люди, он даже не разглядел сколько, и говорят ему – а ну, иди сюда, он испугаться не успел, и ноги сами понесли, и вот оказались они в самом темном углу Марьиной Рощи, наверное, там, где раньше был забор и лавочки, а теперь только колышки какие-то из земли торчат, и лиц даже не видно. Что же, думает Мишка Соловьев, случилось, а они ему так мирно говорят – а ты Сашку Заливного знаешь? – А что? – А ты скажи просто, знаешь или нет. – Ну знаю. – А где он живет, у нас к нему дело, – и вот тут нехорошо заныло у Мишки внизу живота, но он справился и спросил, а что за дело и почему он должен отвечать. Да ты не ссы, – говорят ему эти ребята, непонятным числом, потому что темно, – мы люди мирные, у нас к нему дело, мы его по делу ищем, не бойсь, не дрожи, он нам шубу продать хотел и часы трофейные. Тут у Мишки сразу отлегло, дело-то понятное, и он показал им дом.
А через день Сашку убили.
Его зарезали ножом, когда он выходил из кинотеатра «Электрон».
– А при чем тут ты?
– Дурак ты, Сима.
Соловьев сидит тихо в темноте коридора (свет они зажигать не хотят) и смотрит прямо перед собой.
– Так, может, ты ни при чем?
– Может, и ни при чем…
Мишка долго старался не появляться в людных публичных местах. Особенно страшила его темнота. Ранней весной она наступает рано, порой в пять или в шесть вечера. Да и фонарей было еще мало. Этот зыбкий час перехода из одного времени суток в другое, когда свет меркнет и дрожит, пугал его – как будто тень убитого сливалась с тенью уходящего дня. Мишка не бывал теперь на рынках, не бывал в пивных, в рюмочных, не бывал на толкучке у Сухаревки, не ходил по центру города и по Самотеке, не шлялся по первой Мещанской и улице Горького, он не казал нос на бульвары и затаился.
Он слился с толпой, которая обитала на дальних улицах, на окраинах. В незнакомых ему местах. Он стал частью толпы, которая все увеличивалась в Москве.
Однажды Сима встретил Мишку в такой толпе, неподалеку от сада ЦДКА.
Летом. Вечером.
На улицах был еще неясный тихий летний свет, а в саду было уже темно. Толпа одинаково одетых людей в кепках стояла и разговаривала, глядя на проходящих мимо офицеров и дам с кавалерами. Вместе с ними стоял Мишка Соловьев.
Они встретились глазами, и Мишка отвернулся.
– Он пропадет, – сказал после киносеанса Сима Каневский Яше Либерману. Смотрели они какое-то военное кино, неинтересное.
Яша был самый старший из них, на два года старше.
– Кто?
И Сима все рассказал.
Тогда Яша Либерман обратился к своему дяде. Он был очень старый, но крепкий человек.
Тот выслушал его молча и ничего не обещал.
Через пару недель к маме Мишки Соловьева пришли люди и забрали Мишку в Тулу, к родственникам Яши Либермана.
В Туле он прожил год и работал в зубном кабинете, у одного из этих Яшиных родственников.
Он смешивал раствор, выносил и мыл грязные лотки, иногда даже сидел на коленях у разбушевавшегося клиента, чтобы тот не убил ударом ноги доктора, никаких обезболивающих еще не было. Работал бесплатно, за еду. Отец Мишки, хоть и был инженером, с этим согласился.
Словом, еще через год он вернулся в Москву и в шестнадцать лет поступил в зубоврачебный техникум.
Мишка стал другим, наверное. Но все же он оставался прежним Мишкой.
Он заработал в Туле какие-то деньги, пошел на Центральный рынок и купил хорошие трофейные часы.
Потом он пришел в гости к Яше и хотел их подарить.
Но его вытолкали взашей.
Куркотин проснулся рано, от холода.
В доме не топили уже четыре месяца, вернее топили – но иногда. То, что дали газ, узнавали по характерному легкому шуму в трубе: это было нечто среднее между тихим гудом и легким шелестом, и тогда в доме все начинали стучать по газовым трубам. Стучали чем-то тяжелым – молотками, туфлями, дети стучали ложками. Считалось, что от этого газ пойдет быстрее, газовые колонки заработают – хотя бы ненадолго, на час, на два. На день. Стены за это короткое время могли прогреться, держать тепло еще некоторое время. Но теперь газа не было уже долго, и дом постепенно вымерз.
Конечно, спасала печка – железная круглая буржуйка, которую Куркотину за деньги поставил дворник. Тепла хватало до раннего утра.
Куркотин немного полежал с закрытыми глазами, стараясь поймать ушедшее тепло и капельку подремать. Он лежал под двумя одеялами, старым пальто, еще одним детским старым пальто и под пуховым платком, который оставила дома жена. Почему-то казалось, что этот легкий, почти невесомый платок лучше всего держит тепло в ночи. Он всегда клал его сверху. Поверх всего.
Было еще совсем темно. Электричество в доме тоже давали на два-три часа в день (иногда не давали по неделям).
Он встал, зажег коптилку, накинул на пижаму то старое пальто, которое лежало внизу, под детским, и подошел к окну.
С этого всегда начинался его день.
Смотрел в окно на Москву, то есть на Площадь Борьбы и дальше, через сад Туберкулезного института, на Самотеку и в сторону Мещанских улиц. Воздух был уже влажно-серый, как бы молочный, через облака слабо просачивался новый день. Улица была абсолютно пуста. Потом из-за угла вывернула кошка. Господи, подумал он, кто же их еще кормит? В больнице попрошайничают?
Он зажег керосинку и поставил чайник. Дворник натаскал ему ведер десять воды и слил в бидон. Этот старый колхозный бидон, казалось, еще немножко припахивал парным молоком, коровьим навозом, и Куркотин любил этот запах. Масло для коптилки, керосин, воду – все теперь приходилось добывать с диким трудом.
Умывшись, Куркотин собрался завтракать.
Он с треском открыл внутреннюю раму в окне и достал сверток, который вечером принес из буфета клуба писателей. Там был настоящий творог, конечно, слегка уже подкисший, но творог. Гениальный человек занимался подвозом продовольствия в писательский буфет. Памятник бы ему поставить при жизни.
Бережно, большой старой ложкой ел Куркотин этот творог и пил разведенный кипятком цикорий из кружки.
Ел хлеб. Тоже аккуратно, кусочек за кусочком.
На подоконнике белел конверт, полученный из Чистополя.
Письма Рины он всегда перечитывал по многу раз, пять-шесть или даже больше, если там было что-то приятное – скажем, трогательные Любины приписки – но главное, стараясь за внешним слоем разглядеть все скрытые смыслы, намеки и страхи.
Да, конечно, каждые две недели он переводит им деньги, и Рина может что-то купить у хозяйки, на рынке или в столовой, но это крохи, а главное – там жутко дорого! Москвичи, приехав в эвакуацию с деньгами, которых бедные чистопольцы в глаза никогда не видели, за первые же недели взвинтили цены в разы, рынок оскудел и подорожал, смели буквально все подчистую.
Теперь, в сорок втором, ситуация с деньгами была немного иной, но в корне это ничего не меняло.
Конечно, Куркотин постоянно покупал и посылал в Чистополь какие-то дешевые конфеты, крупы, даже иногда немного чаю, если сильно повезет – банку консервов. Но он тут ел на завтрак творог из буфета клуба писателей, а Любочка там, в Чистополе, кашу на воде!
Не выдержав этой простой мысли, Куркотин вдруг заплакал. Эти слезы были так ему непривычны, что он, утерев их и глотнув цикория, долго сидел за пустым столом, механически помешивая ложечкой в стакане.
«В последние дни, – писала ему Рина, – началась канитель (конец месяца) с получением столовой. Писатели и доктора наук все никак не могут успокоиться, что в столовой питаются “люди не 1-й категории”. Они хлопочут все время об откреплении от столовой людей, не входящих в 1-ю категорию. Нас, живущих на Карла Маркса, они вроде бы не хотят открепить. Во всяком случае, не настаивают. Но зато писатели, живущие в других местах, хотят, чтобы прикреплены были все или никто. Но, конечно, лучше бы всех прикрепили.
Так мы и находимся в неясном положении. Последние дни каждого месяца и первые три-пять дней нового месяца ждем неприятных разговоров и торговли.
Пропуск в Москву я все же надеюсь получить. Ты никому не пиши, особенно в Союзе».
Куркотин вздохнул: люди не первой категории…
Сергей Яковлевич тяжело переживал свое положение – выезжая из Чистополя обратно в Москву в начале сорок второго года, он и думать не мог, что застрянет тут надолго и не сможет вызвать к себе семью. Никто тогда этого не знал.
А ведь ему обещали… Обещали в Союзе писателей, московском горкоме партии, даже в ЦК партии обещали!
Да и ехал он, честно говоря, совсем ненадолго, проверить квартиру (которую за время его отсутствия уже два раза успели обокрасть), сделать кой-какие распоряжения дворнику, оплатить счета, привести в порядок бумаги в Союзе писателей, зайти в пару редакций – и назад, за семьей, чтобы обосноваться на новом месте – в Ташкенте, где, в отличие от Казани и Чистополя, просто-таки кипела писательская жизнь: выходили какие-то сборники, киностудии раздавали авансы на написание киносценариев. Ташкент, что там говорить, большой город…
И вдруг пронесся слух, что он и еще два-три товарища из руководящих органов Союза писателей получат назначение в «Красную звезду», и он наденет в свои пятьдесят два военную форму, получит звание, револьвер в кобуре и пойдет фронтовым корреспондентом.
Куркотин никогда не претендовал на какие-то особые геройства, но тут ему было ясно – или пан, или пропал. Уже сама возможность отправиться на фронт его очень взволновала. Однако вызов все никак не приходил. Прошел месяц, потом другой. Он по-прежнему таскался в свой институт, где возобновились вдруг занятия для горстки оставшихся в Москве студентов, писал какие-то статьи. Это было временное положение, и он им тяготился.
Однако временное положение, как это всегда бывает в жизни, затянулось надолго.
Вернуться в Москву сейчас, когда прекратились бомбежки, хотели многие эвакуированные. Но дверь захлопнулась. Получить пропуск было невероятно сложно. Город был закрыт.
Другие, новые люди приезжали в Москву – фронтовики на лечение, какие-то свежеиспеченные руководители с семьями. Куркотин постоянно встречал на улицах, в коридорах учреждений этих новых москвичей с озадаченным выражением лица, но, в конце концов, кто-то же должен тут работать.
Но было все же обидно.
Однажды Куркотин видел, как патрули снимают с поезда людей. Это было все в той же Удельной, куда он поехал, совсем уже от тоски, проведать дачу. Дача стояла заколоченная, пустая, холодная, глухая, он даже зайти не решился, потоптался вокруг, разжег костерок, хлебнул из фляги спирта и потопал обратно на электричку. Но вот на платформе он увидел, как вдруг остановился пассажирский поезд дальнего следования и оттуда стали снимать людей без документов.
Была такая мода – проникнуть в поезд правдами и неправдами, а потом, где-то на подъезде к Москве сойти на близлежащей станции, допустим, в Мытищах, в Томилине, и добираться в центр уже на попутках, трамваях, автобусах или даже пешком.
Таких ловили.
Сурово, очень сурово проверяли.
Там, на станции, дожидаясь своей электрички, Куркотин со смешанным чувством любопытства, сострадания и страха, смотрел, как патруль обращается с молодой женщиной без пропуска, без правильно оформленных документов, которая вышла из вагона с чемоданчиком и маленькой девочкой на руках. Ехала она черт-те откуда – из Сибири, из Красноярска, кажется.
Она рыдала и объясняла, что в Москве у нее умирает мать.
Сначала офицер сохранял нейтрально-холодное лицо, потом рассвирепел, а потом расстроился.
– Ну если у вас такие обстоятельства, – орал он, – тем более вы должны были оформить вызов! А теперь что? Теперь я ничего не могу сделать!
Она еще крепче прижала к себе ребенка. Было видно, что ноги у нее подкашиваются.
Офицер нервно оглянулся:
– А вы идите, гражданин!
– А куда мне идти? – пробурчал Куркотин. – Я электричку жду.
Но на всякий случай отошел на другой конец платформы.
Это было ужасно.
Сложно было представить себе, что нормальный человек в здравом уме и твердой памяти может сейчас решиться ехать в Москву без документов. И уж совсем невозможно – представить в такой ситуации свою семью. Ни за что. Никогда.
Меж тем супруга Куркотина, Рина Иосифовна, засыпала и просыпалась именно с этой мыслью (о которой, конечно, ничего не сообщала мужу в письмах): что она правдами и неправдами добудет проездные документы, сядет на поезд и прорвется в Москву сквозь любые кордоны.
Эта мысль появилась у нее в разговоре с одной из поздних эвакуированных, приехавших в Чистополь уже в начале сорок второго года, Маргаритой Гронинген. Ну ведь никак невозможно выполнять все предписания властей в такое трудное время, говорила она, привычным московским жестом отставляя далеко в сторону руку с папиросой и стряхивая пепел на землю, вот смотрите, дорогая моя Риночка, предположим в Москве, да? – страшные, ну просто страшенные бомбежки в августе, в сентябре, ну вы же сами это видели, да? – и все послушно идут в бомбоубежища, собирают с собой всякий скарб, кто теплую одежду, кто воду с собой берет, кто одеяло, кто дорогие сердцу книги – а вдруг все взлетит на воздух, сгорит к черту, да? – разве что мебель с собой не волокут. Короче, отправляются в бомбоубежища, а кто от метро близко живет, те в метро, граждане, воздушная тревога – она изобразила заунывный, мертвенный тембр этого механического голоса. Поезда с шести часов не ходят, метро превращается в бомбоубежище, Ноев ковчег. С семи, механически поправила ее Рина Иосифовна. Что – с семи? Поезда не ходят с семи. Ну как вам угодно, я помню, что с шести, – и так каждую ночь, и всех ведь заставляют идти, спускаться, дети орут, женщины плачут, роженицы рожают от страха, старики помирают к чертям, содом и гоморра… Скорее уж апокалипсис, снова бесстрастно уточнила Рина Иосифовна. Ну вы даете, – расхохоталась Гронинген, да, апокалипсис, все верно. Но скоро поняли, что от судьбы не уйдешь, и в бомбоубежище можно погибнуть, и в этих, прости господи, щелях, и на улице, и везде, и перестали, ну вот совсем перестали подчиняться. И так во всем, дорогая моя Риночка. Вот потеряла я карточки, представьте себе, на месяц!.. – стою, рыдаю, куда идти не знаю, ребенок есть просит, у меня колени от страха дрожат, бухаюсь в ноги продавщице – так и так, она пыхтит, но на свой страх и риск отвешивает мне товар, потому что в лицо меня знает. Идите, говорит, скорей, в свой райисполком, восстанавливайте, дамочка. Я, конечно, сразу побежала, там тоже в ноги, ну и все такое… А почему? А потому, что все это знают – новые предписания властей буквально выполнить не-воз-мож-но. И она победно рассмеялась. Это я к чему говорю – езжайте к мужу, даже не сомневайтесь. Что ж вам теперь, жить в разлуке? Тем более он ждет вызова в действующую армию, или чего он там у вас ждет, я не знаю, так почему же вы тут должны буквально пропадать? Он в Москве с дамочками чаи распивает, а вы тут одна с ребенком, в нищете, разве это нормально, езжайте – и все, сойдете в Мытищах и поедете дальше на трамвае, так все делают, я слышала. Ну вот представьте себе, вот вы уже в Москве, кто вас отправит назад, никто, поверьте мне, дорогая Риночка… И задумчиво выпустила клуб дыма прямо ей в лицо.
Гронинген принадлежала к тому крайне редкому типу московских жен, которые в Чистополе не сникли, не обветшали, не заветрились, а, напротив, как-то помолодели и взбодрились перед лицом испытаний. Она устраивала для друзей домашние чтения, детские праздники, пошла на работу в детский сад для эвакуированных и там терпеливо ухаживала за малышней, которая уже полгода жила без мам и бабушек в непривычных и довольно тяжелых условиях, она крутила платонические романы с московскими поэтами, которые жили в Чистополе, например с Асеевым, – словом, она как-то сопротивлялась.
Но этого никак нельзя было сказать о других…
В большинстве своем московские жены, попавшие в Чистополь, а это были дамы литературные, музейные, библиотечные, теряли человеческий вид после первых же недель эвакуации и обретали его вновь с трудом.
Приехав с кучей скарба (впрочем, некоторые, еще летние и сентябрьские эвакуированные были одеты легко и собраны наскоро, поскольку крепко верили в то, что война ненадолго, этим было еще хуже), с пачками наличных, рассованных по книгам, бюстгальтерам и трусам, припрятанных в каких-то неведомых тайниках, они быстро продавали вещи и спускали деньги, чтобы купить на рынке картошку, сало, овощи, молоко в совершенно невероятных количествах, радовались тому, как все дешево. Эти московские жены не умели жить без домработниц, а прислугу здесь было взять неоткуда, да и платить ей стало нечем. Они не могли ходить по местным дорогам, потому что с конца сентября их затопила непролазная, безысходная, невыносимая грязь. Они пугались всякого встречного и говорили, что таких лиц они в Москве не видели, что было неправдой, видели, конечно, просто не хотели замечать. Эти московские жены не понимали, во что им одеваться и обуваться, вместо стоптанных туфель покупали в лучшем случае мужские ношеные сапоги. От холода и сырости они покрывались струпьями и язвами, фурункулами. Они не умели колоть дрова, не умели чистить картошку, не умели наладить отношения с квартирными хозяевами, а с жильем в Чистополе было не очень, и приходилось жить в весьма стесненных обстоятельствах. Они не умели спать с другими людьми в одной комнате, многие панически боялись не пережить зиму. Словом, на улицах Чистополя можно было встретить сущие привидения, в лаптях и лохмотьях, с диким взором и бессвязной речью. Склок и интриг тоже хватало. Но люди все-таки помогали друг другу, чем могли, участие и бескорыстная помощь оказывались единственным капиталом, и это прекрасно понимала Рина Иосифовна.
С ревнивой завистью глядя на живую, светящуюся могучей энергией Гронинген, она тоскливо думала, что такого благородства и смирения, такого твердого жизнелюбия ей никогда не достигнуть. Но главное, может быть, самое главное – это была вовсе не бытовая пропасть нищеты, а пропасть отчаяния, куда попадали многие изнеженные и привыкшие к домашнему уюту души. Московские жены не могли осознать, почему их тут оставили одних, они ужасались самой беспросветности, самой глубине народного горя, в которую им довелось заглянуть.
Из этого страшного сна хотелось поскорее выбраться – но сон не кончался.
Совсем неподалеку отсюда, в Елабуге, повесилась Цветаева, и если, удаляясь от этого места, смерть ее обрастала ореолом мученичества и особого страдания (и справедливо, справедливо, конечно), то здесь эту смерть прекрасно понимали многие женщины, и многие женщины хотели бы иметь столько же мужества и силы, чтобы разом покончить с таким непрекращающимся кошмаром.
– Ну вот, понимаете, Риночка, моя дорогая, – говорила Гронинген, стряхивая пепел на землю, а сидели они на бревне, прямо посреди улицы лежало это бревно, причем одна сторона улицы была немного выше другой и снизу на зеленом косогоре расхаживал еще не убитый людьми гусь, – понимаете, я когда думаю о ней, почему она это сделала, я ведь все понимаю, хотя я не она, я совсем не она. Вы читали ее стихи? Да, это важно в данном случае, это гениальный человек, обнаженная душа, но даже если не говорить об этом, ну вот как бы оставить это в стороне, я просто понимаю ее как мать, ведь что она хотела, вы знаете, да? – она хотела, чтобы
В этом месте разговора Рина Иосифовна поймала взглядом слепой, почти случайный, но все равно такой нестерпимо золотой луч заходящего сиротского ноябрьского солнца, и ветер, властный ветер с реки, который слился с этим лучом, и этот гусь – все это было так хорошо, что глаза ее наполнились слезами и она отвернулась.
– Так что вы спокойно уезжайте, и все, – подытожила Гронинген и загасила папиросу каблуком. – Пойдемте? А то скоро все придут.
Они шли на «чтения», которые устраивались по воскресеньям в маленькой комнате с печкой, где жила Маргарита. Туда набивалось десять-пятнадцать человек, и квартирная хозяйка не протестовала, даже пекла какие-то шанежки, маленькие, на зубок, но для всех. Гронинген вышагивала впереди, по траве, своим длинным кобыльим шагом, с рыжей копной волос, веснушками на бледной коже, и Рине Иосифовне было невыносимо видеть, что рядом идет человек, который ничего не боится, смело смотрит жизни в глаза, который, казалось, способен подчинить мир своей воле, было невыносимо знать, что ты не такая, совсем не такая. Да, это правда, если бы не трусость, здесь многие могли бы последовать примеру Цветаевой, и Рина Иосифовна была бы одной из них.
Она не любила Гронинген – и вместе с тем восхищалась и любовалась ею. Любовалась, потому что часть жизненной силы Гронинген доставалась и ей, и благодаря этой силе она тоже попала в круг своих, в круг знакомых, почти родственников, объединенных чем-то еще, кроме выживания, а это была золотая валюта в Чистополе сорок второго года. Ну и потом… Гронинген работала тут с детьми. Ею нельзя было не восхищаться.
Рина пришла домой затемно. На этих «чтениях» она едва высидела, хотя стихи были красивые, читали Асеева, то, что он сочинил тут, в эвакуации, потом Пастернака, раннее, многие даже расчувствовались и всплакнули, но не она, она сидела как мертвая, ничего не понимая, ни одного слова, ей страшно хотелось домой, к Любочке, хотелось достать свечку и под неясным светом прочесть его письма, которые он писал ей каждый день.
Он писал ей…
«Работа в Союзе отнимает много времени и много сил. По сути дела, неблагодарная работа. Раньше я кое-что писал, теперь это труднее. Кончаются лекции. Хочу все-таки не отрываться от литературной профессии.
Было заседание секретариата по вопросу о Чистополе. Завтра идем к Храпченко договариваться. О чем договоримся, напишу тебе. Передают, что в детдоме бывают заболевания. Дочка Трома заболела коклюшем.
…Поехал (к вам) новый зав. детдома Бобров. Просил его заботиться и о семьях. В частности, и по своим нуждам обращайся к нему. Я, правда, лично ни о чем его не просил, но думаю, что сможет, сделает.
В Москве все, что повреждается, сейчас же начинают ремонтировать. Театр Вахтангова уже достраивают, около памятника Тимирязеву восстановили даже гараж и цветник, высаживают кустарники.
Жду от тебя подтверждения на следующее:
1. 1000 рублей через Шерченко.
2. 500 рублей, посланные 18 августа телеграфом.
3. 900 рублей, посланные через охрану авторских прав».
«Тебя прошу быть очень спокойной, не воюй с людьми, постарайся отрегулировать отношения с хозяйкой. Помнишь, перед отъездом мы говорили о лучшем, более терпимом отношении к людям.
…Живу я ничего. Большей частью ночую на даче, завтракаю в клубе, обедаю, ужинаю. Так что я вновь пополнел. Правда, устаю. В Союзе работа напряженная.
Для нашего дома я через Союз помог достать стекла. В ближайшее время вставят во всем доме, в том числе и у нас в квартире.
Рад, что устроились твои квартирные дела в Чистополе. То, что ты Любочку не отдала в детский сад, мне кажется правильным».
«Приехал в Москву вечером. Заехал в наш дом… В нашей квартире жить нельзя (живу у соседей). В доме отапливаются только четыре этажа. Лопнувшие водопроводные и канализационные трубы еще не восстановлены. В первых трех этажах тепло, на четвертом холодно.
Наша квартира не убрана. Загромождена стеклом, обрезками досок и т. д.
Носильные вещи и обувь отсутствуют, ковер цел, мебель цела. Боюсь только, чтобы от холода не испортилось пианино.
Окна забиты досками, отчасти фанерой. Поработал немец у нас тут здорово… Но и он начал получать по заслугам. Сводки хорошие, ожидаем еще лучших.
Москва спит спокойно. Налетов нет.
Говорят, очень трудно с пропиской. Пропуск в Москву еще не является безоговорочным документом для прописки.
Завтра пойду в милицию.
В Москве картофель на рынке стоит в три с половиной раза дороже, чем у вас».
«Канализация работает, воду на кухне недавно пустили, газ горит, электричество горит без выключений. Жить вполне можно и работать.
Нашу квартиру вчера остеклили. Из двух комнат вынесли мусор. Из остальных комнат мусор, надеюсь, вынесут завтра. Делается это за госсчет, но чаевых я раздал рублей 60.
Был с Еленой Петровной на “Севильском цирюльнике”. Театр (филиал Большого) полон. Лемешева вызывают, захлебываясь от восторга. Билеты достать трудно.
Обедаю в клубе ССП, где есть литерное (специальное) отделение – на 35 человек. Я в их числе. Это быстрее и сытнее.
История моего питания – это целая эпопея, в которой обнаружилось столько грязи около литературы. Я говорю “около”, потому что даже какой-нибудь Л. всю жизнь пишет и никаких результатов, кроме гонорара, не добился. Противно все это и противно каждый день ходить в клуб».
Иногда она рыдала, читая эти письма, от ненависти, от злости, от боли, от невыносимости – но все равно читала и перечитывала, пытаясь понять, что же значит для нее этот момент (отрезок?) ее жизни.
О, как хорошо представляла она его там, одного!
Невыразительный, дряблый, потолстевший от регулярных завтраков, обедов и ужинов в клубе писателей (а что делать, в очереди с карточками он же стоять не будет), раздающий беспрерывные чаевые дворникам, слесарям, стекольщикам, посылающий ей деньги и думающий, что осчастливил ее этим, – дурак, муравей!
И вместе с тем, как он был ей дорог, в этих самых незначительных, самых глупых своих проявлениях. Как ей были нужны эти его глупые, бессмысленные отчеты.
Да, он думает, что совершает какой-то подвиг, ведь грозят налеты (хотя пишет, что они уже кончились?), живет в этой разбомбленной, холодной Москве – но видел бы он то, что видит каждый день она, в этой непролазной грязи, на этом дне мира, в этой тихой провинциальной преисподней, где люди вешаются от тоски.
Знал бы он, какая тяжесть давит грудь, когда ты просто выходишь на берег Камы и смотришь вдаль – на бесконечный простор, из которого нет выхода, нет дороги назад!
Каким жутким, каким невероятно страшным может быть этот простор!
Да, эти письма, конечно, ей были нужны – потому что она так ярко, так болезненно представляла себе эту его «скучную» московскую жизнь, что это был для нее как бы наркотик, невероятно сильный – она думала о каждом его движении, как он, прокашлявшись и проплевавшись, идет в холодный сортир, как спешит в клуб писателей, чтобы позавтракать там, и косо, угрюмо смотрит на проходящих мимо корифеев соцреализма, как он, прихрамывая, спешит на работу – мимо замерзших, застекленевших от холода людей, слепых окон, окоченевших домов, спешит по родным московским улицам, куда она, возможно, уже никогда не попадет.
И она снова читала и снова плакала.
Этот человек, думала она, ее муж, сообщал ей, казалось, какую-то важную весть – о том, что она все-таки должна жить.
Да, ей страшно, ей плохо, ей холодно на этом татарском ветру, но она должна жить, потому что…
Потому что есть Любочка.
Потому что когда-нибудь она должна его утешить и погладить его по его небритым щекам. Да, он такой: толстый, одышливый, бездарный, нелепый в своем тщеславии, – но он знает истину, а истина в том, что есть у человека только один, но главный долг: вытерпеть все – и жить.
Жалко, что она не умеет курить.
Впрочем, тогда была бы проблема с табаком.
Детский сад, в котором работала Гронинген, эвакуировали из Москвы еще в июле. Группу чуть ли не целую неделю везли на пароходе, по Волге и по Каме, их было около пятидесяти, от трех до шести лет, это были дети библиотечных работников, работников Дома просвещения, Наркомпроса и прочее.
Гронинген ехала с ними.
Они каждое лето выезжали на дачу, под Обнинск, по Калужской дороге, где жили под соснами в большом барском доме вместе с испанцами – детьми эмигрировавших в Союз в тридцать шестом – тридцать седьмом году республиканцев. Сейчас же им объяснили, что они едут на
Никто из взрослых не знал, надолго ли это. Нужно ли вывозить детей так далеко, ведь бомбежки могли кончиться так же внезапно, как и начались, а фашистов мы обязательно победим, это было ясно всем.
Но в августе-сентябре в Чистополь потянулись и взрослые, ученые и писатели. Фамилии этих писателей были в основном никому не известны, но это были члены Союза писателей, а значит, ценные для страны кадры.
Взрослые дети и подростки жили в детском доме.
Там устраивали родительские дни, спектакли, танцевальные вечера, и хотя обстановка была в целом мрачной, напряженной, и все были в неизвестности, все хотели скорей уехать, чтобы эта мучительная временная жизнь прекратилась и началась какая-то новая, пусть трудная, но постоянная и понятная, все же эти вечера, эти спектакли, танцы, игры, шарады, выступления «шумового оркестра», стихи, песни, нарядные костюмчики – все это создавало вид какой-то осмысленности происходящего.
Не то было в ее детском саду.
Там были совсем малыши, которых, казалось, просто забросили на чужую планету.
Первое время они обо всем спрашивали, почему это, почему то, а потом перестали. Привыкли или смирились, трудно понять, для детей такого возраста есть мир, который есть сейчас, другого мира нет, воспоминания о Москве быстро стерлись.
За каким-то мальчиком через полгода все-таки приехали, он не узнал мать и заплакал.
Настоящей матерью была им она, Маргарита.
Гронинген часто ходила в местное гороно и пыталась объяснить, что без материнского тепла, без любви, без своего дома дети одичают, заболеют, трудно будет восстановить потом их умственные и душевные способности, и не лучше ли их раздать по домам, по семьям?
На нее только махнули рукой.
Исполкому и гороно было не до того. Приезжали все новые и новые деятели культуры. Их селили уже не в Чистополе, а в окрестных городах и поселках: Алексеевке, Выселках, Челнах, каждому нужно было дать лошадь, сопровождающего, у каждого надо было проверить документы и выдать новые – денежный аттестат, ордер на жительство и все прочее. С детьми возиться было некогда. К тому же они были
Жили детсадовцы в бывшем монастыре, за оградой, где росли большие тополя, липы, и в бывшей монастырской трапезной была теперь детсадовская столовая.
Помещений в сестринском корпусе (монастырь был вроде бы женский) было хоть отбавляй, теперь тут хватало места и для игровой, и для медпункта, и даже для изолятора.
По вечерам Гронинген внимательно осматривала детей перед сном – нет ли лишая, волдырей, нет ли блох, детей остригли налысо, но она все равно внимательно водила рукой по маленьким гладким горячим головам, ощупывала все впадинки, заглядывала в глаза, заставляла открывать рот – боялась любой инфекции. Боялась рвоты, поноса, ходила с таблетками в кармане халата, целая россыпь таблеток у нее была, на все случаи жизни.
Днем дети возились в огороде.
В огороде они старательно окапывали свеклу, лук, морковь. Сказки Гронинген, конечно, им читала, но сказками сыт не будешь.
Кроме того, сказками нельзя было удержать их внимание – мальчики не слушали, девочки хныкали, что устали. А вот в огороде копаться – другое дело, тут был важный воспитательный момент – и даже эти маленькие лодыри его отлично чувствовали, старались со своими лопатками.
Но это было осенью. Даже поздней осенью. Пока земля не промерзла окончательно, пока хватало теплой одежды.
Потом начались такие страшные ветра, что все ее мысли переключились на дрова.
Она металась по учреждениям, орала, звонила, писала, выбивая нужную норму дров, потом искала подводу, грузчиков, так прошел ноябрь.
И каждый день она продолжала осматривать их перед сном, засовывала ложку в рот, чтобы посмотреть, нет ли покраснения, оглядывала все тело и все равно пропустила инфекцию – несколько детей заболели коклюшем.
Сначала она думала, что это обычная простуда, потом поняла по их лающему страшному кашлю.
В городской больнице ей велели держать заболевших детей в изоляторе.
Раньше Гронинген каждый день возвращалась из монастыря домой, в избу, теперь стала ночевать в детском саду, вместе со сторожем, одноногим Иванычем.
Иваныч это не одобрял.
– Ну что ты тут? – грубо говорил он ей. – Выздоровеют они, что ли, от того, что ты тут? Иди…
Маргарита знала, что он стесняется при ней пить по ночам, и отмахивалась.
– Да иди ты! – просто и беззлобно говорила она Иванычу. – Я сама лучше знаю…
Он, стуча костылем, уходил вдаль по длинному монастырскому коридору, по привычке внимательно заглядывая во все двери.
Дети, конечно, болели ужасно.
Танечку Фролову рвало от кашля. Танечка испуганно смотрела на Маргариту, потому что запачкала свое голубенькое одеяльце, которое привезла из Москвы, и боялась, что его ей больше не отдадут.
– Простите, простите меня, – шепелявила она.
Бабы-поварихи (их было две, и обе очень держались за работу, потому что работа была при кухне, и хотя красть у детей – это был как бы грех, но все же казенные продукты облегчали их положение) жалели Маргариту, носили из дому какие-то целебные травы, одна принесла даже старое сало, чтобы давать детям по кусочку «для смягчения горла». Маргарита долго с недоверием смотрела на сало, но все же взяла.
– Ну что ты надрываешься? – твердили они в один голос. – Ну ты ж не родная мать. Родная вон бросила, отправила из дома. Ты себя-то не доводи до греха. Они-то выздоровеют. А ты?
Но Маргарита все равно оставалась ночевать с детьми, следила за температурой, ставила на лоб холодные компрессы, держала за руку совсем уж несчастных, шепталась с ними в темноте.
В эти тяжелые дни она вдруг поняла, что детский сад стал ее спасением.
Ей нужно было куда-то выплеснуть самое себя, свою ненависть к врагу, свою тоску, свою волю, свой бешеный нрав.
Она бы умерла, наделала глупостей, полезла бы в петлю – да, безусловно, дети ее спасли.
Выйдя покурить как-то ночью, она вдруг поняла, что совершенно счастлива тут, потому что построила в ледяном чистопольском космосе свой маленький мир.
Вот эти полуразрушенные стены, этот пьяный Иваныч, хитрые и добрые поварихи, маленькие дети, которые не должны тут умереть, – это и есть сейчас ее мир. Каждый камень тут теперь для нее дышит и что-то значит. Каждую трещинку она знает наизусть.
Что за странная эйфория, подумала вдруг она.
И верно, вскоре Гронинген заболела.
Но даже больная, она продолжала смотреть за детьми, а когда свалилась окончательно, пролежала три дня с жаром на кухне, возле печи.
…К февралю больные коклюшем дети окончательно оклемались.
Шумно отметили 23 февраля.
А в марте Рина, жена писателя Куркотина, привела свою дочь Любочку в детский сад.
– Понимаете, Маргарита, в чем дело, – волнуясь, сказала она. – Я нашла работу. Я буду составлять репертуар для агитбригад. Я днем буду занята. А бабушка заболела у нас.
– Приводите, конечно, – спокойно сказала Гронинген. И немного дернула плечом.
Конечно, здесь была какая-то скользкая ситуация. Все дети знали, что у Любочки есть мама. И что она ее может забрать домой. Это было так странно для них.
Они смотрели на Любочку во все глаза.
Любочка проревела белугой три первых дня.
А на четвертый она плакать перестала, Гронинген нашла ей занятие. Она попросила ее написать письмо папе. Любочка и раньше писала письма папе, но теперь они решили написать вместе
В сущности, то была основная гуманитарная деятельность Гронинген в детском саду, в полуразрушенном монастыре, рядом с сиротами при живых родителях – письма.
Они читали письма.
И они писали письма.
Детские каракули под ее диктовку или ее круглые ровные буквы под их диктовку, эта малышовая грамота с ошибками, кривые буквы.
И письма от родителей.
Горячечные, безумные, полные нежности, суровости, страдания.
Приходилось ей писать и фальшивые письма – если кому-то они приходить переставали.
Приходилось врать, потому что матери сообщали ей о смерти мужа и просили как-то подготовить ребенка, а она не могла подготовить и просто врала.
Приходилось читать письма по пять, десять, двадцать раз.
Эта исписанная синеватая бумага, разлинованная, или желтая, простая, она и была тем маленьким чудом, которое всех согревало.
Поэтому когда Любочка отревелась, она предложила ей написать письмо папе.
Любочка сразу согласилась.
– А где твой папа? – осторожно спросила Гронинген.
– В Москве, – выдохнула Любочка.
– Ну да…
Они обе приготовились, обе задумались и потом начали сочинять.
«Дорогой папа!
Жду от тебя из Москвы подробных писем. Как там мои игрушки? Книжки? Как все в моей комнате?
У меня все хорошо, я не болею.
Был ли ты на даче? Не знаешь ли ты, как белка?»
Потом Любочка спросила:
– А почему за этими детьми никто не приезжает? Где их мамы?
Дети слышали этот вопрос. Они замерли.
– Понимаешь, дорогая, – сказала Гронинген совершенно по-взрослому, – сейчас война. Ни выехать, ни въехать в Москву совершенно невозможно. Город на военном положении.
Получив письмо от Любочки, Куркотин поневоле задумался: а где же, действительно, игрушки? И что с белкой?
Он сидел в кресле, накинув пальто, в валенках, закутав горло шарфом.
Оглядев свою комнату, он понял, что никаких игрушек тут нет. Очевидно, они были в соседней комнате, нежилой. В нежилой комнате он бывал редко, там температура опускалась до нуля, на окнах висел иней, такой же иней можно было увидеть и на стенах.
В той нежилой комнате, куда он вынес все ненужные вещи, сваленные в ящики, наверное, лежали и Любочкины игрушки – рядом со сломанной мебелью, старыми коврами, битой посудой, господи, да чего там только не было, включая ненужные ему книги, все нужные он вынес сюда.
Заходить не хотелось, но он все же приоткрыл дверь и осторожно вошел, закутавшись шарфом по самый нос. Ему очень хотелось удостовериться в сохранности игрушек и книг Любочки, но сделать это не представлялось возможным, стало понятно, что нужно вызывать какую-то женщину на уборку, на раскладку, что-то выбросить, что-то привести в порядок.
Комната, хотя и нежилая, тоже требовала ухода.
Может быть, предложить заняться этим Зайтаг?
Нет, это было неудобно.
Зайтаг должна была прийти как раз сегодня, к вечеру. Он ждал ее.
Никаких романтических чувств он, правда, к ней не испытывал. Но все-таки живая женщина в доме.
Только бы Рина не узнала всех подробностей.
А подробности были таковы.
Куркотин сидел в Историчке (исторической публичной библиотеке), на Ивановской горке, и писал статью «О героическом начале в русской культуре». Для «Нового мира» или «Красной Москвы», словом, для периодики. Он пока не знал, куда именно ее отдаст.
Он придавал необычайно важное значение этой работе.
Куркотин считал, что сейчас, в дни, как говорится, лихолетья и испытаний, необходимо именно
Тому было немало примеров – и русские летописи, и «История государства российского», и мемуары участников Бородинского и иных сражений с Наполеоном. Черпай прямо горстями. Следовало, конечно, выстроить, нанизать на нить увлекательного повествования, вплести, встроить цитаты в общую стальную конструкцию…
Ведь все ж таки не царское время, это уже наше время, советское. Нужна была очень осторожная адаптация старого материала, этой самодержавной историографии.
Словом, он сидел, работал под лампой, делал выписки, заказывал книги, копался в картотеке, и тут ему понадобилась помощь кого-то из библиографического отдела. К нему подошла женщина…
Он даже сразу не понял, что и как, но начал охотно с ней разговаривать, и с каждой минутой все более и более охотно.
Что-то в ней такое было, даже трудно понять, что именно, но оно – это что-то – его сразу поймало и затянуло, и он даже опомниться не успел, как пригласил ее на чай.
Она неожиданно согласилась.
Когда она вошла к нему в дом, он сразу понял, что в последний раз грубо приставал к женщине лет тридцать назад и забыл, как это делается, и никакого желания унижаться не испытывает. Но и терять Зайтаг ему не хотелось. Она была какая-то своя.
– Сергей Яковлевич… – свободно могла сказать она. – Вы бы хоть убрались, ну что ж это делается. Рина Иосифовна бы в обморок упала от такого.
Ворча, он начинал прибираться, хлопотать, хозяйничать, и от забытых этих действий ему становилось легче на душе.
Вообще она была для него не просто женщина, знакомая, платоническое увлечение, трудно было определить ее каким-то одним словом, нет, она была для него
Историчка, как и другие публичные библиотеки, открыла в те дни свои залы или отделения в ночном метро. Зайтаг дежурила и там, он к ней специально туда приходил, чтобы посмотреть, как это происходит.
Была уже зима. Всюду лежал снег.
Дома не топили, на улице, пожалуй, было даже теплее, если идти быстро и если знать, куда ты идешь и зачем. Он спускался в метро, чувствуя то необыкновенное человеческое тепло, которое распространяется в огромных залах, под каменными сводами, – тут сейчас все было необычно: маленькие деревянные лестницы, по которым люди спускались в туннели, столы с настольными лампами на платформах, кровати, аккуратно выставленные в несколько рядов, этот детский плач, сюда, в метро, под землю, испуганные матери, особенно первые недели бомбежек, упрямо тащили своих детей. Это был московский ковчег, и даже тут, в тесноте и сутолоке, работали библиотеки, филармония, детские ясли.
Это его почти восхищало, умиляло, трогало до слез, как трогало до слез каждое проявление «стойкости человеческого духа», как он высокопарно выражался, Куркотин нимало не смущался этих газетных штампов, он сам представлял из себя ходячий газетный штамп, как шутила над ним Зайтаг. Ну да, отвечал он смущенно, я сентиментален, я от любой ерунды могу заплакать, и он действительно плакал: плакал, когда спасали зверей из Московского зоопарка, этих несчастных оглохших и обезумевших тигров и оленей, когда их отвели в крытые помещения, спрятали от бомбежки, увезли в какие-то там укромные леса, плакал, когда узнал, что открывается театральный сезон в бывшей опере Зимина на Дмитровке, и люди не уходят из театра и требуют не прекращать представления даже во время воздушной тревоги, плакал, когда узнал, что эвакуируют не только людей, но и картины, музейные ценности, что их спасают от немцев, обо всем этом, конечно же, писали в газетах, и все это приводило его в какой-то необычайный восторг.
– Сергей Яковлевич, – задумчиво говорила ему Зайтаг, – ну почему вы такой? Как вас угораздило?
– А что? Что? – вскидывался он.
– Да ничего. Просто вас на мякине проведешь. И два раза проведешь, на той же мякине. И три. И даже не на мякине, а на какой-то ерунде.
– Да что ж вы такое говорите! – обижался он, всплескивал руками и, чтобы не расстраиваться, шел на кухню делать новый морковный напиток, но иногда и чай, как уж повезет.
– «На мякине», – ворчал он про себя, хлопоча над керосинкой.
При этом, то есть при такой высочайшей степени доверчивости к официозу, при искреннем умении верить
– Ну почему, почему? – кричал Куркотин, его доброе сердце не выдерживало такой степени абсурда. – Какое вам дело до этих соседей? Ну одних выселят, других вселят, какая вам разница?
– Не знаю, – отвечала Зайтаг. – Я не знаю. Но я боюсь.
– Ну скажите, какое вам дело до этих Каневских? – напирал Куркотин. – Вы что-то от меня скрываете?
Но она молчала.
Интересничает, думал он.
Старый дурак, думала она.
Порой она сама пыталась поймать себя – в этом странном состоянии, в этой квартире, в этой позе (с ногами на диване), в этом сладком тянущемся мгновении, пыталась поймать его смысл: вот она сидит у Куркотина, на Площади Борьбы, опять в этом доме, ставшем ее судьбой, и Лешенька, зачатый ею здесь с Терещенко, тоже тут, рядом, она сидит, правда, в другой квартире, этажом ниже, скромно читает книгу, но что же она делает тут, она опять, как кошка, влезла в чью-то жизнь или бежит от своей, что все это значит?
И она думала, что, наверное, правильно она лишена своего дома, своей твердой почвы, что вот эти случайное в общем-то знакомство, случайная встреча, случайный приют – они и есть ее дом, так получилось, и кого теперь за это винить, себя саму? Но в том-то и дело, что этот
Она боролась за этот свет так, как умела.
В январе сорок второго Даня Каневский неожиданно написал ей письмо. Он сообщил ей, что они хорошо устроились в Барнауле, что он аккуратно заплатил за шесть месяцев вперед квартплату (эвакуированные обязаны были это сделать), но просит ее тем не менее сходить в домоуправление, узнать, все ли в порядке (не специально, а когда она сама там будет по своим делам), просил следить за показаниями счетчика и, главное, сообщать ему обо всех попытках занять их жилплощадь, которым он будет пытаться дистанционно противостоять, а такие попытки, как он подозревает, к большому сожалению, будут иметь место в будущем. Она все проверила, и ответила скупо, что все в порядке, да, она будет ему писать, если что.
И верно, в апреле пришел дворник и пришел слесарь (взламывать замок), пришли также суровый милиционер, тетя из домоуправления и целая семья откуда-то из Минска – партработник, получивший назначение, его мать, его теща, его трое детей, все стояли с чемоданами и с тупым упрямством не хотели уходить, жена партработника ненавидящим взглядом смотрела на нее в упор (сам партработник отводил глаза и молчал), дети хныкали, а Зайтаг орала.
– Здесь нет свободной жилплощади! – орала она. – Понимаете меня? Здесь проживает семья ответственного работника Наркомлегпрома товарища Каневского, понимаете меня? Здесь нет свободной жилплощади, уходите!
– Вы кто такая? – хищно спрашивал ее милиционер. – Соседка? Вас тоже выселим, будете так себя вести, тоже выселим, вы хорошо меня поняли, гражданочка?
– У меня предписание, – бубнила испуганная тетка из домоуправления.
– У вас неправильное предписание! Они здесь живут! Они здесь будут со дня на день!
– Откуда вы знаете?
– Вот письмо! – махала она у них перед носом конвертом, но в руки не давала.
– Да что ж такое! – орал милиционер. – Что вы тут за цирк устроили?
Но появление ее на пороге комнаты Каневских было для них всех, конечно, большой неожиданностью. И они все-таки ушли.
В эту ночь Зайтаг было очень трудно заснуть. Она, конечно, очень боялась этого момента – с этой ночи могло зацепиться и начаться заново все то, что кончилось в самом начале войны – ее страшная бессонница, ее двойная жизнь, ее нелепое существование внутри непрерывного сна, но… примерно в три ночи она задремала, потом глубоко заснула, натянув на себя одеяло, одетая, потом не просыпаясь сняла кофту и туфли, и потом даже проспала работу.
Но до трех ночи она лежала чутко и ждала стука в дверь.
Это был очень большой, какой-то живой, огромный страх. Но он был такой нелепый, как какой-нибудь трехголовый кот с телом коровы, что она стала над ним смеяться – сейчас, когда падают бомбы, снаряды, когда замерзший, окровавленный, дымящийся город с трудом зализывает раны – ее арестуют за то, что она не дала взломать двери у соседей?
Это была чушь.
Московский жилой фонд стремительно пустел. Люди все уезжали и уезжали, и заселить куда-то новых, то есть вновь прибывших москвичей, было, в общем-то, легко.
Иногда люди вовсе не возвращались из эвакуации – кто-то умирал, кто-то находил новую семью или новую работу.
Но ей очень почему-то хотелось, чтобы Каневские вернулись. Именно они.
Объяснить этого она не могла даже себе самой, что уж говорить о Куркотине и его странных друзьях, которые тоже иногда заходили к нему в гости.
Один из них, известный детский писатель Мякинин, выпив обычно – как он говорил, «сразу, с мороза» – грамм сто медицинского спирта, разведенного водой, любил мучить ее этими вопросами: а что, а как, а почему эти Каневские так важны и что у нее с ними связано, она мучительно краснела и отмахивалась от него, а когда он переходил на другие темы, не дождавшись ответа, сама мучительно пыталась найти ответ, да, конечно, ей нравилась Надя Каневская, ей нравились девочки, она беззлобно смеялась над маленьким Симой, но дело было не в этом, совсем не в этом. Что-то другое крылось в ее внезапно открывшейся тяге к этой семье и в нежелании с ней расставаться, она пыталась анализировать или просто думать на эту тему, но не получалось, все как-то рассыпалось в голове. А ответ-то на самом деле был прост: весь этот окружающий ее мир, скажем так, мир после 1917 года – был заполнен семьями, матерями, отцами, детьми, снохами и свекровями, деверями и золовками, семьи заполонивших эту новую Москву людей плодились и размножались, буквально на ее глазах, заполняли прежние московские пустоты, старые дома заселялись новыми жильцами, улицы становились все более многолюдными, эти новые люди, приехавшие откуда-то из глубин неизвестной ей страны, валили просто толпой, ей никогда это не нравилось, ее никогда это не утешало, это происходящее на ее глазах библейское размножение нового человеческого материала, его упрямое, настырное, почти биологическое умение захватывать пространство, старое, доброе, милое ей московское пространство, ее раздражало; напротив, ей хотелось спрятаться, забиться куда-то, она даже в своем доме не могла найти какой-нибудь тихий угол и уходила темными вечерами в дальний угол сада, любое полутемное, тихое, пустое место было ей любо, тянуло ее к себе… – но в том-то и дело, в том-то и дело, что семья Каневских, со всей своей семейной канителью, с выяснением отношений, даже крикливыми еврейскими нотами, которые она ненавидела, словом, со всей рутиной семейной жизни, начиная от запахов и кончая их личными праздниками – вся эта семья почему-то была другой, не раздражающей ее, а, напротив, умиляющей и умиротворяющей; возможно, то была защитная реакция организма, ее больного организма, которому нужно было хоть к чему-то прислониться, но так или иначе она к ним привыкла. И к тому, как почерневшие вилки и ложки из старого столового серебра ложились на белую скатерть или белое кухонное полотенце; и к тому, как закипали на кухне еврейские блюда, названий которых она поначалу не знала, возбуждая специями странный для Зайтаг вкусовой восторг; и к тому, как выносился пирог к праздничному столу, и к тому, как взрослые ласкали детей, обнимали и гладили по голове, это она порой видела просто из коридора; к тому, как сидели наряженные в белое и розовое или темно-синее эти опрятные ладные девочки, и во всей их повадке, ритме, осанке, походке, у этих девочек Каневских было нечто такое, что примиряло (но почему?) ее с жизнью, со своей, как ни странно, жизнью, и ей казалось в эти минуты, что и Лешенька, он тоже должен будет жить среди таких, более тонких, чем она сама, людей. Более тонких, да.
И что это обязательно с ним случится.
Иногда она даже начинала радостно плакать от этой мысли.
Совсем другим было отношение Светланы Ивановны к Дане. В нем она чувствовала какую-то тяжелую, глубокую тайну. Он что-то всегда не договаривал, и это казалось правильным – он всегда как бы оставлял свободное поле, как в шахматах, куда можно поставить фигуру, и она, ничего не понимавшая в шахматах, это любила.
Словом, Зайтаг была как бы захвачена в плен этой семьей, с одной стороны, поневоле, а с другой, вполне добровольно, и это ей нравилось. Никаких других соседей она не хотела и не могла себе представить, но дело, в конце концов, было даже не только в этом. Она прекрасно знала, оставаясь во фронтовой Москве, что происходит с эвакуированными, когда они возвращаются, – об этом было множество рассказов и в метро, и на трамвайной остановке, и в очередях, – люди, возвращаясь в свой дом, заставали в своих квартирах совсем других жильцов, а поскольку жить этим вернувшимся было негде, просто-напросто негде переночевать, голову преклонить, они хватали первый попавшийся ордер, с первым попавшимся адресом и очень часто отправлялись в длинные деревянные бараки, которые росли по окраинам Москвы как грибы – коридорная система, кухня на десять хозяек, сортир на улице, и было не совсем понятно, почему люди, не испугавшиеся Гитлера, а они все, безусловно, уже были в чем-то герои, потому что не подчинились его воле, работали в тылу, приближали будущую победу, не отдали ему Москву – почему они должны были так нелепо, так подло проиграть свою личную, обычную, самую главную и простую жизнь?
Причин для ее борьбы, одним словом, было много, но объяснить их она, по обыкновению, не умела и просто продолжала молчать.
Меж тем те разговоры, которые вели в эти душевные вечера под разведенный спирт между собой Куркотин и Мякинин, когда они наконец переключались с ее интересной персоны на какие-то более общие темы – были просто поразительны. Зайтаг порой не знала, куда деваться, слушая их, – было и боязно, и странно, и даже до ужаса нехорошо, казалось, что сейчас войдут в дверь и всех арестуют. Но никто не входил и разговоры продолжались.
Дело в том, что Куркотин, будучи убежденным коммунистом, когда-то учился с детским писателем Мякининым в одной Городецкой гимназии (Городец был где-то на Волге, но выше, чем Чистополь) – и вот это их гимназическое братство или общее детство делало их отношения другими, чем обычно, – это был какой-то адский сплав ненависти и нежности, какого она раньше в мужчинах не знала.
Куркотин был убежденный коммунист, секретарь партячейки в Союзе писателей и, больше того, каждую неделю организовывал в Парке культуры «митинг антифашистов», то есть начиная с понедельника он звонил разным поэтам, писателям и критикам, уговаривая, заставляя, а порой просто принуждая их разными способами выступить в Парке культуры с докладом в следующее воскресенье.
– Ну хорошо, не доклад, не доклад, прочти стихи, – кричал он кому-то в трубку, однажды Зайтаг застала у него дома такой разговор. – Это будет твое участие в битве с фашизмом! Нет, я не шучу. Прочти просто стихи, о родине, о матери. О России. Что значит, у тебя нет о России? Ну что ты за странный человек, Леша!
– Вот мерзавцы! – говорил он, бросив в изнеможении трубку. – Сидят в тылу, в Москве, а прочесть стихи на митинге не могут! Ну что мне, в ЦК на них жаловаться?
– Ну кому нужны эти твои сборища в Парке культуры, Сережа? – мягко спрашивал Мякинин, наливая себе вторые полстакана. – Для галочки? Для парторганизации Союза советских бумагомарак? Это стыдно.
– А народ ходит! – не соглашался Куркотин. – Слышишь меня? Приходят разные люди, простые москвичи… Стоят и слушают… Вот выступил Сурков, простые, ясные стихи. Завтра я выступаю. О героическом начале в русской культуре. Я не понимаю, ты что, считаешь, это не нужно? Каждый вносит свой вклад, я пишу брошюру, кто-то выехал во фронтовую газету. Что в этом плохого?
– Все это видимость… – брезгливо говорил Мякинин. – Показуха. Ты же сам знаешь, Сережа.
– Ничего я не знаю! – кипятился Куркотин.
– Знаешь, знаешь… Просто прикидываешься.
И Мякинин заговорил вдруг совершенно о другом, не о митинге. Он говорил о том, что в прошлый раз – имея в виду, конечно, войну 1914 года, – мы провалились со своим патриотизмом в страшную бездонную яму, из которой пришлось потом долго вылезать, и где гарантия, что и сейчас мы в нее не провалимся, и что еще важно – сейчас, говорил Мякинин, прихлебывая вместе со спиртом горячий чай, – сейчас коммунизм до очевидности сидит целиком на
– То есть ты взираешь на эту битву с высоты, так сказать, птичьего полета? – мягко спросил Куркотин. – Как третейский судья?
– Ну не совсем, – сказал Мякинин и быстро посмотрел на Зайтаг. – Да, по внешности коммунизм пользуется теми же приемами, что и фашизм, но по идейному содержанию фашизм и коммунизм противопоставлены: цель фашизма – государство, цель коммунизма – личность.
– По крайней мере, формальная цель, – с каким-то внутренним сомнением добавил Мякинин. – Ну и кроме того, – продолжал он, поскольку Зайтаг смотрела на него во все глаза и хотелось сказать еще что-то обескураживающе-умное, – тут еще такая история, мой старый школьный товарищ… Когда-то смешные стороны немецкого национального характера теперь складываются как ненавистный образ врага. Но я становлюсь на немецкую позицию и представляю себе, как они нас презирают за бедность, беспорядок и грязь. И хочется им утереть нос. Понимаешь?
– Это я понимаю, – сказал Куркотин. Поразительно, как этот скучный человек вдруг становится другим в разговоре со своим старым гимназическим приятелем, думала Зайтаг. Как он себя сдерживает или, наоборот, приподнимает, что ли. Встает на цыпочки. Это-то я понимаю. Я не понимаю другого: неужели ты и впрямь не веришь в силу и искренность этого вспыхнувшего в народе патриотизма?
– Да, наверное… Наверное… – отвечал Мякинин, глядя куда-то внутрь себя. – Люди действительно заметно изменились к лучшему. Всех будто бы объединяет страх за родину. Это возвращение к живой, а не наигранной родине и действует так целительно. Да, это хорошо, что пробудилось это чувство родины, но с другой стороны, это последнее, что отдает «очарованный странник» своему господину. Помнишь у Лескова, как он даже в монастыре попал на конюшню. Так и сейчас, кто-то воспользуется слепой патриотической силой, а самого патриота пошлет на конюшню.
– Ну знаешь… – недовольно пробурчал Куркотин, но тут же мягко перевел разговор на другую тему.
…Зайтаг ничего не читала из произведений Мякинина, только слышала его фамилию. Для работника библиотеки это было странно, и она этого стыдилась и боялась, что гость спросит, что она у него читала. Но он не спрашивал. Со слов Куркотина ей было известно, что в жизни большой советский писатель Мякинин устроен очень хорошо – у него квартира в Лаврушинском переулке, дача в Дунине, молодая жена Вера, в которой он души не чает, машина с шофером и много чего еще – работа в Информбюро, паек и так далее. То есть и по разговору, смелому и свободному, и по положению, и по обстоятельствам даже личной жизни это был счастливый, блестящий советский аристократ. Но это почему-то не вызывало у нее никакого раздражения. Он ей нравился. Ей нравилось, что он говорит.
– Да, и еще, – сказал Мякинин напоследок. – Вот говорят, что немцы придут и восстановят церковь, всякое такое. Нет. Я думаю, что при победителях-большевиках мне православный бог ближе, пусть и такой вот, гонимый, чем старый кумир, восстановленный немцами.
На что Куркотин только недоуменно пожал плечами.
Недовольные друг другом, они прощались.
Мякинина внизу ждал шофер, у него был пропуск, потому что он писал сводки об урожае, дожде и других погодных явлениях для Информбюро, а Куркотин ворчал на нее:
– Ладно уж, оставайтесь, что с вас взять, а то комендантский час, – и она ложилась на диванчик, а Лешенька на кухне на раскладушке.
Эти длинные, наполненные разговорами вечера были ей для чего-то нужны. Не для того, чтобы спрятаться от милиционера или вообще убежать от действительности, – от нее нельзя было убежать в те дни. И не для того, чтобы «пересидеть» или «переждать», а для того, чтобы попасть в этот волшебный круг света, отбрасываемый голой лампочкой, и в эту интонацию бесконечно длящегося спора, который был ей очень дорог, и в атмосферу бескорыстного доброжелательства, которая ее окружала.
Но в сентябре сорок третьего года из эвакуации вернулась Рина Иосифовна Куркотина с мамой и Любочкой. И эти вечера в жизни Зайтаг, конечно же, прекратились. Ей было неудобно его спрашивать, а сам Куркотин эту тему не поднимал. А потом просто перестал приходить в библиотеку.
В Москве началась совсем другая жизнь.
И нужно было к ней привыкать.
Когда Рина Иосифовна вошла в свою квартиру, она ахнула – все здесь было переставлено, перевернуто вверх дном, потолок был залит, канализация не работала, электричество работало через пень-колоду, сломанная мебель стояла по углам, кухню нужно было отмывать неделю.
Конечно, она была счастлива, что попала домой, но иногда, не выдерживая физического и морального напряжения, тихонько плакала.
Куркотин ничего не замечал. Он гудел, довольный:
– Отцвели! Уж давно! Хризантемы в саду!
Не желая отставать от других, Рина Иосифовна записалась в добровольный санитарный отряд своего района, дежурила вместе со всеми по ночам, ожидая бомбежек, распределяла бинты, вату, шприцы по санитарным пакетам, мыла коридоры воинской части, даже ходила на плац маршировать, но бомбежек не было, не нужны были уже и ночные дежурства, люди перестали спускаться ночью в метро, жизнь налаживалась.
Однажды поздней весной сорок четвертого года Рина Куркотина шла по Сущевскому валу и решила наломать в ближайшем дворе сирени, уж очень пышная расцвела в том июне сирень, и ей захотелось поставить ее в круглую стеклянную банку на свежей скатерти.
Она начала ломать, как вдруг к ней подошел милиционер и с интересом спросил, что же она делает.
Она с трудом объяснила.
– Но здесь же тоже люди живут, – весомо сказал он. – Вы не хулиганьте, гражданочка.
– Да я вроде не хулиганка, – сказала она несмело.
– Привыкайте к мирной жизни, – просто сказал он и взял под козырек. – Пора.
Одну ветку он все же разрешил взять.
…Все это было весной сорок третьего, а осенью того же года Куркотин пришел в библиотеку и, отозвав Зайтаг в сторону, сурово поговорил с ней о Лешеньке.
– Сколько он еще должен работать на заводе? – спросил он ее. – Как ваше мнение?
– Я не знаю, – растерялась она.
– Я думаю, что он должен возвращаться в школу. Причем не просто в школу, а туда, где он сможет подготовиться в институт.
Так Лешенька той же осенью сорок третьего попал в образцовую школу имени Горького возле Савеловского вокзала.
Вообще-то жизнь была очень трудная.
Но все же Зайтаг казалось, что постепенно появляется вновь какой-то свет. Какая-то тяга вперед.
Единственное, что ее почему-то по-настоящему расстроило – это встреча с писателем Мякининым и его молодой женой Верой на улице – кажется, на улице Горького это было, возле Елисеевского, уже в феврале сорок пятого.
Она вдруг увидела его большую, до боли знакомую черную бороду, его ушанку, валенки, увидела рядом незнакомое молодое и прекрасное женское лицо, и ей страшно захотелось броситься, обнять, поцеловать, сказать им что-то легкое и необязательное.
Но он ее не узнал.
Он прошел мимо, ласково и властно сжимая руку своей жены.
И даже не посмотрел в ее сторону.
В понедельник, часов в девять утра, позвонила секретарша директора по внутреннему телефону.
Сказала, что Грибанов ее ждет, и попросила зайти поскорей.
Марина сначала оглядела себя в зеркало, даже подвела губы помадой, а потом уже быстро пошла в другой корпус. Вообще все это было довольно необычно.
«Что ж такое-то?» – думала она, немного волнуясь.
Директор никого старался по пустякам не дергать, сам вечно торчал в зарубежных командировках или на «всесоюзных симпозиумах»: в Тбилиси, в Таллине, в Ташкенте и в других прекрасных местах, вообще был мужик понятливый и толковый, старался выстроить все рабочие процедуры таким образом, чтобы свое личное участие свести к минимуму. Может, что-то случилось в ее лаборатории, а она не в курсе?
Грибанов сидел за столом в длинном кабинете, задумчиво глядя в окно и прихлебывая чай из тонкой чашки.
– Марина… – сказал он и ласково кивнул. – Да вы садитесь, садитесь. Тут такое дело. Звонили нам из Кремля. Дали задание. Для нашего скромного учреждения случай, если честно, совершенно небывалый. Минуя министерство! И я подумал… знаете, я не хочу в данном случае формальностей. Пусть будет один, но надежный исполнитель. Тот, в котором я полностью уверен, как в себе.
Марина покраснела.
– Спасибо, Матвей Игнатьевич… – прошептала она.
– Прежде чем благодарить, вы ознакомьтесь. Может, откажетесь еще.
Папка была самая обычная. Скучная, канцелярская, желтая картонная папка с тесемками. В ней могло поместиться хоть сто листов, хоть двести, а лежала сиротливо лишь пара страниц. Текст был совершенно безграмотный с технологической точки зрения. Но само задание изложено внятно, пугал только срок.
– Но… я не могу вам обещать, что вот в эти сроки можно уложиться… – тихо пробормотала она.
– А обещать ничего не надо, – холодно улыбнулся директор. – Надо просто сделать. Ну если не получится в срок – тогда уже и будем думать. Но желательно постараться. Все-таки ЦК. Не каждый день такое.
Кивнув, она вышла из кабинета, спустилась по крутой лестнице в подземный переход. Почти побежала в свой корпус, снова поднялась на высокий пятый и быстро зашла в свой кабинет, плотно прикрыв дверь.
Кабинетик был не чета директорскому, крошечный, походил на монастырскую келью. Под потолком в четыре метра висела сильно помутневшая от времени люстра.
Она стала читать документ уже совсем внимательно, перечитывая каждую фразу по несколько раз.
«С учетом сложной международной обстановки…», о господи.
«Вызывают идеологические нарекания у рядовых коммунистов…»
«Символ советского государства и марксистко-ленинского учения…» А, ну да, вот. Ткань. Артикул номер такой-то. Краситель. Она открыла телефонный справочник и набрала номер. Это был не директор комбината, а главный инженер, женщина. Директор был рохля, мало что в производстве вообще понимал. А вот главного инженера она хорошо знала.
– Маргарита Алексеевна? – для верности переспросила Марина. – Да-да, это я. Ну, ты уже знаешь? Да, я к тебе хочу приехать. Прямо сейчас, можно?
Она взяла сумку, накинула плащ и поехала на комбинат имени Свердлова.
Он располагался на Большой Саввинской набережной. Марина проехала одну остановку на троллейбусе и дальше пошла пешком, мимо парка имени Мандельштама и Большой Пироговской улицы, Девичьего поля, потом по Большому Труженикову переулку, а потом уже и главный вход появлялся из-за угла. Идти было от метро всего минут пятнадцать, и вот она шла и получала удовольствие от ранней осени, которую больше всего любила в Москве. Когда арбузы и яблоки продают прямо на улице, в деревянных длинных лотках, когда прохладно и солнечно, мягкий воздух как бы обволакивает лицо и почему-то всегда немного грустно, – но она шла и думала о задании, только о нем.
У государства был государственный флаг. И он, судя по письму (в письме, правда, не было никакой подписи, никаких вообще сведений о том, кто его написал, просто текст и исходящий номер), так вот, судя по письму, этот флаг старился и изнашивался слишком быстро.
Особенно быстро он выцветал за рубежами нашей родины. На наших посольствах везде висели алые флаги, а тут такая незадача.
Давно уже делали его из искусственных волокон, но эти волокна почему-то не держали краситель. Под жарким латиноамериканским, или египетским, или кубинским небом, где-нибудь в Гвинее-Бисау или Венесуэле флаг вообще очень быстро выцветал и превращался в трудноразличимую полуоранжевую тряпку. С обратной стороны он начинал просвечивать, и серп с молотом виднелись в зеркальном изображении, что нехорошо, потому что напоминает всем известный с детства фашистский знак (об этом в письме речи не было, но она знала, разговоры по институту шли давно). Наконец, если шел дождь или тропический ливень, то на всех полушариях планеты Земля, выше и ниже экватора, он превращал советский государственный флаг в какое-то взлохмаченное решето. Это было совсем плохо.
И еще это было странно! Потому что, как шепнул ей Грибанов, провожая до приемной, флаги других стран, «даже совсем слаборазвитых», погоду-то держали прекрасно!
Марина шла от проходной комбината имени Свердлова к административному корпусу мимо длинного-длинного старого кирпичного здания. Все московские мануфактуры были еще дореволюционные, созданные купцами, русскими и нерусскими, еще в девятнадцатом веке, а то и раньше, это ей объяснял когда-то Константин Иванович Берг, когда она только-только поступила в лабораторию на должность младшего научного сотрудника, и она даже сначала ему не верила, старому русскому немцу, хотя что-то подобное сама слышала в институте.
Оказалось, что да, таки все они. Практически все московские фабрики и заводы были построены еще при царе.
Она шла вдоль старой кирпичной кладки – кругом была фабричная готика: чугунные лестницы и столбы внутри огромных вместительных зданий, высокие окна, узоры из кирпича. Теперь-то то она понимала, что купцы строили надолго, потому что хотели оставить все своим внукам. Но не вышло.
Марина вдруг поняла, что простого ответа задачка о флаге не имеет.
Маргарита Алексеевна, главный инженер, женщина лет пятидесяти, с пучком на затылке, с лицом, уставшим от перевыполнения планов, разговаривала по телефону, но когда Марина вошла, трубку сразу повесила.
Она тяжело взглянула на Марину.
– Ну что ты так смотришь, Рита? – сказала Марина осторожно. – Давай поговорим сначала. Что ты переживаешь, может, ничего страшного не происходит, надо просто понять?
– Давай поговорим, – с тихим отчаянием сказала главный инженер комбината имени Свердлова. – Но ты просто не понимаешь, Марин, я же член партии.
– И что с того?
Рита вздохнула.
– Директор три раза уже ко мне прибегал. Ходил тут, шагами кабинет вымеривал, орал, валидол пил. Потом пришел парторг, сказал, что будет закрытое партбюро.
– Партбюро тут чем поможет?
– Марина, я тебе просто обрисовываю картину.
За окном внезапно заиграла музыка. На фабричных дворах всегда кто-то включал репродуктор. Главный инженер с грохотом закрыла окно. «Мы с тобой два берега у одной реки». Исполняет Людмила Зыкина.
Сели за стол, начали разбираться.
Государственные флаги делали всегда по двум артикулам ткани – по обычному и по специальному.
Но дело в том, что новая гэдээровская машина не брала малый метраж, она была рассчитана на советские масштабы, делалась под заказ.
А специальный артикул, с повышенной светопрочностью и так далее – он был очень дорогой. Он выпускался малыми партиями. Марина и главный инженер спустились в цех и посмотрели на новую машину.
Ее только что купили, а старую, довоенную, тоже немецкую, которая честно отслужила производству тридцать лет, а могла бы еще тридцать и еще тридцать, – ту взяли и выбросили. Не передали другому производству, не сохранили на всякий случай, не поставили на склад, а честно разобрали на винтики и корпус сдали в утиль. Ткань на флаги стали делать по обычному артикулу.
Про зарубежные государства с их тропическими ливнями и пятидесятиградусной жарой как-то не подумали.
– А зачем вы ее выбросили-то, старую машину? Ну поставили бы где-то в сторонке, что у вас, места мало?
– Ну выбросили мы, выбросили, – чуть не плача, сказала главный инженер. И добавила с отчаянием: – Ну придумай что-нибудь, а? Ну я тебя прошу.
Они вдвоем сидели почти до ночи, перебирая варианты.
– Ладно… – вдруг сказала Марина. – Дай-ка мне образец домой, я подумаю в тишине.
Маргарита Алексеевна чертыхнулась, позвонила кому-то, и прямо на проходную им принесли рулон ткани, завернутый в бумагу.
Шофер остановился возле «Парка культуры» и Марина, сжимая в руках этот рулон, спустилась в почти уже ночное метро. А главный инженер поехала дальше, в свою новую квартиру в Черемушках.
Марина оглянулась, стоя на эскалаторе.
Еще со студенческих времен ей интересно было разглядывать московскую толпу. Например, ранним утром, когда она вместе со всеми ехала на работу, это была плотная, густая толпа мужиков средних лет и старше. Все они, как близнецы-братья, были одеты в пиджаки, с галстуком или без, отутюженные брюки, крепкие ботинки, в руках держали газету или сверток с обедом, шаг у них был плотный, это была армия, только мирная. Мужики в пиджаках шли, даже не обращая внимания друг на друга, не понимая, насколько они все похожи. Заводы, фабрики, цеха, институты, лаборатории, строительные тресты и хладокомбинаты – все они были здесь: токари пятого и четвертого разряда, завлабы и мастера, завмаги и завсклады, инженеры и бетонщики, младшие и старшие научные сотрудники, иногда даже с горделивыми значками в лацканах пиджаков. Кто-то гордился ромбиком МГУ, кто-то не снимая носил значок отличника соцсоревнования. Бритые затылки, тяжелые или высокие лбы, иногда копна волос по новой моде, очки, спокойные взгляды. Всех их раздражало только одно: необходимость ехать в давке, тесноте, но они привыкли и переносили это по видимости спокойно. Женщинам уступали место, пытались подвинуться, шутили вежливо. От этой рабочей утренней толпы исходила странная двойная энергия: энергия мужской силы и энергия покорности судьбе – казалось, этих людей нельзя ни отвлечь, ни разбудить, ни остановить. Они шли, как римские легионы в кино, как солдаты на войну, шаркая в такт подошвами, переставляя ноги в одном, твердом и завороженном ритме.
Если ей случалось ехать попозже, часов в двенадцать, в час дня – метро, разумеется, сильно менялось.
Было тут, конечно, немало приезжих, командировочных с чемоданчиками или транзитных, они нервно спрашивали, как проехать до аэровокзала, где пересаживаться, но было много и всякой довольно интересной публики. Например, московские домохозяйки ехали за покупками или пройтись по магазинам.
Это тоже была толпа, хотя и не такая многочисленная – одеты вдумчиво, по моде, лица как бы будничные, озабоченные, но глаза тщательно подведены, губы накрашены, осенью в модных плащиках, летом в легких сарафанах, зимой в шубках, – еще в студенчестве она приглядывалась к ним с любопытством и легким раздражением. Ей было интересно, какие они, московские дамы, а они все были разные, но все ехали деловито, расходились по магазинам и парикмахерским, ателье и портнихам, по своим врачам и закрытым поликлиникам. Легкий запах духов висел в вагоне, легкий воздух жизни прочной, сладкой, по крайней мере обустроенной, о которой она могла только мечтать, когда была студенткой. А вот теперь она и сама так жила, хотя нет, была рабочей лошадкой, в двенадцать и в час позволить себе ГУМ и ЦУМ не могла, не могла и заглянуть к знакомой продавщице, чтобы узнать, что завезли, времени ни на что не хватало. А с другой стороны, тоже могла заказать платье из последней коллекции на Кузнецком мосту, как работник Минлегпрома, и делала это, и даже не один раз, и оба раза платья были замечательные, из очень хорошего материала.
Когда одинокой студенткой она возвращалась домой из консерватории или из Большого театра (как-то научилась ловить эти билеты на галерку или приставные, чтобы потом углядеть свободное кресло и пересесть в антракте прямо в партер, рядом с какими-нибудь генералами, иностранцами или солидными дядьками) или когда они с Симой возвращались поздно из гостей, оставляя Леву на няньку, она изучала московскую толпу снова и снова. Эта, вечерняя толпа была совсем другой – много парочек, таких же, как они с Симой, почти все эти люди возвращались с концертов, из театра и кино и даже из ресторанов и кафе. В них не было ни тени угрюмости, дамы были навеселе, порой хохотали, мужчины улыбались, стараясь сдержать смех. В вагоне витали пары алкоголя, легкой гульбы, остатки праздника, тень флирта, а порой и глубокой влюбленности. Таких она замечала сразу, они не отрывали друг от друга глаза, немного стесняясь, держались за руки и целовались украдкой, они как будто излучали свет, и все остальные, пораженные, или пристыженные, или раздраженные этим светом, старались смотреть в другую сторону – туда, где народ был попроще, попьянее. А некоторые пассажиры ехали с усталыми лицами, город накладывал на них свою печать, особенно это бросалось в глаза зимой, она всегда замечала среди оживленных, веселых людей вот таких совсем уставших или уставившихся в одну точку, рассеянно и раздраженно переводящих глаза с одной парочки на другую. И становилось понятно, что весь этот праздник, и пары алкоголя, и шарфики, и накрашенные лица, и оживление мужчин, и шумные, бурные братанья после какого-нибудь юбилея или свадьбы – все это сейчас утонет в глухом шуме, в темноте, растворится в главной городской субстанции – грохочущей пустоте.
Вот и теперь…
Да, уже наступило время одиночек. Время таких, как она, пугливо возвращающихся в неурочный час.
Она пересела поближе к какой-то женщине – так ей было спокойней – и стала смотреть на ее платье, пытаясь понять, что это за материал.
Когда она стала работать, это сделалось для нее привычкой или даже какой-то манией.
Она приглядывалась к материалу, ей мучительно хотелось потрогать даже на незнакомых, чтобы убедиться, права она или нет: шелк, бархат, хлопок, синтетика, наша или не наша ткань, дорогая или обычная. Она заходила в любой магазин «Ткани» (их открывалось все больше и больше в городе, с распространением швейных машинок, доступных и хороших, народ стал все больше шить сам), заходила и просто смотрела на ассортимент, щупала новые образцы, разговаривала с продавщицами, смотрела артикулы, запоминала новые для нее названия – ей просто было интересно. В пресненском универмаге ее уже знали, рассказывали охотно, что есть и чего нет, в других приглядывались, не понимая ее любопытства, и получалось так, что весь мир для нее состоял из тканей. Собственно, он и сам был тканью, прозрачной и плотной, шелковистой и ворсистой, теплой и холодной, синтетической и органической. Но для ткани нужен был краситель, чтобы придать ей тот или иной цвет, сделать ее яркой или приглушенной, у цвета был сезон, цвет ложился на рисунок, на набивку, цвет мог быть прочный, а мог быть, увы, недолговечный, и все это в конечном счете зависело от нее.
Пришла домой, Симы не было, он еще не вернулся еще с работы, Лева спал (нянька ушла, оставила его строго в девять, как договаривались по телефону). Быстро поела что-то, сделала чай, сдвинула все со стола в большой комнате и развернула отрез.
Это была просто ткань. Глубокий алый. На нее еще не были нашиты серп и молот, не было ничего, просто ткань, отрез.
Она провела рукой и поднесла ткань к глазам, чтобы посмотреть на свет.
Она знала структуру волокон, как они пересекаются на схематическом рисунке, знала все свойства материала, могла с закрытыми глазами написать формулу полимеров, знала, как будет реагировать ткань, если ее опустить в тот или иной раствор. Но она не знала, в чем же тут дело.
По описанию, изложенному каким-то безымянным работником ЦК партии, она понимала, что ткань не просто выцветает, она почему-то очень быстро
Марина аккуратно все сложила и стала дожидаться мужа, готовить ему ужин.
Никогда бы она не подумала, представляя свою будущую жизнь, что станет колдовать с красителями в таких масштабах, в масштабах такой огромной страны, на всех шелковых комбинатах, от Ленинабада до Гомеля, что именно от нее будет зависеть оттенок или отлив всех цветов – от глубокого синего до легкомысленной бирюзы, от белого легкого светлого до плотного платинового, от черного синеватого до черного глухого, на всех видах одежды, от чулок и детских ползунков до строгих мужских костюмов. И, понятное дело, ей хотелось все время трогать и трогать эту ткань, щупать ее и мять, на всех, даже на случайных прохожих, но она себя сдерживала…
Ведь работа в красильном цеху была самой вредной, красильные ванны издавали тяжелый запах, работницам давали бесплатное молоко «за вредность» (у них в институте тоже давали каждый день по бутылке молока, которую она аккуратно тащила с работы домой). Да, им давали молоко, признавая особую опасность этой работы для здоровья, для женского в том числе. И правда, это была нехорошая, тяжелая работа, особенно на старых, еще дореволюционных станках, а такие стояли на фабриках повсеместно, во время войны их вывозили в эвакуацию, потом возвращали назад. И Марина тоже работала со старыми, еще дореволюционными машинами, в которые наливалась страшно пахнущая жидкость, заливался краситель. На лица всех этих женщин, красильщиц, смотреть было тяжело. Горький хлеб, это она быстро поняла, когда после института проработала несколько месяцев сначала мастером, потом начальником смены. Ее хотели уже двигать в начальники цеха – ну да, молодая, перспективная, главный инженер отпускал ее с неохотой, под большим давлением, скрепя сердце, ему не хотелось ее отпускать – оттуда, с докукинской фабрики. Фабрика была старая, стояла на Яузе, все мануфактуры московские стояли на реке, сливая туда тяжелую горячую отработанную воду.
Ездить туда, в Докукино, было долго, муторно, с тремя пересадками, но она ездила спокойно, знала, что все будет хорошо, с тех пор как вышла замуж и забеременела. И верно, все налаживалось, устраивалось, такое наступило время в ее жизни. И Сима, ее муж, договорился, перевел ее в институт из вредного цеха, «тебе надо в науку, у тебя светлая голова», ну и потому что ожидался ребенок, зачем ей вредный цех. И вот она стала ездить на улицу Тимура Фрунзе – а там было совсем другое дело, хотя лестница высокая на пятый этаж, крутая лестница, дореволюционная, и она, поднимаясь каждое утро в лабораторию, ощущала легкий страх, что задохнется, старалась не торопиться, ощущала толчки в животе, живое внутри и понимала, что главное – дотерпеть, дожить спокойно до нужного срока, остальное приложится. Да, да, да, все уже случилось, все самое главное с ней уже случилось.
Когда она родила Леву, ей начал сниться сон – она с мамой на поле, ей самой не больше пяти лет, мама еще молодая. Мама собирает щавель, а Марина вприпрыжку бежит по цветущему полю. И она кричит: «Мама, мама, почему мне так легко?» Мама Матрена отвечает довольным, присущим только ей негромким, грудным смехом. Сон отличается от яви только полетом (она хорошо это помнила). Во сне она не бежала, а летала над полем. Касалась земли одной ногой и долго парила над цветами, потом касалась другой ногой, отталкивалась и снова летала над полем.
Она летала, например, над церковью Ильи Пророка – церковь заново открыли после войны и даже позолотили заново купол и вернули крест и колокол. И вот Марина летала над куполом, поражаясь тому, как высоко она летит над деревней, над другими деревнями, над лесом, как близко от купола висят облака, как блестит река вдалеке, и все было бы хорошо, если бы не эта птица.
Птица подлетала к ней близко и молча смотрела ей в глаза.
Она облетала птицу сверху и снизу и, хохоча, оставляла ее одну, но птица снова оказывалась рядом.
Птица была черная, не очень приметная, не ласточка и не грач, не ворона, не галка, просто большая черная птица. Марина иногда видела небольших местных ястребов, высматривавших сверху полевых мышей или зайцев, – но нет, это была не та порода, птица была ровная со всех сторон, странно круглая, и смотрела прямо, нейтрально, желтым глазом над серым клювом, словно пытаясь заглянуть ей, Марине, прямо в глаза.
От этого она просыпалась со страхом, проверяла Леву и снова засыпала, чтобы попасть в тот же сон и летать.
Эти походы в поле вокруг Старых Лазинок, где они тогда жили, это было хорошее воспоминание, поле поражало ее, тогда совсем маленькую девочку, гулким и жарким колыханием воздуха над травой, над скошенными цветами. Но бывали и другие воспоминания: однажды они в лесу, с мамой и сестрой, наткнулись на поляну лесной клубники и начали ее есть. Мама опять смеялась своим грудным смехом, и Марина смеялась тоже, досыта наелась и потом потеряла сознание, клубнику ей было нельзя, аллергия, стала задыхаться, горло опухло, свет помутился, воздух поплыл, и мама бежала, неся ее на руках, и прибежала в фельдшерский пункт чуть живая.
Ничего страшного тогда не случилось.
Но где же и когда она видела эту птицу?
Когда Марина вышла замуж за Симу и переехала к нему жить, выяснилось, что у них в доме на Кропоткинской нет горячей воды, мыться все ходят в баню в Большом Афанасьевском переулке.
Воду, конечно, грели на кухне, белье стирали в тазике, ребенка купали в маленькой ванночке, можно было и самим слегка пополоскаться, если уж припекло, но в целом жизнь была такая, как у многих – пол-Москвы жили еще в бараках, в частных деревянных домах, воду таскали из колонок ведрами. У них-то в доме все-таки был водопровод, у других и этого не было. Газовые колонки тоже ставили постепенно, не сразу, для этого нужно было прокладывать газ к дому, и хотя их дом был в самом центре Москвы, на Кропоткинской, откуда хорошо был виден Кремль, рядом находился Музей изобразительных искусств, а мыться все равно приходилось в бане. В общежитии текстильного института на Донском проезде горячая вода, например, все-таки была, хотя и с перебоями.
Это нисколько ее не смущало, она выросла в Спас-Деменске, где горячей воды не было отродясь, воду таскали из колодца. Рядом, на Кропоткинской, располагался огромный открытый бассейн «Москва», выпускавший пар в небо, даже в мороз он работал, там, в конце концов, даже зимой можно было ополоснуться в горячем душе. Подумаешь, какие дела, полгорода пользовались общественными туалетами, банями, умывальнями, такие общественные умывальни, например, были в подземных переходах под Арбатом и Садовым кольцом, и нетерпеливые жители коммуналок по утрам, не дождавшись своей очереди в единственный на двадцать комнат туалет, бежали сюда, в тапочках и с полотенцами, это ей даже нравилось, люди перекрикивались, фыркали, шутили, да ладно, подумаешь, так даже лучше, даже лучше. И в бане, в женском отделении, где поначалу ей было не то чтобы совсем уютно, среди этих голых и очень разных тел, и взглядов искоса, и жутко стыдных разговоров, она вдруг поймала на себе чей-то взгляд, какой-то дамы в простынке, и та сказала тихо: повезло с фигурой, цени. И она стала ходить туда уже смелее, ей казалось, что эта добрая фраза – она как будто ее пропуск в женскую жизнь, и теперь можно быть спокойной. Нет, ничего не смущало ее на Кропоткинской, в этом милом домике с галереей, с балконом, как называли ее жильцы, галерея была на втором этаже, проходная, надо было подняться по лестнице, пройти по ней, потом позвонить в свою дверь. Но хоть галерея и была проходная, на ней всегда кто-то сидел, дышал, курил, висели веревки с бельем, стояли старые стулья, старые велосипеды, банки и ведра, это был кусочек жилья, вынесенный из дома. Таких старых домов было в Москве много, очень много, их еще не успели снести и не успели построить новых – и продолжали в них жить.
Москву она узнавала как бы заново, хотя до замужества прожила здесь целых пять институтских лет и все это уже как будто видела – и улицу Горького, и Кремль, и Парк культуры, и Большой театр, и ВДНХ, и бульвары, но все эти годы она была пришельцем, словно с другой планеты, и ей гораздо лучше было в какой-то своей скорлупке, на своей территории, огороженной и защищенной – в общежитии за книжкой, в гулком и светлом спортзале, где она проводила на гимнастических снарядах целые часы, оттачивая на козле соскок и на брусьях подъем. Она была ловкая, сильная, от природы гибкая, и третий спортивный разряд, который ей дали после участия в институтских соревнованиях, скоро превратился во второй, а потом в первый. Так недалеко было и до кандидата в мастера спорта, тренер грозился выставить на всероссийские, и она волновалась и тренировалась допоздна, пока девчонки гуляли по вечерней Москве.
Ей особо не в чем было гулять по вечерней Москве, три года она проходила в одной юбке, пока подружка по комнате Любка Синицына, которая обшивала и себя, и пол-общежития, не сшила ей вторую юбку и пару кофточек в придачу.
Такой подход к жизни не мешал ей быть завсегдатаем театров, Большого и Станиславского, она любила оперу и балет, замирала от счастья в консерватории. Дешевые билеты были, слава богу, и там, и там, и там, ей хватало, прожить без ужина и без завтрака – для ее легкого тела было не проблемой, но вот молодые ребята ни в консерватории, ни в Большом театре не встречались, подходили знакомиться какие-то совсем старые, по ее понятиям, люди, и она их отшивала. Молодые и красивые были в каких-то других местах, но она об этом вообще не думала.
Все это время Москва не становилась для нее ближе – она видела эти улицы, эти дома, она много раз ходила на танцы в Зеленый театр в Парк культуры, на ВДНХ, когда была хорошая погода. Но люди, живущие здесь, были по-прежнему от нее далеки, как инопланетяне из научно-фантастического романа, кроме, конечно, своих, общежитских.
Как-то раз она пришла на Плющиху к дальней родственнице, к троюродной маминой сестре тете Тане, с письмом от матери. Тетя Таня жила в большой, даже огромной комнате. И у них была еще вторая, там как раз обедали, в этой второй. Прочитав письмо, тетя Таня сухо поблагодарила, налила только чаю, Марина смотрела, как они с мужем чинно едят борщ, угощают друг друга селедочкой и котлетами, досидела до конца и, сказав радостное «спасибо» в ответ на предложение заходить почаще, выскочила на лестницу как ошпаренная. Возможно, тетя Таня подумала, что она хочет снять у них угол, комнату, усложнить их налаженный быт, но у нее и в мыслях этого не было, в общежитии ей было хорошо. Нет, такая Москва ей не нравилась, она была чужой – от нее хотелось убежать и спрятаться.
Везде, кроме общежития, спортзала, консерватории, Большого, библиотеки и учебных аудиторий, ей было как-то не так, неловко и неуютно. Иногда ее навещал муж сестры, видный мужчина, офицер, широкоплечий, радушный Вадька, но, навещая, тоже имел какие-то виды, скорее всего хотел пристроить ее к какому-нибудь своему товарищу, соученику. Приглашал на пиво, на прогулку, вместе с такими же, плечистыми и в погонах, взрослыми мужиками, хотел выдать замуж, что ли. Ей это не нравилось, никто, ни один человек в мире не мог, не имел права, не должен был ни за что покуситься на открывшуюся ей здесь, в Москве, ее свободу.
Это была свобода одиночества. Свобода, как во сне, когда она летала.
И как только кто-то протягивал к ней руку, чтобы эту свободу забрать, она отшатывалась.
Москва была хороша без людей – с людьми она становилась опасной или тяжелой.
Один парень, другой, третий пытались с ней знакомиться, и каждый был настойчив, назначал свидания, звал в кино, в гости, в парк. Вот третий, последний, он был спортсмен, учился в физкультурном институте, у него были синие глаза, крепкие руки, он замечательно шутил и говорил немногословно, не торопясь, гулять с ним было хорошо, целоваться тоже, но он звал ее домой, к себе на Шаболовку, все настойчивей и настойчивей, и она твердо решила и не пришла на очередную встречу, а когда он стал звонить на проходную в общежитие, просто перестала подходить к телефону, и вахтерша его грубо отшила, и больше он не звонил. Погрустила два вечера, да и все прошло.
Эта Москва – анонимная и как бы безлюдная, Москва ее одиноких бесконечных прогулок, Москва ее личных маршрутов, с которыми она ни с кем не делилась, Москва, принадлежащая только ей, – теперь она по ней даже скучала.
После замужества все изменилось.
Теперь тут все было для нее свое. Просто все абсолютно.
Теперь эта Москва ощущалась ею как одна большая, безразмерная комната, в которой она знала каждый предмет, каждую вещь, каждый пустяк. И могла бы найти этот пустяк с закрытыми глазами. Как это с ней случилось, она даже не понимала.
…В принципе, в ее НИИ абсолютно все знали, что в Пятой, секретной, лаборатории делают «невидимку», то есть зеркальную, отражающую ткань.
Технически создать такую ткань было не то чтобы очень уж сложно, гораздо сложнее была другая задача: сделать так, чтобы эта ткань не разрушалась на больших высотах, скажем при температуре минус пятьдесят, минус шестьдесят, или при движении сквозь воду, или при нагревании объекта (который должна была обтягивать эта ткань) до больших температур. Никто понятия не имел, что это за технологии.
Но о том, что в Пятой лаборатории делают «невидимку», знали все, от бухгалтерии до уборщиц.
Тем более об этом было интересно поговорить, выпив чистого спирта на клюкве.
Спирт им выдавали по нормативу, раз в месяц, на всю лабораторию – им нужно было протирать пробирки для опытов и прочее. Но, конечно, никто этим спиртом ничего не протирал. Ректификат осторожно выносили домой, настаивали на клюкве, употребляли на праздники. Пробирки протирали другим, техническим спиртом. Главное было не перепутать, клеили этикетки – «наш», «не наш».
А праздников, когда собирались всей лабораторией, было вообще-то немало. Первомай, Седьмое ноября, Новый год, День химика, Девятое мая, Восьмое марта, день рождения заведующей, вообще все дни рождения, День космонавтики тоже отмечали, Гагарин летал совсем недавно. Не то чтобы бабы так любили выпить, но посидеть потрепаться – святое дело.
Вообще это был один из моментов, который ее как бы совсем примирил с этой новой взрослой жизнью, но и поразил одновременно. Вот эта семейная обстановка в лаборатории, которая, как она понимала, была типичной для всей страны, для любого трудового коллектива, от Петропавловска до Ташкента.
Люди, случайно оказавшиеся рядом, за соседними столами, в соседних комнатах, слеплялись во что-то единое, в одну как бы семью, женщины, мужчины, неважно, все они искали друг у друга поддержки и тепла, все были «свои», ругались и ссорились, даже ненавидели, тоже как в семье – антиподов мирили, заставляли прятать свои обиды в карман. Все обо всем знали: о болезнях, о детях, о мужьях, о семейных проблемах, о квартирных делах. Порой от этих бесконечных разговоров ей становилось даже душно, они доставали ее до печенок. С другой стороны, без этих «своих», без этой странной семьи никак было не выжить: касса взаимопомощи, куда все сдавали по рублю в день зарплаты, порой выручала ее в самые трудные моменты.
Она этой взрослой жизни в «трудовом коллективе», если честно, боялась заранее, поскольку была младшей в семье, и старшие братья и сестры всегда за ней следили, всегда помогали, подсмеивались, но помогали. Она была всегда любимой, родной, маленькой, а тут – как она думала – все будет по-другому, жестче, трудней, и надо будет преодолевать. И так оно и было в первые месяцы на докукинской фабрике: кругом висели лозунги, таблицы соцсоревнований, схемы перевыполнения планов, красный кумач, надутое начальство, бесконечность работы, скудный и нищий «обеденный перерыв», противные запахи в столовой, она как раз забеременела и начался сильный токсикоз. Но и тут – она была в этом уверена – на докукинской фабрике, внутри этой казарменной фабричной жизни тоже была своя «семья». Вся страна на работе превращалась в семью, чтобы обороняться от начальства, от общей неустроенности и жесткости жизни, от злобы и ненависти, от чувства одиночества. Ей в эту «семью» поначалу не хотелось, она не понимала, как это они всё друг другу вываливают, бабы, как можно так откровенничать, не с подругами, не с родными, а с обычными сослуживицами. Но потом она поняла, какая это мощная штука, когда даже жеманную и холодную завлабораторией, члена партии, осторожную и мнительную Евдокию перемололи и заставили пить с ними спирт на клюкве, хохотать и петь песни в праздничные дни, когда колбы ставились на стол, и щедро резали докторскую, и стол застилали белой бумагой, и сидели до восьми вечера.
Да, конечно, о ткани-«невидимке» знал весь институт, но теперь, лежа в постели и пытаясь применить свойства зеркальной отражающей ткани к своей ситуации, она начинала понимать, что, возможно, все эти разговоры были лишь так, для отвода глаз, а настоящей сути исследований в Пятой лаборатории никто так и не знал.
Но все же мы попробуем, попробуем, мы должны попробовать. Она закрыла глаза – и зеркальный шар поплыл перед ее глазами; почему это был шар, она не знала. Военный спутник? легкий самолет? – возможно, но нет, она не знала его предназначения. История с зеркальной тканью началась с парашютов, парашютисты должны были прыгать на вражескую территорию, и их обнаруживали прожектора, зеркальная ткань давала им шанс. Но этот зеркальный шар, который она ясно видела перед глазами, конечно же, не был парашютом. Волшебный шар, начиненный таинственной советской техникой, он двигался над планетой, над Альпами, над Аппалачами, над Кордильерами, никем не узнанный и не понятый, мягко скользя над Мировым океаном, средоточие мирового разума и преимуществ социалистической системы. Он не был шаром-разведчиком или шпионом, он просто контролировал мир на планете Земля, не давая возникнуть неразрешимым конфликтам. Но как, как же они сделали эту ткань зеркальной, прочной, неразлагаемой, что за секрет хранился в красителях Пятой лаборатории, она силилась понять во сне и не могла, пока сама не полетела вслед за шаром, удивляясь своей скорости, и вот опять возникла эта птица, заглянула желтым глазом ей в душу, и Марина проснулась вся в холодном поту…
За пять общежитских лет она ни разу не задумалась над тем, чтобы остаться в Москве после диплома, она просто хотела попасть на огромный Смоленский шелковый комбинат по распределению, чтобы быть там поближе к родителям, к братьям, к любимому Спас-Деменску, но вышло иначе.
Преддипломную практику проходили на Трехгорке, на красильном производстве, начальником цеха там был Симон Данилович Каневский, двадцативосьмилетний инженер, с мягкой обворожительной улыбкой, немногословный, всегда в ослепительно белой рубашке и строгом галстуке.
Во время очередной установочной беседы-лекции об условиях труда и технике безопасности ему вдруг позвонили в кабинет по черному эбонитовому телефону, он коротко поговорил, извинился и вышел.
Мастер, пожилая уже, как тогда ей казалось, женщина, вдруг вздохнула и сказала: «Эх, девчонки, куда же вы смотрите, молодой, красивый, неженатый… Это ж мечта».
Девчонки застенчиво похихикали.
А она вдруг поняла его ослепительную улыбку. Вечную улыбку, которая сопровождала их группу от самого начала до самого конца практики.
Оказывается, он тоже был одинок.
Она приехала перед защитой на две недели домой в Спас-Деменск. Впереди маячил Смоленский шелковый комбинат, новый этап жизни, новое общежитие и так далее. Она валялась среди подсолнухов, загорая и наслаждаясь покоем, и вдруг вскочила, побежала в дом, взяла бумагу, ручку и написала ему письмо.
Письмо было короткое, она писала, что вы меня вряд ли помните, потому что нас на практике было много, и всех не запомнишь, а я вот все не могу забыть, как вы объяснили нам про технику безопасности, а сейчас я сижу на поле, где цветут ромашки, и вспоминаю почему-то именно этот момент. Возможно, вам захочется ответить, тогда пишите…
И дала адрес общежития.
Она пошла на почту и отправила письмо на адрес Трехгорки. Даже не верила, что дойдет. Но оно дошло.
Когда она вернулась из Спаса, на вахте уже лежал конверт от него. Он пришел и оставил ей записку. В записке был его телефон.
Так она впервые пришла на Кропоткинскую.
В ЗАГСе, когда оба писали заявление, она заглянула ему через плечо и спросила:
– Сима, ты что – еврей?
Он посмотрел на нее укоризненно.
Она расхохоталась, на нее все посмотрели тоже укоризненно. Марина покраснела, но остановить смех уже не могла, продолжала улыбаться неизвестно чему.
Ей было совершенно все равно, она больше никогда об этом не думала.
На Кропоткинской семья Каневских занимала две комнаты – в одной жили мама Надя с Даниилом Владимировичем, в другой они с Симой и родившимся через полтора года младенцем Левой.
Старшая сестра Симы, Этель, уехала к мужу в Харьков еще в конце сороковых. Средняя, Роза, при родственном размене получила комнату на улице Яблочкова.
Квартира на Кропоткинской была устроена таким образом, что, для того чтобы выйти в коридор, надо было пройти через проходную комнату, в которой жили два старика – Иосиф Израилевич и Иосиф Давыдович. В порядке «добровольного уплотнения» они когда-то въехали сюда, кажется, еще перед войной.
Но в эти детали она не вдавалась.
Первое время Сима отдавал всю зарплату маме, и каждый день мама Надя давала Марине четыре рубля и диктовала длинный список продуктов.
Холодильников тогда еще не было, в магазинах продавщицы огромными ножами отрезали масло или сыр на граммы, и на них порой кричали ветхие остоженские старушки:
– Но я же вам сказала, милочка, мне нужно семьдесят пять граммов вологодского масла! Семьдесят пять! Мне не нужно сто, я не съем за два дня!
И все прекрасно понимали – масло пролежит в холодной воде два дня, а на третий испортится.
Зимой, конечно, было полегче – продукты могли повисеть в сетке за окном. Сетку просовывали через форточку и вешали на специальный гвоздик. Зимой все окна были в таких сетках-авоськах и сумках. Те, кому повезло, жили с торчащими наружу деревянными ящиками, которые умелый плотник сооружал в нижней части окна.
– Не знаю, – вздыхала мама Надя. – Ну вот как держать за окном три дня продукты? Ведь там же гарь, пыль… Не знаю.
Она диктовала Марине список:
…Ветчина (лучше окорок) 150 гр – для щей. Пожирнее.
Свекла – две штуки (проверить, чтобы не гнилые).
Мослы – кость мясная, для щей. 300 гр.
Капуста (попросить отрезать полкочана, если не дадут, взять самый маленький).
Списки были подробные, дотошные, аккуратные. Первые два месяца Марина отдавала их обратно вместе с купленными продуктами и сдачей.
Потом решила поговорить с Симой. Сима поговорил с мамой. Мама Надя сразу закивала – мелко, дробно, виновато.
Да, да, да…
– Я все буду вам покупать, – сказала Марина. – Как обычно… Все-все-все. Просто мне так удобней.
И Сима стал отдавать деньги Марине.
Из больших магазинов ближе всего (да и по дороге) был гастроном на Смоленской. Огромный, торжественный, как театр. Здесь могла закружиться голова от обилия прилавков, от этих голосов. От запахов.
Продавщицы были какие-то очень спокойные, довольные, сытые. Все они были величественными, как статуи. Статуи, выполняющие свой гражданский долг.
– Женщины, пожалуйста, вы мне мешаете! Перестаньте галдеть!
И очередь замолкала. Женщины переставали галдеть. Продавщица ювелирно отвешивала сто граммов, сто пятьдесят, стрелка весов колебалась чуть-чуть, если больше на десять граммов, у продавщицы сдвигались брови, как у хирурга за операционным столом.
Контрольные весы стояли отдельно, над ними висела красивая гордая надпись на красном фоне: «Контрольные весы», и к ним всегда была небольшая очередь. Многие шли перевешивать.
Да, здесь было нервно, но торжественно. Народ еще помнил карточную систему и радовался изобилию. Магазин был храмом еды, а не местом, где происходит что-то противное и унизительное.
Ласково отвешивали конфеты, разливали молоко по бидончикам, разрезали масло на мелкие ежедневные дольки, ссыпали крупу и сахар в большие бумажные кульки, доставали садком живую рыбу.
Но стоять в очередях все-таки приходилось. Каждый день она тратила на это час или полтора.
– Но в принципе все же есть, – задумчиво сказал кто-то в очереди однажды.
– Это у вас в городах все есть, – сказал другой. И тут же ссутулился, повернулся спиной и быстро пошел к выходу.
Все смотрели ему вслед молча.
Гораздо больше она любила магазины на Метростроевской. Овощной, большие «Продукты», с рыбным отделом. Там и народу было поменьше, и не так нервно, и продавщицы ее уже узнавали, иногда оставляли что-то «для ребенка». То вдруг творог развесной оставят, то сыр, то сосиски.
Мама Надя охотно учила ее готовить: тушеное мясо с черносливом, котлеты с луком, борщ с фасолью – все это она освоила мгновенно. Но иногда ей тоже хотелось насыпать пахучих специй из специальных мешочков, которые мама Надя закупала на рынке у узбеков, узнать ее рецепт, а она не хотела говорить.
– Потом, потом, деточка… – говорила, улыбаясь.
Фамильные рецепты в написанном виде Марина так у нее и не переписала, не успела.
На все на это – на магазины, рынки, стирку, уборку, готовку, прогулку с Левой – уходил целый вечер, а она ведь еще ходила на работу и писала диплом.
И если бы не нянька, она бы не справилась.
После рождения Левы Матрена Алексеевна приехала, пожила три недели на Кропоткинской, спала на раскладушке.
Потом заторопилась обратно в Спас-Деменск, сказала, что отец давно уже кашляет, и она за него волнуется.
Друг другу они с мамой Надей очень понравились, подолгу сидели, разговаривали, улыбались, смеялись, пили чай с вареньем.
– Замечательная у тебя мама, – сказала мама Надя потом, когда Матрена Алексеевна уехала. Сказала как-то очень веско. – Ты береги ее.
Потом через пару недель приехала от мамы няня Люба, когда Марина уже задыхалась от усталости.
Сразу стало легче. Люба подолгу гуляла с Левой на бульваре, могла что-то купить простое.
Через месяц мама Надя стала подпускать ее к плите. Няня Люба кашу могла сварить. И щи.
Для того чтобы Люба могла уехать из деревни, пришлось присылать ей какую-то фиктивную бумагу – что ее хотят взять разнорабочей на Трехгорную мануфактуру. Тогда многие сельские девчонки рвались уехать в город, хоть няней, хоть домработницей.
Сима взять такую бумагу не мог, а свекор Даниил Владимирович устроил вызов легко. Потом он еще устроил няньке и комнату в общежитии. Недалеко, на Пречистенской набережной.
Люба Ситникова была здоровая девица, с большими выпирающими грудями, острыми мослами, легкая, быстроногая. Все делала. Не ныла.
Только очень хотела выйти скорей замуж. Сидела с Левой подолгу на бульваре, высматривая солдат в увольнительной.
Наконец высмотрела – и сбежала, оставив трогательную записку: «Простите, я вам очень благодарна, но жись заставила. Люба».
Через месяц Матрена Алексеевна прислала из Спаса следующую, новую няню. Всего их было у Левы три.
Лева постепенно подрос, и ему был уже целый год! Господи, как давно это было. Мамы Нади уже нет.
Марина думала о флаге непрерывно. Даже когда спала, ела, даже когда читала.
Флаг поселился у нее в голове. Глубокий алый, на высоком древке, гордо реющий под чужими небесами. Но он часто виделся и другим – безжизненная красная тряпка, вяло обвисающая на жаре, как высохшее тело старика. Она чувствовала, как его полощут тропические ливни – огромные, мутные, теплые потоки воды, нескончаемо льющиеся с неба. Сумасшедшие муссоны, от которых некуда спрятаться, – все это терзало флаг и делало его бессильным. Эти видения ей только мешали и не давали научно подойти к решению задачи. И они мешали ей заснуть.
Она даже стала пить легкое снотворное. Но вставала разбитая и шла на работу с тяжелой головой.
Испытания опытных образцов на комбинате Свердлова ничего пока не давали.
Через неделю испытаний Маргарита Алексеевна, главный инженер, пригласила ее в ресторан. Вечером.
– А что я мужу-то скажу? – испуганно спросила Марина.
– Скажи что-нибудь, – сухо сказала главный инженер и придвинула к ней телефонный аппарат: мол, звони своему мужу драгоценному.
Пришлось сказать правду – планерка после испытаний!
Они сидели в «Софии», на площади Маяковского, и пили болгарский коньяк, «Плиску». Взяли сначала двести грамм.
Почтительный лысый официант, мужчина лет шестидесяти, то и дело подходил к их столику осведомиться, все ли хорошо.
Все, в общем, было неплохо. Они взяли шопский салат и фаршированный перец на закуску.
Перец был так себе, мама Надя делала лучше.
Но в целом…
Немного кружилась голова от множества столов, табачного дыма, который плыл над залом, звуков пианино, на котором бренчал парнишка в черном пиджаке и лакированных ботинках, все было как в кино, но при этом какое-то чересчур настоящее – запах духов, кухни, алкогольных паров, вялый шум разговора.
Они сидели тут уже целый час, и Марина никак не могла взять в толк, зачем все это нужно – ресторан, коньяк, закуски, лысый официант в белом пиджаке с золотыми пуговицами, все эти незнакомые мужики, посматривающие на них из-за соседних столов, какое все это имеет отношение к флагу.
Главный инженер успела ей уже все рассказать: как неожиданно умер муж, как болела дочка, как она таскала ее по профессорам медицины, как вообще прошла ее жизнь.
Марине рассказать было не о чем. Все у нее было пока хорошо, и жизнь еще не прошла, а хвастаться вроде как не хотелось.
– Послушай меня… – сказала Маргарита.
И вот она, глядя в одну точку и регулярно наливая себе коньяк (официант принес тем временем еще сто пятьдесят), рассказала Марине, что директор давно хочет ее увольнения.
Говорила она глухо, как бы про себя.
Так что Марине пришлось прислушаться, наклониться.
– Да мне плевать, я бы ушла. И уйду. Но мне фабрику жалко. Он же идиот, ничего не понимает вообще.
– А он кто, по образованию?
– Да не знаю я. Электрик вроде. Высшую партийную школу закончил, понимаешь? Его партия поставила руководить. Это его хозяйство теперь. А с другой стороны, куда я уйду? Кто меня главным инженером возьмет? Никто.
И потом, после паузы, она сказала, чуть не плача:
– Дался им этот флаг. Ну висит и висит. Есть не просит. Марина, если ты меня не спасешь, меня сожрут. Я в больницу попаду. У меня рак будет.
Главный инженер смотрела в упор минуту, другую, не произнося ни слова. В «Софии» стоял музыкальный автомат, такие Марина видела в курортных кафе, кто-то подошел к автомату, бросил монеты, закрутился диск: «Как провожают пароходы», пел Эдуард Хиль. Приблизился лысый халдей в белом халдейском кителе, но, увидев лицо Маргариты, отшатнулся и попятился. Вода-вода, кругом вода, губы дрожали, она чуть-чуть поджала их, чтобы не было видно, что она готова зареветь, улыбнулась даже, вода-вода, кругом вода. Ее лицо, со следами былой красоты и постоянного перевыполнения планов, со всей этой жесткой горечью, вдруг поплыло, как будто раскисло, и Марина резко ощутила, как киснет весь этот мир, теряет свойства, как он расплывается.
– Марина, слушай, – вдруг трезво сказала главный инженер, – ну ты подумай, ну у тебя же кто-то есть, твой этот Берг, в конце концов, посоветуйся с ним.
Хиль продолжал петь, звякала посуда, плыл сигаретный дым, мужики за соседним столом сняли пиджаки, у них были волосатые руки, низкие лбы. Знаешь, я пойду, – сказала Марина, сколько я должна? Нисколько, сникла Маргарита Алексеевна. Ну прости, что-то мне душно, нехорошо. Она вышла на «Маяковской» и зашагала к метро.
Все кругом как-то смялось, все начинало на глазах портиться – вот эти уголки губ, у Маргариты, в которых дрожал страх, ее глаза, главного инженера, которые остановились, сырое небо, какой-то гнилой воздух, или вот молоко, обычное, бутылку клали в холодную воду, но через день оно уже портилось, скисало, из кислого молока можно было делать простоквашу, но еще через день простокваша становилась горькой, она пробовала – и бежала к раковине, чтобы сплюнуть, портилось и масло, раскисало на жаре, оставленное после завтрака, лужи, еще недавно черные и пахнущие листвой после дождя, заполнялись разводами бензина и становились разноцветными, зацветали пруды, раскисали брошенные на помойку куски хлеба… Кисло пахли столовки, подсобки, канализационные люки, на лице Маргариты, таком волевом и красивом лице главного инженера, появлялись как будто невидимые, такие микроскопические дырки, из них сочилась гниль, какая-то жидкость, это были совсем крошечные, казалось бы невидимые изменения, но она их видела: как из цельного, красивого лица возникает старуха.
В какой-то момент Маргарита бросила весь этот разговор и сидела, уставившись перед собой в одну точку, – так сидела мама Надя, ее свекровь, глядя горестными глазами в какую-то одну точку, там, на Кропоткинской, ничего не замечая вокруг, не откликаясь на шум, застыв и превратившись в соляной столб, как в библейской легенде. Остановившиеся неподвижные черные глаза. И так она сидела часами.
Дело было в том, что ровно через пять месяцев после того, как родился Лева, Даниил Владимирович из дома на Кропоткинской ушел.
У него была женщина, Клавдия Кондратьевна, она жила на Проспекте Мира. Вечерами Даниила Владимировича часто не было дома.
«Он, наверное, у своей Клавдички», – тихо говорила Надежда Марковна и семеня уходила на кухню. Марина сначала не могла понять, почему она так спокойно говорит. А оказалось, что это было не спокойствие, а обреченность.
Но она почти ничего не замечала – последние месяцы беременности, роды, маленький Лева, приезд мамы, няня, потом вторая няня, работа, сцеживание, кормление, визиты патронажной сестры, магазины, молочная кухня, детская консультация, первые погремушки, стирка пеленок (все время на кухне кипятился целый чан, влажный пар обволакивал все вокруг), белье, которое после стирки нужно было развешивать во дворе, весь этот двор, где на нее смотрели косо, эта новая домашняя Москва, Москва как дом, как ее квартира – ко всему этому нужно было привыкать, и к мужу нужно было привыкать, и к работе. А оказалось, что на ее глазах при этом распадался целый огромный мир.
Он распадался не сразу, бывает такой слоистый камень или что-то такое, каменное, большое и старое, и от него отпадают куски, целые монолитные куски, как штукатурка. Камень осыпается. По нему идут трещины, и потом – раз…
Мама Надя сидела и смотрела в одну точку, иногда жалуясь на то, что сильно болит в груди. Просила: Сима, посиди со мной, – когда он приходил с работы.
А через год она умерла.
Конечно, Марина понимала, что Сима – самый младший сын. Две взрослые сестры уже выросли, вышли замуж, съехали от родителей, зажили своими домами. Она понимала, что Сима настолько младший, что его мама – уже старая женщина. Ей было больше шестидесяти, она была больна, жаловалась на сердце.
Но Марина не понимала, как можно почти в семьдесят лет уйти от жены.
И при этом приходить к ней каждую неделю.
Даня приходил к Наде действительно раз в неделю. Они долго сидели, тихо о чем-то разговаривали.
Когда он опять уходил, ей было плохо. Она пила таблетки, капли. Заставляла Симу, усталого, пришедшего с работы, сидеть рядом с собой, держать ее за руку. Щупать пульс. Вызывать врача.
Скорая приезжала почти каждый день.
Наконец Марина не выдержала и поговорила с Даниилом Владимировичем.
– Папа! – сказала она. – Но так нельзя. Вы уже – или ушли, или не ушли.
Он стоял в прихожей, как всегда в безукоризненном плаще и шляпе, до блеска вычищенных ботинках, немного усталый, с рыжими крапинками на щеках.
– Ты мне не указывай, что мне делать, – спокойно сказал он. – Это мой дом. Я тебя сюда не звал. Понятно?
Аккуратно надел шляпу, посмотрел в зеркало и вышел.
Она только успела прошептать ему вслед:
– Извините меня, пожалуйста.
И больше никогда к этому разговору не возвращалась. Он продолжал приходить раз в неделю. Наверное, приносил деньги (но точно она не знала). Иногда приносил даже какие-то книги, подарки.
Сима пережил уход отца тяжело. Сестры относились по-разному: Этель отца не поддерживала, из своего Харькова, а Роза поддерживала. Роза ездила к нему в его новый дом, на Проспект Мира. Выбор отца одобряла – моложавая, симпатичная, интеллигентная женщина.
А ушел Даниил Владимирович так.
Однажды он сидел в комнате, пил чай. Молчал.
Вернулся он в этот день очень поздно, сказал, что уже обедал. Марина ушла в свою комнату, к ребенку, но весь разговор слышала.
Разговор зашел о том, что «хочется в Одессу».
– Я там не был с сорок восьмого года, – сказал Даня. – Представляешь?
– Так поезжай! – громко сказала Надя. – Что же ты сидишь? Поезжай в Одессу!
Поезжай прямо сейчас, взволнованно говорила она и приводила аргументы: осень, бархатный сезон, полно фруктов, да, купаться уже нельзя, но гулять по бульварам одно удовольствие, сходишь на Молдаванку, на Привоз, возьмешь рыбы… Да-да, говорил он, а что ты так всполошилась. Да поезжай сейчас, прямо сейчас, вдруг сказала она. А что, и поеду, сказал он, вот соберу чемодан и поеду. Он зашел в их комнату, взял из шкафа несколько рубашек и посмотрел на невестку. Она же думает, что вы правда поедете в Одессу, прошептала Марина, почему-то она сразу все поняла. Даниил Владимирович промолчал. Надежда Марковна попросила Симу проводить отца до вокзала, помочь взять билет, посадить на поезд. Хорошо-хорошо, конечно, я помогу, сказал Сима, и они ушли, а около метро «Кропоткинская» отец вдруг сказал ему:
– Дальше меня провожать не надо, иди домой.
Видимо, он принял решение в одну секунду.
Так он ушел из дома. Ушел и уже не вернулся.
Как сделать так, чтобы ткань не подвергалась преждевременному старению? Как сделать ее эластичной, упругой, блестящей навсегда? Как сделать так, чтобы цвет оставался глубоким алым вечно? Ну хорошо, не вечно, но долго, на долгие, огромные годы?
Ткань – это молекулы, полимеры, нити, структура, формула элементов. Но это что-то еще.
Никто не знает, почему платья из одинаковой ткани носятся по-разному. Из одного и того же отреза выходят вещи разной судьбы.
Солнце ложится на ткань и делает ее другой.
Она переливается оттенками и ложится к коже.
Но почему? Но как?
Она ученый. Она все должна знать.
Марина шла по улице Горького и думала о том, что когда-нибудь, когда-нибудь все это будет ясно, понятно, очевидно, и что просто-напросто
То же самое будет и с людьми. И с любовью.
По улицам, вот по этой улице Горького, например, будут ходить люди, которые не будут стариться. Соответственно, и разводиться не будет надобности тоже.
Все будут молоды.
Она улыбнулась этой мысли.
И прибавила шаг. Она вошла в метро и снова стала упрямо думать о флаге.
Константин Иванович Берг работал в их лаборатории, в их институте с незапамятных послевоенных времен, когда институт еще не был институтом, а был просто опытной лабораторией при комбинате «Красная Роза». Он работал в ней с тех пор, как выселенных немцев стали пускать обратно в Москву, а это случилось в сорок восьмом году, их семья немедленно вернулась с Урала и стала опять здесь жить. Он был неорганическим химиком, вообще он был очень талантливым химиком, настолько талантливым, что его могли бы взять и к Курнакову, и к Вавилову (Сергею), но ему не повезло – он был не просто беспартийный немец, он к тому же имел родственников за границей (сестра успела уехать до войны и проживала, как он аккуратно писал в каждой анкете, в Западной Германии, в ФРГ), он получал оттуда письма, посылки, мелкие денежные переводы в валюте. Сестра почему-то боялась, что он может умереть от голода, хотя бывали времена, когда она сама могла умереть от голода, там, в своем городке под Кельном, Марина все время забывала его название, как и имя его сестры, а Константин Иванович ей показывал открытки, он получал открытки на Пасху (католическую) и на Рождество. В общем, с такой анкетой Берг не мог устроиться ни к Курнакову, ни к Вавилову (Сергею), вообще ни к кому. Одно время, в сорок седьмом, говорили, правда, что есть одно место, куда можно устроиться и еврею, и немцу, даже беспартийному, даже с родственниками за границей, даже зеку, троцкисту, ревизионисту, даже черту и дьяволу, это был ядерный проект, туда брали просто по рекомендации – чтобы работать головой, а не для анкеты. Но в сорок седьмом Берг еще до Москвы не доехал, а когда доехал, тогда уже там, в этом ядерном проекте, отпала надобность в неорганических химиках. Константин Иванович немного помыкался и устроился в опытную лабораторию при комбинате «Красная Роза», но потом она стала целым всесоюзным научно-исследовательским институтом, и жизнь пошла как-то веселее, немного веселее.
Опытная лаборатория при «Красной Розе» переквалифицировалась на шелк, потому что шелк стал оборонным ресурсом, его включили в оборонный заказ, в военный бюджет, стали разводить шелкопряд везде, где можно, в теплых местах, в Молдавии и Средней Азии, а с конца пятидесятых стали гнать искусственный шелк. О старом, покупном европейском или китайском шелке скучали лишь модницы, некие изящные дамочки, все понимали, что свой родной шелк, также как и свой родной хлопок, – это хорошо, это прекрасно. А качество чулочно-носочных изделий, нижнего белья и прочих сорочек, оно когда-нибудь придет, постепенно, но придет. Зато теперь никакого дефицита шелковых изделий не было, шелк гнали на всех предприятиях страны, от Иванова до Смоленска, от Витебска до Ленинабада, от Пензенской области до Новосибирской, и все понимали, конечно, что дело тут не только в чулочно-носочных изделиях, нижнем белье и всяких там сорочках, но говорить об этом было как-то не принято, все и так понимали, что шелк – «для парашютов», а уж для каких там парашютов, это бог ведает. Вот тут талант Константина Ивановича и пригодился, его четыре языка, дореволюционное образование, фантастическая память. Конечно, в Пятую лабораторию его не взяли, зеркальную ткань-невидимку он не делал (меж тем как Пятая лаборатория все расширялась и расширялась, занимая теперь уже целый этаж на «Красной Розе»), потому что он был немец, беспартийный и родственники за границей. С его оформлением и так ежегодно была мука. Первый отдел требовал отчетности, и надо было каждый год объяснять, разъяснять, звонить, писать, что Берга на работе держать
Немцев выселяли из Москвы осенью сорок первого года. Из Поволжья их выселили раньше, из Крыма раньше, эшелоны с этими первыми немцами уже давно отправились на восток, а вот теперь очередь дошла и до московских. В принципе, их было не так уж много, по официальным данным меньше двадцати тысяч, на самом деле немного больше. Среди них много было старых большевиков, коминтерновцев, верных, проверенных товарищей, таких тоже выселяли, предупреждали заранее, присылали официальную бумагу, в порядке выполнения постановления Совета обороны номер такой-то за числом таким-то. Никто не возражал. Можно было взять с собой сорок килограммов вещей на человека, кто потащит на вокзал эти сорок килограммов, вещи пытались выслать посылкой, по новому адресу, но никто не знал этого нового адреса, его никто не говорил. Когда дверь за милиционером закрывалась, иногда начинались слезы, вой, плач, но при чужих людях немцы держались спокойно, улыбались, предлагали чай. Но были случаи, да, были случаи… Луиза Ивановна повесилась, ей было восемьдесят четыре, и таких случаев было несколько. Но об этом конкретном Константин Иванович знал точно: подруга родителей или дальняя родственница как-то пришла, чтобы посоветоваться, что брать с собой в Сибирь (мать Константина Ивановича даже среди немцев слыла практичной хозяйкой), скорбно попила чай с вареньем, в конце беседы вдруг сказала: а Луиза Ивановна повесилась, – быстро встала и ушла, ей нужно было это кому-то сказать. Впервые московские немцы увидели друг друга там, на Казанском вокзале, на запасных путях, где их держали долго, несколько часов под дождем, холодный, ветреный был день, многие заболели, но при чужих людях немцы не плакали. Часовые с примкнутыми штыками на винтовках на вопросы не отвечали, никакое начальство не подзывали, в томительном ожидании прошло три или четыре часа, пока не пришел первый состав, потом второй и третий…
В вагоне мать Константина Ивановича раздавала бутерброды, говорила дрожащими губами детям: вы ешьте, ешьте, следующая остановка нескоро. На Урале все было хорошо, была работа, и она обустроила дом, но скоро умерла, простудилась просто, ей нельзя было простужаться.
У семьи Бергов была в Москве одна знакомая, Светлана Ивановна Зайтаг, ее покойный отец был прибалтийский немец, а может и не немец, но по крайней мере когда-то он был записан немцем, еще при царе, а сама Светлана Ивановна не была записана, он как-то так позаботился, и ее не выселяли. И вот Берги в сорок первом году послали молодого Константина Ивановича, чтобы он ей оставил на хранение какие-то бумаги на немецком языке. Они ничего не значили – какие-то свидетельства, грамоты, справки, письма, фотографии, документы все уместились в одну старую дамскую сумку, и эту сумку Константин Иванович должен был оставить этой самой Зайтаг, чтобы она ее сохранила, ведь неизвестно, что с ними будет в Сибири или на Урале, никто тогда не знал, что они будут жить на поселении, а не в зоне, работать, как обычные люди, даже ходить на партсобрания, никто этого не знал, все знали только про сорок килограммов и эшелоны с Казанского вокзала. И вот он пришел во 2-й Вышеславцев переулок, а она вывела его в сад и посадила перед собой.
Как выяснилось, она знала его мать.
Его мать искала отца Зайтаг в двадцатые годы, когда они приехали в страну Советов, искала, чтобы передать ему привет, они приехали сюда от безработицы и голода, полные социального оптимизма. Но она не нашла ее отца, потому что он случайно погиб в 1917 году, она нашла только его дочь и передала привет ей.
И вот теперь Светлана Ивановна держала в руках эту сумку и смотрела на Константина Ивановича.
– Когда вы уезжаете? – спросила она.
– Скоро.
– Я думаю, что когда-нибудь это кончится.
– Я тоже, – сказал он.
– Я думаю, другим еще хуже, – сказала она. – Надо просто не умереть.
– Да, – сказал он. – Надо не умереть.
Так получилось, что в тот самый вечер – в сорок первом году – он увидел Даню Каневского.
– Этой мой сосед, – сказала Светлана Ивановна, когда Даня проходил мимо, возвращаясь с работы.
– Очень приятно, – сказал Константин Иванович, и они поклонились друг другу.
Так они познакомились.
– Кто это? – спросил Даня у Зайтаг, когда снова вышел в сад покурить, а она все еще сидела на этой лавочке, сжимая в руках эту старую женскую сумку.
– Не знаю, – сказала она. – Он просто немец. Их всех выселяют.
– А… – сказал Даня.
Даня в тот вечер не мог заснуть. В темноте он как бы видел лицо этого немца, лицо рыжеволосого человека, приговоренного к ссылке или к лагерям, бог знает.
Он прикинул, сколько немцев живет в Москве. Ну десять тысяч, ну двадцать. Его семье до эвакуации оставалось жить еще несколько недель. Сколько людей эвакуируют из Москвы? Ну полмиллиона. Может быть, миллион.
Но это не страшно. В Москву до войны приехало то ли полтора, то ли два миллиона.
Сколько переехало сюда крестьян из России? Мужчины устроились рабочими, простыми землекопами, грузчиками, женщины прачками, няньками, медсестрами, в Туберкулезный институт например, подавальщицами в столовые, посудомойками.
Полмиллиона? Миллион?
Сколько приехало евреев из местечек, сбежавших от голода, погромов, гражданской войны?
Миллион? Полмиллиона?
Сколько приехало турок, греков, азербайджанцев, армян, грузин, осетин, балкарцев, вайнахов, караимов, крымских татар, да кто ж их считал, всего полмиллиона? Или меньше?
Все изменилось в тот момент, когда земля стала слишком легка. Она перестала тянуть, цеплять людей за ноги.
Это случилось во время германской войны – сто тысяч туда, сто тысяч сюда, никто уже не считал. Завертелось колесо. Все знали, что переселение – это обычное дело. Ничего страшного, перемелется, мука будет.
Людские массы задвигались в разные стороны, как будто их позвали. Как будто они услышали чей-то голос.
Даня спал, и ему казалось, что он опять едет, как тогда – домой. Домой через все эти страны.
И он запомнил Константина Ивановича Берга.
А Константин Иванович запомнил его.
(Так получилось, что в сорок восьмом году Константин Иванович не пришел за этой сумкой, она была ему не нужна, а его мать умерла, там, на Урале.)
Когда Марина пришла в гости к Константину Ивановичу – попить чай и посоветоваться – он сразу ей сказал: а я вашего свекра, между прочим, знал.
– Каким же образом? – удивилась она.
– А вот таким, сейчас расскажу, – лукаво улыбаясь, забормотал он, повернулся к ней спиной и стал готовить чай, наливать ликер в маленькие рюмочки, сервировать стол, накладывать конфеты в серебряную конфетницу, боже мой, как он был рад, ей даже стало неудобно. – Я у них был там, во Втором Вышеславцевом переулке, – сказал он. – Я помню его.
Она, улыбаясь, но не понимая, смотрела на него.
– Ну, это неважно. Так о чем вы хотели посоветоваться?
И она показала ему секретный документ из ЦК.
– О господи! – воскликнул Константин Иванович. – Свят, свят, свят! Вот это страсти-мордасти! Действительно! Ну и что же вы надумали?
Она пододвинула к нему листочек с формулами.
Он глянул мельком и отодвинул назад.
– Нет, это все не то, вы же знаете… – сказал Константин Иванович и налил еще по рюмочке себе и ей.
– Ну да, знаю, – сказала Марина. – А что же делать?
Он взглянул на нее разочарованно.
– Наивная вы душа, – сказал Константин Иванович грустно. – Ну что делать, сформулируйте требования, будем искать по зарубежным каталогам, закупать по импорту, если надо, и ткань будем закупать по импорту. Они все сделают, лишь бы это… он заглянул в бумажку… не вызывать идеологических нареканий у рядовых коммунистов. Они за золото купят краситель! За бриллианты! Что тут такого сложного? Я вам этот краситель в каталогах за два дня найду. Поверьте, тут цена для них не имеет значения. Я имею в виду начальство, Мариночка. Главное сейчас – результат.
– Правда? – растерялась она. – А я думала, нам Пятая лаборатория поможет… Хотела уже к директору идти. Вдруг они знают какой-то секрет.
Он расхохотался:
– Господи, какая же вы девочка еще.
Он смотрел на нее внимательно, тихо, его глаза постепенно наполнялись влагой, слезились – то ли от яркого света, то ли от чего-то еще. Он промокнул их платочком.
– А я вашего свекра помню, – еще раз сказал он. – И по Трехгорке я его помню. И вообще. Там была у них такая соседка, Светлана Ивановна Зайтаг. Во Втором Вышеславцевом переулке. Вот я к ней тогда заходил, в сорок первом году. Но вы же еще там не жили. Вы были маленькой девочкой еще. И в сущности, ею же и остались.
Он налил себе третью рюмку.
– Мне не надо, – торопливо отказалась Марина.
Это был немецкий ликер. На желтой этикетке виднелись длинные готические буквы.
– Знаете, как переводится? – спросил он ее. – Сердце травы.
– А… – сказала Марина. – Я не поняла сначала.
Немецкий язык она выучила из-за него. То есть она изучала его в школе, но это было не то. Сначала он заставил ее выписать все формулы по одной теме из справочника. Это был ее первый рабочий день. Он просто увидел ее в коридоре, она шла мыть пробирки, лаборантка заболела и послали ее. Он увидел ее в коридоре и повел за собой. Она показалась ему симпатичной и смышленой.
Он отчеркнул в справочнике одну формулу и попросил ее выписать аккуратно ручкой все формулы с таким корнем – с первой по тридцатую страницы. Эта работа заняла у нее три часа.
Потом он задал ей какой-то вопрос на немецком языке.
Она ответила.
– Это очень плохо, – сказал он ей по-русски. – Очень плохо. Несмотря на вашу серебряную медаль, Марина.
Он уже про нее что-то знал.
– Вам придется читать много технической литературы. А она вся на немецком и английском языке. Иначе вам не прыгнуть выше головы, как вы хотите.
– А откуда вы знаете? – удивилась она. – Что я хочу прыгнуть выше головы?
– Я знаю.
И она нашла платные курсы немецкого на Большой Пироговской.
Ходила вечером.
Леву оставляла с Симой или с нянькой, приплачивая ей сверхурочные. Мамы Нади уже не было на свете, она уже умерла.
Бежала домой уже в темноте, часов в девять. Занятия продолжались два часа. Три раза в неделю. Повторяла про себя немецкие слова, расширяла словарь. Училась произношению.
По ночам читала немецкие книги.
Через полгода пошла на Кузнецкий мост, заказала в спецотделе химический журнал на немецком.
С замирающим сердцем начала читать, выписывая незнакомое.
Еще через полгода заказала журнал на английском.
Когда Сима понял, что защита кандидатской у Марины уже близка, он обратился за помощью к Мишке Соловьеву. К Аронычу.
Ароныч пришел довольный, сияющий как блин, с бутылкой коньяка.
– Какие проблемы, девочка? – закричал он уже из прихожей. – Все решим!
Маринин оппонент жил в Ленинграде.
Сигурдсон Сергей Иванович. Он не злобствовал, не лютовал, но замечаний было много.
Когда она учла все замечания и снова перепечатала автореферат, ей нужно было, чтобы он прочел новый вариант за один день. И потом чтобы он приехал на саму защиту.
Для этого ему нужно было остановиться в Москве. Остановиться в Москве ему было негде, так он сказал. Ароныч пошел к знакомому метрдотелю в ресторан «Берлин» и заказал ему гостиницу прямо там, в «Берлине», где жили только интуристы.
– Пусть знает! Ваш оппонент! – кричал он на следующее утро.
Это было в субботу.
– Пусть знает твой Сигурдсон! – кричал он. – Что это не просто диссертация! Это великая диссертация!
– Мишка, перестань! – морщилась она.
В день защиты Ароныч с Симой поехали на «цветочную базу» (она понятия не имела, что это такое), в совхоз имени Ленина – и на защите в первом ряду сидел сияющий Ароныч с огромным букетом белых роз.
Банкет он заказал в «Праге».
А Константин Иванович Берг на защиту не пришел…
Конечно, он ее дважды читал, эту диссертацию, конечно, помогал, делал правки, обсуждал общее направление, советовал литературу, но на самой защите его не было – Константин Иванович был всего лишь старший научный сотрудник без степени и на защиту, в большом круглом зале ГКНТ СССР, где присутствовали доктора наук, секретарь партбюро института, даже один академик, директор и замдиректора, он приходить почему-то постеснялся.
А Марина расстроилась…
Именно этому смешному немцу, который научил ее читать техническую литературу на языках, который выхватил ее буквально из коридора, молодую и глупую, который тыкал носом в ее ошибки и раскладывал перед ней пасьянс из основных положений научного анализа – изучение данных, классификация, интуиция, синтез, – именно ему, Константину Ивановичу, она хотела показаться на защите во всей красе и блеске, чтобы он увидел, как сник тот, второй оппонент, не Сигурдсон из Ленинграда, а другой, который в кулуарах грозился завалить ее, молодую нахалку, как с удовольствием цокал языком председатель ученого совета, как поздравляли и обнимали ее коллеги, но его не было там.
И она сделала ошибку. Она не пригласила его в «Прагу».
Сима остался разбираться с официантами, которые накручивали на основной немаленький счет еще всякие там закуски и напитки, сумма получалась круглая, рублей на сто, она медленно шла вдоль длинного стола с белой скатертью, с которого все уже убрали, с букетами в руках, усталая, даже чуть разбитая, вспоминая все это утро, и праздничный веселый день, и прекрасный вечер в «Праге» – и пыталась понять, почему ей так плохо, чего ей не хватает. Не хватало Берга.
Но он не умел обижаться. Он просто зашел в кабинет и спросил:
– Почему вы меня не позвали?
– Потому что вас не было, – грустно ответила она.
– А… – он хмыкнул и захлопнул за собой дверь.
И через час уже разговаривал с ней как ни в чем не бывало.
Мариночка, деточка…
Но это было уже давно.
– Я все-таки не поняла, – сказала Марина, с трудом допивая горький ликер. – Как вы оказались на Вышеславцевом?
– Ну… – терпеливо повторил Константин Иванович, – там была такая Зайтаг, соседка. Я отдавал ей кое-какие документы. Но потом она умерла, и документы пропали. А ваш свекор тогда проходил мимо. Вот и все.
– А какие документы пропали? – вдруг спросила Марина.
Берг покраснел и опять стал хлопотать вокруг стола, собирая чашки, блюдца, перекладывая предметы.
– Какие? Да разные… Разные документы. Семейные. Ничего особенного. Просто… просто мы уезжали тогда срочно. В эвакуацию. Ну вот я и зашел. Она была наша дальняя родственница вроде бы, и меня попросили. Да ничего интересного.
Но было видно, что он врет.
Марина молча пожала плечами.
Ни в какую эвакуацию они, конечно, не уезжали, их выселяли из Москвы под конвоем, как немцев, он сам об этом рассказывал. И документы эти были какие-нибудь такие – свидетельство о рождении, паспорт, письма, может быть даже деньги – все немецкое. На немецком языке. Но спрашивать она не стала.
Константин Иванович думал о Зайтаг – отчего же она умерла? Наверное, заболела вдруг. Тогда же многие заболевали вдруг.
Красивая была женщина. Он ее запомнил.
Она сидела рядом с ним и перебирала эти большие конверты, в которых было все это распихано – фотографии тети, дяди, фотографии бабушек и дедушек, письма бабушки к дедушке, на фронт в четырнадцатом году, карта Берлина (зачем?), открытки, свидетельства, грамоты, документы на дом, который потом разбомбили (зачем?), все, все…
Теперь ничего нет.
Ничего нет. Но Светлана Ивановна ему запомнилась.
Все утонуло в памяти: сорок первый год, мороз под пятьдесят, когда их вели на строительные работы, тошнота при виде еды в столовой, которую он впервые в жизни, домашний мальчик, испытал там, на Урале, работа в школе, там он был сторожем.
Бурные чаепития с чужими, но такими родными немцами.
Запретное, конспиративное католическое Рождество. Мама пекла булки из черемуховой муки. Папа доставал неприкосновенный запас шоколада. Потом и он простудился и заболел, но выжил. Все забылось. Все улеглось.
А Светлана Ивановна, и этот домик, и 2-й Вышеславцев переулок почему-то остались.
Провожая Марину, Константин Иванович тем не менее улыбался блаженно. Он был рад, что она наконец сподобилась доехать до него, увидеть, как он живет, – его любимая ученица.
– В общем, вы на эти их страдания наплюйте, дорогая моя. Тоже мне ЦК. Видели мы такое ЦК. Надо им – пусть закупают из зарубежных каталогов. Я вам все подберу. Пусть потратят свою валюту, и все мы им сделаем. Так им и скажите. Передайте вашему директору.
– Тогда давайте прямо завтра, Константин Иванович, – она поцеловала его в макушку. – Спасибо вам. Очень рада.
Но на душе отчего-то легче не стало.
Она стояла на остановке и ждала троллейбуса к Киевскому вокзалу. Константин Иванович жил возле новой Триумфальной арки, в конце Кутузовского проспекта, в маленькой однокомнатной квартирке.
Дул ветер. Был мерзлый, тяжелый ноябрь с первыми холодами.
На остановке сидела кошка. Она собралась ее погладить, но кошка выскочила из-под руки и убежала во тьму.
…Около Киевского вокзала к ней подошла цыганка.
Сверкнула в темноте золотым зубом.
– Тушь, пудра-помада нужна, дорогая?
– Нет.
– Колготки, бюстгальтеры, золото нужно?
Она собралась уже обойти ее стороной, но та крепко взяла ее за руку. Богато она была одета – красивая юбка, цветастая, на юбку сверху накинута болгарская дубленка, Марина такие в комиссионке видела.
– Подожди, смотри, что покажу…
И она распахнула дубленку и стала доставать – шарфы, платки на голову, юбки, шали…
– Настоящее качество.
Их обтекала густая толпа людей. Видимо, пришел поезд, откуда-то с юга. Все с чемоданами.
Хотя у цыганок она зареклась что-либо покупать, с тех пор как купила однажды тушь в женском туалете на Кузнецком мосту и чуть не испортила глаза, так щипало, что пришлось к врачу идти. Но что-то не давало ей уйти.
Она молча перебирала все это богатство.
– А вы чем это красите? – тихо спросила Марина.
– Что? – удивилась цыганка. И даже как-то отшатнулась слегка, придерживая рукой все это на весу – шарфы, платки на голову, темные колготки…
– Чем вы это красите? – четко повторила вопрос Марина.
– Когда чем… Знаешь… Ну если надо, краску берем и красим, а что? Модный цвет.
– Я понимаю, да. А если алый?
– Какой?
– Ну красный, алый…
Цыганка чуть задумалась.
– Ну если темно-красный, он как синий идет… На солнце.
– Как синий?
– Да.
Помолчали.
Цыганка посмотрела испытующе.
– Брать будешь?
Марина взяла платок.
– Три рубля.
Порылась в кошельке.
Достала деньги.
И еще полчаса говорила с ней.
Утром она пришла в кабинет к Константину Ивановичу и все ему рассказала.
– Ух ты, – сразу сказал он. – Глубокий алый. И просто синька? Чернила? Ух ты…
Он улыбался, глядя на нее, и глаза его слезились от радости.
Заказ перевели куда-то в Ленинабад, с глаз подальше, но сначала их с Константином Ивановичем повезли в министерство.
Флаг у них забрали. Она все написала, все заключения, все рекомендации, все варианты – Константина Ивановича, свой, со всеми расчетами, передала директору, и больше ни слуху ни духу. Она даже не знала, на какой комбинат перевели производство.
Ее не наказали, не поощрили, ничего, как будто проблема бултыхнулась и канула в воду, в прямом и переносном смысле.
А ей это даже было на руку. У нее много было других проблем. Как раз начали закупать новые красители в ГДР.
Даня Каневский приехал в Малаховку по телеграмме.
…Странно было вызывать человека в Малаховку телеграммой, это же не Крайний Север, куда не летают самолеты и не ходят поезда, это всего лишь станция Малаховка по Казанской железной дороге, тем не менее, несмотря на всю очевидную нелепость – «Надо чтобы ты приехал тчк Моня», – телеграмма оказала воздействие.
…Моня лежал на старой продавленной тахте, матрас уже давно потерял свой цвет. Вид у младшего брата был нехороший, улыбался он слабо и немного жалко, и у Дани екнуло сердце.
– Ты чего тут, Моня, лежишь?
– Да вот, видишь…
Даня оглянулся вокруг. Пахло не очень хорошо, ну то есть как обычно пахнет на дачных верандах? Влажной затхлостью, но тут как-то по особенному, и он стал прибираться, выкинул часть какой-то уже слегка подозрительной еды, навел порядок и в шкафчике, где полки были застелены старыми газетами тридцатых годов, а одного стекла в створке не хватало, потом он выкинул в ведро заплесневелый хлеб, нашел веник, подмел на веранде и в комнате. Другие двери открывать не стал, похоже, что и сам Моня их давно не открывал. Потом сходил на станцию, купил картошки, морковки, тушенки, сварил супчик на электроплитке, в старой, видавшей виды, но еще годной эмалированной кастрюльке, включил радио. У Мони была «тарелка», черный круг на стене, как во время войны, хотя у всех теперь стояли современные радиоприемники. Моня поморщился на радио, но Даня уменьшил звук, и тут же стало хорошо – ария в исполнении народного артиста Козловского унеслась куда-то вдаль, к соснам, супчик на плите аппетитно булькал, потом они пили чай с засахаренным вареньем. Пока он все это делал, можно было не разговаривать, перебрасываться с Моней односложными веселыми репликами. Уже вечерело, Даня зажег лампочку без абажура, резкий свет ударил тенями по углам, и надо было уже говорить всерьез, а не хотелось. Потому что он знал, о чем пойдет речь.
– Надо с дачей что-то решать, – сказал Моня тихо. – Пора.
– Ну почему пора, что ты все себя хоронишь, – сказал Даня устало. – Надоело.
– Даня, ты брось. Я же знаю, о чем говорю. Я все чувствую.
– Ну что ты чувствуешь?
– Что с дачей надо что-то решать.
– Опять двадцать пять.
Впервые про дачу они заговорили год назад, в пятьдесят четвертом году, на дне рождения, здесь же, в Малаховке. Тогда приезжал их брат Ян, и даже приходили какие-то дачные соседи, и Даниилу Владимировичу показалось, что все наконец нормально: закуски на столе, бутылка вина, Моня раскраснелся, улыбался, а жизнь-то налаживается, ну или уже наладилась… И вдруг Моня позвал его на веранду покурить и тихо сказал: слушай, мне кажется, я скоро помру, а как же дача?
Что дача, при чем тут дача, ты что, с ума сошел, откуда такие мысли? Да это не мысли, это анализы. Что анализы? Давай без подробностей, сухо сказал Моня, меня волнует существенный вопрос. Какой вопрос? Ну дача. А что дача? Даня, послушай, ты мне всегда помогал. При чем тут это? Нет, помоги и сейчас, оформи дачу на себя, продай, сделай что хочешь, я тебя очень прошу…
Вот тогда это впервые было произнесено, облечено в слова, и нехорошо заныло в груди. Никогда, ни при каких обстоятельствах Даня не думал о деньгах, это он решил с молодости, в какой-то давний момент, то ли когда таскал в кожаном портфельчике за собой эти революционные миллионы, то ли когда переезжал в Москву, уже после нэпа. Он сказал себе: деньги не любят страх, их надо тратить, отдавать столько, сколько просят, сколько надо, сколько потребуется, не думать, никогда не думать об этом, и тогда деньги придут сами, как ушли, так и придут, такова их таинственная природа.
Он так сказал себе всего один раз, но запомнил навсегда, и да, в самые отчаянные моменты деньги всегда приходили, выручали, как привет свыше, оттуда, из небесного ЦК ВКП(б). Ну да, конечно, оттуда могли бы присылать и более интересные вещи – счастье, вдохновение. Но у бога добавки не просят, он тоже помнил с детства такую идею, не просят у бога добавки, и он не просил, и деньги всегда его спасали, выручали, берегли во всех жизненных ситуациях. Это было даже немножко стыдно, он никогда не распространялся на эту тему, ему казалось, ну как же так, вот рядом совсем кто-то считает копейки, чтобы выжить, кто-то молится, чтобы бог послал ему нужную сумму, а он так легко относится. Нет, хвастаться этим нельзя, он молчал, и деньги всегда приходили сами. Да, но что это были за деньги?
Это были легкие, ласковые деньги, деньги на жизнь, «на булавки», на отпуск у моря, на подарки детям, даже отложенные, накопленные, они исчезали как пыль, стоило лишь подумать о том, что они есть, как их уже не было, – но ведь тут речь шла о сотнях тысяч. Наверное.
Ты понимаешь, горячо прошептал ему Моня, что это сотни тысяч?
Моня прислонился к нему тощим животом, шептал прямо в ухо, на них уже посматривали из комнаты, где сидели гости, сквозь мутное стекло двери (веранда соединялась с комнатой застекленной дверью со старым витражом, подобием витража, лилия синего цвета, никто уже не помнил, что это именно лилия, а он помнил). Именно тогда Даня увидел у Мони этот странный малиновый румянец на щеках, нездоровый, ядовитый какой-то румянец, как бывает у людей, страдающих чем-то, что пожирает их изнутри.
– Давай потом поговорим, – он немного отстранил его, хлопнул по плечу, и они зашли обратно, выпивать и закусывать.
Но Моня не успокоился и приехал к нему в Москву.
Они сразу поехали в Сокольники погулять, зашли в пивной павильон, Моня взял сельтерской, а Даня пива.
Он сдул пену и вздохнул.
– Ну что, все-таки настаиваешь?
Вот он помнил, как сейчас помнил, какой это был невероятный день. Начало октября, этот деревянный павильон, чудом сохранившийся в дальнем углу парка, старый, выкрашенный облезлой зеленой краской, он скрывал их в тени – скрывал от роскошного золотого цвета деревьев, полета жуков, невероятной какой-то прохлады и тепла одновременно, от солнца, так только осенью и весной иногда бывает – прохлада и тепло одновременно, никого не было вокруг, и только какая-то дама в шляпке выгуливала спаниеля, как будто это была не Москва, а Париж.
В тридцатые годы Даня иногда привозил сюда Надю, они гуляли и смотрели на еще сохранившиеся старые купеческие и дворянские дачи за заборами, это было чудо, резная деревянная архитектура, балкончики, колонны, беседки, мезонины, портики, как будто музыка старой жизни звучала из каждого окна. Сейчас ничего этого не было, кроме пивного павильона и этой дамы со спаниелем.
Целая эпоха прошла.
Моня, послушай, медленно подбирая слова, сказал Даня, когда допил первую кружку. Он заговорил с братом о том, что не готов к таким решительным изменениям. Это твоя дача, ты и распоряжайся ею, а я тут при чем? Как при чем, ты мой старший брат. Да, и что? Ты мой старший брат, ты всегда обо мне заботился. И что? Ничего, ты мой старший брат. Что ты заладил, а как же Ян, Женя, как же Нина и Валя, как же вся семья, почему я?
– Чего же ты хочешь? – вдруг закричал Моня в страшном отчаянии. – Чтобы я отдал эти деньги в Фонд мира?
Даня никак не мог остановить смех, было неудобно перед Моней, который смотрел обиженно, перед официанткой в сером тщательно отглаженном переднике, которая с растерянностью взирала на него, обернулась из аллеи даже та женщина в шляпке. Невозможно было не поместить эту фразу в рамку этого дня – и она поместилась в ней, сияя золотыми лучами. Эта фраза решила все дело.
– Ну ладно, ладно, ладно, – еще всхлипывая от смеха и пряча глаза, сказал Даня брату, – давай подумаем, что можно сделать.
– А что можно сделать? – вдруг сказал Моня спокойно. – Продать, и все.
Хорошо, наконец устало спросил Даня, а где же ты намереваешься жить? Да неважно, сказал Моня, – у тебя, или буду снимать комнату, мне все равно, просто надо успеть все это сделать… Пока я еще тут и пока ты не передумал.
Этот страх человека, который никому не доверяет, – он был понятен Дане, но все же было в этом страхе и что-то иррациональное, какой-то пунктик. Ну хорошо, а как же другие наследники? Нет у меня никаких наследников, это моя дача, я продам ее, отдам тебе деньги, а ты делай что хочешь, хоть раздавай нищим, дели поровну, все что хочешь, а вот если мы будем оформлять наследство, вот тогда и начнется, а я не хочу, чтобы Каневские поссорились, понимаешь ты или нет, я не желаю, чтобы на моих похоронах были обиженные рожи и неприятные слова…
Господи, да ты сумасшедший, сказал Даня и кликнул официантку, попросил вторую кружку и копченой рыбы.
Моня смотрел на него с неодобрением. Ты совсем не бережешь свое здоровье, сказал он.
Да, но какой же это был невероятный день. Это осеннее солнце. Он пытался догнать эту женщину в шляпке, попрощавшись с Моней, но не нашел ее в аллеях.
В Малаховку, повидать Моню и убедиться, что он жив-здоров, Даня наведывался раз в год или два раза в год, по поводу и без, ведь в принципе все уже быльем поросло, забылось – и страшный арест Мили, и то, как провел здесь год в подполье, прячась ото всех, и та женщина, с которой он жил.
Все забылось.
Но вот теперь, когда он приехал сюда, так сказать, для окончательного решения вопроса, для того чтобы уже точно сказать – да или нет, все опять возникло перед глазами. Сосны мало изменились за это время, не изменился и этот душный, сладкий сосновый воздух жаркими летними вечерами, когда он сидел на даче у Мони и боялся голову высунуть из окна, не то что по участку пройтись. Мало изменились и дачники, эти милые, добрые, прекрасные московские дачники, с этими прекрасными младенцами (правда, те младенцы уже, наверное, успели сами родить новых младенцев), с детскими колясками, развешанными на веревках ползунками, с этим запахом каши, свежих щей, запахом пирогов из окон, с этим благостным, неторопливым вечерним чаем, с этими мужчинами в майках, которые ходят по участку с молотком, просто так, от скуки, нет ли чего прибить, починить, с этими молочницами, которые предлагают коровье и козье, с этой духом дачной свободы и дачной неги. Господи, как он их боялся тогда, ведь буквально каждый, увидев его, заросшего щетиной, испуганного, воровато озирающегося, мог позвонить (тут полно было начальственных дач, им проводили телефон прямо на дачу, протягивали провод, да, они могли позвонить даже просто так, от скуки, найти, пришлепнуть как муху, как комара, тут, в этом дачном раю). Нет, это было невозможно – жить опять тут, в Малаховке, среди них. Среди этих людей.
Но ведь многое изменилось, говорил он сам себе, ведь другие же люди, офицеры, генералы, прошедшие войну, фронтовики, мало ли, может, кто-то вернулся из лагерей, кто-то выжил после них, может это вообще зависит от эпохи, от нынешнего времени зависит, которое уже стало другим, изменило свой цвет, запах, окрасилось иначе, говорил он сам себе. Но жить он тут не хотел, не хотел тут дачу, не хотел наследства. У него уже есть взрослые дети, а они как? Их жены и мужья начнут делить землю и дом. Нет, нет, нет… Нет, очень душно тут.
Он шел на станцию и курил, выбрасывая одну папиросу за другой.
…Даня помнил, как Москва отмечала Победу.
Многие настолько привыкли к войне, к этому постоянному ожиданию горя, что не верили в его конец, конец горя. И это само по себе разрывало им сердце, эта невозможность стать частью радости, частью ликования. Горе въелось в печенки.
А были и совсем другие слезы – ведь для многих эти годы стали просто началом новой жизни.
Стали и для женщин, и для мужчин.
Доцент Пироговского института скромный доктор Шестопалов в полевом госпитале, где он служил в сорок третьем году, встретил медсестру Панову. Это была скромная девушка с русой косой, исполнительная, молчаливая, она дико краснела, когда к ней обращались старшие по званию (была сержантом медицинской службы), да и просто все мужчины без исключения. Она испытывала дикое стеснение просто от того, что ее все видят, вот такую, в чересчур узком белом халате, с полными икрами, в коротких сапогах, уставшую, непричесанную (прядь валилась со лба, коса была растрепанной), но от нее исходил такой запах молодости и свежести, что Шестопалов сошел с ума, несмотря на войну. Когда он не был занят в операционной, он сидел в коридоре, в курилке целыми часами, вместо того чтобы спать и есть, и высматривал ее, ждал. И наконец, когда она все поняла, и поняла, что только он один из всех этих красивых, решительных мужчин
И это действовало!
Иногда ночью, когда все замирало и им удавалось побыть вдвоем на больничной койке (нянечки госпиталя гнали всех прочь не то что от этой ординаторской, даже из коридора), и она засыпала от его неумелых ласк, доцент Шестопалов морщил лоб, глядя в темный потолок, и пытался понять, как совмещаются у бога две эти вещи – всеобщее безусловное горе и его личное счастье.
Его личное счастье было настолько нестерпимо, что он плакал в те минуты, когда она засыпала, и пытался изо всех сил сдержать слезы, чтобы она их не увидела.
Даня Каневский доцента Шестопалова и его подругу медсестру Панову встретил в доме у своего старого товарища (еще с двадцатых годов) Любомира Красовского, эстета и пьяницы, который преподавал в Суриковском училище рисунок, а как уж тот познакомился со скромным фтизиатром, бог весть. В узкой комнате в Орликовом переулке доцент снимал у него
Даня был одним из первых гостей – то есть послевоенных гостей – в большой квартире в Орликовом переулке, в огромной коммуналке, где у Любомира Красовского была узкая комната, а у доцента Шестопалова и медсестры Пановой – угол. И впервые ради него эстет Красовский посадил всех за один стол, и «жильцов», и гостя, он сбегал и принес из кухни хлеба, а Даня принес бутылку вина, а доцент достал из рюкзака американскую ветчину в банке, а Красовский опять сбегал и принес яблок, которые порезал на дольки, а Люба Панова попросила у соседки малосольных огурцов, и вдруг появилась водка, сразу после вина, водку никто ни у кого не просил, она появилась как бы сама, из ниоткуда, материализовалась. Вечер был теплый, и они открыли окно, из окна доносились редкие гудки машин, постоянный плотный шум Казанского вокзала, шум поездов и голоса дикторов, которые объявляли прибытие и отправление, и вдруг доцент-фтизиатр повернулся к Дане лицом и тихо сказал: вы знаете, иногда очень хочется уехать в Сибирь, я не знаю, или на Дальний Восток, когда я это слышу (он кивнул на окно, на звуки Казанского вокзала). Там никто тебя не знает, никто не будет тебя
Голос доцента задрожал, и Даня спросил его: ну а что вам мешает?
– Что мешает? – вскинулся Шестопалов. – Все мешает, прошлое, двое детей, чувство вины, алименты мешают, все мешает!
– Так что же вы решили? – вежливо спросил Даня.
– Пока ничего…
Он был очень хороший человек, запомнил про себя Даня, порядочный, скромный, ответственный и работящий, доцент Шестопалов мог часами, днями, порой сутками стоять в операционной полевого госпиталя – в качестве ассистента, только в качестве ассистента, его пытались быстро-быстро переучить на хирурга, но он отказался, несмотря на крики и мат начальства. Он отказался, потому что не хотел навредить, но ассистент он был замечательный, с ним многие хотели оперировать, он был нарасхват, но он не хотел навредить. Он видел, как ножовкой отрезают руки, ноги, как из легких, из желудка вынимают пули, как вставляют обратно починенную челюсть, железную и страшную, но работающую, как сшивают жилы и как выбрасывают отслужившее свое органы, и он не хотел навредить. Он стоял в повязке, худенький и бледный, как совесть и как высшая сила, как моральная инстанция, подающая скальпели и ножовки. Иногда ему приходилось быть анестезиологом. Оперировали, в частности, и женщин, он видел, как из раненой медсестры достают мертвого ребенка, после чего он надышался анестетиком сам и почти умер, это было нехорошо, но он выжил и вскоре нашел свою Любу Панову. Это была оптимистическая, хотя и страшная история, ну по крайней мере тяжелая. После того как вся водка кончилась и гости стали расходиться (а гость был один – Даня), Шестопалов и Люба легли вдвоем в раскладушку, а Даня в тот раз пошел к метро «Комсомольская» пешком и благодарил судьбу, что комендантский час отменили. Было тепло, и он думал о том, что время – вот это послевоенное время – оно подарило людям много надежд и много нового, но это какое-то такое новое, в котором слишком много старого. А может быть, он и неправ, и вообще он выпил много водки и подружился с хорошими людьми, причем случайно (он просто шел мимо и зашел к Красовскому), и это всегда хорошо, и это значит, вообще говоря, что война действительно кончилась.
Проснувшись утром, Даня вдруг понял, что именно ему напомнил этот странный семейный быт: фтизиатра Шестопалова, Любы Пановой и эстета Красовского, втроем в комнате в Орликовом переулке, что ему напомнили эта раскладушка за китайской ширмой и это окно, открытое на Казанский вокзал, – они ему напомнили двадцатые годы. Тогда многие жили так, гражданским браком, нерасписанные, на птичьих правах, пытаясь установить эти рамки «нового быта», чтобы домашнее хозяйство не порабощало женщину, ну и так далее. Причем эти новые рамки понимались по-разному: тогда были семьи, где жили втроем, две женщины и один мужчина (это было чаще). Впрочем, случались семьи и прямо противоположные, где была одна женщина и двое мужчин, например семья Бриков и Маяковского, да и другие такие семьи тоже были, но о семье Бриков и Маяковского ходили, конечно, легенды и мифы по всей Москве. Даня приезжал в Москву в двадцать пятом году и успел поймать шлейф слухов и сплетен, кривотолков и обидных шуток, который тянулся за этой семьей. На самом деле Маяковского боготворили, когда он приезжал в какой-нибудь город, люди шли толпами по улицам, чтобы просто увидеть его машину, стояли ночами в очереди за билетом, давились в огромных залах, слали тысячи записок, чтобы услышать его голос. Он выходил на сцену, большой и нелепый, стриженный налысо, с огромной челюстью и диким глазом бешеного быка, было видно, как он избалован, как он нежен, как он безумен, но это и нравилось. Грубая корка времени, когда нужно было выживать, работать в три шеи, орать в три горла, к нему не приставала, его трубный голос был голосом изнеженного ребенка, и это всем нравилось, дамы визжали от восторга, и всех волновало, как же они жили втроем, как спали, как ели. А вот так и спали, двое за китайской ширмой на раскладушке, а один на диване, с ватой в ушах, так и ели: медсестра Люба приносила им сковородку из кухни, и все садились за круглый стол, под круглую лампу и с аппетитом пожирали яичницу.
Словом, после войны таких примеров были тысячи, может быть даже миллионы. Люди уходили от старых жен к молодым женам, возвращались от молодых жен к старым женам, жили втроем, вчетвером, впятером (включая мать и сестру), новая жена и старая жена вместе готовили ужин, завтрак, проклиная все на свете и горько плача, потом шли на работу, новых жен бросали, оставляли, иногда с церемониями, иногда без них, приехав в Москву с новой женой, иной мужчина мог даже и просто оставить ее на перроне, выйдя покурить и бросив навсегда свой чемоданчик, пропасть бесследно, исчезнуть как дым.
На войне люди жили как будто заново – одни жили только мыслями о прошлом, мыслями о доме и о семье, другие поступали ровно наоборот.
Шестопалов вернулся в Пироговский институт к прежней специальности, все было как прежде, только ему негде было жить. Раскладушка и два стула – вот и все хозяйство, и китайская ширма. Снять хотя бы не угол, а целую комнату он пока не мог, ждал повышения, а медсестра Люба Панова тоже ждала, и жена Софа тоже ждала, вдруг он одумается, и сквозь слезы улыбалась своим девочкам по утрам, когда вела их в школу и детский садик. Шестопалов однажды зашел в ЗАГС, как бы ненароком, просто случайно, чтобы узнать, какой порядок оформления развода, предоставления алиментов, что нужно, какие документы. Письмоводитель посмотрела на него такими понимающими глазами, не осуждающими, а именно понимающими, что он просто выскочил из учреждения и побежал по набережной домой, пряча голову в плечи, дул ветер вдоль Яузы…
Были и разные другие ситуации. Ну, скажем, у известного поэта Оскольского, доброго, чудесного человека, была квартира в Денежном переулке, квартира трехкомнатная, с большим длинным коридором и просторной кухней, что, конечно, было роскошью по тем временам, но поэт был заслуженный, лауреат и к тому же человек добрый, чудесный, и все это знали. Так вот, в то военное и немного послевоенное время кто только у него не жил.
Люди приезжали с фронта и останавливались сразу у него – тут было что-то вроде такой коммуны: корреспондентов, фотокорреспондентов, поэтов, литераторов и их женщин. Вечером приносили продукты, кто какие мог, ставили на стол бутылку водки, или вина, или спирта, зажигали свечу, если не было света, пели песни. Тут одно время жил сам Фадеев, приехав с фронта, – он спал на диване в проходной комнате, накрывшись шинелью. Люди приходили в Денежный переулок, даже не предупредив, как к себе домой, и все помнили потом, долго помнили это время, удивительной свободы, конечно. Тут завязывались новые отношения и разваливались старые, на кухне сидели и читали стихи, в одной комнате выясняли отношения новые любовники, в другой расставались старые, поэт Сиракузов, огромный нелепый человек, тоже читал тут свои стихи.
А вдова драматурга Булгакова иногда приходила на него (Сиракузова) посмотреть, хотя они давно уже расстались.
Любомир Красовский однажды попал сюда случайно, по какому-то делу, кажется ему нужно было отдать деньги, крупные деньги, которые он занял во время карточной игры у поэта Оскольского, и вот он сидел здесь, в Денежном переулке, и смотрел на всех этих людей. Люди были очень красивые, и уходить отсюда ему не хотелось. Он смотрел на них во все глаза. Всего в квартире, во всех ее комнатах, он специально это посчитал, находилось в это время семнадцать человек.
– Красовский, – засмеялась какая-то женщина; он даже не знал, как ее зовут, – что вы все таращитесь, расскажите какую-нибудь историю.
Красовский крепко задумался. Да, его давно уже подмывало, хотя пить много он тут стеснялся, но все равно спирт немного ударил в голову, подмывало поразить эту богемную и очень родовитую компанию каким-то ярким и ужасным рассказом, чтобы они его запомнили.
В сущности, он и сюжет уже придумал, вернее просто вспомнил:
– В сорок второму году, – так начал Красовский свой рассказ, верней так он бы хотел его начать, – художественную академию эвакуировали в Пермь, однако некоторые преподаватели, как ваш покорный слуга, остались на хозяйстве. Все же к нам иногда приходили некоторые студенты, и мы образовали нечто вроде учебной группы, где в том числе и рисовали с натуры. Для натурщиц, понятное дело, это был какой-никакой, но заработок, натурщики-мужчины все были на фронте. Словом, несмотря на холод в помещении и общую синюшность этой самой натуры, которая к тому же все время кашляла, да, я помню, ее буквально разрывал кашель, а я сидел в пальто, в перчатках и честно рисовал, несмотря на воздушную тревогу и головокружение от голода, несмотря ни на что. И вот я помню, что был вечер, и когда я закончил рисовать, она мне сказала: «Ну отведите меня к себе домой, что ли…»
И дальше Красовский хотел рассказать такую историю, что когда он привел натурщицу к себе домой (а она просто хотела согреться, и все) и рассчитывал на продолжение отношений, уже в какой-то иной плоскости, хотя женщины, которые работали голыми, относились к этим мужчинам безо всякого пиетета, это было всем известно. Так вот, придя к нему домой, она просто набросилась на его запасы еды, а запасов было немного – вчерашний жидкий суп, пайковый хлеб и селедка, она набросилась и потом сразу заснула. Но рассказать этого всего Красовский не смог, потому что та натурщица на самом деле умерла. Да, она пришла к нему домой, все, что было в доме, съела, завернулась в одеяло и заснула (доехать до своего дома она уже не могла из-за комендантского часа), а на следующий день она умерла, у нее отказало сердце, так сказали родственники, то есть так сказала ее сестра, когда пришла за документами в отдел кадров, у нее было больное сердце. Красовский хотел приврать, но не смог, и оттого он просто сказал, слегка откашлявшись:
– Да вы знаете, я что-то сегодня не в голосе…
Поэтесса Ахматова говорила своей подруге, а Красовский это знал, потому что потом хорошо и близко знал эту ее подругу, что «эта война изменит все», что мы только потом узнаем, какое грандиозное влияние на всю нашу жизнь она окажет, изменятся отношения людей, изменятся сами люди, изменится страна. И вот тут, в Денежном переулке Красовский начал вроде бы понимать, что она имела в виду. Конечно, эти люди были не такие, как раньше, они стали проще, человечнее, например сам Фадеев спал на диване в проходной комнате, накрывшись шинелью, сквозь лакированные временем черты небожителей проступило что-то человеческое, у них погибали на фронте друзья, любимые, у Оскольского погиб сын, и вся та немыслимая, невозможная ложь, которая накопилась в их жизни перед войной, ложь, разъедавшая их души, ложь, отравлявшая сам воздух, – уже больше не могла существовать так, как раньше, ее выветрила, выгнала война…
Примерно это и попытался объяснить Дане Каневскому Любомир Красовский в тот вечер, когда Даня случайно зашел к нему в Орликов переулок, просто проходя мимо, но Даня сказал ему сухо такие слова:
– Любомир, дорогой… Вот я удивляюсь вам, вы вроде бы умные люди, вы знаете музыку сфер, если можно так сказать, но простых вещей не понимаете: какая свобода? О чем ты говоришь? И писателей этих, и поэтов, и фронтовиков, и маршалов, и всех малых сих вроде нас,
– Возможно, ты и прав, Данечка, – вдруг сказал Красовский, – но вот это, – и он махнул рукой в сторону китайской ширмы, за которой спали фтизиатр и его медсестра, – это уже к порядку не вернешь. Они уже потеряли его, этот порядок. И это главное. Можно вернуть видимость порядка, но нельзя вернуть его суть.
– А в чем же суть?
– А суть…
И Даня вдруг понял мысль Красовского.
Он вдруг как будто увидел, как доверчиво прижалась щека медсестры Любы, круглая, розовая ото сна, теплая ее щека, к спине Шестопалова, к его майке, и как прижались ее теплые и волшебные бедра и колени к его семейным трусам, как тихо возлежат на стульчике ее стыдливо сложенные предметы нижнего белья – большие женские кальсоны, пояс с застежками, чулки, лифчик, и ему стало больно от своей нелепой догмы. Конечно, да, конечно, свобода пришла в жизнь этих людей, и пришла навсегда! И доцент Пироговского института больше никогда не будет прежним. И отношения его с жизнью больше никогда не будут прежними.
И сам Фадеев никогда уже не забудет о том, как он, еще недавно не вылезавший из барских комнат и черных лимузинов, как он спал, давно не мытый и даже грязный, на диване в проходной комнате и был счастлив (а в барских золоченых комнатах он не был счастлив). И сотни тысяч других людей, в том числе он сам, не забудут, как жизнь ушла из под ног, и все вдруг сели на поезда и куда-то поехали, кто к смерти, кто от смерти, и это ощущение свободы, потому что неизвестно, настигнет ли тебя пуля или бомба, и что будет со всем твоим скарбом, нажитым за столько лет, – и оттого дышится легче. Да, дышится легче.
– Но разве это свобода? – невольно сказал он Красовскому. – Это просто конец света, и все.
– А конец света это и есть свобода, – сказал Красовский и гулко захохотал.
И они допили бутылку, и Красовский уложил Даню на полу, дав ему матрас и одеяло.
Одним словом, Даня не хотел решать этот вопрос с дачей. Но вопрос потихоньку решался сам – Моня вдруг взял и быстро переехал в Москву, чтобы лично все оформить.
Покупателя он нашел. Покупателем был главный инженер строительного треста, он строил что-то секретное, и строил это всю войну, периодически возвращаясь к семье из Казахстана, где он это строил. И почти в каждый его приезд у них с женой рождалась новая жизнь, девочка или мальчик. Таким образом, с начала войны до 50-го года у него родилось четверо детей, по нынешним временам случай уникальный, дети росли, и вот они, инженер с женой, решили, что госдача – это хорошо, но не навсегда, мало ли что случится, такие вот были мудрые люди, и вот жена главного инженера просто ходила в Малаховке по тихим сосновым улицам и искала дачи, продающиеся тут, добрые соседи навели ее на Моню, и однажды утром она постучала в дверь.
Конечно, Моня здесь привык. Он жил здесь всегда, с незапамятных времен, когда все эти старые дома еще ничего не стоили. Их хозяева когда-то убежали, а иногда уже погибли в боях за новую жизнь, с той или с другой стороны, а новые хозяева дач еще не появились.
Моня купил дачу в рассрочку и выплатил долг за десять лет.
Теперь, когда анализы говорили определенные вещи, он хотел, чтобы дача досталась его семье. Семьей он считал Даню и других родственников, но те родственники к нему не приезжали, а Даня приезжал. Больше того, когда их брата Милю расстреляли, Даня жил у него на даче в тридцать восьмом, тридцать девятом – целый год, он оброс тогда, отпустил бороду, стал немного диким, но оставался все тем же Даней, надежным как старая кирпичная кладка в стене. Иногда они даже выпивали тут, в Малаховке, день рождения у Мони был 17 сентября, порой в эту дату бывало даже тепло под Москвой, и они сидели вот на этой веранде. Лучше всего было бы, чтобы Даня просто взял эту дачу себе, оформил все документы, жил здесь летом с семьей, а он при них, так умирать было бы гораздо веселее, легче, приятней было бы умирать, но Даня почему-то не хотел. Ну хорошо, говорил Моня, ты не хочешь дачу здесь, продай ее, купи в другом месте. Ладно, говорил Даня Каневский, я продам, продам, отстань от меня, и опять не делал ничего.
Моне надоело это, он пошел по соседям, дал наводку, и все соседи поняли, что ему надо, а вскоре утром в дверь постучала эта женщина, жена главного инженера. В ней все было хорошо, было видно, что она хорошая мать, было видно, что она читает книги, было видно, что она умеет одеваться (Моня это ценил), было видно, что у нее муж интеллигентный человек (так оно и было, другого бы не стали держать на такой должности). Плохо было одно: она не смотрела в глаза, ей было неинтересно, Моня был просто приложением к ее будущей даче, а она смотрела дачу, смотрела внимательно и придирчиво, мерила шагами участок, проводила пальцем по оконным стеклам, забралась на чердак – и ни разу не посмотрела на Моню, как будто он уже умер, и это было грустно, ведь он еще не совсем умер и для него это было бы важно.
Теперь он приехал в Москву, чтобы оформить купчую, и снял угол, как ни странно, у того же Любомира Красовского, пьяницы и эстета, преподавателя Суриковского училища по рисунку, потому что Шестопалов и Люба Панова еще тогда, в сорок шестом году, нашли себе более приличный угол, опять неподалеку от трех вокзалов, на Новой Басманной улице, но все же теперь за шкафом, а не за ширмой. А теперь прошло девять лет, и Моня тихо жил в Орликовом переулке, уходя на весь день по делам, и был для Любомира жильцом гораздо более удобным, хотя и более скучным.
Скуку иногда разгонял Даня, поскольку приходил к ним обоим в гости.
Они сидели втроем и, как правило, молчали.
– Братья! – весело говорил Красовский. – О чем молчим?
Ему почему-то было весело с ними, даже когда они молчали, даже в полной тишине, он напивался, заедая водку какой-то копченой рыбой, его смешил и бодрил сам их вид, вид немного похожих друг на друга людей, это его почему-то ужасно смешило.
– Вы похожи! – вдруг говорил Красовский и заливался радостным смехом.
С утра Моня уходил «по делам». На самом деле дел у него никаких не было, он уходил в хорошую погоду гулять в парк Сокольники, это было не так далеко от Орликова переулка, доехать на трамвае двадцать минут или на метро пара остановок, а в плохую погоду – в общий зал Публичной исторической библиотеки, что стояла на Ивановской горке рядом с хоральной синагогой и католическим собором Петра и Павла.
Моня брал из открытого фонда шеститомник «История Москвы» или просто подшивки газет, смотрел из окна, как идет дождь, спускался в курилку, где слушал разговоры.
Раз в день он должен был позвонить из телефона-автомата покупательнице дачи, Эре Сергеевне. Это и было его единственным важным делом.
Он медленно входил в будку телефона-автомата, доставал заранее приготовленные монеты, бросал их и слушал гудки. Иногда было занято. Иногда никто не подходил. Он отмерял полчаса и звонил снова. Как правило, он делал это или из фойе библиотеки или из вестибюля станции метро «Сокольники».
Эра Сергеевна брала трубку, говорила:
– Алло!
Она сразу его узнавала.
– А… это вы… – говорила она. – Извините, Матвей Владимирович, – она называла его так, – муж еще не приехал. Позвоните через пару дней, он уже должен вернуться с полигона.
Но главный инженер все никак не возвращался.
Эти два месяца, которые Моня прожил в Москве в ожидании его приезда (Эра Сергеевна просто хотела посоветоваться с мужем насчет цены), стали каким-то странным эпилогом к его черно-белой жизни.
Неожиданно Моня вспомнил все.
Он приходил в Сокольники, шел в тот самый пивной павильон, который еще работал (он продолжал работать и зимой, внутри было закрытое помещение, два небольших зала со стойкой), брал кружку пива, хотя ему было категорически нельзя, и сидел часами, глядя перед собой.
Он вспоминал, как мама готовила драники с луком и салом, произнося про себя тихо, шепотом (но все при этом ее слышали), имена своих умерших во младенчестве детей, он вспоминал эту большую комнату без окна, с волшебным светом фонарей, – конечно, это были не фонари, а всего лишь светильники, разноцветные светильники по углам, но ему тогда они казались фонарями. Потом он вспоминал другое, как жил в Малаховке, весь этот один бесконечный день, занявший всю его жизнь, долгую дорогу к станции мимо сосен, этих белок, прыгающих по веткам, и улыбался.
Все-таки он прожил очень хорошую жизнь.
Главный инженер приехал из Казахстана через два месяца, уже под Новый год. Цену на дачу скостили. Моня безропотно согласился.
Оформили у нотариуса купчую.
Деньги были в пачках госбанка.
Даня надорвал одну из них, открутил мелкую оберточную бумажку, и стал рвать ее дальше, на мелкие-мелкие части.
– Что ты делаешь? – испуганно спросил Моня.
– Да так… Глупость.
Даня медленно сложил деньги в чемоданчик.
– Когда вы сможете съехать с дачи? – резко спросила Эра Сергеевна.
– Дайте мне спокойно умереть… – ответил Моня.
Даня пожал плечами. Эра Сергеевна пошла пунцовыми пятнами, но ничего не сказала.
Моня, то есть Матвей Владимирович Каневский, вернулся в Малаховку, заплатив за месяц вперед Любомиру Красовскому за тот угол в комнате, где уже не жил. И умер на своей даче в Малаховке в феврале пятьдесят шестого.
На похоронах (прощались на Востряковском кладбище) Даня подошел к Яну и сказал:
– Ян, слушай, надо поговорить.
Однажды Даня понял про себя одну вещь – что плывет, скорее всего, против потока.
Дело ведь было не только в этом несчастном доценте, после войны все как обезумели, ну или говоря нежнее, поплыли куда-то по бурной, мутной, но веселой реке. В годы эвакуации начальник цеха комбината «Трехгорная мануфактура» товарищ Иваницкий встретил вдову с двумя детьми. Вдова еле выживала там, в Оренбурге, он ее взял на пропитание, не то что на пропитание, но стал носить детям подарки, а подарки какие, в основном еду. А вдова-то тоже голодала, но ей хотелось отблагодарить, в ее глазах он был настоящий мужчина, благородный человек, а в глазах жены он оказался скотом и предателем. Дилемма была такая – либо спасать ту семью, либо оставаться в своей. А кто должен был умереть, кто? – спрашивал горько Иваницкий, когда они ехали в грузовике на сельхозработы осенью сорок девятого года. По дороге страшно трясло, Даню тошнило, и от дороги, и от завтрака (Надя приготовила яичницу, с помидорами, хлебом, луком, хотела накормить на целый день, пока он там ползает за картошкой по Бородинскому полю, но пережарила, что ли), тошнило и от этого глупого Иваницкого.
Ну кто должен был умереть? Никто! Никто не должен был умереть, все должны были жить, но это простая задача оказывалась непосильной для нормальных с виду людей. Никакой математик, теорема Пуанкаре, никакой физик, закон Бойля – Мариотта, никакие химические формулы не помогали тут, чтобы связать эти два элемента, связать в одну клетку, в один сложный узел, и одну жизнь с другой жизнью. Они не хотели быть вместе, в одной клетке, они убивали друг друга, только смелый, самолюбивый, полный достоинства человек (неважно, мужчина или женщина) мог ответить на этот вопрос: что нужно отпустить, расцепить эту амбивалентность, сказать – ну иди, иди уже, и сохранить себя, не рыдать, не биться в истерике. Ну почему вы молчите, горько закричал Иваницкий, и все оглянулись. Ну я не знаю, что вам сказать, вы правильно все сделали, зачем же себя корить, это ничему не поможет. Ответил Даня.
Иваницкий вывез из Оренбурга всю эту новую семью, его прежняя семья была в эвакуации, но в другом месте, в Чистополе, когда они все вернулись, двое взрослых и четверо детей, никакой комнаты в Москве, на Трехпрудном, у них уже не было, в нее въехали другие люди, по ордеру, совершенно официальному, и тоже большая семья, и Иваницкий повез всех своих далеко, в Рабочий поселок, в Кунцево, в барак, где им дали, слава богу, две комнаты, но что это были за комнаты и что это был за район! Там с наступлением темноты страшно было ходить, в магазине всегда были дикие толпы, одиноко кричали поезда по ночам на Белорусской дороге, грохотали военные эшелоны, по ночам убивали и грабили. Ой-ой-ой, покачал головой Даня, какой ужас. Но ничего, мы привыкли, продолжал Иваницкий, дети даже как-то подружились, они же примерно одного возраста, и пошли в школу.
Счастлив ли он был с этой новой женщиной, вдовой из Оренбурга? Да нет, неизвестно. Конечно, у нее была роскошная грудь, а Иваницкий любил роскошную грудь, конечно, у нее была прекрасная кожа, иссиня-черные волосы, она была нежна в постели, не замыкалась в себе, конечно, она была интеллигентный человек, преподаватель математики, читала Бодлера в оригинале, но в ней не было чего-то неуловимого, что было в его первой жене, Эстер. Ведь в Эсечке была память о тех ранних тридцатых, когда они бродили по ночной Москве, абсолютно пьяные от любви, а в той, другой женщине, в ней не было тех общих воспоминаний, институтских и не только, в ней не было – что важно – той московской девчонки, какой была Эстер. Нет, нет и нет, он не знал, почему так все получилось, инженер Иваницкий. А главное, это чувство вины, проклятое чувство вины, но уже было поздно, все было поздно, уже было не вернуть этого светлого незапятнанного чувства, и этот барак, барак в Рабочем поселке, они прожили в нем три года, обе семьи получили потом по комнате, потом уже по квартире (в 60-е годы), все забылось, все сгладилось, жены подружились, Иваницкий рано умер, а жены продолжали дружить, но дело не в этом – все они поплыли, широким, бурным и веселым потоком в новую послевоенную жизнь, а Даня – нет…
Он абсолютно никуда не поплыл.
Он не понимал этого чувства новой свободы, со всеми его опасностями и наслаждениями.
Чем дальше он жил, тем дороже становился для него собственный родной дом со всеми его многочисленными обитателями. Жизнь вокруг разрушалась, она вымирала и строилась заново, а вот его собственная жизнь становилась все более и более прочной.
Это был парадокс, который он сам себе не мог объяснить.
Вот он входил в калитку. Его встречал, например, яблоневый сад. Конечно, на самом деле там не было уже яблоневого сада, было всего несколько яблонь, березы, тополя, какие-то низкие пышные кусты, деревянный дом с галереей и с мезонином, дорожки, ведущие внутрь сада. За забором стояла деревянная синагога, непонятно кем и когда построенная, ну не в годы же революции и не в годы же проклятого царизма, а когда? Он садился и доставал портсигар, старый, как бы позолоченный, и закидывал ногу на ногу.
К нему выходила Надя.
Она давно его ждала и несла кружку с компотом.
– Какой вечер сегодня… – говорил он.
У соседей орало радио.
Ну, ради этого стоило, конечно, жить.
В сорок четвертом году, в январе, в доме появился младенец. Время было тревожное, а вдруг опять налеты, но, к счастью, немцы были уже далеко, и Москва оживала. Сима привез с птичьего рынка белых мышей, они сожрали новые туфли Розы, это было смешно, а младенец орал на весь дом, пока все остальные бегали по квартире и кричали, кипятили кипяток, искали укропную воду. Скоро пришлось перейти на искусственное вскармливание. А что это такое, спросил Даниил Владимирович. Молодая мать Этель ходила гордая, смелая, очень похорошела, хотя женщины ведь не всегда хорошеют с появлением ребенка, а Этель похорошела, наверное, это была ее еврейская гордость, она теперь мать. Я теперь мать, говорила она. Да? так и что? – ехидно спрашивал Даня. Папа, отстань. Никакого мужа и отца пока не было, муж и отец был на войне, то есть на самом деле неизвестно где он был. Герш Давидович то приезжал, то уезжал, его то привозили, то увозили поезда и эшелоны, он привозил гостинцы и подарки, страна Германия, ах, эта Германия, а может, он возьмет тебя в эту свою Германию? Каким-то боком и они должны были попасть в эту стихию обмена старой жизни на новую, на этот рынок новых жен, военных любовей, фронтовых страстей, но нет, они не попали. Муж и отец Герш Давидович оказался домашним, глубоко домашним человеком, и их фронтовой роман оказался прочным. Я не верил, сказал однажды ночью, вдруг проснувшись, Даниил Владимирович своей жене Наде, я не верил.
Надя сказала, сонно перевернувшись: а я верила, отстань. Вам повезло, сказала Зайтаг, соседка, когда они опять встретились в саду, у всех смерть, а у вас жизнь. Зачем вы так говорите, хотите вызвать во мне чувство вины? Да нет, пожала она плечами, я хочу вызвать у вас такое чувство, что все, черт возьми, хорошо, чтобы вы перестали психовать и волноваться. Да ладно вам, сказал Даня, вы же не обо мне беспокоитесь. Нет, сказала она, я просто хочу, чтобы все это наконец кончилось. Что именно? Вот это ужасное, она обвела руками круг вокруг себя: в этот круг, конечно, попали и дом, и сад, и 2-й Вышеславцев переулок, и Марьина Роща, и Москва, но вообще туда попало что-то еще, этот бешеный волчок, крутящийся вокруг своей оси. Пусть это все кончится, пусть все это сгинет наконец, прошептала она. Ах, и вы о том же, улыбнулся Даня, выбросив одну папиросу и взяв другую. Вы о чем, о свободе, может быть?
О том, как наступит другая жизнь?..
Знаете, задумалась она, а вы правы. Она все же наступит. Не так, как все думают, но она наступит.
Он скептически пожал плечами.
…Даня достал свой маленький блокнотик, который держал в выдвижном ящике буфета, достал его и положил рядом с собой на круглый стол, покрытый зеленой бархатной скатертью.
Стол раскладывался, но теперь он почти всегда стоял сложенный. Очень редко теперь приходилось им обедать или ужинать тут втроем, вчетвером. Почти все время вдвоем.
Комнат на Кропоткинской было тоже две, как во 2-м Вышеславцевом переулке, но они, конечно, были меньше. Такие довольно небольшие комнатки.
Да и дом был совсем другой.
– Вы давно тут живете? – с любопытством спросила Нина Каневская, дочь его расстрелянного брата, когда он позвал ее в гости.
– Нет, недавно…
И он начал рассказывать про переезд, про родственный обмен, про то, что Роза теперь живет отдельно с молодым мужем, а Этель с сорок шестого года в Харькове, и только Сима, младший сын, пока еще остался с ними, но потом он понял, что ей это не так уж интересно.
Когда Моня решил продать дачу, у него, конечно, были несколько преувеличенные представления о стоимости этой очень старой, хотя и просторной, деревянной халупы с верандой под соснами.
Новыми деньгами она стоила вообще всего лишь три тысячи, ну а старыми – тридцать.
Он записал цифру в блокнот, в длинный уже довольно столбик, она деловито пересчитала деньги, крупные шелестящие купюры, а потом вдруг спросила, с улыбкой:
– Дядя Даня, а ты зачем все раздаешь?
Он не понял вопрос и переспросил.
– Ну… ты все раздаешь, зачем? Как будто хочешь от нас избавиться.
– От вас избавишься, пожалуй, – попробовал отшутиться Даня.
– Нет, ты, как король Лир… советского разлива, – она опять рассмеялась.
Странная была девочка.
– Ну а что, по-твоему, делать с деньгами?
– Не знаю. Ну хотя бы на ипподроме сыграть можно было. Вдруг бы выиграл крупную сумму, стал богачом.
– А, это…
На ипподром Даня и в самом деле однажды ходил.
Даня с какого-то момента решил, что попробует сыграть в разные игры, теперь он мог себе позволить сделать ставку, дети выросли, отделились, Моня оставил целое наследство, ну а почему бы не пойти в бильярд и не положить на стол сотенную бумажку, не попытать счастья? Были, конечно, и подпольные места, где резались в преферанс и бридж по-крупному, но он с юности, с двадцатых годов обходил эти места стороной, прекрасно понимая, что есть игроки, а есть профессионалы, и с ними не надо садиться за стол, а вот Маяковский, ему говорили об этом знающие люди, он не понимал, он садился, и иногда выигрывал, но чаще спускал деньги, он спустил несметные деньги в этих подпольных квартирах, но ему было можно, он был поэт, знаменитый человек, великая личность. А Даня избегал таких мест, он был не знаменитый поэт, и только в бильярде, пожалуй, в бильярдных залах Парка культуры, в открытых и общедоступных местах, он позволял себе играть и проигрывать. И таким образом, ему оставались только шахматы, рядом с его новым домом, на Гоголевском бульваре, где по соседству с официальным всесоюзным клубом шахматистов поместились на скамейках бульвара неофициальные шахматисты, они раскладывали доски и играли с раннего утра до темноты, пока не зажигались фонари, в любую погоду, кроме самого лютого мороза. Были тут и инвалиды войны, и пенсионеры союзного значения, но в основном обычный московский люд, мужчины старше среднего возраста в пальто, шляпах, беретах, кепках, кашне, бушлатах и шинелях. Нет, девочка, сказал он Нине, нет, игра – это не мое, а что касается короля Лира, да, интересная мысль, но тут ты ошиблась, сильно ошиблась, я не он. Моя семья меня никогда не предаст.
Эта идея – раздать всем членам семьи наследство от проданной Мониной дачи – вначале продвигалась трудно. Ну что ты, ну зачем ты, сказала укоризненно сестра Женя, когда он приехал к ней в Калинин, мне ничего не надо, поверь, я хорошо зарабатываю. Но он не поверил и почти насильно оставил деньги на столе. На скатерти оставил, придавил стеклянной вазой для верности. Ну спасибо, куплю девочке подарок, сквозь силу улыбнулась она. Но потом люди прослышали, что есть такой человек, который раздает деньги, и дело пошло веселее. Все три жены Яна, с которыми он виделся на его, Яна, похоронах, в пятьдесят пятом, пришли к нему на Кропоткинскую, появились постепенно и двоюродные братья и сестры, все просили в долг, и он спокойно давал. Единственное, записывал в этот блокнот, чтобы ничего не перепутать. Иногда деньги возвращались, иногда нет, неважно, он помогал всем, понимая, что и они кому-то помогут. Последней появилась Нина, она хотела помочь одаренному молодому скрипачу внести залог за скрипку Гварнери в госфонд, чтобы получить «настоящий инструмент» и раскрыть свой талант.
Если бы Даню спросили, когда это началось, он бы пожал бы плечами.
Ну да, у него был удар, «инсульт», как сейчас говорили. «Удар» значительно лучше, удар можно пережить, встать и продолжать бой дальше, с инсультом как-то не так. У этого удара никогда нет видимых причин, но если говорить о Дане лично, то он прекрасно помнил тот вечер, когда узнал о смерти Михоэлса, – его убили, сказал он Наде, и она долго не могла успокоиться, боялась, что за ним придут, что донесут соседи. Даня был уверен, что Михоэлса убили и что это начало больших страшных изменений в его жизни, и не только в его, но и в жизни всех евреев. Но изменения коснулись не всех, далеко не всех. Однако в пятьдесят втором году его постиг этот удар, он взял больничный на полгода, выписавшись из Боткинской, он оформил больничный в медсанчасти Трехгорки, но там оплачивались лишь первые четыре недели, дальше пошла другая жизнь, он учился ходить, все деньги ушли на массаж, те, что еще оставались на сберкнижке, и занятые в долг. Надя стояла на рынке, что-то продавала – как она говорила, «расчески». На самом деле это были никакие не расчески, что-то она доставала из комода, из глубины выдвижных ящиков, куда он никогда не заглядывал, что-то от старой жизни, купленное еще в Харькове, Одессе и Баку. Может быть, она и брала что-то на продажу у артельщиков, тогда было много артельщиков, какие-то «расчески», он не знал, что за расчески, он лежал полгода в постели, ел по расписанию, делал массаж по расписанию, ходил в туалет по расписанию, учился говорить по расписанию, и встал, и пошел на работу, благодаря ей, конечно, только ей. А потом умер Сталин. И все это вместе – его новая голова, а она, безусловно, стала новой после удара, и этот в траурной рамке Сталин, и эта Москва – все стало каким-то другим.
Все накапливалось постепенно.
Сначала была радость – как у боксера, который встал после удара и продолжил бой. Как у человека, пережившего болезнь. А потом он стал замечать, что все вокруг другое. Оно по-другому пахло, шло и разговаривало, это другое.
Улицы стали какими-то сырыми, даже мокрыми. Полупустыми. Исчезли его портреты. Там, где стояли гордые милиционеры, теперь обнаружились какие-то пустые места. В магазинах артельщики вывешивали свой товар, клеили самодельные этикетки. Лица людей стали растерянными. Эта пустота, которую Даня чувствовал, – она была прежде всего в лицах.
Лица были растерянными, пустыми и чуть искаженными – плохо скрытой надеждой.
Возвращались люди, которых он отправил в Сибирь, семьи тех, кого он расстрелял.
Москва наполнилась новыми людьми, прямо с вокзалов они шли с чемоданчиками по городу, ехали на трамваях, приглядываясь с интересом к ним – к тем, кто оставался здесь.
Между тем в людях появилось какое-то новое остервенение: в очередях кричали, требовали справедливости – по мелочи, конечно, чтобы не больше полкило в одни руки, чтобы не обвешивали, чтобы у инвалидов проверяли документы, а точно ли он инвалид войны.
Даню вызвал начальник отдела кадров и сказал, что в следующем году ему исполняется шестьдесят, и он хотел бы выхлопотать ему надбавку как заслуженному работнику Минлегпрома.
– Вы о чем? – не понял Даня.
– О пенсии, – просто ответил начальник отдела кадров.
– Да я только что заново родился, удар перенес, а вы меня опять хороните.
– Так в том-то и дело! – радостно откликнулся начальник отдела кадров. – Вам о здоровье пора подумать, Даниил Владимирович!
…В общем, все это была ерунда. Он мог бы послать его к черту, поработать в своем отделе снабжения и год, и два, и три, но вдруг ему стало скучно.
Нужно было идти к директору комбината, объясняться, а это был новый, молодой человек.
Однажды Даня пришел на работу, подумал минуту, взял и написал заявление.
Дочь Роза вышла замуж, за прекрасного парня, ей нужно было устраивать свою семейную жизнь. И он понял, что пора – кроме него, с его опытом, тут никто не поможет. В Москве были маклеры, они составляли картотеки, получали комиссионные, скоро ему подобрали вариант. Этот дом, где им с Надей и Симой нужно было жить, был без горячей воды, зато перспективный, скоро его будут сносить и вам дадут отдельную, говорил маклер Семен Израилевич. Маклер покашливал, подносил платок ко рту, горбился, его было жаль, может, поэтому Даня так легко и согласился – центр Москвы, старый заслуженный дом, в котором, говорят, жил когда-то то ли Поленов, то ли Левитан, в общем кто-то из них.
Дом стоял на островке, от которого расходились Кропоткинская и Метростроевская: все рядом, Кремль рядом, бассейн «Москва», метро, магазины, сияющий центр, много машин, людей – европейский город, не то что их деревня в Марьиной Роще. Надя не могла нарадоваться, что он выздоровел. Роза вышла замуж, уехала, он теперь много времени проводил с Надей, гулял по бульварам, держал под руку, тихая светлая прекрасная старость, но он ощущал во всем этом сыром воздухе какую-то беду для себя: ни это место, ни новый дом, ни это новое время его не радовали – все это было как будто не для него.
Это было даже как-то странно.
Новый мир как будто выталкивал. Дом был, в сущности, такого же устройства, как их старый, в Марьиной Роще – внутренняя галерея, балкон. Двери с галереи вели в разные квартиры, вход во двор через арку, потом лестница. У лестницы его всегда кто-то поджидал с разговорами. Даниил Владимирович, задолженность у вас по квартплате, разрешите напомнить, пока он разобрался, не раз и не два ему испортили настроение. Через каждые двести метров стоял какой-то скучающий гражданин, он довольно легко определял их на взгляд: топтуны, серые пальто, серые плащи, шляпы тоже мышиного цвета, одинаковые ботинки, от Кремля и дальше по Арбату, по Кропоткинской их тут был напихано как сельдей в бочке. Они подходили друг к другу и недовольно шипели на ухо, мол, не занимай мой участок. Приходили они и к ним во двор, может, хотели просто облегчиться – было ощущение, что весь дом прослушивается и просвечивается насквозь. Странно было жить без горячей воды, ходить в баню, мыться в тазике. Он пробовал ездить к Розе на выходные, там заодно и принять душ в интимной, так сказать, обстановке, без свидетелей. Баню московскую он как-то не полюбил, в ней было слишком много публичности: толпы людей, пар, праздничная обстановка, многие пили пиво, все это было мило, но вряд ли подходило именно ему.
С утра он обходил все бильярдные, гулял по паркам, но это было смешно, нужно было искать работу. Как оказалось, очень трудно жить без привычной проходной, с этим скучным вохровцем на воротах, скупо кивающим ему и даже иногда вступающим в разговоры, как со старым знакомым. Без этих коридоров и лестниц, безличных и неодушевленных, но знающих его, как и он их, без этих телефонных звонков и служебных телеграмм, даже без этих партсобраний и нелепых разговоров в столовой, – все это, как оказалось, было его миром – обжитым, как старая кровать, и было странно, что этот мир, такой нелепый и такой родной, оказался незаменим.
Но главная беда, конечно, была в новой квартире.
Чтобы пройти из одной комнаты в другую, в кухню или в коридор, нужно было постучать и пройти мимо соседей, он это знал, когда соглашался на этот вариант, но центр, бассейн «Москва», близость Кремля, театры и музеи, Парк культуры и отдыха, метро, магазины, и вот теперь он по десять раз на дню стучался и проходил через проходную комнату, где жили соседи.
И каждый раз его мутило от этого. На секунду, но мутило.
Как оказалось, Надя параллельно с ним пережила свой удар, никем не замеченный и не зафиксированный в медицинских картах.
Она стала забывать слова.
– Данечка, дай мне пожалуйста вот это… – просила она, когда они сидели за столом, и тянулась рукой к бокалу.
– Надя, вспоминай! – говорил он резко.
И она начинала плакать.
Постепенно боль за нее стала привычной, но не менее острой, было страшно и неприятно наблюдать за тем, как слепнет она душой, не помнящая привычных слов и понятий, и он сам стал часто думать о том, что в сущности ему тоже неведомы значения всех этих слов, что их придумал кто-то чужой и далекий, и что все это какая-то ерунда. И можно без этого обойтись.
Король Лир в исполнении Михоэлса в бывшем государственном еврейском театре, куда он сходил когда-то благодаря Яну, а Ян знал всех артистов этом городе, всех директоров театров, всех концертмейстеров, – тогда его поразил: почти весь спектакль стоя неподвижно и величественно посреди сцены с дикой всклокоченной головой, он, как казалось, сообщал Дане нечто важное, через этот велеречивый, наполненный абстрактными смыслами, как физическое уравнение, текст. И только когда Михоэлс умер, Даня понял, что именно он хотел сообщить: дети уходят, не оставляя после себя ничего.
Их нечем заменить.
Даня ходил по этой новой Москве, читал газеты, пил пиво и думал о том, как надо жить дальше.
Он, конечно, обязательно бы привык и нашел выход – можно было бы устроиться экспертом в Госплан, Госснаб, в научно-исследовательский институт, да просто на другую фабрику, времена изменились, можно было бы начать новую жизнь и снова начать обмен – найти другую квартиру, в другом районе и другом доме. Как вдруг он завис в каком-то ожидании.
Как-то он зашел в случайную ресторацию, где съел комплексный обед, заказал сто грамм и сидел в одиночестве. Официант, трудно сказать, как так получилось, подсадил к нему гражданку в пальто, она тоже заказала комплексный обед и стала медленно, не вставая с места, стягивать с себя пальто. Он встал, помог, повесил пальто на плечики в гардеробе (гардеробщик отошел), дал ей номерок. Она ела свою еду, и он продолжал молчать, как вдруг из-за соседнего столика тяжело поднялся мужчина с медалями на пиджаке.
Мужчина был пьян, в час дня, он шел к ним с графинчиком и рюмкой – у него были заняты обе руки, он поэтому как-то неудачно плюхнулся рядом с ними и немного расплескал коньяк. Здравствуйте, сказал он. Можно у вас спросить, который час? – сказал пьяный мужчина.
Женщина молчала, глядя в тарелку.
– А сколько вам лет? – спросил пьяный.
– Мне? – неохотно ответил Даня. – Шестьдесят.
– А можно спросить, друг, что ты делал во время войны?
– Жил.
Он уже понял, как это кончится.
Человек с медалями на пиджаке налил себе рюмку и быстро выпил. Ага, жил. А твоя подруга тоже жила? Ну да, вот все вы тут жили, твари тыловые, все жили, все работали, все трудились, молодцы, молодцы, одобряю, только знаешь что, друг, все вы, евреи, такие хитрые, хитрожопые твари, все вы жили, а мы воевали, понял, а только все равно вас всех…
Даня редко дрался в своей жизни, пожалуй, в последний раз именно во время бильярда, в сорок восьмом, в Одессе, но когда-то он делать это умел и быстро уложил фронтовика на пол. Тот хлюпал носом, из которого текла кровь, страдал и продолжал орать.
– Прости друг, – крикнул Даня в зал, одеваясь.
– Проводите меня, – вдруг сказала женщина. Она была небольшого роста, светловолосая, с очень стеснительной улыбкой и правильными чертами лица. – Мне страшно.
Бледный официант быстро принес ее пальто из гардероба. Уходите скорей, прошептал он.
И они ушли.
Так Даниил Владимирович Каневский впервые попал на Проспект Мира, в ту самую разгороженную большими платяными шкафами комнату, которую занимала Клавдия Кондратьевна с сыном. Сначала он приезжал сюда редко, она ему запрещала, потом раз в месяц, раз в неделю, потом он привык звонить сюда, на Проспект Мира, ходить вокруг этого дома на Проспекте Мира, представлять себе эту комнату на Проспекте Мира, потому что как только он попал сюда, в эту тихую комнату, выходившую окнами во двор, бедную комнату, с этажеркой в углу и с большим зеркалом, с портретами в простых рамочках, с этой полутораспальной кроватью с тремя подушками, одна на другой, он потерял какой-то важный счет своей жизни, своим дням, и ему показалось, что это и есть та комната, где он всегда только и жил.
Тут всегда стояла какая-то ватная глухая тишина.
И только радио говорило на кухне.
Под Новый год, за несколько часов, он пришел сюда по морозным Мещанским улицам, по сугробам, с бутылкой шампанского.
С праздником вас, дорогие товарищи, говорило радио на кухне.
С праздником вас…
А потом он переехал сюда навсегда.
За всю оставшуюся ему жизнь (а они прожили вместе три года) Даня с новой женой вместе всего лишь раз поехали летом в Одессу.
…Он разделся и вошел в воду. Он знал, что проплывет, может быть, два, от силы три километра. А потом спокойно вернется назад. И он вернулся. Она сидела на берегу, в белой шляпе, ждала его и улыбалась.
В Москве 45–46 года даже подростки стали ходить с трофейными часами, даже детям их иногда дарили на дни рождения. Смешно было смотреть на тонкое детское запястье с огромными мужскими часами.
Женских часов было поменьше, но их тоже часто дарили – женам, подругам, любимым девушкам, коллегам по работе, сестрам, матерям, дочерям. И хотя трофейного барахла в то время вообще было много по всей стране – ну, например, появились в то время в Москве шикарные ткани в отрезах, было в обороте и трофейное нижнее белье, шелковые халаты, обувь, патефоны, меха, красивая посуда, радиоприемники «Грюндиг», велосипеды «Опель», люстры, чайники, термосы, красивые косметические наборы в бархатных и кожаных футлярах, духи, бижутерия – но все-таки именно часы были тогда самым распространенным подарком. Они вызывали меньше всего вопросов – ношеные или неношеные, снятые с чьей-то руки (может быть, даже с руки мертвого человека) или не снятые, все они выглядели на первый взгляд чисто, ново, как с завода, блестели полировкой, весело тикали, и даже не всегда заметные царапины на стальном корпусе не мешали им выглядеть хорошо.
Но единственная с ними была проблема – ремонт.
Часы, что там говорить, были, конечно, выдающегося качества, – «Мозер», «Карл Цейс», «Омега» и прочее, надежные, не убиваемые часы, но в суровое военное и послевоенное время что-то же могло и с ними случиться. Некоторые пары, например, не заводились годами, лежали где-то в глухом ящике, а им требовались смазка и завод, другие попадали случайно в воду (наступление, отступление, бомбежка), третьи подвергались чересчур сильным ударам, и тогда хозяева часов, вздохнув и почесав в затылке (а может, будет дешевле новые купить?), нехотя отправлялись в Столешников переулок, где располагались тогда мастерские: один подвал за другим, причем подвалы были вместительные и большие.
Конечно, иностранные часы были в ходу и раньше, советская власть свои часовые заводы начала запускать лишь с тридцатого года (купили для этих целей разорившийся американский часовой завод, дорогой и с устаревшим оборудованием). Часовые заводы запустили тоже для военных целей: все офицеры должны были иметь точные часы, чтобы не пропустить время наступления. Но не такого, к сожалению, качества были эти наши «Полеты», ЗИСы и ЗИМы.
Бывали тут, в Столешниковом, часы заслуженные – то есть наградные, и даже с гравировкой, но и они рано или поздно могли попасть в ломбарды и мастерские. Бывали часы, которые умные люди привозили в чемоданах из Германии в больших количествах – по пять, десять, двадцать пар, наконец их ввозили и вполне официально, были же такие «трофейные команды», которые шли за фронтом и собирали ценности, считалось, что эти часы будут для госфонда, но госфонду столько часов было не нужно. И вот они в конце концов тоже попадали сюда.
Часовщики сразу оценили эту ситуацию. В мастерских прибавилось рабочих мест. Даже открывались новые помещения. Средний доход часовщика вырос. Жить они стали веселее.
В целом ситуация с часами стала после войны другой. Часы мог носить буквально каждый гражданин, любого пола и возраста. Часы нужны были любому человеку. Каждый спрашивал себя и других – а который час? И подносил часы к глазам.
Но в то же время граждане порой стремились избавляться от часов, продавать их по дешевке, закладывать, а то и, например, такие случаи бывали – принесет гражданин свой аппарат в ремонт и отбудет с концами, куда-нибудь в командировку, и часы оставались в мастерской, скромно дожидаясь хозяина, год дожидались, второй, ну а потом и срок ожидания выходил, и они отправлялись в то место, которое часовщики называли чуланом. А на самом деле это был не чулан, а просто такой вот склад до самого потолка: полочки, шкафчики, емкости, было такое особое место в этом подвале.
Вообще подвал этот производил на Андрея странное впечатление, сразу, как только он сюда попал, было понятно, что место непростое. На первый взгляд обычное учреждение, «культурно-бытовое», типа магазина или пошивочного ателье, с улицы шесть ступенек вниз, потом поворот направо, хлопающая за тобой стеклянная дверь, полумрак, разрезаемый светом из узкого окна под потолком, в окне ходят ноги, чьи-то туфли и сапоги, ботинки и полуботинки, и тут же висят график соцсоревнования, портреты передовиков, правила приема часов в ремонт от граждан, портрет Сталина и выцветший довоенный плакат «Укрепим своим трудом достижения социализма!». Все какое-то пыльное, но, правда, сквозь пыль видна красивая старая мебель, оставшаяся с былых времен: торговая длинная стойка, дубовая, полированная, с исцарапанной столешницей, зеркала, шкафы с золочеными вставками, блестящее цветное стекло. Тут же стояли напольные часы всех видов, висели стеклянные полочки, светили яркие настольные лампы, за которыми сидели согнувшись товарищи часовщики, с черными лупами на глазу, лупы были на резинках, некоторые без резинок: когда лупу держат просто глазом и ловко роняют в ладонь, поворачиваясь к клиенту.
Тут же очередь, небольшая, мужчины курят, дамы читают журналы…
Тишина.
Куда бы Андрей ни приходил, везде в Москве было шумно до боли в голове. Даже в самом Столешникове, стоило подняться по ступенькам, ты опять оказывался в густой толпе, среди шаркающих ног и нестройных голосов, а то и криков.
А здесь такого не было, и если кто-то говорил слишком громко, часовщик недовольно поднимал голову и просил:
– Потише, товарищи! Мастера работают!
Конечно, тишина в Москве в принципе-то была. Она была на пустырях, на безлюдных улицах ночью, в барачном коридоре, когда люди спят. В парках и скверах. Тишина очень часто была даже опасной, темной, а в темноте случалось всякое нехорошее.
Тишины и темноты боялись и старались обойти их стороной. Скандал, крик, свист милиционера, звуки города как-то успокаивали людей.
Но здесь была другая тишина. Андрей сначала даже не понял, почему это ему так нравится – тихие звуки, щелканье открываемой крышки, почти незаметный ход часов, неслышимый, тонкий голос инструментов.
Почти все часовщики были одеты в синие или черные береты. Напряженная тишина в зале (а они называли свое помещение «залом») была сродни театральной. Клиенты с напряжением смотрели на их затылки, спины, на круг света от настольной лампы. Часы вскрывались, из них доставались внутренние детали, мельчайшие колесики, и все они оставались на черном или синем бархате.
…Отца у него не было, мать ишачила на большом заводе, стараясь прокормить их с сестрой.
С сорок третьего года их школу в Лазаревском переулке разделили на мужскую и женскую, мальчишек перевели в другое здание.
Была там такая Мария Лазаревна Бершадская – жена полковника, красивая, лет двадцати восьми, она преподавала русский язык.
Девчонки бегали за ней, ловили каждое слово. Мальчишки были тайно влюблены.
Так вот, уже году в сорок четвертом Бершадская пришла в школу с муфтой из чернобурки. Муфту аккуратно взяла с собой в класс, положила на подоконник, в учительской не оставила.
Приходила она и в их мужскую школу – на вечера самодеятельности. Под платьем у нее углядели комбинацию, дорогую, шелковую, трофейную.
Потом она пригласила девчонок-отличниц к себе домой на день рождения (у нее день рождения был в мае).
Стол ломился. Там были даже мандарины.
Многие такого не видели никогда. Дома она спокойно подушилась трофейными духами, переоделась в домашнее – шелковый черный халат с золотыми драконами. На ней были дорогие трофейные чулки.
Каждое ее платье, каждое пальто, каждая пара туфель были предметом страстного обсуждения.
При этом Бершадская была доброжелательная, спокойная, умная женщина, никогда не орала – как и положено по-настоящему богатому человеку.
Это его раздражало. Наверное, его раздражало еще то, что он никогда до нее не дотронется, да и вообще у него никогда не будет таких женщин.
Полковник заезжал за женой-училкой прямо в школу на черном «хорьхе» или присылал шофера, и они ехали в консерваторию, в ресторан или просто в большую и дорогую свою отдельную квартиру на улице Горького.
Андрей понял, что так живут вообще-то многие семьи в Москве.
Особенно офицерские.
Причем, говорили они между собой, это ведь не семьи офицеров-фронтовиков, те же погибли, стали калеками, контужеными, таких он часто видел в пивных, в рюмочных. А эти богатые семьи, не только офицерские, но и разнообразных начальников, получили доступ к этому трофейному миру, к коммерческим магазинам, на фоне нищеты и даже голода других москвичей.
Компания, в которую попал Андрей, собиралась на Нижней Масловке, у Бутырского рынка, разговоры тут велись не только об этом, – но все-таки из общей словесной шелухи он извлек для себя главное знание, что жизнь несправедлива и надо что-то с этим делать.
Для описания этого враждебного мира, мира людей, которых не жалко, существовали особые слова, особые понятия и термины, которые он быстро освоил – тыловиков-офицеров называли
Поначалу игра захватила, но потом Андрей понял вдруг одну вещь.
Он совершенно падал духом при виде жестокости.
Это было даже странно. Никто из его друзей не страдал таким недугом, и поначалу Андрей его тоже тщательно скрывал. Ловкий в драке, высокий и сильный, он чувствовал себя абсолютно спокойно во всех уличных боях, если вдруг они случались.
Да и бои были, признаться, пустяковые. До первой крови.
Но когда он увидел страх и ужас на лице какой-то случайной жертвы – его самого чуть не стошнило от ужаса. Это было противоречие, которое он никак не мог разрешить.
Окружающий мир требовал деятельного возмездия, требовал войны за справедливость, которой тогда были увлечены многие, каждый день перераспределяя ценности между разными слоями общества.
Распределением управляли тихие взрослые люди, очень прилично одетые и спокойные, доброжелательные, как и все состоятельные люди. Проще говоря, это были воры, они иногда заходили на рынок купить южные фрукты или свежее мясо, а заодно оценивающе разглядывали их, молодых волков, и принимали от них подарки и ценные сообщения за кружкой пива в соседнем подвале.
Он этих людей боялся и старался даже на глаза им не попадаться, столько в них было внутренней звериной силы.
Но самое главное – он не выносил женских слез и крика.
Всего однажды он слышал это – как кричит молодая женщина, когда на нее напали четверо, повалили и отобрали сумочку, стараясь напугать, сунули ей в лицо кастет.
У него помутилось в голове, стало всерьез плохо. Чтобы как-то снять свой приступ тошноты, он (те уже убежали) подошел, поднял ее из снега, дал платок, вытер глаза, довел до дома.
Уже у подъезда она спросила:
– Ты тоже из них?
– Нет, – твердо сказал он. – Я отдельно.
Она улыбнулась сквозь слезы:
– Будь отдельно, пожалуйста.
Это доходило до странного. Среди них был такой Леша Дикунин, мелкий, невзрачный, неприметный, с цыпками на руках. Вот ему ничего не стоило раскрошить зубы кастетом, чтобы попугать фраера, он хвастался тем, что зарезал парня с соседней улицы, который был стукачом, крысой; никого он, конечно, не зарезал, они проверяли, но
Слава богу, их компания не попала окончательно к ворам, да и сами ребята были нормальные, мечтали о профессиях, мечтали скупо, разводить такие фраерские мысли вслух было неприлично, но друг другу все же признавались: кто-то хотел на гражданский флот, ходить в загранку, кто-то в геологический, попасть на поиски золотых жил. Но были и другие мысли – сказочно разбогатеть, прямо тут в Москве, распотрошить этих крыс, тут первую скрипку задавал Леша Дикунин, он хотел объединить компанию либо удачным квартирным грабежом, либо еще чем похуже – «поставить на хор» какую-нибудь чиксу в дорогом пальто, прямо на улице, стояком, у забора, ну или во дворе, а чего стесняться, все их боятся, никто слова сказать не посмеет.
Андрей представлял себе в этой роли Бершадскую, ему становилось и страшно, и плохо, и мерзко, и муторно, но хотелось досмотреть это кино до конца, и он убегал от них, долго ходил по улице один.
Никто на это не соглашался, ни на грабеж, ни на изнасилование, шатались «просто так, без дела», но однажды Дикунин вынул из кармана и попросил отнести в Столешников дорогие наручные часы «Мозер». Ну ты не продавай, просто хоть оцени, сказал он, пытливо заглядывая Андрею в глаза.
Так он попал в Столешников в первый раз.
Достоялся в очереди, подошел к очень старому, как ему показалось, часовщику и достал из кармана аппарат, бережно завернутый в тряпицу.
Часовщик посмотрел на часы, посмотрел на него и прямо спросил:
– Краденые?
Андрей густо покраснел.
Часовщик прошептал:
– Не приходи больше с таким сюда, понял?
И крикнул в «зал»:
– Следующий!
Андрей отдал тем же вечером часы Дикунину, сказал:
– Не взяли. Не знаю почему.
На следующее же утро он пришел в Столешников снова.
Мать, как всегда, рано ушла на завод, оставив ему завтрак, а он, когда за ней захлопнулась дверь, лежал с открытыми глазами и думал, куда он сейчас пойдет.
Он не хотел идти на Масловку, он не хотел идти в школу, он не хотел бродить один по улицам, потому что было холодно, а у него не было денег даже на пирожок, он не хотел сидеть дома, барак уже начинал гудеть, и он понял, что ему жутко хочется еще раз увидеть эту часовую мастерскую. Где тепло и тихо.
Вошел, спустившись по ступенькам, народу не было вообще никого, он долго рассматривал часы, выставленные на витрине – образцы, не для продажи, как он усвоил еще в первый раз: швейцарские, немецкие, советские часы, они тикали под стеклом, освещенные тусклым светом, и он жадно усваивал их очертания, округлые и прямоугольные, силился постичь тайну механизма, и потом, когда топтаться стало уже неудобно, вышел на улицу с сожалением.
В тот день он почти ничего не ел, много думал (но непонятно о чем) и завтра с утра вновь пришел в подвал, в Столешников.
Снова стоял и снова смотрел на часы.
На третий день часовщик, сидевший на приеме, вынул лупу из глаза и сказал с усмешкой:
– Не надоело? Иди-ка пирожки нам принеси.
И сунул ему в руку смятые рубли.
Так все и началось.
Тот часовщик, Лазарь Матвеич, который послал его в первый раз за пирожками, был его спасителем. Мог бы прогнать, а не прогнал.
Неизвестно, какими словами оправдывал Лазарь Матвеич его появление в подвале перед другими часовщиками, ведь очень часто они говорили на идиш.
Потому что почти все они были евреи.
Это было понятно и без слов, которыми они изредка перебрасывались: многие вместо берета носили кипу, в субботу мастерская работала, но выходили на работу не все, брали отгул.
Один русский между ними был, Сергей Антонович, он шутил над собой, что еврейского в нем больше, чем во всех них, потому что он евреев любит, уважает, а они сами – нет.
И верно, входящий в мастерскую еврей-мужчина вызывал у часовщиков какое-то плохо скрытое отвращение.
Женщин это не касалось.
Про евреев Андрей знал мало. В бараке у них евреев практически не было (была какая-то одна семья эвакуированных, которые вернулись в Москву, и вместо старого жилья им дали ордер на комнату в бараке, но они как-то вывернулись, сняли что-то у хозяйки в другом месте, уехали). В школе евреи, конечно, учились, но это были обычные ребята. В целом Андрей знал, что к евреям народ относится враждебно, недоверчиво, но к евреям вообще, а в частности к отдельным евреям, как раз нормально, – это были «просто люди», такие же как армяне, греки какие-нибудь, татары, азербайджанцы, узбеки. Собственно, ничего такого интересного в этом не было, мать, например, была уверена, что сама она цыганка.
– Ты на меня посмотри, – говорила она, когда выпьет. – Ну откуда я такая смуглая?
И заливалась довольным смехом.
Он эти ее моменты хмельного (чуть-чуть хмельного, много она не пила) тихого веселья не очень любил.
В Столешниковом Андрей впервые увидел много евреев вместе и должен был признаться себе, что русский народ не прав – «евреи вместе», как явление, как класс, ему как раз очень понравились.
Понравились тем, что не лезли в его жизнь. Но в свою, пусть поначалу осторожно, все-таки впустили.
Первые его поручения были совсем не сложные – кроме пирожков, которые он покупал им регулярно, его просили принести горячее в судках – хотя многие носили еду из дома, но не все, а в столовку ходить у них не было времени, и вот он приносил им рыбные котлеты и кашу в судках.
Иногда просили разменять крупную купюру, а потом стали посылать за газетой, за чаем, а потом попросили привезти со склада «детали», он отправился на склад, в еще более неприметный и темный подвал в районе Сретенки, где ему выдали что-то в суконных свертках, и ощупав, он понял, что это никакие не детали, а корпуса целых часов, привез и отдал, и тот самый Лазарь Матвеич, который в первый раз его заметил, одобрительно покивал.
В конце третьей недели ему выдали первые деньги – не много, но и не мало.
Он страшно удивился, потому что ходил сюда просто так.
– А чего так много? – стыдливо прошептал он, и Лазарь Матвеич сурово нахмурил брови:
– Бери.
Только через месяц после того, как он привез «детали со склада», ему разрешили (на маленькой приставной табуреточке) смотреть за тем, как работает мастер – не оттуда, из-за прилавка, где он терся всегда, с другими посетителями мастерской, а перейти к ним, перейти черту, границу, сесть рядом, и он был безмерно горд и сидел возле мастеров часами, впитывая каждый штрих и каждую деталь.
Смотреть за тем, как они работают, он мог непрерывно.
Конечно, он с ходу запомнил какие-то слова – семь камней, пятнадцать камней и прочее, – но главное, что он запоминал: это соотношения, пропорции, здесь не было ничего случайного, цвет стекла ясно соотносился с формой корпуса – чуть матовое влекло к овалу, прозрачно-честное к прямоугольнику, внезапная округлость гармонировала с внезапной же формой стрелки. Через месяц он безошибочно понимал, глядя на стол, к какому корпусу относятся какие колесики и винтики, а через два месяца Лазарь Матвеич, глядя на его страстно раздутые ноздри, вдруг раздраженно сказал:
– Ну на, подавись, разбери вот!
И сунул ему какие-то бросовые, никому не нужные две пары.
Он никак не мог взять в толк, почему часы всегда кличут «парой», часы всегда были одни, но тоже привык.
И та и другая пара были советские, конечно.
Но приличные, кстати, старые, но очень приличные часы. Тридцатых годов.
А уже шел конец сорок шестого года.
На улице было морозно, стекла в подвальных окнах даже замерзли, но грела печка, светили яркие лампы, было в целом тепло. Клиенты все куда-то улетучились, наступил час покоя, это было видно по спинам часовщиков.
Андрей тоже откинулся на спинку стула.
– Чего отдыхаешь? Давай работай! – негромко сказал Лазарь Матвеич. – А то отберу.
Но и он понимал, что Андрею хочется продлить эту волшебную, ласковую секунду.
Медленными, осторожными движениями Андрей снял крышку с корпуса и заглянул внутрь.
(У него уже была своя лупа, купил, как только получил первые деньги.)
Из часового нутра, из переплетений мелких и крупных звездочек и кружочков на него глядел холодный, невыносимо прекрасный мир – как если б это было звездное небо, но то, которое можно разобрать и положить перед собой.
Потом, став уже довольно взрослым мужчиной, Андрей не раз говорил, что его воспитывали евреи-часовщики из Столешникова переулка, и хоть национальность тут ни при чем, он этой нации на всю жизнь обязан. Впрочем, вернуть должок все равно пришлось. Но сначала он стал (после того как пересел на место часовщика, и ему поставили свой стул и стол) получать еженедельно «оклад», а потом, по итогам месяца, и «чаевые». Все это безо всякой там кассы, а просто из рук Лазаря Матвеича. Подойди, кивал он скупо, и Андрей подходил, поначалу даже стесняясь пересчитывать. И этих денег ему хватило практически сразу и на подарок матери (платок купил оренбургский, подарков потом было много, но вроде да, этот был первым), и на крепкие, хоть и ношеные слегка, ботинки для себя. И когда он надел их, ботинки с длинными носами, с удобной колодкой и полушерстяной вкладкой внутри, то счастью его не было предела, он дошел до дома в этих ботинках, пританцовывая на ходу. Потом он купил себе и вторую пару ботинок, неношеные, потом костюм, а потом познакомился на танцах с этой девушкой. Она отнюдь не была похожа на Бершадскую, но и не надо, в ней был другой шик, не меньший, чем в Бершадской. Та была дама, от нее пахло богатой, сытой, даже жирноватой жизнью, и этот запах таил в себе, помимо всех ароматов, какую-то легкую гниль, как гниют еще недавно свежие груши, оставленные жарким днем на столе, а в этой девушке ничего такого не было – ни пугающей роскоши, ни скуки, ничего такого, она была рыжая, с зелеными глазами, прыгала с парашютом, танцевала как вихрь, носилась на мотоцикле, она была независима и легка, и он влюбился сразу, на танцах, в ДК Мосэнерго, где лабал удивительный джаз-банд, два раза в неделю на танцах, на Раушской набережной. Потом он пошел ее провожать, и выяснилось, что она живет во 2-м Вышеславцевом переулке, не так уж далеко от него, он жил на 9-м проезде Марьиной Рощи, в длинном-длинном бараке.
– А ты знаешь, что здесь еврейская церковь? – спросила она его и кивнула за забор. Еврейская церковь была прямо рядом с их домом.
Он не знал.
– А ты знаешь, что я еврейка?
Он не знал.
Она стояла, ждала, и он поцеловал ее в губы.
Она засмеялась:
– Это как понимать?
И тогда он сказал в первый раз эту фразу:
– Меня воспитали евреи из Столешникова переулка.
И рассказал ей кое-что, но не все.
Разумеется, на следующем же свидании он подарил ей часы.
Она, разумеется, не взяла.
– Что я родителям скажу, ты с ума сошел?
– Роза! – глухо пробасил он. – Это от чистого сердца.
Она задумалась.
– Часовщик дарит часы. Нет, это не то. Вот если б ты микроскоп подарил.
И опять засмеялась.
На следующее свидание он принес ей микроскоп.
– Ну что же с тобой делать…
И позвала его домой.
Так он впервые переступил порог этого дома.
Ему здесь нравилось все. Шурочка-Этель, молодая мать, яркая и красивая брюнетка, ни капли не похожая на сестру, рыжий молчаливый Даниил Владимирович, вот в кого она, оказывается, и конечно мама, к которой он теперь частенько заходил просто так, на чай с вареньем, пока Роза пропадала в институте.
Он ревновал ее к институту, ко всем этим парашютам, мотоциклам, секциям, семинарам, к ее бешеному темпу, к спортивному залу, и ему было легче переносить эту ревность здесь, у нее дома, с ее мамой.
Он рассказывал ей новости, вычитанные из газет. Новости были понятные, послевоенные. В Орле вновь открыли театр. В Киеве вновь открыли зоопарк. Все было вновь. Вся жизнь была вновь. От мамы Нади он часто шел к себе на 9-й проезд, заходя по дороге в пивную на Октябрьской улице.
Там толпились фронтовики, в том числе обрубки или просто одноногие и однорукие, с деревянными протезами.
Они пили, матерились, обсуждали футбол, говорили о бабах, о командирах, он был готов слушать их часами.
Одной кружки пива хватало на час, от всех этих разговоров кружилась голова и без пива, и без водки.
Но иногда приходилось и пить.
– Давай с нами, малец! – кричали они.
А он их угощал.
– Смотри, какой богатый малец!
Все они тоже хотели жить как бы «вновь» – вновь родиться, вновь найти работу, вновь жениться. Но по их рассказам, не всегда получалось. Мало куда их брали.
Да и вообще, жизнь у бывших солдат пока не складывалась.
Судя по пьяным рассказам, жены им изменяли, новые бабы тоже, и как-то из этого всего получалось, что и главная баба – их Родина – тоже, пока они воевали, оказалась не на высоте.
– Суки, вы так всю Победу пропьете! – закричал кто-то из них однажды, потрясая медалями на старом пиджаке.
Его вытолкали и напинали там, на улице, в сугробе, чтобы не говорил лишнего, ненужного.
В этом дыму и чаду Андрей чувствовал себя почему-то своим, как и в часовой мастерской.
Но газетные новости о том, что вновь открыт театр, вновь открыт зоопарк, что вновь заработали станки на таком-то заводе, он бы тут, в пивной, читать не решился.
А вот маме Наде он их читал.
И она слушала.
Новости страшные, нехорошие он старался пропускать. Про корейскую войну, про происки мирового империализма, про голод в далекой Африке.
Однажды он сидел вот так у нее, за чаем и за газетой, когда в комнату вошли неизвестные ему люди.
Все они были одеты в черное, на голове у многих были черные шляпы.
Они заговорили на знакомом уже ему языке.
Но он не понимал ни слова, конечно.
Андрей замолчал. Ему показалось, что в комнате вообще стало как-то темней.
– Прости, – сказала ему мама Надя. – Тут у меня дела. Посиди пока один.
И придвинула пирог с луком.
Они вышли на улицу и продолжали разговаривать там.
Вернувшись, она вздохнула:
– Я не знаю, что им сказать.
Она рассказала ему, что реб (священник), которому она по доброте душевной приносит иногда то хлеб, то овощи, то пирожки для бедных евреев, требует от нее, чтобы она пустила переночевать переселенцев. Хоть иногда. Но реб не понимает, что она не богачка, совсем не богачка, и ночевать она пустить их, конечно, не может, реб, он должен провести собрание, чтобы понять, кто может пустить беженцев к себе, ей некуда, но впрочем, одного она все-таки пустит. Ты видел, какие они, синагога, объяснила она Андрею, хотя он ничего не спрашивал, это место, куда евреи приходят, когда некуда больше идти. Я знаю, что им некуда идти, но я же женщина, у нас в доме правоверных нет, им все это не нравится. Они сразу спрашивают, а где вы молитесь, а мы не молимся, а где Тора, у нас нет Торы, а почему девочки ходят непокрытые? Они как будто никогда не жили при советской власти. Я не понимаю, почему реб присылает их ко мне.
И она пошла стелить в комнате, за шкафом. Она сначала стелила на полу газеты, потом клала матрас, на матрас стелила одеяло, на одеяло простыню, потом взбивала подушку, потом еще одну простынь и еще одно одеяло, и все это время она непрерывно говорила. Я им сказала, ищите родню, родственников, двоюродных, троюродных, не может быть, чтобы у вас в Москве не было родственников, все где-то живут, у всех есть родня, они как будто не понимают. Да, я пущу, а куда он пойдет завтра, послезавтра, без прописки, без документов, что за люди, я не знаю? И действительно, среди беженцев, которые просачивались в Москву в эти месяцы, были люди совсем особые, потерявшие документы или никогда их не имевшие. Были среди них и поляки, то есть польские евреи, которые говорили только на идиш и по-польски – каким образом они просачивались в Москву, через Витебск или Полоцк, через Харьков или Смоленск, вообще никто не понимал. Но реб не мог их гнать, он не мог на них сообщать, он не мог призывать на помощь милицию и другие органы, ему надо было справляться самому, и он справлялся – одного отправлял к маме Наде, другого к Рахили, третьего в какую-нибудь Малаховку или Салтыковку к Жене Берковичу, там они в сарае или на веранде спали вповалку, жили как придется, наслаждались соснами и покоем, пока не приходил еврейский поверенный, который брал их за руку и вел в органы оформлять документы. Реб, еще молодой человек, занимался этим беспрестанно последние годы, и мама Надя была ему помощником, если не добровольным, то подневольным, но все-таки помощником.
В пятьдесят третьем году они с Розой окончательно решили пожениться. Еще до этого он из Столешникова перешел на номерной завод слесарем. Ей было почти двадцать девять, ему уже почти двадцать пять. Спорить с Розой в доме никто не хотел, разве что отец мог что-то пробурчать, но и ему было ясно, что против такого урагана лучше не идти.
Кроме того, Андрей давно уже был в доме своим. Он уже много чего сделал, исправил, починил, отремонтировал, начиная с люстры и кончая оконными рамами, ну как было сопротивляться?
Это был чудесный, полный сил, огромного роста мальчик-богатырь, смуглый, с черной как смоль шевелюрой, острым кадыком, густым басом и голубыми глазами. И невероятно большими красивыми руками.
Даня Каневский понимал и другое – конечно, Андрей был слесарем, но это был не просто слесарь: когда Андрей у них оставался ночевать (а случаев таких было немало), за ним приезжала иногда черная машина, чтобы отвезти на завод.
Из машины выходил шофер в военной форме и при появлении Андрея брал под козырек.
Ехать тут было недалеко – Андрей работал на станкостроительном заводе под номером, рядом с Савеловским вокзалом, куда в обычные дни ходил пешком.
На вопрос будущего тестя о том, что означают эти ночные визиты черной машины, Андрей ответил просто:
– Да, знаете, Даниил Владимирович, руки у них из одного места растут. А производство же не остановишь! На всем заводе два толковых слесаря – Радик Давлетшин да я. Ну вот и приходится вас беспокоить… Вы уж простите, ради бога.
И улыбался виновато.
Даня Каневский понимал, что такое этот номерной станкостроительный завод рядом с Савеловским вокзалом, каковы его масштабы и уровень производства. И раз шофер в военной форме приезжает в ночи за слесарем, понимал он и другое – руки у будущего зятя не просто золотые, а какие-то волшебные.
Притом он знал, что думает мама Надя – которая, конечно, души в Андрее не чаяла. Но ночью Надя внезапно просыпалась, и смотрела в потолок, и думала: да, русский мальчик. Хорошо ли это?
Ни разу ничего такого она Дане не сказала, но ему и не нужно было – все ее мысли он читал запросто.
Но вот в пятьдесят третьем году они решили пожениться. Сказали об этом родителям в январе, свадьбу наметили на лето, а в феврале случилось такое событие…
Поползли сначала по Москве тяжелые слухи.
Тяжелые, противные, их и передавать-то было неприятно, Даня обсуждал это с некоторыми своими знакомыми.
Ну в принципе да, говорили ему эти его некоторые знакомые, за кружкой пива, в табачном дыму, в пивной на Метростроевской, такое в принципе возможно, немцев выселяли, караимов выселяли, а что, евреев при царе не выселяли? а кавказцев – чечен, ингушей, да господи боже ты мой, крымских татар наконец. Но они же проживали компактно, говорил Даниил Владимирович, там были
Но Даня не верил, а потом, когда пошла вторая волна, в газетах, про врачей-убийц, он как-то ослабел, стал приглядываться к чемоданчику с железными уголками. Стал вспоминать, что брали с собой тогда, в сорок первом, в эвакуацию. Стал думать, что такое сорок килограммов – это же только носильные вещи, обувь, а продукты, а книги?
Выселенные немцы, кстати, потом вернулись – но не к себе, в другие квартиры, многие жилья своего лишились.
Первая волна была в сорок девятом, тогда убили Михоэлса, он сразу сказал Наде, услышав сообщение по радио, что, мол, сбили грузовиком – ничего не сбили, а убили, она даже закричала от неожиданности, ахнула, зажала рот рукой, но он понял это сразу. Лично Михоэлса он не знал, но знал его, конечно, брат Ян, великий антрепренер, он не раз говорил о нем, какой это великий актер, и заставил его с Надей сходить на «Короля Лира». Михоэлс, в этом его страшнейшем гриме, стоял на сцене все действие почти неподвижно, это было поразительно. Он придавал этой пьесе совсем не бытовой смысл. Человека лишают дома – но это значит, что это Бог так хочет, лишить человека дома, евреи лишились дома, потом все человечество в результате войны и революции лишилось дома, осталось ни с чем, голое, ничтожное, натуральное человечество без ничего, в этом и есть смысл всех событий. Хватит копить все это бессмысленное добро, семейное барахло, связи, отношения, ничего этого не нужно, все равно все потом исчезнет. И вот Михоэлса взяли и убили. Даня боялся ходить по улицам, ему казалось, что его мысли написаны на лице, но все как-то улеглось.
В феврале бывает такое солнце, тяжелое, слепящее, уже не зимнее, а почти весеннее, и вроде бы это хорошо: красное, красивое вечернее солнце, но почему-то воздух от него становится таким тяжелым. Они жили рядом с синагогой, через забор, он никогда не придавал этому никакого значения – ну синагога, и что, ходят старички и старушки, народу там все меньше и меньше. Вокруг пять православных церквей, две кладбищенские, на Лазаревском и на Миусском, их закрывать даже и не нужно, одна церковь в конце Краснопролетарской улицы, одна в конце Марьиной Рощи, и маленькая церковь на территории Туберкулезного института, старой больницы, почему ж не быть синагоге? Но пришло время, и вокруг синагоги стал собираться народ, в начале пятьдесят третьего года, когда поползли тяжелые слухи: странный народ, молчаливый, неторопливый, никто никуда не шел, не торопился, все просто стояли и смотрели. Толпа собиралась по воскресеньям, человек пятьдесят или около ста. Приезжал милиционер, на мотоцикле с коляской, приезжал и уезжал, потом опять приезжал и уезжал. Даня, Надя, Сима, Роза (Этель, слава богу, уже была в Харькове) сидели дома и не знали, стоит ли им выходить. Однажды Роза звонко сказала: послушайте, ну это же бред, вы в какой стране живете, при царе, что ли, и стала одеваться. Даня тихо сказал – бросишь нас, сейчас? И она опустилась на стул, бессильно. По коридору затопали соседи, туда и сюда, токарь-фрезеровщик третьего разряда Васильев шумно вздыхал, а потом глухо пробасил, просунув голову в дверь: Даниил Владимирович, вы уж дома посидите пока, детей на улицу не пускайте, не надо. Потом прибежала визгливая соседка Рая, сообщила, что толпа «вооружена», то есть кто-то пришел с ломом, а кто-то с топором, ломать будут вашу церковь, Даниил Владимирович, сообщила она, хорошо бы не подожгли, огонь ведь перекинется. Он демонстративно надел очки и начал читать газету, включив погромче радио, и тут началось странное.
Появились другие люди. Они вошли во 2-й Вышеславцев переулок с разных концов, но встретились возле их дома. Их было немного – с одной стороны шел Андрей и с ним еще пятеро хулиганов, и с другой человек семь, их тоже было мало, но было понятно, что вместо ломиков и топоров и другой железной арматуры у них в руках кастеты и финки.
Андрей начал разговаривать: он говорил, как они узнали потом, что не нужно тут ничего устраивать, что тут живут мирные люди. Сразу зазвучали голоса, что жидовье, что врачи-убийцы, что товарища Сталина решили отравить, и что просто так это дело не кончится. Так они стояли и разговаривали, а потом вдруг солнце ушло, стало темно и холодно, Андрей закурил и в раздражении кинул окурок в кого-то из темноты, и возникла сразу драка, эти вот, которые якобы были вооружены и пришли раньше, якобы чтобы жечь синагогу, они пришли почему-то с бабами, и бабы закричали страшно, возник крик и галдеж и началась драка. Андрей вообще часто дрался, пока не повстречался с Розой и не решил на ней жениться, тогда он этих драк решил избегать, а так-то он дрался каждое воскресенье, и это не было чем-то из ряда вон выходящим, драка была привычным делом. Люди, которые пришли вместе с ним, рассыпались в цепь, вырубили кастетом пару буйных, и толпа начала тесниться и рассеиваться. Андрей сжимал финку в кармане и тут увидел, как на него идут – с трех сторон, он прислонился спиной к забору. Бабий крик нарастал, и тут, наконец, в третий раз приехал милиционер с коляской, но уже не один, а с машиной, даже с двумя, из машин высыпали милиционеры, и один из них хотел уже стрелять в воздух, но народ сыпанул в разные стороны. К тому времени возле ворот синагоги оставалось человек тридцать, не больше. Стукнутых кастетом унесли. Милиционеры оставили одного постового на всю ночь – на всякий случай. Он вскоре пришел ночевать к Каневским и съел три тарелки супа.
Ну а потом умер Сталин.
Мама Надя рыдала целый день, ходила в синагогу, а в день похорон, часов в шесть, с соседкой Раей пошла на Трубную, чтобы принять участие во всенародном горе. Андрей побежал вслед и практически на руках вынес их обеих оттуда.
Ну а летом они с Розой все-таки поженились.
В начале пятидесятых в Москве стали возникать артели – можно сказать, росли как грибы. Появилось, во-первых, много инвалидов войны, государство им не препятствовало зарабатывать, лишь бы не докучали просьбами. Так же, как и при нэпе, производство и сбыт всякой мелочи обосновались теперь в каждом подвале, на каждом чердаке и заброшенном складе, а то и прямо на дому. Артели шили, ремонтировали и мастерили несложный металл – портсигары, чайники, примусы.
Теперь главное было найти толкового бухгалтера, чтобы все правильно оформил. И они нашлись, конечно.
Бывшие госконторы по ремонту часов и ювелирных изделий развернулись во всю кооперативную ширь.
Одну из таких артелей создал некто Мячко. В Столешниковом он был человек пришлый, однако старожилы не могли не оценить его размах и деловую хватку.
Главное, он наладил сбыт. Магазины теперь принимали продукцию охотно: заводы еще не запустили, или запустили, но не все, сначала военные, металлургические, станкостроительные, чтобы крепили оборонную мощь страны, до местной и легкой промышленности руки пока не доходили, а торговать чем-то было надо.
Артели обзавелись вывесками, приличными помещениями, стеклянными дверьми, телефонами.
Изделия аккуратно упаковывали, присваивали им артикул и красивое название.
Делали мыло, одеколон, шили одежду, обувь. Жизнь налаживалась.
Артельщики ужинали в ресторанах, ездили на такси, покупали дамам цветы. Брали билеты в консерваторию. Их было легко узнать по загорелому цвету лица, натруженным рукам, бритым затылкам, чересчур новым костюмам – многие отсидели свое.
Военные и гражданские смотрели на них с ненавистью, когда они вели своих дамочек в «Прагу» или в Большой театр. Но что же делать, страну нужно было восстанавливать от разрухи, все это понимали, пусть артельщики пока работают, потом с ними разберутся компетентные органы.
Ну вот этот Мячко был из таких.
Он объяснил евреям, что ремонт, сложный ремонт, ювелирный ремонт – это невыгодно, и впервые принес в подвал кучу сырья – разобранных часов, запасных деталей, из которых предлагал делать новые аппараты. Многие евреи не согласились и перешли в соседний подвал, а некоторые остались.
Мячко поинтересовался у оставшихся, кем можно усилить команду, где найти такого мастера, чтобы схватывал на лету и чтобы творил чудеса за нормальные деньги.
Часовщики вспомнили об Андрее, который теперь работал на номерном заводе. Мячко уговорил его легко. Встретились в обычной пивной у Бутырского рынка, где Андрей бывал еще мальчишкой, во время войны.
– У тебя же семья… – лениво процедил ему Мячко. – Мне сказали, жена у тебя чудо, дочка маленькая. Как ты их содержать будешь на свою зарплату? Смотри сам. Но я предлагаю…
И стал быстро называть цифры.
Лариса Каневская, дочь Розы и Андрея, родилась еще во 2-м Вышеславцевом переулке, но помнила себя начиная с первой родительской самостоятельной квартиры – на Софийской набережной.
Там, в Толмачах, на второй линии от реки, во дворах за большими гордыми каменными зданиями, затерялся маленький деревянный дом с палисадником. Адрес был не по Софийской, но мама и папа все равно говорили – Софийская набережная! – и это запомнилось, как запомнился и сам дом: чуть покосившийся, обложенный со всех сторон кривыми кустами, с курятником в глубине двора, похожим на пряничный домик (его выкрасил когда-то масляной краской сосед-маляр, алкоголик и весельчак дядя Петр), и кудахтанье куриц, которое перемешивалось со звоном кремлевских курантов, что били неподалеку, через реку, и строгий взгляд человека в длинном сером пальто, который ошивался в Толмачах и днем и ночью, поскольку рядом находилась резиденция английского посла и слежка была по периметру, и огни на темной Москве-реке, по которой плавали баржи, и свет рубиновых звезд, на которые она, Лара, могла смотреть завороженно целыми часами, если бы ей разрешили.
Но вообще-то она была еще маленькая, когда они жили там, на Софийской набережной, и помнила все плохо.
Помнила, как дядя Петр приносил по утрам свежее яичко, как папа обещал покатать на лодке летом, по Обводному каналу, и покатал, хотя было страшно плыть с ним на качающейся лодке мимо высоких каменных берегов, помнила большую комнату, стул и стол посередине, видимо в ней было пустовато, помнила, как часто оставалась одна, помнила собаку Динку и белку, которая каталась на собаке верхом, помнила молчаливую няню, которая приходила каждый день и уходила ровно в восемь, что бы ни происходило, помнила, как Новый год родители ушли встречать в компанию, а ей дали четыре рубля, и она пошла в гастроном возле кинотеатра «Ударник», все купила к столу: конфеты, лимонад, пирожные, яблоко, обманула ее только коробочка с нарисованным на ней пирогом, но вместо пирога там был какой-то полуфабрикат, скользкий, бесцветный, и она заплакала от обиды.
Помнила, как мама красиво одевалась. У нее было два платья из тафты. Одно было формы «солнце-клёш» (до сих пор она не узнала, что это такое), цвета морской волны. Другое двустороннее, неяркое, вышитое серебром, «платинового оттенка».
Помнила, как мама училась готовить суп, бросив в кипящую кастрюлю курицу с головой, неощипанную и необожженную, и две неочищенные свеклы и растворив во всем этом пачку вермишели, – откуда она взяла такой рецепт, неизвестно, – и внимательно глядела, как все это кипит и переворачивается. То, что курицу из магазина надо обжигать, чтобы убрать волосики, она, кажется, узнала даже раньше мамы, от дяди Петра. Помнила и то, как улетел в Москву-реку мамин газовый шарф холодным ярким весенним днем.
Вообще все эти картинки с Софийской набережной были яркими, как и само место – Кремль, Большой каменный мост, Дом на набережной, золотая перспектива реки, трубы второй московской теплоэлектростанции, купола и колокольни вокруг, мама с папой, молодые и вечно куда-то убегающие от нее, и она, остающаяся одна в полупустой комнате со своими игрушками.
Слова к ней стали приходить чуть позже, сначала проступили внутри картинки – как будто переводные, возникающие из теплой воды, на белой клейкой бумаге памяти, а потом картинки стали приходить вместе со словами. Так, например, она вспоминала, как папа рассказывал ей о маме, когда она обижалась на нее и плакала, что мама опять ушла на работу или куда-то еще в гости, и папа, от которого сильно пахло табаком, вчерашним вином, или одеколоном, или всем вместе, улыбаясь и подслеповато щурясь (он уже тогда носил очки), рассказывал ей про маму, не выбирая выражений, не пытаясь угодить маленькому уму и ее маленькому словарному запасу, и в результате возникал образ совершенно фантастической женщины, рыжей, даже огненной, которая прыгала с парашютом, рыла окопы под Москвой, водила автомобиль и грузовик, стреляла с двух рук, танцевала на конкурсах, дружила с первыми красавицами Москвы, с какой-то там Галей Нудельсон и Ядвигой Симанович, вместе их вывозили с приемов в американском посольстве в багажнике черной машины, чтобы не зацапали чекисты, она курила и пила по десять чашек кофе в день. И когда папа говорил о ней, вот так, нежно, то глаза его слезились и голос становился глуше. Вот все это она помнила, но это была ее первая жизнь, похожая на сон, а во второй жизни, на Бутырском хуторе, в районе улицы Яблочкова, в доме, который построили пленные немцы, началась ее вторая жизнь, когда папу арестовали.
Первые годы артели жили хорошо, даже очень хорошо, да и кому было плохо: артели добывали золото, пилили лес, шили кожаные пальто, красили ткани, производили парфюмерию, даже выдували стекло и собирали часы, и стало не проблемой в Москве отремонтировать старую вещь и собрать новый велосипед из запчастей. Доля артельщиков в социалистической экономике все росла и росла, кооператоров и артельщиков стали награждать дипломами, грамотами, красными знаменами и именными часами, да они и сами поверили в свое счастье, все для блага человека, все для гармонично развитой личности. А потом пошли доносы, доносы, доносы, и кто-то задумался о том, не слишком ли большая доля этих неподконтрольных средств гуляет по социалистической экономике, так, того и гляди, они и колбасу начнут производить, и водку разливать, а там дойдут и до средств производства, и не слишком ли они пылят деньгами и много о себе понимают. Приняли уточнения в Уголовный кодекс, и артели начали рассыпаться, а на их месте открываться государственные конторы, скучные и пыльные, как чулан с мышами. Артельщиков стали сажать.
Хрущев решительно боролся с недостатками. И попы, и алкоголики, и нетрудовой элемент, и спекулянты, и валютчики, и стиляги – все пошли в эту новую топку.
Заскучавший было народ в это время как-то немного оживился и повеселел. Не может так быть, чтобы никто ни в чем не был виноват. Так не бывает. А тут и Гагарин полетел, и вообще все стало хорошо.
Ну вот, например, у директора часовой артели Мячко нашли мешки с мукой, а в муке (это уж следователи хорошо знали, не в первый раз) – и золотые вещицы, и даже слитки из золота, ну и пачки денег в аккуратной газете. А в квартире на Бутырском хуторе конфисковали такие вещи: телевизор «Старт», холодильник «ЗИЛ», сервант, две шубы (цигейка, лиса), семь батистовых полупрозрачных кофточек.
Ну и все, больше взять было нечего.
Папа собирал часы из старых деталей, с часового завода приносили ему в мешочках старые отработанные камни, вот и вся вина, он считал, что никакой вины за ним нет, ну, там, конечно, берите бухгалтера, директора, если есть нарушения, да и то, все артели так работают, но рабочего человека, мастера, его-то за что?
Он так и сказал следователю, что показаний давать не будет, а характер у него был крутой, следователь обиделся, заорал, папа замахнулся, дали по полной, хорошо, что не вышку.
У мамы ничего не осталось, только зарплата в проектном институте 160 рублей. Она стала вязать вечерами кофточки на заказ, пробовала шить, но как-то у нее не пошло. В общем, не очень хватало на жизнь.
И жизнь их стала другой.
Дома, которые строили пленные немцы в Москве, все похожи друг на друга, что на Беговой, что в Измайлове, трех– и четырехэтажные с нелепыми, пышными, немного уродливыми фасадами, хранящие следы немецкой основательности, даже фундаментальности, и вместе с тем с запахом сиротского счастья, бедного уюта, нищенской маеты, в них всегда пахнет супом и еще чем-то. Говорят, иногда немцы разбивали назло будущим жильцам яйца в фундамент или в простенок, чтобы вонь усиливалась с годами, но она не усиливалась, а просто становилась запахом дома, тоскливым, как сама эта жизнь на московских окраинах, где мало фонарей и много свежего воздуха и где до центра добираться битый час на автобусе в лучшие дни.
То же самое было и на Бутырском хуторе, в районе улицы Яблочкова, папа Каневский менял комнаты в 2-м Вышеславцевом на две квартиры – на Кропоткинской и на Бутырском хуторе, выбор у него с мамой Надей и с Симой был такой – жить в центре, но без горячей воды, в ветхом доме, набитом жильцами под завязку, или тут, в двухкомнатной квартире с одной соседкой, с горячей водой, газовой колонкой, но до метро ехать на троллейбусе почти сорок минут. Андрей выбрал окраину, тут было недалеко до матери, до старого их барака в конце Марьиной Рощи, почти у парка имени Дзержинского. Мать-то уже умерла, но там по-прежнему жила сестра, теперь до нее пешком можно было дойти, а ей до них.
Но дело было не в этом. Андрей был уверен, что скоро вступит в кооператив. Теперь и жилье можно было приобрести артельным способом, причем отдельное.
А вышло иначе.
Кругом стояли одинаковые дома, построенные пленными немцами, теперь таких было пол-Москвы, дальше по улице располагались какие-то избушки с палисадничками, сиротские, вжавшиеся в землю, ничего общего с их кукольным домиком в Толмачах. Но и в квартирах больших домов, и в деревянных домиках жили угрюмые люди, носившие телогрейки и какие-то кацавейки, как поначалу казалось Ларе, здесь не было ни одного человека в нормальном пальто или шляпе, таких она тут не встречала, иногда специально выстаивая у подъезда, потому что ей не хотелось идти домой.
Когда папа уехал (сначала ей не сказали куда), было хмурое время года – сырая бесснежная зима, светились окна, а ей не хотелось идти в новый дом, она стояла у подъезда и ждала папу.
Не хотелось еще и потому, что дома всегда была баба Клава, соседка.
Бабу Клаву, их соседку по квартире, боялся и ненавидел весь дом. Даже второй и третий подъезд. Она была стукачка и этого не скрывала, тем, кто ей особо не нравился, говорила прямо в лицо: «Неприятностей захотели?»
И люди начинали бледнеть и краснеть.
И во-вторых (а может, во-первых), она была ведьма. У нее были крупные резкие черты лица, мелкие глаза и тяжелый, проникающий взгляд.
Лара думала, что ее боялись даже милиционеры, которым она стучала.
Единственный человек, к которому во всем доме она относилась нормально, была она – Лариса Каневская.
Это началось прямо буквально с первого дня, когда она ее увидела. Лара вышла на кухню после школы налить чаю, мама была на работе. Ей было восемь лет. Папу только что арестовали.
Клава вышла, поставила перед ней ведро, швабру и сказала, обведя кухню рукой: сегодня ваша очередь.
Лара не знала, что ей ответить.
– Мой! – сказала баба Клава, повернулась и ушла в свою комнату.
Лара делала это впервые в жизни. Она налила воду. Отжала тряпку. Накинула ее на швабру. Прошлась по середине. Потом стала тереть в углах.
Углы были грязные. В них были мышиные какашки. Старые ссохшиеся картофельные очистки.
В них воняло чем-то.
Клава опять вышла из комнаты и долго смотрела, как Лара моет пол.
– Теперь коридор! – сказала она.
Когда Лара закончила, она сказала:
– Теперь вытри пыль и иди мой руки.
Лара все сделала и молча пошла к себе, про чай она забыла.
Клава постучала в дверь и молча сунула ей тарелку с маленькими горячими пирожками.
– Тарелку отдашь, – сурово сказала она.
Если бы не она, Лара, то стукачка Клава, наверное, сжила бы маму со свету.
Все в доме ее ненавидели, но только мама открыто презирала.
– Ну что, на зону отправился твой красавец-то? – спросила Клава маму в первый же раз, когда столкнулась с ней в коридоре.
Роза послала ее на три буквы, и Клава оскорбленно закрыла за собой дверь.
В тот же вечер пришел милиционер.
Стоя в прихожей, она важно и медленно объявил маме, что она жена социально опасного элемента, и по сигналу соседей он должен приходить и проверять их квартиру.
– Проверяйте, – равнодушно пожала плечами мама и стала вытирать руки кухонным полотенцем. – Места общего пользования смотреть будете? А то у нас тут соседка все засрала. Все срет и срет.
– Что? – заорала Клава и выскочила в коридор. – Ты что говоришь, дрянь?
Милиционер сдержанно улыбнулся:
– Ладно, гражданочки. Я вижу, вам тут скучно не будет.
Мама дала ему бутерброд, который принесла с работы, он поблагодарил и взял. Что ж, время было голодное.
Мама посмотрела в сторону Клавы и сказала:
– Ты мне на глаза больше не попадайся, поняла? Я за себя не ручаюсь.
Лара очень боялась, что ведьма Клава (а соседки по подъезду ее так и называли – «ведьма») отравит маму или «наведет порчу». Правда, что это такое, она не знала, но звучало ужасно.
Она представляла себе это так, что мама заболеет, выпадут ее рыжие волосы, и Лара останется одна.
Но ничего этого не случилось. Мама по-прежнему пропадала на работе, а Лара, приходя из школы, оставалась с соседкой Клавой наедине.
Они встречались на кухне.
Клава по-прежнему следила за тем, чтобы Лара аккуратно мыла пол на кухне, в коридоре и местах общего пользования (то есть в ванной и в сортире) по определенным дням, но при этом кормила ее то пирожками, то супом.
Потом она стала учить ее готовить.
– Ну вот мать у тебя придет с работы в десять часов, ты что, ее пустым чаем кормить будешь? – сурово спрашивала она.
Так Лара научилась варить картошку, ощипывать и обжигать сырую курицу, варить бульон, тушить мясо с черносливом.
В свои девять лет она могла приготовить уже целый обед.
Правда, денег на продукты им не хватало.
Когда матери не было дома, ведьма Клава делала порой бутерброд с маслом, намазывала красной или черной икрой и приносила на тарелке Ларе.
– Тарелку отдашь! – сурово говорила она.
Лара закрывала дверь, аккуратно ставила тарелку на стол посреди учебников и тетрадей и сначала думала, что, может быть, она должна принести эту тарелку вместе с бутербродом обратно Клаве и отдать, сказать, что не хочет, – так будет правильней.
Но делала это не всегда.
Ей не хотелось обижать ведьму Клаву. И потом, после того как она съедала ее гостинцы, всегда было продолжение.
Клаве было скучно.
Она ждала, когда Лара (после пирожков, бутерброда или супа) принесет тарелку, и выходила на кухню, где они опять встречались. Она учила Лару не только готовить, но и колдовать.
– Ты никому не рассказывай только, ладно? А то меня в тюрьму посадят, – простодушно говорила она.
– Тебя? – смеялась Лара. – Да кто тебя посадит? Ты сама кого хочешь посадишь…
– В общем, ты слушай и запоминай.
Клава закрывала глаза, а потом открывала их вновь. Глаза у нее были страшные, конечно, но в эти минуты в них появлялся огонь, и оторваться от них было невозможно.
Она рассказывала, как менять погоду, если очень нужно, смотрела в окно, и в окне начинался ветер, снег, или, наоборот, становилось ясно и тихо. Рассказывала о том, что в человеке главное его глаза, и нужно научиться в них видеть все – и его мысли, и его намерения, и его будущее. И самое главное, она учила Лару выполнять свои желания – простым усилием воли.
Все это Лара, конечно, потом забыла, все эти темные бесконечные сказки, но кое-что осталось в ней навсегда.
Она верила глазам.
Мама знала, конечно, что Лара разговаривает с Клавой в ее отсутствие, но не запрещала.
Через год после того, как Андрея отправили на север, им разрешили свидание.
Ехать было далеко, в Сыктывкар, в два конца билеты стоили немало, даже в плацкарте; кроме того, ему нужно было привезти много еды и кое-какие вещи, например теплое белье, носки.
Всего им не хватало, наверное, рублей сорок.
Мама взяла отгулы на работе, договорилась, но где взять деньги в течение одного дня, она не знала.
Все жили от зарплаты до зарплаты. У дедушки Дани она попросить почему-то не могла. Брат Сима дал сколько мог, рублей десять.
Нужно было ехать на вокзал за билетами, в круглосуточную кассу, поезд отправлялся днем, пропустить свидание они не могли, а денег все не было и не было. Они сидели не кухне и думали вместе, что им делать.
В этот момент вышла Клава и молча протянула маме тридцать рублей – десятками.
Вернувшись с вокзала с билетами, они жарили котлеты полночи.
Нажарили целую кастрюлю котлет, завернув ее в одеяло.
– Не бойтесь, так нормально довезете, я знаю, – сказала Клава. И впервые погладила Лару по голове, по плечам. При маме.
Тем не менее отношения их с соседкой оставались сложными.
Мама верила в апелляцию. Апелляцию составляли адвокаты за деньги.
Адвокаты приходили к ним домой.
Один говорил, что апелляция может иметь успех, время другое, не сталинские годы, что нужно верить, не падать духом, охотно пил водку и пел под настроение народные украинские песни тихим задушевным голосом.
Другой был толстый Лазарь Абрамович, он приходил с печатной машинкой и громко печатал все новые и новые варианты прошений и писем в разные инстанции.
Клава ненавидела их всех и спрашивала Лару, когда они опять оставались днем наедине:
– Зачем она их водит? Все равно не отпустят. Я же знаю. Зачем тратит деньги?
Клава подозревала маму, что она крутит с адвокатами романы, но просила Лару ни слова об этом маме не говорить, поскольку это «до добра не доведет».
Лара и сама не знала, крутит мама романы с адвокатами или нет, ей казалось, что это выдумки, поскольку мама работала как бешеная, чертила проекты по ночам, писала отчеты, уставала, как беговая лошадь, и все это была чистая правда. С другой стороны, зачем петь украинские песни и дарить клиентке цветы?
Апелляции не помогали.
Но Андрей в лагере тоже работал, был передовиком, в социалистическом соревновании его отряд был всегда впереди, он делал ремонт в квартире сначала у одного начальника колонии, потом у другого, который сменил первого, он сделал им новую мебель, собрал какую-то невиданную люстру из синих бутылок, отполировал старый шкаф, отремонтировал на зоне ленинскую комнату и выучил наизусть учебник по английскому языку для пятого класса. Второй начальник колонии оказался человеком с пониманием, подоспел Двадцать второй съезд Коммунистической партии Советского Союза, амнистия, под амнистию его статья не подпадала, в особо крупном, но срок скостили и отправили на поселение.
В шестьдесят пятом он уже мог жить на сто первом километре, выбрал Покров, по Горьковскому шоссе, недалеко от Владимира.
И стал приезжать домой на электричке.
Когда папа в первый раз папа приехал к ним ночевать, поздно вечером, ведьма Клава встретила его спокойно и радушно сказала:
– Добрый вечер!
Хотя это было грубейшее нарушение режима – он не мог жить в Москве и других крупных городах Советского Союза.
Утром, когда он собирался обратно на вокзал, Клава встретила его в коридоре и, выйдя следом на лестничную клетку, рассказала про адвокатов, и про то, что Роза тут время зря не теряла.
Когда папа приехал в следующий раз, был тяжелый разговор, и мама зарыдала от обиды.
Тогда Лара попросила папу выйти в коридор и сказала ему твердо:
– Эта Клава все тебе врет!
Когда Роза с маленькой Ларой в первый раз приехали к нему на свидание, Андрей не справился с собой и заплакал. Он сидел на стуле, уткнувшись в ладони и пытался сдержать слезы.
Роза потрясла его за плечо и сказала:
– Дрюша, ты что плачешь? Мы же тебя ждем. Мы тебя будем ждать. Не надо.
…За все эти семь лет он видел столько разных людей, что не мог бы сказать определенно – какие они, люди? Кто они?
Там были воры, превратившиеся в совершенно порядочных людей, суровые ссыльные литовцы, простые колхозники, которых по-прежнему судили за нарушение паспортного режима и посылали сюда, сектанты-пятидесятники, которые истово молились, был знаменитый футболист, который играл с охраной, чеченцы, которые по-прежнему отбывали срок за то, что во время выселения пытались отстреливаться от войск НКВД. Здесь были иностранцы, так и не научившиеся говорить по-русски, и простые работяги, здесь были торговые люди, владевшие миллионами, старатели, рыбаки, был парень, продававший иконы, и был парень, который просто имел радиоприемник с короткими волнами и слушал передачи. Здесь были подлые, добрые, трусливые, бесстрашные, честные, равнодушные, тихие, ошалевшие, веселые люди, всех их смяло этим катком, но никто из них не стал кем-то другим. Эта человеческая масса, лава, которая медленно двигалась от рождения к смерти, научила его одному – не удивляться и все принимать как должное.
В мире не было вещей, которым стоило бы удивляться.
Единственное, кого там можно было не любить и порой ненавидеть – это лагерная охрана. Даже не начальство, а охрана, они действительно могли от смертельной скуки, от тоски сделать что-то плохое. И порой делали.
Но он точно знал, что вся его жизнь посвящена жене и дочери, и поэтому все остальное было просто. Все было просто.
Когда Андрей вернулся в Москву, он сначала ее не узнал. Город, к которому он привык – и в котором дома, построенные пленными немцами, были самыми высокими и большими, не считая высоких домов в центре города, – этот город уходил в прошлое. Конечно, кое-где еще оставались и бараки, и частный сектор, и двух-трехэтажные купеческие особняки, и деревянные дома с палисадниками, но было ясно, что время их вышло.
Везде стояли строительные краны, везде сновали грузовики, поднимали наверх бетонные блоки, вырастали все новые и новые кварталы.
В чистых дорогих кафе сидели хорошо одетые люди и чинно отмечали юбилеи или сдачу объекта к 7 Ноября.
Поводов у них была масса – кто-то написал диссертацию, кто-то выпустил книгу, кто-то получил премию. Но старые пивные и рюмочные исчезли, также как и бушевавшие в них люди, включая инвалидов. Пойти было некуда, да и не хотелось пить, в новых пивных залах с круглыми стоячими столиками ослепительно-белого цвета, с их огромными пространствами, расфуфыренными официантками и разбавленным пивом, ему было неуютно.
Ему не хватало старых заляпанных скатертей, простых подавальщиц, уюта.
Не было артельных подвалов, не было дворов в старом понимании, хотя ребята, конечно, еще играли в мяч, не было лабиринта переулков. Единственное, где можно было еще вспомнить прежний город – это парки: Сокольники, Парк Горького, Измайлово, Фили.
Он туда ездил часто, но и там было не очень-то похоже – всюду раздавались громкие голоса массовиков-затейников, танцы и викторины, кругом крутились новые аттракционы, почти исчезли летние кинотеатры и прежние ресторанчики с недорогими ценами. Оставались одни аллеи.
Он прошелся по Марьиной Роще, увидел старые дома и заплакал.
Сестра переехала в Бескудниково.
В семьдесят втором Марьина Роща перестала отличаться от Новых Черемушек. Там все снесли. Народ разъехался по окраинам. Через три года после его возвращения они с Розой влезли в долги и купили новую кооперативную квартиру возле «Щукинской», рядом с рекой. До центра оттуда было, правда, далековато.
Еще через год он поехал на «Птичку», чтобы купить собаку. Маленькую собачку он купил, но его поразили аквариумы. Дело было даже не в самих рыбках, просто это был целый мир – аквариумы были и крошечные, и огромные, круглые и овальные. Он стал покупать книги по теме, стал ездить к зоомагазинам, где крутилась толпа любителей, обмениваться сведениями и полезными деталями, стал делать аквариумы сам, своими руками.
Две комнаты, в которых они теперь жили, все были живыми и светились: он сделал подсветку, кислородные баллончики, гроты, украшения, все это был его собственный, только ему подвластный, призрачный мир.
…Когда они переезжали в Израиль, все это пришлось продать – быстро и по дешевке.
В Израиле он увидел людей в кипах, услышал их речь и сразу вспомнил Столешников переулок.
Лара Каневская научилась менять погоду, но делала это все-таки очень редко. На всякий случай.
Матвея Савченкова перевели работать в собес – когда они с Матреной и детьми вернулись из эвакуации. В сорок третьем году.
Дом их, который они построили перед самой войной, был взорван бомбой, и им дали квартиру в многоквартирном, двухэтажном – там были даже сени, где он ночевал, кухня с дровяной плитой, печка, две комнаты и коридор, где были двери в соседские квартиры. Во дворе многоквартирного дома был также большой сарай, где они потом держали корову.
Его перевели работать в собес, понизили, можно сказать, чему он был в общем-то несказанно рад: мужчины еще только возвращались с войны, все, что относилось к колхозам, было украдено, уничтожено, сожжено, взорвано, иногда само собой вросло в землю, как бы перестав существовать по собственной воле. Детей было кормить нечем, бабы от ужаса были бешеные – нет, он со своим уклончивым характером вряд ли бы тут справился, его время, видимо, прошло, и слава богу, он с радостью взялся за новую работу – а зарплату в райсобесе платили, в такое время это было спасение.
В сорок шестом году наступил настоящий голод – засуха съела жалкий урожай, и хотя поначалу в том сорок шестом году он несказанно радовался и солнцу, и жаркой погоде, и душному запаху полевых цветов, и даже пыли, которая стояла в воздухе, когда проезжал грузовик, потому что все это говорило о том, что наступила совершенно другая, полная солнца жизнь, и что адская война все-таки не проглотила его вместе с женой и детьми, да, он радовался жаре, поначалу не замечал засухи, но в какой-то момент Матвею стало ясно, что все не так хорошо.
В какой бы колхоз он ни приходил – там у людей были черные лица. Все понимали, что такое засуха и что сейчас она совсем не ко времени – никаких запасов вообще нет.
Правда, некоторое время была еще у людей надежда, что снизят план поставок и в колхозах оставят больше зерна, чем обычно, чтобы помочь крестьянам прожить зиму.
Однако же в сентябре состоялось большое собрание партийно-хозяйственного актива, где новый секретарь, товарищ Переладин, объявил, что план снижать не будут.
В зале раздался какой-то тихий гул, он нарастал, многие тянули руки и хотели выступать прямо с мест, но товарищ Переладин, высокий красивый фронтовик со шрамом через все лицо, повел себя мужественно и смело и не дал сорвать важное, можно сказать ключевое, мероприятие.
– Стоп, товарищи! – сказал он. – Все понимаю. Все вижу. Все знаю. Но поймите и вы – ну не можем мы позволить нашим врагам отнять у народа победу… Выстраданную нами победу.
В зале сразу стало тихо.
– Если мы не будем продавать зерно за рубеж, это нанесет колоссальный ущерб советской стране…
И потом товарищ Переладин долго, складно и очень понятно говорил о том, что остановится производство, победит разруха, но главное, самое главное – мы не сможем продавать хлеб по дешевой цене нашим братьям, освобожденным народам Европы, которые будут вынуждены покупать его у капиталистов, и таким образом мы нанесем колоссальный урон борьбе за дело мира, и враги снова придвинутся к нашим границам, и фашизм снова будет возрожден.
– А сможем ли мы во второй раз победить фашизм?! – крикнул Переладин в зал, и все замолчали снова. – Мы все силы отдали этой победе…
И он жутко закашлялся.
Так что голод в деревне все-таки наступил. Хлеб стали отгружать почти в прежних количествах, увозя его на машинах и эшелонах в крупные элеваторы, оставляя в деревнях даже не крохи, а какую-то несчастную хлебную пыль.
– Сейте картошку, – угрюмо говорил товарищ Переладин. – Сейте картошку…
И они сеяли той осенью, в сухую и мерзлую, почти каменную землю.
Но в сорок седьмом году ранней весной у детей и стариков началась дистрофия.
В больницу уже не принимали, а если принимали, то писали другой диагноз – тиф, сердечный приступ, что-то такое – и в селах фельдшерские пункты были забиты до отказа.
В городах было полегче, там все-таки жили люди, получавшие зарплаты, там были карточки, которые хоть чем-то можно было еще отоварить, но в деревнях ничего этого не было, и там люди постепенно, медленно мерли десятками, а по всему району – так и сотнями.
Матвей пытался осознать, сколько же народу
Но одно он понимал очень ясно.
Если в десятые, двадцатые или даже тридцатые годы по деревням в таких обстоятельствах обязательно вспыхнул бы бунт, то сейчас его не могло случиться.
Всю свою мужскую ярость, весь свой гнев, всю силу народ отдал войне.
Да и самих мужчин отдал тоже.
Да, на этот раз хлеб сдавали добровольно, и умирали тоже добровольно, покорно, и только смутный гул в зале – вот и все, что осталось, зашевелилось, вот и все, чтобы могло было быть кем-то понято как выражение некоторого недовольства, но и с ним (с этим тихим гулом в актовом зале) товарищ Переладин спокойно справился в одиночку, просто найдя нужные слова.
Летом 1947 года Матвей взял в собесе чистые бланки и отправился в свой первый большой рейд по деревням.
Вышло как раз постановление о пособиях на смерть кормильца, о пенсиях для инвалидов войны.
Матвей пошел в ЗАГС, покопался в книгах, сходил в райком и военкомат, посмотрел списки по призыву, все сверил.
Выписал первые адреса.
…Первый свой пеший поход он совершил в деревню Старые Лазинки, где долго жил до войны с Матреной.
Когда инспектор собеса постучался в первую избу, там долго не могли понять, чего он хочет.
В деревнях об этих пенсиях и пособиях никто ничего не знал вообще. Писать и читать тоже умели немногие.
Аглая Савченкова, однофамилица или родственница его, кто их там разберет, этих Савченковых, сидела под большим портретом мужа Родиона и плакала, что жить стало невозможно, а ведь немцев победили, даже во время войны американцы присылали в города продукты: тушенку, крупу, она сама такое видела, а им никогда и ничего. Стала показывать струпья на теле младшего сына, и Матвей попросил ее принести водички и сел за стол.
– Поймите, – тихо сказал он, – я потому и пришел. Вам положена пенсия за мужа. Понимаете?
Она смотрела на него с каким-то жутким страхом.
Никогда никто ей в жизни ничего не платил. Никогда.
– Трудодни? – несмело спросила она.
Нет, сказал Матвей и принялся объяснять, что не трудодни, а деньги. Трудодни летом сорок седьмого года были «отложенными», бригадиры лениво и с некоторым отвращением мусолили личные книжки колхозников, выписывали какие-то цифры, но получить за это было ничего нельзя – весь хлеб был в городах, народ выл и копал картошку, хороня маленьких детей, которые по-прежнему исправно рождались… Нет, сказал Матвей, трудодни в колхозах, а это другое – государственная пенсия по потере кормильца во время Отечественной войны, новое постановление Совета министров и ЦК ВКП(б). Баба смотрела с ужасом, не понимая, что же именно он от нее хочет.
– Деньги будут вам давать каждый месяц, – сказал наконец Матвей отрывисто и сухо. – Но документы нужно оформить, я вам помогу.
– Деньги? – затравленно спросила Аглая, надела обратно рубашку на младшего сына, то есть спрятала струпья, принялась готовить что-то вроде чая – травы, кипяток, достала холодный пирог из картофельных очистков, поставила на стол, но она не знала, что делать с деньгами, что вообще можно делать сейчас с деньгами. Принесет извещение почтальон, терпеливо сказал Матвей, распишешься, получишь – если не принесет, сама пойдешь в город, сначала в сберкассу, отстоишь очередь, получишь деньги, купишь там что-то, потом на базаре поменяешь на хлеб. Ты поняла?
Смотреть на нее было уже нестерпимо. Ничто – ни война, ни голод – не смогло отнять у нее природной живой красоты, она была крупная здоровая женщина, с большими глазами, толстой косой за спиной, большими растрескавшимися руками, под платьем шевелились крутые бедра, он прикрыл веки, чтобы не отвлекаться, и посмотрел вновь. Ему было нужно, чтобы она все поняла – чтобы выражение отчаяния и горя сменилось у нее на что-то другое. И да, в глазах, в этих коровьих красивых глазах поплыл какой-то туман, он видел как она с ужасом думает, что ей надо вставать рано утром, куда-то девать детей, идти в город, стоять в очереди, среди городских в своих сапогах и телогрейке, нет, боже мой, только не это, потом что-то покупать, она не умеет ничего покупать, что она может купить, нет, только не это, ее обманут, зарежут, продадут сто раз. Но вместе с тем – как бы уже в другую сторону – в глазах ее поплыл странный свет, огонек надежды. Ну хоть что-то давало ей эту надежду, путь хоть одно слово, но это было слово добра – а добро это всегда выход, путь, маршрут, дорога, и надо пройти ее, просто пройти. Поймите, говорил Матвей, сначала мы будем оформлять пенсию, писать заявление, посылать запрос, собирать справки. Кто, вдруг спросила она, я? Я вам помогу, сказал Матвей, и она задумалась.
Он не хотел переходить на ты, он дал себе слово не тыкать и не позволять им тыкать, чтобы они и думать не думали, что это какое-то его личное благодеяние, чтобы они понимали, что он просто чиновник, представитель власти, совбюрократ, что так положено, но тут он понял, что отступать от правила придется сразу:
– Да пойми ты, наконец! – заорал Матвей. – Пойми, я все напишу, просто скажи «да», и все!
Тогда она заревела, и они начали писать заявление.
Она была шестнадцатого года рождения, писать не умела вообще, в школу никогда не ходила, родила пятерых, выжили трое. Она боялась за младшего и согласилась на все это, видимо, только ради него – этого младшего.
Он начал писать на бланках райсобеса. Черкал, делал помарки, принимался снова. Чернильницу и перо взял с собой. Половину пирога из картофельных очистков пришлось съесть, она все пихала и пихала ему этот несъедобный пирог, запивал обычной водой, и вся история заняла добрый час – заявление на двух листах, запрос на справку из ЗАГСа (свидетельство о смерти), запрос на справку из военкомата (на копию похоронного), ну и так далее. Потом пошел в колхозную контору, еще четыре километра, взял справку о составе семьи.
Аглая Савченкова побоялась провожать его до ворот, смотрела из окна. Соседям сказала, что он проверяльщик из города, пришел смотреть, что тут неположенное растет в огороде, неположенное у них было всегда – рожь, пшеница, овес, конопля и другое.
Соседи покивали, но ей не поверили. Проверяльщик бы орал. А Матвей не орал, да и многие его тут хорошо знали.
Слухи о нем распространялись быстро.
Когда он решил пойти в Казачеевку и Салово, его там уже ждали, в пяти домах, рвали на части, можно сказать, – боялись, что он захочет вернуться в Спас до темноты и не успеет все оформить, но он сказал, что заночует, и страсти улеглись.
Когда Матвей жил в деревне в двадцатые и тридцатые годы, все было как-то иначе: бедные ненавидели богатых, богатые – бедных. Он сам был из бедных и всегда был на их стороне, но старался сделать так, чтобы не было несправедливости. (Государственную несправедливость он на себя не брал, куда уж там, в какую такую Сибирь загнали их всех, кто был на другой стороне и кто просто хотел жить, отсидеться в своем дворе, кто жег его подклеть, травил его лошадей, плевал ему под ноги, когда он шел по деревне, он не знал и знать не хотел, он боялся знать.) Эта его соглашательская роль не устраивала никого, ни тех ни других, партийцы на него орали, что он мягкотелый и правый уклонист, мироеды – что он сука и сволочь и они его все равно достанут, так что когда его определили в совпартшколу и он уехал учиться на два года в Смоленск, а потом его перевели уже из деревни в город, в уездный Спас-Деменск, это было, может быть, даже спасением, иначе пришлось бы бежать ему в Москву. Ютиться по московским баракам с семьей, служить на самой черной работе – он это все уже видел, и ему было тошно даже думать о таком.
Но когда он в сорок седьмом году стал работать в собесе и пошел по деревням с этими бланками, вся эта человеческая ненависть друг к другу куда-то уже из деревни улетучилась, как-то улеглась… Никогда он не помнил такого, чтобы до войны его, советского работника, кормили, поили, встречали как родного, заглядывали в глаза, как близкому родственнику.
Все это ожесточение и кровь куда-то вытекли. Немцы прошлись по здешним местам так, чтобы уж совсем не осталось ничего, а советская власть после засухи забрала у людей последнее – и надежда у многих была вот только на эту призрачную пенсию.
…Ну и конечно, на те деньги, которые иногда присылали по почте, по телеграфу колхозникам их дети – те, кто остался служить в армии, из Москвы, с ударных строек социализма, ну откуда-нибудь.
Но живыми и здоровыми дети остались далеко не у всех.
И вот для таких – совсем уж пропащих – он и был последней зацепкой.
Пенсии, впрочем, оформляли колхозникам со скрипом. Цеплялись к документам. Требовали других справок, новых. В одно и то же село ему приходилось ходить по три, по четыре раза. А концы были такие – где восемь, где пятнадцать километров. Где двадцать восемь.
Уходить из дома приходилось теперь на три-четыре дня. Весь район, все шоссе, все проселки он истоптал за эти годы своими старыми сапогами.
В какой-то момент он понял, что вот эти бесконечные извилистые дороги – это и есть его нынешняя благодать. Другой-то благодати мало уже осталось. А эта – всегда была с ним.
Дорога – в легком блаженном одиночестве – снимала тяжесть, позволяла забыться.
Дорога как бы собирала его в комок, давала легче дышать. И в пятнадцатом году, когда он был ратником второго разряда, а потом полковым пекарем, и в сорок первом, когда он эвакуировал весь район, шел с телегами, ехал на грузовиках к Москве, – всегда это было так.
Но в жизни все запуталось – и вот теперь своими сапогами, в этих бесконечных хождениях по району, он его разматывал заново, этот самый клубок своей жизни.
Он дважды пытался уклониться от мобилизации – и в пятнадцатом году от царской, и в восемнадцатом году от красной – и оба раза ему не удавалось. Но вот тогда он и научился спать в лесу, прятаться от людей, жить отшельником, как старец в землянке. Теперь это снова ему пригодилось. Он шел по деревням, не особо вдумываясь, где застанет ночь, где над ним посыплется снег. Теперь он точно мог жить по Библии, а не по партийному уставу – и радовался тому, что не забыл эту книгу и по-прежнему помнит все ее важные сюжеты. Как Христос из райсобеса, он проповедовал веру в государственную мудрость: мол, никто никому не даст умереть во тьме, без надежды, каждому да воздастся, ищите и обрящете.
Он так им и говорил, безграмотным бабам – что терять надежду последний грех, и за него еще придется ответить. И они, неохотно, скрипя, начинали вместе с ним сочинять свои жалобы Сталину и Молотову.
И отправлять их в Москву.
По лесам было ходить нестрашно. Зверья было мало. Ну может, пробежит какой-нибудь молодой заяц, смешно откидывая длинные ноги, вот и все.
Птицы орали все равно, их ничто не берет. Крупных хищников не осталось, им нужна еда.
Всегда при себе нужно было держать толстую стопку газет, он их в Спасе бережно собирал, откладывал. И вот он сидел на берегу какой-нибудь канавы, на сыром бревне, подстелив этот слой газет, и смотрел, как поднимается на солнце пар, как эти испарения жирной земли растворяются в голубом свете, как падает резкая тень от голого дерева, как стелется странный дым по земле, как падает на воду отражение неба, – и думал, что, может быть, он и дожил до тех лет, когда на земле вдруг наступил мир.
А войну-то он исчислял вовсе не с сорок первого или тридцать девятого года – мира тут не было аж с четырнадцатого, а то и раньше – с пятого, когда ошалевшие люди сожгли все летние богатые дома, все старые усадьбы, и черный дым стелился по всем дорогам. То есть мира, если уж строго говорить, не было, наверное, более сорока лет, и теперь, если Матвей Савченков правильно все чувствует, мир все-таки окончательно наступил – тоже лет на тридцать, а может, даже на сорок или на пятьдесят, но не навсегда.
Навсегда его не бывает.
Сидеть так над канавой, полной талой воды, было, конечно, хорошо, но идти все-таки лучше, и он шел от раннего завтрака сколько мог, пока не начинали отваливаться ноги, и заходил даже в самые крошечные населенные пункты своего Спас-Деменского района, где его, может быть, никто и не ждал, но получалось всегда так, что адепты его веры в Сталина и Молотова, в их божественную мудрость, могли жить и здесь. Так, например, была старуха Савеева, она имела когда-то мужа-инвалида, который уже умер, а инвалид тем не менее, он же был не прост, он был участником разных боев, и хоть давно лежал на кладбище при старой церкви, посылал своей старухе через него – через Матвея Горелого – привет и надежду на денежное довольствие. И старуха дочиста отмывала засиженный мухами портрет и снова вешала его в красный угол вместе с иконами – ну да, пенсия полагалась и ей, живущей на хуторе Маленькие Дубки, которого не было даже на карте. И хотя вместе с ней тут, на хуторе, проживало лишь три семьи с детьми, из третьей бригады совхоза имени Клары Цеткин, переселенцы из Западной Белоруссии, Матвей Савченков заходил и к почти слепой старухе Савеевой и вместе с ней писал документы и обращал понемногу ее в свою истинную веру.
– И что ж, дойдет? – скорбно спрашивала его Савеева, когда он выводил на конверте адрес (читая ей каждое слово громко вслух): товарищу Сталину, или приемная Совета Министров, или что-нибудь еще такое, потустороннее.
– А что ж оно не дойдет, товарищ Савеева? – спокойно отражал он. – Или вы не верите в советскую почту?
Она вздыхала и наливала ему чай.
Морковный, свекольный отвар, чабрец, мята, прости господи, подорожник, калина, черемуха, черная рябина, у каждой старухи был свой чай, ставила на свою плиту ржавый чайник (а у кого-то был отмытый до блеска), кипятила воду, бережно заваривала, наливала, смотрела – ну как, вкусно?
Матвей вспоминал вкус такого же чая в Гражданскую войну, когда его угнали большевики по мобилизации в Сибирь, «на борьбу с Колчаком», как тогда говорили. И вот они бесконечно тряслись в эшелонах, ехали на восток, кашеварили на станциях, он бегал к вокзальному титану за кипятком, боясь опоздать, стоял в очереди, нервно щурясь, – опоздаешь, могут расстрелять, как дезертира. Потом бежал с кипятком, заваривали такую же бурду, и однажды в маленьком сибирском городке на железной дороге, название которого он забыл, они не успели допить чай, их высадили прямо в бой, из вагонов, и они побежали, стреляя куда-то вверх и вперед, не видя врага. А враг-то их видел, и тогда пришлось залечь и лежать прямо в грязи, в холодной жидкой грязи, промокая и немея телом от жуткого холода, – Матвей и теперь ощущал этот жидкий грязный холод, который разливался тогда по телу. Но через час забухала пушка, которую развернули прямо на платформе, и она подавила огонь. Они побежали вперед, и вдруг он увидел лежащего впереди бойца – ему было понятно, что это враг, по какой-то ленточке на шинели, он лежал, глядя вверх, раскинув руки, в этой своей шинели, и вдруг Матвей, чтобы согреться, просто чтобы согреться, упал перед ним на колени, стянул окровавленную шинель, сорвал ленточку и надел на себя – сам-то был в гимнастерке, натянутой на фуфайку. В октябре месяце.
И дальше побежал, чувствуя сквозь плечо мокрое тепло.
Этого он никогда потом не мог забыть: как снял с чужого тела теплую еще шинель, в крови, и как надел на себя.
И согрелся.
Но было тогда и другое – в том маленьком сибирском городке, с богатыми, высокими купеческими домами на просторных улицах. Из одного дома с резными деревянными колоннами лупили по ним из пулемета, и когда окно все-таки забросали гранатами и ворвались в дом, увидели там убитых юнкеров и семью в дальней комнате – отца, мать, двух детей, всех постреляли и забили прикладами, в отместку за убитых товарищей. Он сидел на крыльце, зажав голову руками, и качался, чтобы не слышать, и выл, что больше жить неохота, выл про себя… Но жить пришлось и ехать дальше на борьбу с Колчаком, до самого Ново-Николаевска, хотя боев уже больше не было…
Вот этот привкус чая, как тогда, когда не допили они в вагоне – чабрец, мята, – он и ощутил сейчас на горле, и поперхнулся. Кто ж у них тогда был травник-то, Сергеев? И остался ли он тогда жив?
Вряд ли остался.
Все убивали всех. И очень часто на его глазах. А он не мог ни в кого стрелять, палил просто вверх, если уж очень допекало начальство, а чаще просто бежал – или вперед, или назад. И странно, но пуля его не брала. Казалось бы, при такой вот биографии – мог бы он очерстветь, стать сухим и закаленным в отношении крови, но не стал. От вида убийства стекленели глаза, он падал, задыхался, трясся, как в падучей, и переставал соображать.
Товарищи волокли его дальше, как раненого.
Если бы он родился в другое время, может быть, это было бы и ничего, не пришлось бы ему даже видеть, как это происходит, – а тут пришлось, и не раз.
Позднее он думал, чтобы понять, что это и откуда. Например, курицу убивала всегда Матрена, брала топор, шла в курятник и убивала, он не мог. Стыдила, ругала его, но это было про него известно.
Матвея Савченкова трижды арестовывали за то, что он отказывался стрелять по врагу. Арестовывали и опять отпускали. А потом он вернулся домой и стал служить на станции, в охране железной дороги. Охрана называлась гордо – красногвардейский чрезвычайный отряд имени товарища Урицкого.
Кто такой Урицкий, никто не знал, митинги проводили нечасто, некому было проводить и некому слушать – на станции шла постоянная погрузка-разгрузка, и нужно было, чтоб на вагоны никто не нападал, чтоб никто не тащил мешки и ящики по своим домам, когда глухо и темно. И вот он стоял в патруле и жевал горбушку, чтобы не заснуть, и в общем-то не раз могли его, конечно, зарезать или застрелить, потому что с этой станции кормился весь город и весь уезд. А с чего еще было кормиться? Крестьянская жизнь замерла, сжалась от ужаса, как сжимается тело, когда его режут. Ничего не производилось, оставались только старые запасы, которые таскали туда-сюда по железным дорогам. Мешки с мукой, ящики с солониной из царских военных складов, сырое зерно, уголь, а иногда даже деньги в пачках – чего он только ни охранял и от кого только ни отстреливался, охраняя.
Но сам в расстрелах участия не принимал.
Чекист Амосов долго думал, когда он ему это сказал, рассматривал его со всех сторон, долго ходил по комнате, а потом зло спросил: что, мол, паек он жрать хочет, а расстреливают пусть другие? Так, что ли? Да, подтвердил Савченков, я не могу, товарищ Амосов, расстреливать, это уж вот так есть, как есть, физически не получается.
У других, значит, получается, а у тебя нет? У всей страны получается, а ты в стороне? Ну интересно даже, а если мы, например, тебя расстреляем за предательство? Значит, такая судьба, побледнел Матвей и приготовился к худшему. Ну хорошо, значит, так и поступим, грозно сказал Амосов. Но получилось затем так, что вокзал-то в Спас-Деменске был большой, путей целых четыре, вагоны прибывают, и прибывают, и прибывают, и расстрел Матвея решили пока отложить. Но далеко не все так поступали. Во-первых, расстреливали многие, получая за это доппаек, а у кого-то бабы с детишками, и доппаек спасение, и вот расстреливали за доппаек. А второе – с их отрядом имени Урицкого, который работал при железной дороге, конечно, можно было договориться – из десяти мешков один твой, и вот уже, смотришь, боец обошел вагон с другой стороны, ошибся то есть в темноте, и пока там лязгнул замок, пока лихой народец вошел в вагон и быстро все покидал, а боец пока добежит с той стороны и начнет палить вверх, время уйдет. А вот к Савченкову такого подхода не было, никак. Ловкие быстро входили во вкус и брали лишнее, не один мешок с десяти, а два, и вот такие бравые бойцы отряда имени Урицкого пропадали быстро, и хотя хоронили их всегда с военными почестями, Матвей про себя знал, что почестей они не заслужили.
Каким-то образом получалось, что он сумел миновать самые дикие ужасы войны, как будто бы птицей перелетел над ними.
Не был Матвей на юге, в этих теплых яблоневых городках, где стоял стон человеческий и вырезали подчистую целые семьи – еврейские, казацкие, русские, польские, и снова откатывали эти волны назад, и прибывали другие волны, оставляя после себя лишь пух от подушек, гарь от пожаров и стоны матерей, если матери еще оставались живы. Такого Матвей за свою жизнь не видел, не знал, хотя все это было близко.
Но Божья рука взяла его, посадила в вагон и перенесла далеко на восток. А потом обратно.
Почему так было – он не знал.
Матрена часто спрашивала его, где он воевал, что видел. Доводилось ли ему убивать? На все вопросы он отвечал – не знаю, что тебе сказать. И она сердилась и говорила, что он блаженный или лжец.
Он и сам думал, за что же его жалеет Господь, чего же хочет от него, в чем назначение этой его воли – освободить Матвея от участия в войне, от вида крови, от человеческая страдания, хотя ведь война – она была везде вокруг и шла рядом с ним?
В этом мнимом его освобождении не было никакого смысла – ужас продолжал его терзать все равно, особенно по ночам, и сердце все равно было неспокойно, сжато, притеснено.
Со своим списком инвалидов войны и потерянных кормильцев забирался он все дальше и дальше по Спас-Деменскому району.
В мешок иногда нечего было положить, даже с утра. Брал казенную махорку (на обмен, сам не курил), брал прошлогодний лук – может, кто из колхозников подбросит хлеба за труды, еще брал воды – а если дорога заведет в места, где и колодцев-то нет?
И верно – такие места ему попадались.
Попадались места и совсем сказочные, окруженные столетними елями, где в густой траве едва виднелась тропинка, и чтобы перейти через реку, нужно было снимать сапоги и штаны и идти вброд по грудь в воде – какие уж там электрические лампочки или машинотракторные станции, здесь и лошадей-то не было, и воздух был синий, твердый, как замерзшее молоко, и люди смотрели на него дико. Но инвалиды войны и потерянные кормильцы были, однако же, и здесь.
Попадались и такие места, где приходилось Матвею вести тяжелые, скучные разговоры – о том, например, почему в городе денежную пенсию выдают, а в колхозе – нет и даже не предвидится.
– Вам не государственная, вам колхозная пенсия положена, товарищи… – глухо говорил тогда Матвей. – В правление обращались?
И начинался вой. Вой этот шел как бы из глубины человека, из глубины тела. Сначала раздавались вроде бы какие-то ясные отдельные слова, а потом все перерастало в этот воющий, царапающий звук, невозможный для сознания – война, Гитлер, паршивцы, Христа на вас нет, а вот в городе…
– Вам должен платить колхоз, трудоднями, по потере трудоспособности, по старости, по болезни, – отвечал Матвей, прекрасно сам понимая, что это все вообще не так устроено.
Пенсия полагалась бывшим председателям, бывшим механизаторам, работникам МТС, госслужащим, и, чтоб не раздражать народ, они ездили за ней в город, не доверяя почте, раз в месяц. Но сколько их было, таких счастливцев. А здесь кругом одни только бабы, оставшиеся после войны с детьми на руках, и вот из них Матвей, согласно постановлению и закону, и выбирал тех, кто подпадал под этот закон.
Остальные бабы смотрели на таких
– Ну что мне, милицию вам вызывать? – говорил он удрученно, когда они совсем припирали к стенке.
– Ну вызывай давай, вызывай! – отвечали бабы.
Растерзать его они не могли, не двадцатые годы и не тридцатые, но что-то с ним сделать они, конечно, хотели. Ну что, что вы от меня хотите, орал Матвей, ну платят городским, платят старикам, больным, по потере кормильца, там тоже всех мужиков повыбивало! Но там, говорили бабы, в два раза больше на ребенка полагается, объясни, почему? Да потому что там людям нечего сажать, нечего сеять, отвечал Матвей, там нет своей грядки, своего подпола. А ты видел тот подпол, говорили они, и волокли его, и показывали эти подполы – темные, скользкие, холодные и пустые. Хочешь, тебя посадим? Посидишь подумаешь?
– Ну что мне, милицию вам вызывать? – отвечал он опять сурово, насколько мог.
– Ну вызывай, вызывай…
В этой долгой дороге из одного населенного пункта Спас-Деменского района в другой – а дорога была почти каждый день – неплохо разматывался клубок его жизни. В обратную сторону. Только вот было немного страшно – а если размотается до конца, то дальше-то что? Но и хотелось размотать, потому что нитка оказалась длинной, и узелков на ней – тоже немало. И был интерес – размотать, раз уж начал.
Тяжелый такой, но интерес.
В тридцать пятом вызвал его секретарь района товарищ Воскобойников (его потом расстреляли) и сказал, что, поскольку впереди еще много лет социалистического строительства, ему надо учиться, чтобы пойти на вышестоящие позиции. А учиться ему еще не поздно, в самый раз, сорок с гаком лет, это самое оно, и выдал путевку в совпартшколу. Матвей сказал Матрене, что это нужно, иначе его тут сожрут, в колхозе, убьют те или посадят эти, одно из двух, и нужно им перетерпеть, а ехать что, один день, даже меньше, до Смоленска семь часов, и там еще на лошадях, на попутках час-полтора. Если будет надо, он приедет, а тогда было у них уже пятеро детей да два от предыдущих браков – и шестой в животе. Матрена заплакала, но она знала, что плакать тут бесполезно: как только появлялась дорога, его уже было не удержать, дорога была сильнее ее, сильнее детей, сильнее всего. Но только вот странно было – он знал, когда говорил ей про путевку в совпартшколу, что она заплачет, и она заплакала, но как-то не так, как он ждал, как-то жалко и навзрыд, то ли виной была ее беременность, то ли что-то еще, а что? – он тогда не знал, а она, видать, знала. На первом же занятии по литературе и русскому языку встретился он взглядом с Еленой Витальевной, и Елена Витальевна покраснела и отвернулась резко.
В совпартшколе народ был интересный, но чрезвычайно грубый, в основном мужчины, а Матвей все эти мужские разговоры на похабные темы всегда не любил, никогда не поддерживал, так и тут – получалось, что оставался он один, сидел за книжками или выходил на дорогу и шел к ближайшей церкви. Было тепло, он ложился на пригорок и ждал.
Чего он ждал, сказать было невозможно, но с тех пор, как они встретились взглядами и она покраснела и отвернулась, как-то все сделалось неспокойно, и было понятно, что должно что-то произойти.
Оно и произошло.
Она шла по той же дороге – больше тут гулять было некуда, увидела его и поздоровалась.
Ну что же вы не читаете, сказала она с вызовом, ну вам же обязательно надо больше читать, а вы лежите и не читаете, Матвей Алексеевич, это не дело, так мы программу не нагоним, Гоголь, Салтыков-Щедрин, «Герой нашего времени», это же все очень легкое, приятное чтение. Да я знаю, знаю, сказал он и привстал на локоть, а вы садитесь, смотрите, как тут хорошо…
Я смотрю, смотрю, сказала она, но не села, некуда было садиться, не на мокрую же траву, и быстро пошла дальше, не оборачиваясь. В следующий раз он принес с собой томик Гоголя и старую свою шинель, не ту, которую снял с убитого бойца в Гражданскую, та прослужила недолго, прожег он ее, а другую, уже с двадцатых годов, с отряда имени Урицкого, взял с собой, скатав как положено и аккуратно постелив потом рядом с собой.
И когда она опять пришла, он показал ей томик Гоголя, и пригласил сесть, полюбоваться закатом, и потом этот томик открыл, закрыл и начал говорить, верней читать по памяти.
Дело было в том, что многие довольно длинные куски из Библии, из других святых книг, из Гоголя и Щедрина он запоминал почти сразу, как только закрывал книгу, и мог их читать вслух, по памяти. Он сам не знал, когда появилось у него это
Елена Витальевна смотрела на него с изумлением. Он взял ее за шею и повернул к себе.
Я так не могу, простите, Матвей Алексеевич, простонала она и убежала.
Учился он в совпартшколе два года. Приезжал домой раз в месяц, а также на летние и зимние длинные каникулы. Отдыхал от общежития, от солдатского запаха портянок, сапог, вчерашнего супа. От всего общего, тяжелого, казенного, какой была вся окружающая его там жизнь.
В первый раз, когда он приехал, Матрена была счастлива, не знала, как угостить и где постелить.
А во второй раз попросила его ночевать в сенях. И посмотрела в глаза.
– Ты что? – спросил он тяжело.
– Я не могу, я на сносях, – и посмотрела ему в глаза, и он покраснел и отвернулся.
Ну а на что он рассчитывал? И в совпартшколе были люди из его района, и вообще не могут же два человека спрятаться от других так, чтобы как за глухой стеной. Нет, все тут было открыто со всех сторон – все взгляды, все намеки, все тайны – все это видела вся совпартшкола, и хотя такая история тут была не первая, но все равно товарищи не могли не обсуждать и не рассуждать между собой, что одним все, а другим ничего, и что вообще-то это неправильно, дурить башку незамужней бабе, а с другой стороны, люди взрослые и сами разберутся, а с третьей стороны, жену жалко, она на сносях и ждет шестого ребенка, и что буржуазную мораль, конечно, в расчет не берем, но и от пролетарской не отступаем. Словом, пришлось на закрытом партсобрании обещать, что все, конец, она уезжает учиться в Москву, оступился, обознался, признал ошибки, разоружился перед партией, раскаялся и все такое, протокол не вели, потому что оказался тут секретарем бывший его товарищ по борьбе с Колчаком, из того же вагона.
Но спали они с Матреной с тех пор врозь, до самого сорок третьего года, когда он приехал к ним, наконец, в Пензу, в эвакуацию.
Другое дело, что с Еленой Витальевной расстаться было очень нелегко. Сначала она звала его в письмах приехать к ней в Москву, письма отправляла на адрес совпартшколы, потом приехала сама, встречу назначила в Смоленске, там у нее жила сестра, и повела его в картинную галерею показать любимую работу местного анонимного художника – женский портрет на темном фоне. Восемнадцатый век.
Видите, Матвей Алексеевич, это я, – сказала и тихо засмеялась. Он молчал, не зная, что ответить, сходства особого не улавливал, но уловил общую судьбу. Женщина в кружевном чепчике, в строгом платье с воротником была явно несчастна, темный фон придавал ее сухому лицу выражение страдания, как у библейских жен, у Марии или у Марфы, женщина ждала, что ее простят и возьмут на небо, или в рай, или просто куда-нибудь в другое место, где
Матвей не знал, чем же она его все-таки пленила, Елена Витальевна – наверное, тем, что много читала, была образованным человеком, имела устремления и кругозор, развивала свое самосознание; с другой стороны, щиколотки у нее были слишком тонкие, скулы острые, нос слишком большой, а грудь маленькая, все это ему не очень подходило, но главное – в город его никогда не тянуло. Спас-Деменск, тихий и деревенский, замкнутый и отгороженный от всего остального мира, единственный город, где он согласен был жить, да и то привык не без труда. Из большого города он всегда хотел убежать, и она – Елена Витальевна – как его, большого города, представитель, была для него слишком далека, но все же было в ее нежной гордости что-то такое, что не давало ему покоя, и он чувствовал, каким-то своим нюхом, что Матрена ее – Елену Витальевну – не то чтобы ненавидит, но боится, и это было совсем другое.
Совсем другое.
В сорок шестом вернулся после войны старший сын, Леша-танкист, который спас семью во время эвакуации от голода – случайно заехал к ним в Пензенскую область, пока Матвея там не было. Сын остался без ноги, ампутировали ему правую ногу после Курского сражения.
Валялся он по госпиталям долго, и они уже все знали – и про ногу, и про награду, и про протез, и про восстановление, выучили фамилии всех врачей, надеялись с матерью, что, может, какая медсестра пригреет калечного, может, хоть легче ему станет на душе, но не пригрела, и осенью сорок пятого вернулся он наконец домой, демобилизованный и имеющий инвалидную пенсию, с палкой и на протезе.
Смотреть на это было страшно, но они быстро привыкли.
Привыкли, наверное, потому, что Леша, их старший сын, был веселый человек. Он радовался всему: новому дому, чистой постели, куску хлеба, любому советскому празднику, любой песне по радио, сидел и плакал даже иногда от чувств, что вернулся и что живой.
И они плакали вместе с ним.
Одно было плохо – его мучили кошмары.
Во сне он продолжал воевать, отдавал приказы, скрипел зубами, выяснял отношения, громко кричал от боли, как будто огонь ел его ногу прямо сейчас, но главное – ругался матом.
Нельзя сказать, чтобы слова эти были для них с матерью неизвестны. Они их, конечно, не раз слышали, эти слова были даже привычны – но в доме никто никогда не ругался, это было запрещено.
Теперь каждую ночь Леша будил их криками и руганью, просыпаясь в холодном поту и вновь тяжело засыпая.
Мать садилась у изголовья, клала на горячий лоб сына компресс, гладила по плечам, давала на ночь отвары из трав, которые собирала в поле, – травы были редкие, и она тяжело вспоминала, что именно нужно собрать. Но ничего не помогало – он продолжал кричать и ругаться и тревожно затихал лишь под утро.
Тогда они все вместе поехали в Смоленск, в областной военный госпиталь.
– Нога как? – спросил военврач, пожилой мужчина. – Ну в смысле, чешется в этом месте, болит иногда, температура не скачет у вас?
Леша покачал головой – болит, чешется, все как обычно. Ну и ладно, сказал доктор, вы мне голову не морочьте, у нас тут и самоубийства случаются на нервной почве, и в психиатрическую люди попадают, временно, но бывает такое, а у вас он просто
Но мать не послушалась, и когда Леша с отцом заковыляли по коридору, вернулась в кабинет и стала умолять дать какие-то сильные лекарства. Доктор, правда, сильных не дал, но порошки прописал, и она заставила Лешу их принимать.
Кошмары прошли не сразу, Леша стал спать до двенадцати, до часу, а проснувшись, долго лежал, глядя в потолок. И настроение у него было другое – тяжелое, сонное и злое.
Если что было не по нему, мог швырнуть палкой.
Но постепенно его кошмары прошли.
И стало понятно, что в Спас-Деменске ему работать негде. Предлагали, конечно, и то, и это – фронтовик, орденоносец, в милицию, в пожарную охрану, учителем труда или физкультуры, но он отнекивался.
В сорок девятом поступил на заочное, уехал в Горький и потом там же женился, родил сына.
В сорок восьмом вернулся второй сын – Толя. Тоже танкист, но пересевший на автомобиль. Всю войну провозил своего генерала, да и после войны задержался с ним в Берлине. Генерал занимал высокие должности, там, в Германии, ему, по словам Толи, подчинялось полстраны – продовольственные карточки, строительные команды, уголь, все держал в своих руках, под своим кулаком, пока не ушел в тень. Военные опять уступили место чекистам, и генерал отправился в Свердловский военный округ, замом.
А Толя, его шофер, вернулся домой в Спас-Деменск.
Приехал вместе с женой, Лялей. Познакомились там же, в Берлине. Ляля была хороша.
Из Германии привезла десять чемоданов и долго еще получала на почте большие ящики – отдельными посылками, которые сама себе оттуда успела послать, в сорок восьмом году.
Матери и сестрам Толя понавез платья, платки, туфли, скатерти, ночные шелковые комбинации, с которыми они не знали, что делать (Зина и Галя, впрочем, знали). Ну а себе, помимо прочего, Ляля привезла полный набор – шубы, серьги, горжетки, патефон, пластинки, чего только там не было…
Себе Толя привез только золотой портсигар и часы. Ну и хорошие ботинки на летнюю сухую погоду, которая бывала у них нечасто. Да и в сухую на улице было слишком много пыли, Толя ботинки жалел и не носил.
Толя работал шофером, Ляля в магазине, но было известно, что Толю она пилит и требует переезда в большой город, где будет другая жизнь и будет, куда это все надеть. Танцы и вечера в их Доме культуры она презирала.
Одно только свербело – Толя часто приходил к ним поздним вечером с бутылкой и предлагал отцу выпить.
А Матвей практически не пил, всю жизнь.
Отец, выпей со мной, говорил Толя ласково и наливал полстакана.
Отец, выпей с ним, просила мать.
Матвей выпивал глоток, Толя, с удовольствием крякая, выпивал свои сто грамм, потом еще сто и еще… Закусывал мало и потом смотрел на отца. Теплым, добрым своим взглядом.
Отец, я вернулся, говорил он и начинал петь какие-нибудь советские песни, которые Матвей отродясь не знал и не любил.
И вот этот его бездонный взгляд, полный смертельной какой-то тоски, Матвей, конечно, забыть не мог.
С Матреной жили они как будто бы отдельно и как будто бы вместе. Она постоянно работала, то есть стирала, стряпала, убирала, и он постоянно работал, уходя из дома на много-много дней, и она вновь как-то от него отдалилась.
Их соединяли дети. Сколько ночей они провели в этих тревожных разговорах про Лешу, про Толю, про их судьбу, сколько вещей друг другу сказали, сколько всего обсудили, и про девочек, и про младшего сына Матвея.
Ну ты им скажи, объясни, требовала Матрена, и однажды во время воскресного обеда, когда все сидели за столом, а Леша с Толей еще и немного выпили, он объяснил младшим, что время наступило другое, и из деревни путь в город открыт всем, необязательно теперь хитрить, пускаться во все тяжкие, нет, нужно просто образование, и оно, это образование, как твердая дорога под ногами, само выведет куда надо, так что они с матерью ждут от них не того, что они до старости будут тут с ними сидеть, а напротив, что они скорей поступят и уедут, и в этом будет их счастье, да и вообще… сказал он… вы там замуж выходите, там… Махнул рукой и заплакал.
Плакал он теперь реже, чем раньше, и это для него самого было странно.
Дети затихли. И только Леша сказал:
– Папа, вы что это? Зачем вы плачете? Не надо.
Странно, но эти малоубедительные слова отца оказали свое влияние, и все постепенно разъехались. Матвей поступил в офицерское училище, по примеру братьев, но не в танковое, а в какое-то другое, Галя отучилась в Смоленске в педагогическом, Зина в Калуге в юридическом, обе быстро вышли замуж и жили теперь в других городах.
И все помогали самой младшей, Марине, которая одна из всей семьи училась в Москве.
Во время этих своих бесконечных хождений по району (они продолжались примерно года до пятьдесят пятого, пока Матвей Савченков не сумел оформить пенсии практически всем, кто имел на них право) – он порой заглядывал в тот угол, где в последний раз видел своего отца, Алексея Матвеевича. Как именно он погиб, толком никто в деревне не знал. И как узнаешь, если хутор пасечника в часе ходьбы?
Говорили, что нашли «в окне повешенным».
Значит, повесили.
Могила его была тут же, недалеко от пасеки.
На могиле Матвей сделал скамеечку. На Пасху приносил отцу то огурец с хлебом, то стакан с водкой. Отец-то выпить любил. Говорить с отцом у него не получалось, разные они были люди, да и в загробные эти разговоры он не верил, просто сидел на скамеечке, смотрел на самодельный крест с буквами и цифрами, которые лично вывел химическим карандашом, на огурец с хлебом, который сам же и принес, иногда плакал, конечно, но
И очень, очень трусливый тут был народ. Трусливый, понятно почему. С сорок пятого года примерно начали ловить
Пособников запихивали в грузовики десятками, сотнями, если брать по области, тысячами, везли в тюрьму, на скорое следствие (то есть в Калугу или Смоленск), а потом или в Сибирь, или на показательную казнь. Некоторых вешали.
На площадях.
Он слышал об этом, но сам никогда не видел, на все эти казни не ходил и не собирался.
Об отце сведений собрать не удалось. Помогал ли партизанам, продавал ли свой мед немцам – выяснить тоже не мог. Да и были ли тут партизаны, ходили ли в этом лесу немцы?
Знал ли вообще отец про немцев, про партизан?
Вот это и был главный вопрос. Сумел ли он
Может быть, вообще все эти люди были для него чужие, новые, с новыми словами и новыми понятиями, недоступными его уму, – как случилось это с ним в восемнадцатом году, так и не переменилось?
Он же помнил, как отец прогнал его, когда он сказал: папа, вы должны понять, что теперь новая власть пришла. Наша.
Какая наша, заорал отец.
Может, так для него и было лучше – не знать, не понимать. Но уж больно горький оказался конец у этой истории. Есть что-то непоправимое в том, что убивают старика. Старики должны умирать сами.
В пятьдесят девятом году родился у него внук, в Москве. Матрена съездила, пожила, навела там порядок, помогла Марине справиться. А потом стала пилить его – поезжай, да поезжай, да посмотри.
В Москву дорога была простая, взял билет на поезд, и все. Адрес у него был. Матрена одела его совсем по-городскому, насколько смогла: пиджак, кепка.
В Москве ему помогли, показали, как садиться в метро (он в метро еще не ездил), показали на «Кропоткинской», где дом. Внук был еще совсем кроха, таращил глаза, обрадовался погремушке, которую ему тоже дала с собой Матрена.
Дочка Марина была совершенно счастливой.
Мать ему так и сказала – она у нас самая счастливая. Все оказалось правдой.
Он прожил у них два дня. В первый день попросил сходить с ним в Третьяковскую галерею. Они с дочкой медленно шли по залам, он остановился у картины Иванова «Явление Христа народу» и стал объяснять ее смысл. Вокруг быстро собрались люди.
Ну папа, засмеялась Марина, вы же член партии, а Библию лучше любого священника знаете… рассказывайте дальше, попросил кто-то из собравшихся рядом, но он не стал.
Это было удивительное место – Третьяковка, тут из каждого угла глядели на него удивительные лица, знакомые сюжеты, прекрасные глаза, было тихо, тепло, огромные потолки и чистота звука, света – все умиляло и все заставляло печалиться.
Если бы он тут жил.
Еще целый день он ходил по бульварам, ел мороженое, зашел также в Парк культуры, в зоопарк, Марина возилась с ребенком, он ее не беспокоил.
Утром третьего дня он засобирался домой.
Кашель что-то мучает, сказал он Марине.
Может, еще побудете? – спросила она. Нет. Кашель что-то мучает. Поеду.
Они стояли возле входа в метро. Ей почему-то тоже захотелось, чтобы он скорей уехал. Папа не помещался в эту Москву. Он был какой-то тихий, верней притихший.
Ну, прощайте. Они обнялись. Она подумала, а может, у него просто кончились деньги?
Через год Сима отправился в командировку на Смоленский комбинат и заехал в Спас-Деменск. Старики остались одни, дети разъехались уже все. Матвей Алексеевич как-то зарос щетиной, осунулся. Матрена Алексеевна, стесняясь, предложила ему каши с салом. Друг с другом они мало разговаривали. Возле кровати отца лежали книги.
Как-то они не очень хорошо живут, сказал Сима, вернувшись в Москву.
И начал посылать ежемесячно деньги. По десять-двадцать рублей.
У Левы Каневского был в детстве такой странный момент – он хотел и вместе с тем немного боялся попасть на демонстрацию трудящихся, первомайскую или ноябрьскую.
– Пойдешь на демонстрацию? – спрашивал отец Леву накануне. И Лева отрицательно мотал головой.
Отец каждый год шел во главе колонны комбината «Трехгорная мануфактура».
Откуда взялся у него этот глупый страх, Лева не мог понять и теперь, через много-много лет. Почему он ни разу не пошел с отцом на эту самую Красную площадь, чтобы махать флажком и кричать «ура», в колонне трудящихся, проходящих перед Мавзолеем?
Бог знает.
Каждый раз он включал телевизор, когда начинали эту трансляцию, бежал в пижаме, не почистив зубы, смотрел на эти бесконечно тянущиеся по Красной площади колонны, в едином порыве, исполняя решения Двадцать четвертого съезда партии, идут трудящиеся Краснопресненского района, ура, товарищи, выполним пятилетку досрочно, ура, и пытался увидеть там отца. И каждый раз не мог, никак не показывали его. Как-то все мелькало…
Через много-много лет мама вдруг дала ему фотографию (сделал ее сотрудник фабричной многотиражной газеты) – вот он, Лева, стоит посреди толпы каких-то незнакомых людей в пальто и плащах, ему года три, четыре, и мама пытается надеть на него какую-то дурацкую шапочку (осень). Он ее прекрасно помнил, эту шапочку, шерстяную синюю, с полосками и таким вот клювиком на лбу.
Видимо, он расхныкался, раскис, заартачился, это хорошо видно на фотографии. И на демонстрацию, видимо, он тогда тоже не пошел. Хотя его уже взяли.
А рядом тут где-то был отец. В пальто и шляпе. Без шарфа. Со своей вечной белой сорочкой и при галстуке.
Безукоризненно и аккуратно одетый. (Вот уж чего-чего, а аккуратность Лева от него не перенял, а жаль.)
Теперь (через много-много лет) Лева представлял все это довольно ясно: как они собираются на Рочдельской улице, эти самые рабочие и фабричные служащие, как кто-то их там отмечает в тетрадке, но не сам отец. А вот и отец – стоит и улыбается, пожимает руки. Ой, здравствуйте, Симон Даниилович, здравствуйте, с праздником вас, здравствуйте, и вас также, и вас также, когда тронемся, ну сейчас, еще пять минут постоим, подождем, здравствуйте Симон Даниилович, здравствуйте, и его улыбка, с золотыми зубами. Когда, кстати, она стала золотой, непонятно, когда именно Ароныч сделал ему эти зубы? Лева же помнил рассказ мамы, как отец стонал, плакал почти, когда ему делали эти самые мосты, хотя он никогда не плакал, но было ему так больно, что он заплакал, потому что протез никак не хотел вставать на штифты, на обточенные зубы, и Ароныч подкладывал ему туда деревяшку, специальную мягкую деревяшку в размер рта, есть у зубных врачей такие простые пыточные устройства, чтобы сжимать зубы. А потом, когда протез все равно не вставал, он начинал стучать по протезу молоточком, каждый удар отдавался в голове, но отец терпел. Все это Леве рассказывала мама, его вообще поражало, как много она о нем знает, как много помнит, как будто сама прожила его жизнь.
И вот эта золотая улыбка – наверное, она появилась у него тогда же, когда он собирал людей на демонстрацию, шел во главе колонны. Леве хотелось понять, как это вообще – идти во главе колонны, но он так и не пошел с ним ни разу, постеснялся. Но фотография осталась, на ней отец, в белой сорочке и в галстуке, без шарфа, собирает народ на Рочдельской улице, кто-то там сбоку отмечает всех в тетрадке, а он стоит, пожимает руки, здравствуйте, Симон Даниилович. Вот все это вместе – белая сорочка, неизменно выглаженная, синий галстук, его улыбка, его лицо и его
Наверное, если бы Лева пошел с ним на демонстрацию и увидел его во главе колонны, он бы мог почувствовать что-то такое, если не сияние, это слишком сильное слово, то, наверное, какое-то излучение, исходившее от отца. Это бы помогло как-то лучше понять те слова, сказанные на поминках.
Впрочем, тут, конечно, дело было еще и в том, что для отца все это не было праздником – все эти демонстрации, праздничные вечера в Доме культуры, в честь юбилея Октября, или к Восьмому марта, или к столетию В. И. Ленина, он на них тоже должен был присутствовать, это была часть его работы. Он был членом партии, членом партбюро, пропагандистом, его заставляли читать рабочим лекции о международном положении. Профессиональные лекторы общества «Знание», Лева это потом узнал, получали за эти лекции по пятнадцать рублей за час работы, иногда они успевали обойти за день пять предприятий, семь, десять, в зависимости от личных потребностей, какие-нибудь хладокомбинаты, магазины, прачечные, иногда они даже не читали никаких лекций, а просто подписывали бумажки, что прочли, и получали спокойно эти дикие шальные деньги на сберкнижку. А отец читал лекции рабочим бесплатно, так было надо, это была часть его работы, зона, так сказать, его ответственности, он выписывал «Политическое самообразование», «Правду», «Вечерку» и газету «За рубежом», делал конспекты в свой аккуратный маленький блокнот, и все это он, конечно, ненавидел и никаким праздником, конечно, не считал. Даже маму никогда не звал на эти концерты к юбилею Октября в ДК Ильича, хотя на них иногда приходили какие-то великие актеры или актрисы из театра имени Вахтангова: Нифонтова, Лановой, Яковлев. Но мама не очень обижалась, да у нее и времени не было, сидела вечерами, писала свою диссертацию, но главное – она отлично понимала, что для него это все работа, а не праздник, праздник – это когда он дома, один, с Левой и с ней.
И только для демонстрации он делал исключение.
Он хотел, чтобы Лева увидел, как он идет во главе колонны.
Но Лева не пошел. Теперь он сидел один в темноте и, шевеля губами (мир, труд, май), представлял себе, как в кино, эту демонстрацию: мокрый, сырой московский воздух, редкое солнце, люди нестройными рядами идут по проезжей части, в руках у них портреты членов политбюро (Косыгин, Шелепин, Подгорный, Брежнев) и широкие плакаты на кумаче, растяжки с двумя древками. Они смеются, многие уже выпили. Люди обнимают женщин за плечи, поют под гармошку, у них праздник, отец идет чуть в стороне – возможно, ему, Симону Данииловичу Каневскому, эти демонстрации напоминали сорок шестой, сорок седьмой, пятидесятый годы, когда он еще в школе и в институте ходил на них, эти бедные, суровые советские праздники, странное ощущение страха и счастья, когда все у тебя еще впереди, в семнадцать лет, когда ты совсем себе не представляешь, что именно тебя ждет.
Сима Каневский ходил на демонстрации (первомайские) два раза – в десятом классе и на первом курсе, когда его звал с собой Яша Либерман, тот был человек ответственный и относился к поручению очень рьяно. Обзванивал всех своих знакомых и предлагал пойти впереди колонны, у него всегда был этот мотив – что не просто пойдем, а пойдем впереди колонны, некоторые соглашались, в результате на демонстрацию являлись те, кто никакого отношения к его Второму меду (отделение урологии и венерологии) не имел и иметь даже не собирался.
– Но это же
В эти оба раза на Симу нападало какое-то бешеное веселье – хотя с чего бы ему было веселиться. Но, увидев Яшу Либермана или других друзей из Марьиной Рощи, он буквально сходил с ума.
Он пихался, толкался, ходил сквозь колонну, здороваясь со знакомыми и незнакомыми девушками, застенчиво улыбаясь направо и налево, подпевал песням, его хлопали по плечу, он хлопал по плечу, и наконец он натыкался на Мишку Соловьева, и тот вспоминал белых мышей, как они съели туфли его сестры Розы, и они оба начинали хохотать до слез.
Колонна двигалась так: с Большой Пироговской, через Зубовскую площадь, Пречистенку, потом она заворачивала на Гоголевский бульвар, потом на Воздвиженку.
Он шел мимо этого странного маленького дома на пятачке, откуда разбегались в разные стороны Метростроевская и Кропоткинская улицы – шел, еще не зная, что скоро будет здесь жить.
Они с ребятами вроде и так нередко виделись, но после демонстрации, в этом трамвае, когда вокруг горланили выпившие люди и даже пели песни, – это было как возвращение в детство.
Лева сидел в темноте и шевелил губами. Мир, труд, май, проходят колонны трудящихся Краснопресненского района Москвы, тысячу раз, наверное, он пытался представить себе все это: как отец выходит из дома один (мама всегда оставалась с ним, с Левой, хотя ей тоже хотелось, наверное, пойти с отцом на Красную площадь), как он медленно идет вниз по Трехгорному валу, проходит мимо широкого крыльца Дома культуры, мимо золотистого барельефа – дружинники пятого года, профиль дорогого Ильича; как уже отсюда начинается редкая толпа знакомых и полузнакомых людей, а потом она становится все гуще, гуще, люди перекликаются, пытаются построиться – красильное производство, ткацко-отделочное, печатники, фабричная интеллигенция – художники по тканям, бухгалтерия, дирекция, этот подневольный, будничный нищенский праздник. Молча стоит милицейская машина, она будет ехать и сопровождать колонну. А он, Лева, опять не пошел, он мог бы скрасить ему этот день, но неважно, его уже там нет. Этого уже никогда не будет.
У отца была плохая привычка – он очень быстро ел. Лева еще только садился за стол, раскладывал локти и долго глядел в тарелку, стоит ли вообще это пробовать, потом брался за ложку, а отец уже все съедал, сметал, как говорила мать. Ну куда так быстро, говорила она, укоризненно смеясь, ну ведь не война же.
Отец улыбался.
Они вообще очень редко завтракали и обедали вместе. Он все время был на работе, и по выходным тоже.
Но иногда это случалось. Было очень странное ощущение, что отец
Не уходит, не спешит, не собирается на работу, что он
Леву с собой не брали. Когда появился Мишка, брат, оставляли с братом. А раньше – с няней или одного.
…Или они шли в кино. Или к тете Розе. Или к тете Вале Золотоводовой, она жила в доме возле Елисеевского гастронома, или еще к каким-то своим знакомым. В любом случае у него ожидался длинный вечер, скучный, пустой, без родителей, он сначала был прекрасен, этот вечер, Лева переворачивал квартиру вверх дном, выносил в большую комнату все игрушки, переставлял даже мебель, предметы, устраивал целые воображаемые бои, а потом становилось скучно. И потом страшно.
Но тем ценнее были эти их возвращения. Из темноты улицы, освещенной желтыми фонарями.
Но сначала в этот день был завтрак.
Однажды отец спросил его за таким завтраком, знает ли он, что такое тюря.
Нет, он не знал, что такое тюря.
– Смотри, – сказал отец.
Он взял глубокую тарелку и большими кусками раскрошил туда черный хлеб. Потом полил его капелькой подсолнечного масла. Потом добавил кипятку. Потом посолил.
И стал есть ложкой. Лева смотрел на него в ужасе. Потом он попробовал. Оказалось вкусно.
– Тюря, – опять повторил отец. – Запомни.
Мама вернулась в кухню, что-то она делала в большой комнате.
Увидела тюрю и нахмурилась.
– Ну чему ты его учишь, зачем? – возмутилась она. И добавила: – Ведь не война же.
Отец потер рукой шею. Там, под правой скулой, на красноватой хорошо выбритой коже, у него была странная ямка – розовая, как десна.
– Видишь, – сказал отец, – это мне финкой флюс отрезали.
– Как это – финкой? – не понял Лева.
– Болел очень зуб, дико. Все вот тут вспухло. Я ходил-ходил с этим флюсом, думал, что помру. А тут сосед наш, Марик, с фронта приехал, контуженый офицер. У него пистолет был. Я говорю: Марик, давай застрели меня.
– А он? – прошептал Лева в большом волнении.
– А он говорит: приходи вечером ко мне, я пришел, он финку вынул, спиртом протер, чик, и все.
Так Лева узнал эту историю.
Считалось (официально), что отец ничего не знает. Когда через семь лет у него начались метастазы, мать говорила Леве: отец ничего не знает, ему говорить нельзя, так велели врачи.
Но прошло какое-то количество лет (может, двадцать или тридцать), и Лева понял, что это было не так.
Отец все знал. Он просто не хотел разговаривать об этом.
Лева делал этот вывод из простого факта – отец после операции вдруг заторопился с квартирой.
А квартиру они ему были должны. В свое время его попросили, и он отказался в пользу кого-то. (Второй раз или третий он отказывался от квартиры, Лева не знал, может в десятый.) Ну, там был какой-то человек из провинции, его срочно брали на работу в горком, в райком, в министерство, в ЦК, кто их там разберет. Где была та отцовская квартира, от которой он отказался, Лева тоже не знал – в Кунцеве или в где-то центре, на Фрунзенской? Знал только, что отец отказался.
А потом, когда отец узнал диагноз, он начал ездить со смотровыми ордерами, стал выбирать и выбрал.
А это значит, что про диагноз он, конечно, все и раньше знал, иначе бы не торопился, не ездил бы по Москве с этими смотровыми ордерами после операции. Ну да, резекция желудка, люди с этим живут десятилетиями. Если это не рак.
Но тогда у врачей была такая концепция – не говорить с больными о плохом. Не пугать. Считалось, что больной, если узнает этот свой нехороший диагноз, обязательно потеряет последние силы, волю к жизни и так далее.
А отец, так получалось, ничего не потерял, хотя и все знал.
Он свято, неукоснительно выполнял все рекомендации, хотел жить. Ел семь раз в день (дробное питание), сел на жесточайшую диету, сменил работу, теперь ездил в проектный институт, на общественном транспорте, ему пришлось поступать в вечерний строительный техникум, он теперь был главным инженером проекта комбината в Невинномысске, это был такой город, где-то на юге, у моря, новый строящийся текстильный комбинат, отец сидел вечерами, зажав уши руками, и зубрил, зубрил эти новые предметы – почвы, металлы, конструкции, боже мой, сколько всего ему нужно было запомнить, и он запомнил, и комбинат в конце концов построил.
– Мне там очень нравится, – говорил он маме. – В ГПИ-4, там зайдешь в холл, висит объявление – желающие могут приобрести билеты в театр Маяковского, театр на Таганке, в консерваторию. Разве ж у нас так было на фабрике?
Лева часто думал: что, собственно, послужило причиной его ранней смерти?
Отец слишком быстро ел, запихивал еду в себя с дикой скоростью – всегда ему было некогда. У него с детства был плохой, больной желудок – может наследственность, может война. Ели в начале сороковых хлеб из отрубей, ржавую селедку, лепешки из лебеды. В сорок третьем, когда вернулись в Москву из Барнаула, было очень голодно, пока не пошла американская помощь.
А в принципе операцию ему сделали хорошо, мог бы жить и жить. Но после того страшного падения с обледеневшей лестницы в вестибюле станции метро «Кутузовская», когда он скатился с лестницы и сильно ушиб ребро, начались метастазы. Сначала заболела нога, отец думал сначала, что все дело в ноге. Но она болела все сильней и сильней, отец лежал и стонал по ночам. Прорвало там какую-то трубу у них в метро на «Кутузовской», все потекло, потом обледенело, отец спешил на работу, строить комбинат в Невинномысске, бежал, сделал первый шаг и полетел вниз.
Но это случайность, а Лева искал закономерность.
Была еще такая мысль, что отца погубила советская медицина, плохая и бесплатная. Вообще, конечно, спору нет, это была великая медицина, великие хирурги, ученые с мировым именем, они разрабатывали новые передовые лекарства, испытывали новые методы, диагностика, урология, трансплантология, климатотерапия, одни вершины, одни успехи, сплошные Ленинские и Государственные премии, и ведь давали не зря, за дело! Но были посреди успехов и какие-то жуткие пустоты – в поликлинике никак не могли понять, что происходит с отцом, никак не могли диагноз поставить, и вот он пил кефир, каждый день по две бутылки, ездил бесконечно на эти кислые воды, делал физиотерапию, тепловые лучи, инфракрасные, вот это все, невозможное при онкологии, – да, причина была и в этом.
А возможно, его просто проглотила его работа, вся эта фабрично-заводская цивилизация. Лева теперь часто думал именно так. Может быть, отсюда была его, Левы, личная нелюбовь к этой цивилизации – он ни разу за все девяностые, когда она (цивилизация эта) начала сыпаться, рушиться, не пожалел ее. Когда по телику бесконечно показывали эти останавливающиеся заводы, ничего не шевельнулось в его душе.
(Когда в школе, на производственной практике, их послали на завод, чтобы посмотреть на настоящие станки, встать хоть раз к настоящему станку, и учитель труда страшно гордился тем, что «договорился с заводом», Леве физически было плохо там. В этом пустом, холодном, темном, оглушительно, адски шумном помещении. Он, конечно, ничего не умел делать руками. Это факт. Но было сразу ощущение, что это враждебный, ненавистный ему мир.)
Что же отца в нем так держало и так влекло?
Однажды он увидел большую фотографию, отец принес ее с работы, а потом почему-то сразу унес, сказал: «это для газеты». И вот там отец был хорош – он стоял за огромным столом в окружении полутора десятков людей, в своей белой сорочке, сняв пиджак, и курил, вот что было странно, он никогда не курил вообще, Лева никогда его не видел курящим – а тут он почему-то курил, и было видно, что он тут главный.
На Трехгорке у него под началом были три сотни человек, потом на другой фабрике тысяча человек, потом на последнем комбинате, несколько тысяч, то ли три, то ли четыре тысячи.
Это была махина, отец, видимо, чувствовал себя тем маховиком, который приводит все это в движение, всю эту махину, заставляет ее крутиться, он был одним из тех нормальных людей, всегда в белой выглаженной рубашке (сам относил в прачечную шесть рубашек на неделю), аристократов советского производства, одним из капитанов, которые ведут этот грузный неповоротливый корабль.
Он ничего не хотел в жизни, кроме этого: уходить на работу рано, приходить поздно и крутить там это свое производство, перевыполнять свой план – но зачем?
Отказывался от всего – от работы в партийных органах, в министерстве, от любого повышения – если это не на производстве, от любой другой работы, если это не на производстве – только здесь, только в своем кабинете, только в цеху, с узким окном на фабричный двор или на Рочдельскую улицу.
Он страстно любил эту тяжелую честную работу, притом он понимал, что три четверти работающих на заводе или на фабрике – это темные, забитые, полуграмотные люди, которых согнали из деревень и поселков, из маленьких нищих городков, тихие некрасивые женщины, мужчины с этим вечным запахом вчерашнего перегара, от которого его трясло. Он ненавидел эту русскую манеру пить на работе, эти авралы, ужас с производственной дисциплиной, с техникой безопасности, этот человеческий материал, из которого – а не из таких же, как он, рабочих-аристократов – состоял на восемьдесят процентов коллектив любой фабрики и любого завода.
И вот он с ними работал. Всю свою жизнь. Недолгую, правда.
Нет, конечно, Лева все понимал. Отцу там было хорошо, он именно
Нет, все же дело было в другом – а в чем? – ну вот отец отца, дедушка Даня, которого Лева не застал в живых, как и бабушку, так вот, дед Даня, вот он
Вот с того самого дня, когда он пытался переплыть Ла-Манш и чуть не утонул, дед Даня, скорее всего, и решил, что он обязан выжить, и жить, жить, жить долго – кому и зачем обязан, он сам, возможно, не понимал, но сигнал был услышан. Дед выжил в двадцатые, когда его хотели расстрелять, и в сороковые, и в пятидесятые, когда в разгар кампании против космополитов его разбил сильнейший инсульт, но дед знал, что он
И да, он жил долго. До семидесяти двух лет.
Роза в Израиле прожила почти до девяноста лет, Этель до ста, и только его отец – до сорока девяти.
Отец погиб не от несчастного случая, не от немцев, не от большевиков – он просто умер рано.
Да, тогда – в семидесятые годы XX века – врачи старались не говорить больным онкологией про их диагноз, не пугать их самих и родственников (даже родственникам иногда не говорили), дабы не ослабить их волю к жизни, не ввергнуть в стресс (считалось, что стресс и есть причина всякой онкологии), не сообщать, не обсуждать и не касаться этой болезненной темы.
Но когда все это случилось, это падение на станции метро «Кутузовская», метастазы, и мама пошла (на всякий случай) к хирургу, который делал операцию, – этот хирург, Борис Матвеич, посмотрев на снимки, на анализы, растерянно сказал: но ведь можно чабрец давать перед сном для профилактики, есть всякие новые средства, процесс можно остановить.
Он был хирург, а не онколог, ему было можно все это говорить, а у советских онкологов был свой символ веры: рак не лечится, говорили они. Никогда, ни при каких обстоятельствах, он не лечится, на этом строилась вся система, все лекарства от рака – это бред, обман, спекуляция, махинация, даже преступление, говорили они, ничего невозможно, только облучение, чтобы слегка купировать последствия, да и то, не помогает и облучение, увы, увы. А Борис Матвеич, он же был хирург, а не онколог, он сразу назвал Марине несколько адресов, дал несколько телефонов.
Вообще она брала Леву с собой в каждую больницу, где лежал отец.
И в Кунцевскую, где ему делали операцию. И на улице Лобачевского, и на Пролетарской, где он тоже лежал и просил каждый день минералку, Лева бегал по окрестным магазинам, искал «Ессентуки-4», только не боржоми, просил отец. Иногда Лева находил в аптеке (не в магазине) «Ессентуки-4». Покупал сразу шесть, семь бутылок.
И в Измайлове, в больнице, где он умер, Лева тоже был.
Койка отца стояла в коридоре. Они с мамой по очереди сидели рядом с кроватью, отец лежал, как правило, с закрытыми глазами, иногда приходила тетя Роза.
Больше всего запомнилось, когда мама просила Леву сварить яйцо, больше отец уже ничего не ел, хотя мама много чего приносила из дома. Но отец отворачивался. Чтобы сварить яйцо, надо было пойти в конец коридора, там была такая маленькая кухня с газовой плитой, поставить кастрюльку на плиту, положить в нее ложку соли и ждать, после того как закипит вода, четыре минуты.
Эти четыре минуты длились для него бесконечно. Он смотрел на этот газовый огонек, было начало мая, кухня вся пылала от солнца, там был такой сумасшедший закат, и в этом огне заката светился прозрачный, еле видимый, огонек газовой плиты.
Однажды они с мамой пришли, а кровать отца была уже пустой. Но сначала они искали лекарство.
На Леву очень странное впечатление производили эти гении, подвижники от медицины, которые действовали на свой страх и риск, – а это была страшная крамола в советское время – искать лекарство от рака и предлагать его людям. Это было, как диссидентство, как распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, там можно было получить пять лет, семь лет, десять лет, но люди все равно делали это, они проводили исследования, создавали какие-то вакцины, препараты, формулы писали, потом прятали их в стол, в сейф и запирали на ключ. В Калужской областной больнице доктор медицинских наук С. в небольших дозах впрыскивала раковые клетки кроликам, мышам, создавала вакцину. В Прибалтике кандидат медицинских К. производил какую-то жидкость, наподобие столового гриба, и разливал по канистрам, результаты были ошеломляющими, но была страшная конспирация. Его потом все-таки арестовали, посадили, он умер в тюрьме, об этом написал журнал «Огонек», но сколько литров этой почти прозрачной, нейтрально пахнущей жидкости удалось провезти на поездах и самолетах из Таллина, из Риги, никто вообще не считал. Отцу не помогло, но неважно.
Уже тогда, в свои двадцать лет, Лева понимал, что если бы всем этим людям дали хоть немного государственных денег, позволили проводить исследования, эксперименты, они бы спасли, возможно, сотни тысяч или даже миллионы людей. Многие ведь тогда умирали от рака с совершенно другим диагнозом, никто не знал точных цифр, очень не любили ставить этот диагноз, он был связан с вредными производствами, выбросами газа, отравлением воздуха химическими заводами, с радиацией, с ракетами и ядерными двигателями, с оборонкой и так далее и так далее. Зачем их всех было лечить, если рак все равно не лечится, а позора, шума, жалоб трудящихся не оберешься?
Все это Лева понимал уже тогда, как понимал и бессмысленность этих поисков. Уже не было никакой надежды, но они все продолжали ездить по этим чудотворцам, партизанам. Так, в одной из больниц, где была кафедра академического института, доцент Мальков, мелкий неприятный человек, сказал им сухо, что можно попробовать его препарат, но нужно молозиво. Мать знала, что такое молозиво, а Лева нет. Ну как вам объяснить, раздраженно сказал Мальков, ну вот корова или женщина, когда рожает ребенка, у нее сначала не молоко, а молозиво, такой субстант. Слово «субстант» Леву почему-то успокоило и вдохновило, и они поехали в Спас-Деменск, чтобы найти только что отелившуюся корову, и нашли, и привезли молозиво, и препарат был сделан, и отцу вдруг на пару дней стало легче, отпустили боли (это никак не было связано с молозивом, конечно), и они пошли к доценту Малькову за новой порцией, и он спросил, сколько отцу лет, Лева торопливо сказал – сорок девять, и доцент Мальков вдруг покраснел и чуть не заорал, молодой мужик, это же совсем молодой мужик, давайте ему, давайте ему, и вскочил со стула, но чуда не было, они приехали в измайловскую больницу, в ту последнюю, где лежал отец, двадцать восьмого мая, и кровать его была пуста.
Был такой случай в жизни Симы Каневского – когда он вдруг понял, что война кончается. Было это все в том же сорок третьем году, когда они вернулись из Барнаула, и в Москве было очень нехорошо, потому что мучил голод, и даже в школу он ходить не мог, потому что это было бессмысленно – идти в школу, когда у тебя кружится голова. Правда, многие ходили из-за завтраков, тому, кто ходил в школу, полагался
Весной он увидел футбольный матч в Лефортовском парке, далеко от родной Марьиной Рощи, но он прочитал объявление на тумбе и поехал. Ехал долго, но не зря.
Играли МПВО-1 против МПВО-2, у них была нормальная футбольная форма – гетры, спортивные трусы, бутсы, фуфайки с номерами, вратари были оба в кепках, в черных свитерах, один был еще, правда, в лыжных штанах из шерстяной ткани с начесом.
Он не помнил, как кончился этот матч, они приехали вместе с Мишкой Соловьевым, Мишка был страстный болельщик, а он нет, но это было все-таки чудо – футбол в Москве в сорок третьем году. Они решили устроить где-нибудь у себя свой, школьный турнир, стали искать площадку, чтобы сделать ворота самим, однако идея захлебнулась. Мишка стал думать о кроликах, о том, как сделать на них деньги и заодно несколько поправить свой рацион питания. Как раз проросла во дворах трава, лопух и прочее, можно было бы кормить кроликов этими лопухами, они бродили по дворам и думали, где гуще растет, где можно спокойно нарвать этих лопухов. Москва оттаивала, от земли шел пар, люди испуганно щурились на солнце. Вот тогда и пришла ему в голову эта странная мысль, что если старшая сестра его – Этель – ждет ребенка, то все в принципе нормально, все должно быть нормально, уже ничего такого страшного не может случиться.
Потом белые мыши (купленные им вместо кроликов) сожрали черные лакированные туфли его сестры Розы, и с Симой перестали разговаривать.
С ним перестали разговаривать все, даже мама разговаривала как-то очень тихо и неохотно, сестры просто молчали и смотрели сквозь него, а папа улыбался, но тоже не разговаривал.
Сима очутился в пустоте.
Тогда он пошел по Марьиной Роще, спустился по Самотеке до уголка Дурова, постоял на Садовом кольце и наконец прошел по Цветному бульвару мимо цирка, где вдруг натолкнулся на странную дверь.
Дверь привела его в зал тяжелой атлетики, он это понял по звукам – раздавалось лязганье металла и мужские голоса, он шагнул, и вошел туда, и записался в секцию.
Тут всем командовал мастер спорта СССР Соломон Израилевич Ройзман, сухонький старичок, который не принимал справок и отчислял за простуду. Хочешь не болеть – не болей, говорил он, обливайся холодной водой, ходи на каток, не умеешь кататься – учись, не имеешь коньков – укради, горло болит – делай что-нибудь или пошел в жопу, говорил он. И Сима ни разу не заболел.
Зал тяжелой атлетики общества «Спартак» работал всю войну, не закрывался ни разу. Сюда, разумеется, ходили офицеры, но и много молодняка – школьники, студенты, дети воров и скупщиков краденого, которых даже в школу-то родители неохотно пускали, чтобы не отвлекались от домашних обязанностей, люди из этих страшных переулков вокруг Цветного: Средний Каретный, Большой Каретный и так далее, они тоже были здесь, и все были равны, и все разговаривали друг с другом крайне уважительно. Ройзман создал отдельную группу для таких, как Сима Каневский, с отдельным расписанием, многие совсем задохлики, именно таких почему-то Израилевич любил больше всего – это дефицитные люди, говорил он, вы не понимаете – в весе мухи, кто сейчас выступает в этом весе, а? И действительно, говорили, один парень из их секции стал потом чемпионом РСФСР среди молодежи в весе до 52 килограмм. Но у Симы не было таких амбиций, он просто хотел куда-то уходить из дома по вечерам, да и понравилось ему среди лязгающего железа, в теплом душном зале, который иногда проветривали, с этим ощущением полностью закрытого, безопасного, герметичного пространства, которого ему почему-то не хватало. Он тут почти ни с кем не говорил, просто ходил и занимался. Израилевич грозился поставить его вместе со всей группой на открытый чемпионат общества «Буревестник», и поставил, и они поехали в Рабочий поселок, в воскресенье с раннего утра, но Сима не смог взять начальный вес, у него была проблема с техникой: жим шел, толчок шел, а вот рывок никак, быстро поднять вес над головой, подсев под штангу и выкинув назад одну ногу, левую, у него не получалось. Он любил делать все долго и тщательно, а тут рывок, после трех рывков он снялся, ему засчитали баранку, и на обратном пути тренер с ним не разговаривал. Так вот, в зале тяжелой атлетики на Цветном бульваре он занимался, но ни с кем не дружил, пока не познакомился с клоуном.
Клоун – его звали Валера – ходил сюда просто качаться, в тренировочном процессе не участвовал, на соревнования не выезжал. Так они договорились с Ройзманом, и тот пошел навстречу артисту. Зачем ему было качаться, Сима сначала не понимал, но клоун доходчиво объяснил, что для того, чтобы, например, ходить на руках, – а это азбука, это самое простое, и не пять секунд, а минуту, и чесать одну ногу другой ногой, нужно заниматься в зале тяжелой атлетики, да и другие акробатические номера требуют немалой мускулатуры.
Клоун Валера был человеком без возраста, Сима никак не мог понять, сколько ему лет: тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, у него одновременно были и челка, и лысина, глубоко посаженные бесцветные глаза, стертые черты лица, под тонкой рубашкой перекатывались эти самые круглые мускулы. Он исправно качался час или полтора, потом подходил к их младшей группе, разговаривая как бы со всеми, но поджидал после тренировки именно Симу, как-то он его выбрал для дружбы или для того, чтобы просто пройтись по Москве вечером. Он пообещал сводить Симу за кулисы и познакомить с Карандашом и выполнил свое обещание.
За кулисами Симе совершенно не понравилось, там бегали полуголые женщины в блестках, и при этом страшно и дико пахло звериным навозом из клеток, звери орали, и их было, конечно, жалко. Все весело здоровались с Валерой, и жонглеры в трико, и униформисты в пыльных фраках, а на Симу не обратили никакого внимания, смотрели мимо и сквозь него, и только Карандаш сказал важным расслабленным голосом, но очень вежливо: приходите еще, молодой человек. Потом Валера уехал в длинные гастроли, но перед отъездом предупредил билетершу, чтобы пускала Симу на любое представление, да еще и с друзьями. Нужно было терпеливо дождаться, пока все пройдут с билетами, и в последнюю секунду садиться на свободные места, проталкиваясь и перелезая через чьи-то ноги, это было не очень приятно, но стоило того. Когда в зале выключали свет и загорался прожектор, освещавший артистов, и блестки на полуголых женщинах, и это общее «ах», когда воздушный акробат на леске взлетал под потолок, и опасно покачивающийся батут – это было хорошо.
Сима выходил из цирка как пьяный.
Вообще клоун Валера, конечно, был странный персонаж, о котором ничего определенного сказать было нельзя – кроме, собственно, его работы в цирке: то ли он был на фронте, то ли нет; по его словам, он служил в разведке и выполнял «серьезные задачи», как он выражался, но потом его отчислили «по сердцу», а что это значило, Сима Каневский понять не мог – он видел, как Валера в зале таскает штанги и гири, и что там у него при этом было с сердцем, неясно. Еще была легенда, что Валера попал во фронтовую бригаду артистов, которая ездила по заданию самого Сталина. Туда записали многих «народных» и великих, и при чем тут клоун Валера, который в цирке на Цветном был в общем-то на вторых и третьих ролях, Сима тоже понять не мог. Ему вообще казалось, что он Валеру как бы выдумал. С одной стороны, он вроде бы точно был, Сима точно знал, какой вес он обычно ставит на штангу, Валера ввел его внутрь цирка и оставил там надолго, он показал ему все популярные московские пивные – но с другой стороны, такого человека в военной Москве быть не могло. Но он все-таки был, и в этом таилась некая загадка.
Валера, конечно же, ничего не боялся, он был абсолютно бесстрашен, в этом не было ничего удивительного – Сима искренне считал, что таков любой цирковой – но дело было в другом. Просто клоун знал в этом городе всех и все знали его, казалось, что по ходу движения он мог остановиться и зайти в любой, самый темный, самый страшный подвал и спросить какого-то Петровича, и Петрович выходил – такой же страшный, как подвал, и даже еще страшнее, и обнимал Валеру, сияя улыбкой. А иногда этот Петрович оказывался прекрасным, чудесным человеком, невероятно обаятельным, и тогда Валера наставительно говорил Симе, что вот видишь, дело в человеке, а не в том месте, где он живет, или в том, сколько у него денег.
Сам Валера деньгами не сорил, а просто доставал их из кармана, если была такая нужда – «для одной больной женщины» он покупал невероятные в сорок третьем году фрукты (через кремлевскую столовую, объяснял он Симе хмуро), для «одного мальчика» – велосипед, что было еще невероятней. Соответственно, у Валеры было много невероятных знакомых, которые подходили к нему прямо на улице или в ресторане, куда они порой заходили «съесть тарелку супа». Иногда это были роскошные женщины, одетые, как герцогини из трофейного кино, и Сима мучительно краснел, иногда – цыганки, иногда – совершенно явные и очевидные воры (в Москве того сорок третьего года каждый ребенок знал, как выглядит и ходит вор) или это были целые полковники, а один раз подошел генерал.
Все они любили Валеру, все были страшно ему рады, говорили только о пустяках, чтобы просто постоять рядом с ним и выразить если не почтение, то радость от случайной встречи.
Их странная дружба продолжалась около трех месяцев, пока Валера не уехал с цирком на гастроли (как выяснилось, навсегда), и Сима порой часто спрашивал себя: что же Валера оставил ему в наследство?
Ну во-первых, он оставил ему в наследство цыган. Как-то раз тренировка начиналась в восемь утра, но тренер Ройзман не пришел, их младшая группа быстро разошлась, и Валера буквально силой настоял на том, что надо Симе кое-что увидать в ресторане гостиницы «Советская». И оказалось, что в пустом зале, в восемь утра, рядом со сдвинутыми столами, грязной посудой и парой сонных официантов
Сима совершенно не мог вспомнить, что это были за гости, – помятые после бурной ночи люди в восемь утра все выглядят примерно одинаково, – потому что ему это было неважно. Он буквально пропал, когда услышал, как эти усталые бородатые цыгане поют и играют, перебирая пальцами по золотым, как ему показалось, струнам, и невозможно было понять, чем же эти мелодии, очень сильно отличавшиеся от всего, что он до этого слушал по радио, так его пленили или изумили.
Последние гости ушли, но цыгане еще некоторое время продолжали петь для Валеры и для него, что было совсем уж поразительно.
Валера, впрочем, дал им в конце немного денег.
С тех пор Сима покупал любые пластинки с цыганским пением, какие только мог купить.
Он не раз потом покупал билеты в театр «Ромэн», где пели цыгане, но увы, все это было не то.
Не совсем то.
На сцене, в придуманных декорациях и с придуманными сюжетами, цыгане смотрелись совсем иначе.
В них не было той адской тоски, которая, благодаря каким-то неуловимым модуляциям, переходила внезапно в невероятную, божественную радость, а потом опять в тоску.
Такого не было. Было просто красиво.
Но как память о клоуне Валере, о том утре – он и эту красоту очень ценил.
Однажды он купил билеты в «Ромэн» и взял Марину с собой. Она-то частенько пыталась его вытащить то в театр, то в консерваторию, а он единственный раз ответил ей таким же жестом (если не считать их частых, довольно частых походов в кино). Но ей там было явно скучно, сцены из колхозной жизни цивилизованных цыган, которые что-то там вздумали сеять и пахать, были просто невыносимы, но, слава богу, этих сцен было мало, они как-то терялись посреди песен и танцев. Выйдя на площадь у «Советской», посреди Ленинградки, он растерянно молчал, стоя рядом с ней, а потом, по дороге к «Динамо», сказал, что цыган тут вообще-то осталось мало, довольно часто на роли берут евреев.
Ну и Вертинский, конечно.
В сорок третьем году ему милостиво разрешили вернуться из эмиграции, он снял номер в «Метрополе», потом получил квартиру на улице Горького, часто ездил на фронт, пел перед бойцами, но первый концерт он дал в Москве, в парке ЦДКА, там у них, рядом с Марьиной Рощей.
Это был осенний концерт.
Уже накрапывал мелкий дождик, но было тепло.
В глазах рябило от фуражек, зеленый театр ЦДКА был, в принципе, не такой уж большой, мест на восемьсот, а пришло тысячи две, конная милиция отгоняла от решеток парка желающих пройти, пацаны пролезали через забор, висели на деревьях, разогнать их не было никакой возможности.
Уже тогда Вертинский нашел в Москве аккомпаниатора Брохеса, который еще помнил все эти варьете двадцатых годов. Старые песни Брохес знал, новые выучил за какую-то ночь, и вот этот еврейский человек сидел в ожидании Вертинского на голой сцене с роялем и смотрел в глубину сада – там среди фуражек и дамских шляпок, под редкими тусклыми фонарями, в сумраке сада, сидел, как казалось Брохесу, весь великий советский народ и придирчиво его разглядывал.
В Вертинском он не сомневался, но все равно было страшно.
Вертинский быстро вышел на сцену, в длинном смокинге, с напудренным белым лицом, смертельно-белым, как показалось Симе, подкрашенными глазами и выставил вперед руки.
Это было настолько неожиданно, что, как Симе показалось, все буквально отпрянули, подались назад. Казалось, что эти руки приблизились к каждому лицу и достают до него. Настолько они были длинными…
Когда в продаже появился доступный проигрыватель «Юность» – коричневый чемоданчик с одной колонкой, встроенной в крышку, – папа немедленно его купил. И там же, в отделе «Культтовары» купил сразу несколько больших пластинок – Вертинского, цыганские песни Сличенко и Гелену Великанову.
Непонятно, за какие заслуги туда попала Гелена Великанова, там были какие-то две песни, которые папа любил (Лева забыл, какие именно), но все же слушал он беспрерывно только Вертинского – мадам, уже падают листья, мне нечего больше сказать, в такое прекрасное лето не нужно так долго те-е-ерзать… У Левы было стойкое отвращение к Вертинскому, ко всем этим бананово-лимонным Сингапурам, доченькам и так далее, все казалось до того противным, приторным, его от самого голоса тошнило и морщило, он громко орал и требовал немедленно выключить этот бред, эту гадость, но папа не поддавался. Лева потом понял, что это, конечно, была память о клоуне Валере.
От занятий тяжелой атлетикой у отца остался один предмет – черная двухпудовая чугунная гиря, которая стояла под ванной и на которой было выбито – 32 кг.
У отца был еще эспандер на железных пружинках, и Лева пытался разжать его, разжимал иногда на пару сантиметров, но вот гирю он любил больше, хотя даже сдвинуть ее с места долго не мог. Она была явным и неоспоримым свидетельством отцовской волшебной силы.
Отец умел ходить на руках, отжиматься сколько хочешь, даже на одной руке, но главное – он одним движением поднимал эту гирю на уровень груди и выжимал ее по пятьдесят раз, а то и больше.
Он вообще-то был не очень большого роста, скромный тихий человек, но очень сильный, как казалось Леве. Он иногда привязывал гирю к брючному ремню, каким-то особым образом, и делал поясные наклоны вместе с гирей, тренируя пресс и спину.
Фыркал, пыхтел, обливался холодной водой.
Вообще Лева знал его как-то иначе, чем другие люди.
Даже сестры не знали отца таким. Только они с мамой.
Потом отец заболел, и гиря перекочевала на балкон.
Сима Каневский помогал сестре Розе, когда она осталась одна, да вообще он помогал многим, просто немногие об этом знали. Всюду, куда он приходил, к нему шли люди и говорили, что денег до получки не хватает, что нужно место в садике, что инвалидность второй группы, что жилищные условия ужасные, барак, скученность, шум, а мне нельзя, у меня невралгия, что ребенку нужно путевку, а мужу пенсию оформить. Сима заставил горисполком отдать четыре подъезда в строящемся доме работникам фабрики, в основном женщинам, матерям-одиночкам – старое общежитие при нем опустело. Иногда он ничем не мог помочь, ни письма на бланке парткома не помогали, ничего – он просто доставал кошелек и давал десять, двадцать, сорок рублей – сколько мог. Одной уборщице давал по пятерке каждый месяц, целый год.
Потом его хоронили на Востряковском, пришли эти тетки с его старой фабрики, рыдали в голос, Лева закрыл уши руками.
В сорок четвертом было уже не так голодно, как в сорок третьем, и младенец подрастал, одно только беспокоило всех в семье – а как же Герш Давидович, что с ним.
Все же его не было и в сорок четвертом, и в сорок пятом, и в сорок шестом году – он продолжал служить на завоеванной территории, лечил, организовывал больницы и медпункты, сопровождал раненых и больных из одного госпиталя в другой – и было не совсем ясно, настроен он все-таки жениться или нет.
Но потом Герш Давидович вернулся, и оказалось, что он нормальный еврейский отец – веселый, немного нервный и добродушный.
Они решили уехать в Харьков, к родителям.
Мама Надя начала плакать по ночам. Папа, а потом и Сима, когда папа уставал, часто носил ей капли.
Однажды, когда Сима вот так носил капли, чтобы успокоить маму Надю, он услышал их разговор.
Дело в том, что Герш Давидович был глуховат после контузии (что-то там в ухе разорвалось при бомбежке эшелона) и даже шепотом говорил очень громко.
– Таля… – сказал он громко, но шепотом. – Знаешь, я не рассказывал тебе одну вещь. Как-то боялся тебя расстроить. Помнишь, я говорил, что меня послали на санобработку? На санобработку лагеря.
– Да…
– Так вот, понимаешь, я посмотрел там все. Там были одни евреи.
– Ну и что?
– Ты не понимаешь?
– Нет.
В этот момент Сима замер. Он не хотел двигаться и шуметь. Он боялся пошевелиться. И дикий страх объял его на секунду.
Герш Давидович начал рассказывать своим громким шепотом, что в лагере были только смертники и что потом, когда они все заболели и превратились в живые трупы, их стали сжигать, а перед смертью срезали им зубы и волосы, Сима потом подумал, что, наверное, Гершу Давидовичу нужно было все это кому-то рассказать, кому-то близкому – а кто был ему ближе жены Тали? Я не понимаю, не понимаю, не понимаю, объясни, стала шептать Этель. Ну успокойся, говорил Герш Давидович, возможно, что все это не так, но странно, понимаешь, странно.
Этель долго не верила и не хотела верить, а когда поверила, она не могла на следующий день разговаривать ни с кем, заперлась. Но Герш Давидович как-то ее успокоил, все-таки он был фронтовой медик и навидался всякого.
А говорить и писать об этом в советских газетах (да и то осторожно, очень осторожно) стали только в шестидесятые годы. Да и сами советские евреи, честно говоря, долго не могли осознать случившееся. Сведения доходили долго и постепенно. Тем более что с государством Израиль у нас были очень сложные отношения.
Но Герш Давидович рассказывал эту историю уже тогда, в сорок шестом году. О том, что евреев убили за то, что они евреи. Для мамы Нади и Дани Каневского это не было откровением.
А вот для Этель и Розы – было.
Родители увезли маленького Сеню в Харьков, и приехал он в Москву уже в пятидесятом году.
Все подтвердилось – с рождением этого мальчика в мире наступил мир, хотя в семье его не было: папа болел, мама болела, сестра Этель уехала в Харьков, другая сестра Роза вышла замуж и тоже ушла из дома, постепенно все как-то распадалось. Поэтому когда приезжал из Харькова Сеня – Сима радовался.
К теткам в Израиль Лева приехал довольно поздно, уже в начале двухтысячных, и застал еще живых – и Розу, и Этель. Несмотря на то что они многое здесь пережили, выглядели обе хорошо.
Тетя Роза – за себя и за Этель – дала ему двадцать долларов на цветы, чтобы он от них положил отцу на могилу.
Лева брать не хотел.
– Ты что? – сказала Роза тихо. – Так положено.
Приехав в Москву, Лева разменял доллары и месяца через два поехал на Востряковское и потратил сколько мог на цветы, бумажные и живые.
Сначала он посетил могилу Ароныча – тот дождался хорошего участка, почти у входа, теперь все было честь по чести.
– Мир тебе, Ароныч, – сказал Лева.
Потом пошел к своим на тридцать шестой участок.
По дороге он стал смотреть, как всегда, по сторонам. На некоторых могилах были обозначены занятия, звания, должности – главный конструктор, хирург, лауреат Ленинской премии, генерал-полковник, но в основном были просто имена, фамилии, годы жизни, звезды Давида.
Дорогому отцу. Помним, скорбим.
Гершензон Лейб Моисеевич (1902–1973). Гершензон Ида Моисеевна (1908–1979). Улицкие Роза Гершелевна и Михаил Александрович. От детей и внуков. Лазарев Соломон Яковлевич. Дважды Герой Социалистического Труда.
Каневский Симон Даниилович (1930–1979). От родных.
Нина Каневская вернулась в Москву с Государственным краснознаменным ансамблем песни и пляски Московского военного округа.
Государственный краснознаменный ансамбль заехал в Барнаул, где он выступал в госпиталях, домах культуры и так далее. На Алтае в это время на переформировании находилось несколько крупных воинских частей, потерявших треть, а то и половину списочного состава – корпуса, полки, дивизии. Кроме того, артисты выступали перед коллективами заводов и фабрик, высланных сюда в эвакуацию. Все эти фабрично-заводские люди жили в бараках, а то и в землянках, пока сами же и строили цеха для оборудования, так что зрители все были несколько землистого цвета, плохо поначалу понимали, что происходит, представления шли трудно. И выступали товарищи артисты перед бойцами Красной Армии и бойцами тылового фронта буквально каждый день. А то и два раза в день, а то и три.
Люди сидели молча, неподвижно, как загипнотизированные, напряженно впитывая все происходящее (испанский танец! – и пошла, пошла, стуча каблуками, юбка в пол, цветок в волосах, эх, яблочко, куда ты котишься, и матросы, матросы, лихие, в брюках клеш, оркестр, давай, давай, держи темп, русская народная песня, есть на Волге утес) – практически уже неживыми от усталости глазами, дружно хлопая как по команде с тем же неподвижным выражением лица, не снимая шапок, полушубков, но постепенно, постепенно оттаивая в надышанном тепле, и слезы текли уже по щекам, и женщины снимали платки. Смотреть на все это, на эти неподвижные, как будто замершие ряды голов и плеч было тяжело, их всех было жалко до невозможности дышать. Но артисты работали, работали, и конечно, всех их требовалось по ходу дела подшивать.
И не просто подшивать, а практически заново шить.
Такой был износ костюмов.
У тети Жени оказалась какая-то знакомая в краснознаменном ансамбле, бог знает, то ли в институтской столовой они подружились, то ли она пришла к ней на прием лечиться, в общем, они с тетей Женей узнали, что ансамблю требуется новая портниха. Работник бутафорского цеха, если официально.
– И что? – спросила Нина тетю Женю.
– А то! – разозлилась тетя Женя. – А то, что ты с ними поедешь в Москву!
Нина долго сидела и молчала, не в силах даже прикоснуться к кружке с чаем.
Когда то, о чем ты так долго мечтал, вдруг неожиданно становится явью, это бывает очень трудно пережить.
– Но я не умею шить, тетя Женя, – глухо сказала Нина.
– Научишься! – ответила тетя Женя, глядя на нее смеющимися и одновременно строгими глазами.
Нина Каневская возвращалась в Москву так долго, что ей показалось в какой-то момент, что она вечно будет сидеть возле этих груд пыльного тряпья и строчить на машинке, заделывать швы, пришивать незаметные заплаты, шить все новые и новые красные юбки и красные штаны для испанских, цыганских и русских танцев. С материалом как раз не было проблем, заведующий производственным цехом Вайнштейн раздобыл на складах тылового управления красный шелк (считалось, что он для гвардейских знамен, но столько гвардейских знамен было не нужно, они взяли остатки), белую батистовую ткань на белье и нижние юбки, но проблема была в том, как покрасить все эти ткани в другие – не красные и не белые – цвета. Для этого нужны были черные, синие, зеленые красители, но она не знала, как красить, как это делается, и при любой, даже самой бережной стирке краска сразу слезала. Жили они всегда в Доме офицеров: Свердловск, Молотов, Куйбышев, Казань, питались в столовых, работали до утра – она и еще одна девочка, к ним приходил Вайнштейн и долго, неотступно смотрел, как они работают. Руководила ансамблем Мара Студеницкая, народная артистка РСФСР, Нина цепенела от одного ее взгляда, Вайнштейн тоже ее боялся. Нине казалось – Мара Игнатьевна прекрасно понимает, зачем она сюда устроилась и какова ее истинная цель, а она не терпела вранья, она увольняла сразу. Она требовала с артистов, в частности с Матвея Рабиновича, главного исполнителя русских народных танцев, румяного высокого парня с пышной белокурой шевелюрой, голубыми глазами и удивительно гибким телом, когда он от усталости и от тоски запивал, оставался ночевать «в городе», как они говорили, или приводил «шлюх» прямо в Дом офицеров, через окно туалета, она требовала от него, чтобы он рассказывал все как есть, при всех, с деталями, и Матвей рассказывал, зная, что если будет врать и увиливать, его могут уволить сразу – в тот же час.
– Ну рассказывай, рассказывай! – говорила Мара Игнатьевна, закуривая длинную папиросу. – Почему ты такой зеленый, почему руки трясутся, почему опоздал на репетицию на два часа. Она, в принципе, уже кончилась давно, репетиция. Рассказывай!
– Ну Мара Игнатьевна, – тихо начинал свой рассказ Матвей Рабинович, главный исполнитель русских народных танцев, – вчера засиделся немного после выступления с товарищами офицерами, потом пришли девушки из штаба, мы пошли к одному товарищу офицеру в номер, я просыпаюсь – уже двенадцать.
Мара Игнатьевна обводила коллектив сильно подведенными глазами, зябко куталась в шаль. Никто уже даже и не думал в коллективе хихикать или вообще проявлять какие-либо эмоции по поводу этих воспитательных пятиминуток, все молчали и глядели в пол.
– Я б тебя в мирное время убила, – говорила Мара Игнатьевна. – Прогнала к чертовой матери. Но ты ж на фронт пойдешь, мерзавец. А фронта ты недостоин.
Рабинович, кстати, по возрасту на фронт еще не годился, ему было семнадцать, но на некоторых артистов все же пришлось эту самую бронь оформлять.
– Вот видят они такого артиста, наши солдаты, и думают: а на кой же ляд он здесь яйцами машет, а? – заводила она речь, когда выпивала с руководителем оркестра, одноруким Тарасовым, командовавшим стариками и молодыми женщинами, которые таскали по тыловым городам домбры, гитары, балалайки и прочие народные инструменты.
– Вам не стоит об этом так много думать, – говорил ей старичок Тарасов и наливал в стакан побольше спирта.
Коллектив был, в общем, не такой уж большой, все про всех знали в деталях, в подробностях, поэтому не были ни для кого тайной ни тяжкие раздумья Мары Игнатьевны, женщины властной и цельной, ни нехорошая слабость заведующего производственным цехом Вайнштейна к солисту Матвею Рабиновичу, исполнителю русских народных танцев, ни бесконечные интрижки женщин из танцевального ансамбля с офицерами, ни штабные пайки, которые полагались только начальству, ни их размер и содержание, этих пайков, да вообще ничего.
Однако когда на каком-то тихом ночном полустанке Мара Игнатьевна вошла в ее купе и молча, ничего не говоря, протянула ей пропуск – Нина Каневская была просто потрясена.
– Кто там у тебя в Москве? – сухо спросила народная артистка РСФСР.
– Мама, – сказала Нина и поглядела в замороженное окно. – Но она сейчас далеко. Она… отбывает наказание.
– Я знаю, – сказала Мара Игнатьевна. – Ты думала, я не знаю? Я все знаю. – И на прощанье добавила: – Давай, девочка, держись. Не подведи нас.
Все это произошло за сутки до того, как поезд въехал на Казанский вокзал. Въехал он в ночи, тяжело дыша рессорами и пуская пар.
Вообще если бы ее сняли с поезда и отправили обратно – она бы, наверное, покончила с собой. Так ей иногда казалось. Вся эта жизнь в буквальном смысле за кулисами войны, весь этот скучный, неприятный задник – со всей своей обыденностью, мерзкой скукой и пыльной пошлостью – ее отвращал. Но иногда она, чтобы поправить настроение, выходила в темный зал во время представления, в задние ряды, в боковой проход, чтобы посмотреть на зрителей – искоса и сбоку, чтобы увидеть как поглощены они представлением, как подпевают, мычат про себя они в такт знакомой музыке.
Ей нужно было верить, что она терпит все это не зря.
Но пропуск был тут все же главной деталью. Без него вся остальная картина расползлась бы, как краска с выстиранной одежды.
Всю свою последующую жизнь Нина горячо благодарила Студеницкую за этот пропуск.
Конечно, может быть, она бы въехала в Москву и так, ее могли запихать, спрятать среди вороха старых костюмов, тканей, другой бутафории. В каком-нибудь, черт возьми, барабане провезти.
Но ей дали официальный пропуск.
Рассказывая об этом своему дяде Дане Каневскому, Нина потом, через много лет никак не могла выкинуть из головы все эти ненужные детали и перейти к главному.
Как она искалывала пальцы иголкой до того, что любое прикосновение, даже к мягкому предмету, было болезненным, как они хохотали с Рабиновичем между репетициями, когда курили у входа в клуб, он в своем нарядном костюме, она в своей жуткой кацавейке. Его потом, кстати, все-таки взяли на фронт, но он не погиб, слава богу, и даже получил орден. Как у нее разболелся живот, и она бегала по Дому офицеров, одуревшая от рези и стыда, в поисках женского туалета, и баба Лена, был у них такой персонаж, на самом деле просто домработница Мары Игнатьевны, принесла ей ведро с крышкой и сказала – хватит страдать, дура.
Но все эти детали лезли в голову не случайно, а чтобы закрыть главное. А что было главным – неизвестно, вот вся эта несущественная, состоящая из глупых, обидных, дурацких деталей жизнь, которая казалась ей пошлой, ненастоящей декорацией, не то что на фронте. Но она рвалась в Москву, в Москву – почему-то ей было важно снова попасть в Москву, вернуться в свой дом.
И были еще два эпизода, о которых рассказывать дяде Дане ей не хотелось.
Первый – когда она приехала и вошла в квартиру, где уже с тридцать девятого года прописались дядя Леша и тетя Таня, дальние родственники, которых мама когда-то давно, уезжая в Киев, попросила присмотреть за ней. А потом, когда мама пропала там, в Киеве, и ее отправили далеко, они и вовсе поселились тут, на Нижнем Кисловском, а свою хибару в Немецкой слободе сдали знакомым за недорого. Так вот, когда она вошла в дом, с чемоданчиком, они сначала охали, ахали, поили чаем, а потом лица у них как-то изменились, и дядя Леша в первый раз спросил: так ты что, прописаться хочешь? И она очень удивленно сказала – да, конечно, а как же еще. И он тут же перевел разговор на другое, стал осторожно рассказывать, как они тут жили-поживали, какие страшные были бомбежки, как тетя Таня устроилась уборщицей в госпиталь. А потом вдруг опять спросил: так что, Ниночка, ты будешь прописываться? – и она опять, уже односложно, ответила да, и так ей сделалось трудно даже не говорить, а просто дышать. И он спрашивал ее еще и еще раз, и с каждым разом дышать становилось все труднее, но она понимала, что никаких криков и слез не надо, а просто надо терпеть. И каждый раз, когда он снова спрашивал ее – она опять отвечала: да, – и каждый раз воздух вокруг становился все тяжелее и тяжелее, и тетя Таня ушла на кухню варить суп.
Все дальнейшее было уже не так сложно – как она совала в лицо стукачу-управдому свою справку и орала на него, что он не понимает, что такое краснознаменный ансамбль Московского военного округа, а там, где нужно, ему все это объяснят, как потом вернулась мама, и они начали ходить по инстанциям, и добились того, что квартиру им окончательно вернули, да, вернули, и это была неслыханная радость, уже вовсю шла реабилитация, работала комиссия Шверника.
Когда они с мамой – уже прошло много лет после войны, Нина была совсем взрослой женщиной, ей было уже двадцать пять – ходили собирать всякие бумаги, им, помимо прочего, нужны были характеристики, что Каневский Сергей Владимирович был крупный советский экономист, один из создателей советской статистики, и что заслуги его перед партией и правительством велики, а репрессии ошибочны и всякое такое.
Так вот, два академика подписали характеристику не глядя (один, правда, как-то все время прятал глаза), а третий вдруг посмотрел на них сквозь старое профессорское пенсне и строго сказал:
– Каневский? Но он же был еретик! Как же я могу…
И вот этот его взгляд она запомнила навсегда. И попыталась рассказать о нем дяде Дане.
Но обо всем ведь не расскажешь, верно?
Инженер Разумный (Владимир Михайлович) шел по Садово-Самотечной улице, чтобы свернуть на Цветной бульвар и идти в сторону центра. Собственно, он мог вызвать машину, но было еще время до совещания в горкоме, и он решил пройтись, насладиться сентябрьским деньком, хотя в его положении это было непозволительной роскошью, конечно. Но вот он шел, ел по дороге мороженое, и ему стало казаться, что в этом есть какой-то смысл – мозг получил разгрузку, ну хоть какую-то, и он буквально наслаждался тем, что такое в его положении вообще может быть – прогулка, мороженое, вот просто идти и дышать.
Однако постепенно какая-то новая, совсем иная печаль сдавила его сердце. Он вдруг вспомнил, как спустился во время воздушной тревоги в метро на Новокузнецкой, а там в темноте вдруг оказался рядом с женщиной с ребенком, и зачем-то он стал ей рассказывать секретные сведения. И дело, как ни странно, было не в том, что он боялся, да нет, он не боялся, но было ясно, что эта женщина, которая его внимательно слушала и не перебивала и лица которой в темноте он, конечно же, не смог запомнить – не выходит теперь у него из головы и не дает ему покоя в последние дни.
В этом не было ничего постыдного, но он никак не мог понять, что же случилось в эти короткие минуты, что в ее голосе, в ее взгляде, в ее молчании оказалось таким таинственным и чудесным, что именно заставило ее запомнить, – и теперь он страдал от того, что никогда больше не встретит.
– Ну что за чушь ты несешь, Разумный! – вслух сказал он, и на него оглянулась лошадь.
А секретные сведения были таковы – когда в темноте они оказались рядом, и он увидел в ее глазах какой-то отчаянный страх, ему захотелось успокоить ее, и он
Она ничего не сказала.
Теперь он шел мимо Самотечного бульвара по Садовому кольцу и поворачивал на Цветной, и вместо того чтобы наслаждаться мороженым и неярким сентябрьским солнцем (было 30 сентября), он изнывал от мысли, зачем он это все тогда наговорил, зачем ее было пугать, тоже мне ферт, хвастун. И главное, почему она не выходит у него из головы и что с этим делать.
Да и сама логика сказанного казалась теперь ему глупым, пустым хвастовством.
Вчера на совещании в горкоме партии он, Разумный (Владимир Михайлович), получил наконец список объектов города, подлежавших минированию.
Объектов было 1112. Тысяча сто двенадцать.
Он дочитал его до конца и поднял глаза на товарища Щербакова, который присутствовал на совещании в качестве, так сказать, особого гостя.
– У вас есть вопросы? – спросил его товарищ Щербаков.
– Да, – сказал Разумный. – У меня даже не один вопрос.
– Времени мало, – сухо сказал Щербаков. – Попробуйте свести до одного.
Разумный задумался.
Как сформулировать?
В списке были, понятное дело, прежде всего военные объекты – например, авиамоторный завод на Пресне, патронный завод и так далее. Он все не запомнил, это была не его специализация. Там было две сотни военных предприятий, производивших буквально все – автомобили, приборы, трансформаторы, двигатели, провода, оптику, черт знает что. Все это было оборонным, военным, тут вопросов не возникало.
Вопросы были в другом – а что останется вокруг, что будет после взрыва, заводы и фабрики стояли в плотных жилых массивах, поднятый взрывом воздух, наполненный вредными веществами, каменной взвесью, газом, углем, свинцом, другими элементами производства, просто отравит все население, включая детей, женщин, включая беременных женщин, ну и так далее. Это будет две сотни вулканов, которые заволокут московское небо черным дымом, и они отравят не только и не столько наступающего врага.
– Товарищ Разумный, не слышу вопрос, – сказал Щербаков.
Они сидели за очень длинным столом, Разумный – на дальнем от Щербакова его конце, за торцевой частью, то есть как бы они смотрели друг другу прямо в глаза.
– Сейчас… – сказал Разумный и что-то еще записал на листке карандашом.
Стало совсем тихо.
Дело, конечно, было не в этих военных заводах, оставлять их немцам, понятное дело, было нельзя. Вопрос был в эвакуации населения и в том, какие меры безопасности с точки зрения распространения угарного газа и вредных выбросов будут приняты.
Но в списке было еще более девятисот предприятий, включая:
– мосты (город весь оказывался разрезанным на несколько частей, сообщение могло быть только на понтонах, на лодках) – возникала сразу проблема, как доставить людям продукты, медикаменты, как доставить раненых в больницы, как детям ходить в школу или как каким-нибудь, черт побери, библиотекарям ходить на работу (она сказала, что работает в библиотеке), это было совершенно непонятно;
– электростанции (город погружался во тьму практически на несколько месяцев, автоматически останавливались все производства, даже мирные, везде были электроприборы, то же самое с теплоснабжением, а приближалась зима; таким образом, оставались только дровяные печи);
– хлебозаводы (в перспективе голод);
– фабрики, производившие марлю, бинты и другие перевязочные материалы.
Ну и дальше, и так далее, и так далее.
– Скажите, пожалуйста, – наконец сформулировал он вопрос, – что мы будем делать с людьми, которые остаются в Москве… в случае… в случае отхода наших войск на заранее запланированные рубежи обороны?
Щербаков крякнул.
– Вас интересует количество?
– Ну да… – сказал Разумный. – Интересует.
– Я не знаю, – твердо сказал Щербаков и обвел глазами всех собравшихся. – Мы, конечно, надеемся, что удастся эвакуировать из города всех москвичей. По крайней мере, партия ставит перед нами такую задачу.
Разумный кивнул и опустил глаза.
Ну да, ну да, подумал он, продолжая слушать выступления товарищей. В Москве, если на глазок, останется около миллиона человек, не меньше. Но на самом деле, если совсем по-честному, его волновало даже другое – а что останется от самого города? От Москвы? Люди выживут.
Но выживет ли город?
Он был инженер, он мыслил конкретно и он понимал: даже немцы – а ведь уже были сотни налетов, тысячи сброшенных бомб, – даже немцы не смогли его разрушить. Хотя и нанесли достаточно вреда. Но если они до конца выполнят ту работу, которую ему предстоит делать уже начиная с завтрашнего дня, то урон для города будет таким, что его не удастся компенсировать в течение десятилетий, а может быть и столетий.
В конце списка были цифры – объекты 1, 2, 3, 4, 5 и так далее, числом восемнадцать. После совещания его вызвал к себе его непосредственный начальник и объяснил, что по этим объектам окончательного решения пока нет, но чтобы он понимал – это объекты историко-культурного, скорее даже символического значения, и есть такое мнение, что и они не должны доставаться немцам – Кремль, Большой и Малый театры, консерватория, Ленинская библиотека и так далее.
– Все понятно, товарищ Разумный? – спросил непосредственный начальник, закурил папиросу и попросил подождать в приемной.
Разумный вышел, сел на стул и закрыл глаза…
Затем его вызвали вновь, и непосредственный начальник познакомил инженера с майором Кондратьевым, одним из руководителей МПВО, сказав при этом, что майор и его люди поступают в распоряжение Разумного.
Затем они вдвоем вышли из здания, взяли служебную машину и поехали в подвал на Самотечной.
Там Разумный предъявил майору список.
Майор Кондратьев замолчал надолго.
– А что это за объекты, – наконец спросил он. – 1, 2, 3, 4 и так далее, всего восемнадцать?
– Этого я пока не могу сказать.
– Понятно.
Помолчали.
– Почему я? – вдруг резко сказал Кондратьев. – Мои люди разбирают завалы, тушат огонь, выносят убитых и раненых… Почему я, вы можете объяснить?
– Взрывников у меня хватает… – спокойно ответил Разумный. – Нужны траншеи, нужно выбирать грунт, нужно маскировать взрывчатку. А у вас инженерный опыт уже есть. Вы понимаете, что такое взрыв. И каковы его последствия.
– А вы сами-то верите, что все это возможно? – вдруг спросил Кондратьев.
– Что значит, верю я или нет? – резко спросил Разумный. – Я должен это сделать. А как иначе?
– Действительно, – пожал плечами Кондратьев. – А как иначе?
В этот день они разошлись, не глядя друг на друга и сухо кивнув при прощании.
Кондратьев поехал к своей новой знакомой в Марьину Рощу, а Разумный – в свое общежитие на Красной Пресне, на Большевистской улице.
Разумный (Владимир Михайлович) был откомандирован в Москву из Арзамаса и жил пока в общежитии.
Арзамас на секретной карте эвакуации был объектом чуть ли не номер один или, по крайней мере, номер два, сюда планировалось вывозить наркомат обороны, поэтому в город нагнали тучу солдат, и они строили в старых каменоломнях, в подземных ходах, оставшихся еще со времен Ивана Грозного, а то и раньше, укрепленные бункеры, переходы, линии связи, целую сеть подземных объектов, из которых потом должно было производиться управление войсками.
Начальство посмотрело, как Разумный работает, и попросило его помочь в Москве. Тут и без него толковых инженеров хватало.
Ну а что ж, он был этому рад. Он еще не знал, какие будут поставлены задачи, но был рад.
И вот только сегодня, когда весь объем предстоящей, так сказать, работы и ее конкретный результат ярко и полно предстали у него перед глазами, он все-таки пожалел о том, что быстро согласился и уехал из Арзамаса.
В общежитии Разумный делил комнату с еще одним инженером. Тот всю ночь, видимо, был на дежурстве и теперь, лежа на спине в одежде, сладко храпел.
Разумный тихо вышел на кухню за кипятком.
Он налил кипяток, заварил чай, и ему не захотелось возвращаться. Во дворе вешала белье на веревку беременная женщина.
– Вам помочь? – спросил ее Разумный.
– Да что вы… – засмущалась она и запахнула застиранный халатик.
Разумный сел на крылечко. Это был обычный московский двор, с деревянным забором и яблоневым садом, давно уже одичавшим. Кошка пыталась поймать голубя.
За забором кричали дети, видимо играя в войну.
Кошка медленно и осторожно подбиралась к жирному голубю.
Затем она сделала последний рывок, и голубь лениво взлетел над ней.
Разумный закрыл глаза и попытался представить себе, что здесь будет, когда они взорвут все, что было намечено взорвать.
Потом снова открыл глаза и громко сказал себе:
– Да ничего это не будет. Не может быть.
Одоевский, довольно старый уже человек, который воевал с немцами еще во время Первой мировой, жил в Боровске на Калужской улице, снимал там комнату.
Когда вошли немцы, он уже работал в госпитале.
Там было несколько тяжелораненых красноармейцев, он им помогал. Он не был врачом или фельдшером, нет, но в самые первые месяцы войны он вспомнил, как перевязывал раненых почти тридцать лет назад, когда был сначала в окопах, а потом попал в плен и просидел почти три года в лагере под Штеттином.
Собственно, все эти годы, которые он провел на той первой войне – сначала в окопах, потом после легкого ранения месяц в госпитале, потом после плена в лагере под Штеттином, а это был огромный лагерь на 50 тысяч человек, и он просидел там с 1915 (декабрь) по 1918 год (февраль), – все эти годы, как потом оказалось, были самыми важными в его жизни. И вообще это место стало ему практически родным домом – там он немного научился немецкому языку, делать перевязки, варить настой из трав, чтобы облегчить страдания заболевших дизентерией, там он научился не есть все подряд, а только то, что нормально пахнет, потому что в иных случаях тебя выворачивало до кишок и был риск умереть. Наконец, там он научился просто лежать на траве с закрытыми глазами в солнечные дни и вбирать в себя свет, который потом достаешь из себя понемногу во время страшной зимы и оттаиваешь.
Да, больных в лагере было много, были и цинга, и тиф, но все-таки приходили врачи, давали кое-какие лекарства, тяжелых отправляли в госпиталь, проводили дезинфекцию помещения, то есть нельзя сказать, чтобы их там морили до смерти, нет. Кроме того, постепенно налаживался и быт, сердобольные местные жители передавали им еду, пленные в лагере даже играли в самодельный мяч, сшитый из старых кожаных штанов, в новомодный футбол, ходили на строительство оборонительных укреплений в город, видели штатских, видели женщин, иногда даже устраивали какие-то праздники. Одним словом, хотя в это было трудно поверить и даже рассказывать об этом было как-то неудобно, да и некому, Одоевский вспоминал эти годы, как самые интересные (хотя и тяжелые) в своей жизни, потому что именно тогда он очень остро ощущал масштаб происходящих событий – как миллионы русских людей двинулись в Европу, то есть двинулись огромной солдатской массой, всей этой человеческой кашей, и хотя это была война, и летели снаряды, люди падали мертвые от полученной пули, у них отрывало ноги и руки, и крошились головы, на окопы сыпались бомбы и так далее, но он все равно думал об этом с каким-то странным чувством
Здесь, в Европе, все было иначе – воздух под Штеттином был прохладен, свеж, звезды были ярче, ощущения острее, мысли глубже, и хотя рядом с Одоевским все время страдали и умирали люди, он все-таки был в каком-то постоянном неосознанном воодушевлении.
Вернувшись домой из плена, он долго привыкал к новому советскому быту, постоянному чувству легкого голода, ухаживал за больными родителями. Его родной Боровск был точно таким же, как раньше, просто многих город недосчитался, испуганно затих – только во время крестьянского восстания 1918 года арестовали сотни людей, а сорок человек показательно расстреляли у Поганых ям. Многие не вернулись после войны, богатые купцы уехали, ну а те, кто попроще, устроились на скромные советские должности, надеясь уберечься.
Одоевский устроиться не смог, вместе с родителями он попал в категорию
Одоевский после ссылки отправился в Москву и устроился там столяром в мастерские Художественного театра, но и это продолжалось недолго. Москва отталкивала его ужасной суетой, и главное – здесь ему чудились опасности, чужие враждебные глаза и доносы – на каждом углу. Донести властям и сломать ему жизнь мог буквально любой дворник, милиционер и даже прохожий. Это он ощущал физически. Лишенцам при советской власти ходу не было. Нигде.
И когда началась война, Одоевский решил, что наконец настало его время – время отпущения грехов перед советской властью, для которой он всегда был чужим. И хотя для армии он был стар, но устроился в госпиталь. Там он помогал раненым, не получая за это ничего. А раненых становилось все больше и больше.
Одоевский даже забыл, что это такое – когда приходится отрывать с тела засохшие кровавые бинты, мазать загнивающие раны йодом, тащить на горшок тяжелое, стонущее тело, но быстро вспомнил.
Он даже не заметил, как в этот госпиталь, который располагался в бывшей старообрядческой церкви, с пузатыми кирпичными колоннами на крыльце, втащили первых немцев.
Он не сразу понял, что вокруг говорят по-немецки, а когда понял, закончил перевязку и оглянулся.
Боец, он был в сознании, ни жив ни мертв от страха, тяжело дышал, но тут какой-то немец громко объявил, что никого трогать не будут, раненые бойцы пусть продолжают лечение, немецкое командование не считает их пленными.
Он перевел.
К нему подошел немецкий офицер и спросил, хорошо ли он знает немецкий. Плохо, сказал Одоевский. Насколько плохо, улыбаясь, спросил офицер. Ну вот вас я хорошо понимаю, сказал Одоевский, и участь его была решена.
Он по-прежнему помогал в госпитале, и нашим, и немцам (они лежали рядом), помогал хоронить умерших, делал перевязки, держал лотки при операциях, относил в ведро отрезанные конечности, хотя когда пришлось делать это в первый раз, чуть не грохнулся об пол, но ему быстро дали нашатыря, тащил в туалет тех, кто на одной ноге, подставляя плечо, приносил утки, помогал выносить помойку, получая за все это на кухне просто еду.
Если бы Одоевского спросили, считает ли он это своим долгом, он бы ответил, что да, считает, и даже более того, он бы ответил, что никакого иного выбора у него нет.
Немецкие раненые лежали рядом с советскими. Сестры были русские, из местных. И два немецких врача.
Куда потом увезли этих красноармейцев, он не знал. А отвезли их довольно быстро. В декабре началось наступление советских войск, в январе Боровск освободили. Сначала была битва за Наро-Фоминск, потом войска довольно быстро докатились до Боровска.
Основные бои были как-то не по центру, не по главной Калужской дороге, где он снимал комнату в подвале (их собственный дом давно отобрали, и родители давно умерли), а как-то с краев – Аграфенино и прочие деревни.
Но за пару дней до больших боев началась эвакуация.
Пришел все тот же офицер, который определил его в госпиталь, и, стараясь говорить медленно и понятно, сказал, что Одоевского назначают руководить эвакопунктом, все желающие могут уйти с немцами, и их нужно как-то отсортировать, подготовить, чтобы они садились вовремя на машины, не мешая друг другу.
Эвакопункт находился в школе, Одоевский пришел туда рано утром, там уже выстроилась огромная очередь. Уехать решило около ста человек. Потом в течение дня их стало двести.
Это были в основном одинокие женщины с детьми, которым пришлось работать при комендатуре, в госпитале, в офицерской столовой, уборщицами, санитарками, машинистками и так далее. Советские учреждения закрылись, и, чтобы выжить, они устроились к немцам, никто не знал, что они уйдут так быстро.
Одоевский переписывал фамилии, составлял список, разговаривал с хмурыми немецкими водителями, которые нервничали и торопились – из Боровска уходили последние части.
– А как же вы? – спросил его тот офицер, который решил, собственно, всю судьбу Одоевского.
Одоевский пожал плечами.
Не то чтобы он сильно радовался, что в город возвращаются советские войска, но и бежать с немцами ему не хотелось. Куда бежать? Сколько бежать?
Он с жалостью смотрел на этих женщин с детьми. Куда их заведет судьба? С другой стороны, оставаться им здесь тоже было опасно. У каждой их них был немецкий документ, было немецкое жалованье.
У Одоевского ничего это не было. Он ничего не получил от немцев.
Как и прежде, то есть до ухода советских, он работал в госпитале, помогая раненым.
Но в сентябре сорок третьего его арестовали – к этому моменту он уже работал сторожем в школе и надеялся, что все плохое миновало.
Следователь в Бутырке, Иван Евсеевич, был невероятно вежливый человек.
Он задавал вопросы, записывал ответы, просил расписаться синим химическим карандашом в нужной графе, выслушивал просьбы и откликался на них – Одоевскому разрешили читать, например.
На допросах Одоевский вежливо, но упрямо отрицал то, чего не было: нет, он не работал в комендатуре, нет, он не назначал старост, нет, он не знает ничего об этой стороне деятельности немецкого командования – ни фамилий старост, ни тех, кто им помогал.
В последний допрос следователь что-то очень много писал, почти не разговаривая с Одоевским, и попросил подписать в конце листа.
– Скоро, скоро ваши мучения кончатся, Иван Александрович, – радостно сказал он. – Вас отправят на поселение, через несколько лет вы вернетесь домой, я думаю. Подпишите вот здесь и вот здесь.
У Одоевского к тому времени стали очень сильно слезиться глаза. Он силился еще раз прочитать текст записанных с его слов ответов, но не мог.
Поглядев в глаза симпатичного Ивана Евсеевича, он вздохнул и все подписал.
В сорок четвертом году их повезли в город Калугу, чтобы показательно казнить – как пособников немцев, то есть немецко-фашистских оккупантов.
Одоевский ожидал расстрела в подвале, как в восемнадцатом году, пулю в затылок у глухой кирпичной стены и был приятно удивлен, что в последний раз совершит путешествие на поезде, увидит природу, небо, свет и божий взгляд, увидит, возможно, даже солнце, и самое главное – увидит обычных людей.
Сама смерть через повешение была, возможно, несколько хуже, неприятней расстрела, но это уже было несущественно.
Главное вздохнуть полной грудью.
Когда ехали в поезде, им в какую-то случайную паузу удалось переговорить между собой. Из десяти приговоренных к казни через повешение в этом вагоне двоих он знал, это были его боровские земляки.
Одна была сторожиха в церкви, Парфенова. Когда немцы пришли, они нашли где-то в соседнем городе священника (своих, боровских, горожане давно потеряли, всех их арестовали еще в тридцатые) – привезенный священник открыл церковь, постепенно прихожане стали восстанавливать утварь, внутреннее убранство.
Так вот, эта самая сторожиха Парфенова тому пришлому священнику активно помогала. Она заказала молебен по невинно убиенным, сама стояла на коленях и плакала в церкви на главной городской площади.
Одоевский давно уже не был в церкви, в советские годы это было просто опасно, ну а потом их закрыли.
Тогда же он пошел в церковь, и теперь ему казалось, что он видел эту пожилую женщину, которая стояла на коленях и плакала, пока шла служба.
Второй боровчанин был простой советский парень, комсомолец, электрик Иванов, его немцы под дулами автоматов заставили запустить электростанцию, которую отступающие советские части не успели взорвать.
Он это делал вместе со своим родным младшим братом, но брата почему-то не приговорили к высшей мере, а его приговорили.
Другие были из других городов, их Одоевский видел впервые. В первый и последний раз.
Это был какой-то особенный апрельский день, с тихим сиянием, хотя и без яркого солнца. Солнце пробивалось сквозь облака и создавало ощущение разлитого вокруг невидимого света, трава – прошлогодняя, старая – как-то тоже светилась изнутри, светились и старые листья, и все это было какого-то серебристого цвета, даже можно сказать серебряного.
Это был вот такой последний серебряный день в его жизни. Не золотой, нет, но серебряный.
Одоевский никогда не был женат, но женщины у него были. Понимая его стесненное положение, они не строили на него планов и просто делили с ним недолгие часы или дни. Но не это вспоминал Одоевский в эти пятнадцать минут, пока громким голосом зачитывали приговор. И не детство – в детстве он очень боялся не угодить отцу, которого страстно любил, и это его постоянное чувство вины омрачало счастливые картины детства в маленьком прекрасном Боровске.
Он вспоминал плен – именно немецкий плен, где у него почти никогда не было чувства страха, вообще. Он знал, что война когда-нибудь кончится и его освободят. Вот там бывали такие серебряные дни – наполненные чувством покоя и сладкой внутренней свободы.
А сейчас это были пятнадцать или двадцать минут. Но точно такие же. Он поделил их, как князь Мышкин в своем воображении, на отрезки, ласково и тепло попрощался с покойными родителями, сдержанно поблагодарил свою суровую родину, весело сказал «спасибо» встреченным им женщинам – Оле, Татьяне, Виктории Александровне, внимательно осмотрел небо, дальний горизонт, попросил закурить, и ему дали, и потом пошел вверх по лестнице.
На площади собралось много народа.
Лишь одно как-то скребло на душе, царапало каким-то острым краем сейчас – он никак не мог вспомнить, что именно: досада ли за то, что все так глупо вышло, горечь ли оттого, что он по доброте душевной подписал протокол, тоже нет, жизнь его была неудачной и завершалась логично, он это прекрасно понимал, нет, нет и нет – было что-то еще. И наконец он вспомнил.
Когда они выходили, верней спрыгивали из грузовика, боец в форменной телогрейке вдруг толкнул его прикладом и процедил сквозь зубы – одет, как баба, не стыдно? Одоевский даже не понял, о чем это он, а тут вдруг понял: утром этого дня им вернули собственную, гражданскую одежду, чтобы в тюремных робах, вероятно, они не выглядели слишком жалко, вернули даже кепку, которую он неизменно носил в этот сезон, пальто и кашне, которое он, сообразно погоде, повязал вокруг горла.
Именно это кашне имел в виду караульный боец.
И Одоевский вдруг понял, что всю жизнь не нравился этим людям именно тем, что одевался аккуратно и ботинки у него были чистые, потому что он носил тонкие галоши, и брюки с пиджаком городские, и кашне он повязывал вокруг горла.
И он всегда стыдился этого (как и многого другого), но поделать с этим ничего не мог.
И вот наконец весь этот стыд закончится. Он больше не будет раздражать всех этих многочисленных людей.
Одоевский улыбнулся и вот так, с улыбкой, шагнул навстречу своей судьбе.
Даня Каневский отвечал за транспортировку станков и линий московских текстильных производств – Трехгорки, Даниловской мануфактуры, Ткацко-отделочной фабрики номер один, Красной Розы и других – в город Барнаул.
С учетом возможного нового наступления немцев (шел декабрь 1941 года) было решено создать мощный новый центр легкой промышленности на Алтае, где предполагалось выпускать оборонную продукцию для армии – шинельное сукно разных артикулов, бязь на портянки, где-то тут же шить гимнастерки, гнать парашютный шелк, ну и так далее, и так далее, и так далее. Ну и просто хотелось, как бы сказать, вырвать у немцев дорогое оборудование (которое они могли потенциально захватить), чтобы использовать его в дальнейшем.
Даню отправили, чтобы кто-то из сопровождающих хотя бы понимал, что везут, какой ценности везут, куда везут и так далее. Потому что путаницы на железных дорогах в это время тоже хватало.
Даня срочно выехал из Барнаула в столицу нашей родины, принял пакет с документацией и отправился вместе с этими несколькими вагонами станков назад.
Буквально за несколько дней до того, как Даня приехал из Барнаула в Москву, на Казанской дороге бомбили станцию Москва-Пассажирская. Удивительно, но с июля (!) до декабря немцы так и не поняли, откуда идет основной поток грузов. Бомбили, например, пути и склады вокруг Белорусского вокзала, но там ведь не было никакой эвакуации, никто в западном направлении, конечно, не эвакуировался.
Даня с некоторым ужасом осматривал сгоревшие пакгаузы, вереницы черных обугленных вагонов, пока поезд приближался к Казанскому вокзалу – как их ни старались укрыть, закрыть какой-нибудь тканью – все было видно, разрушения были страшные.
Он пошел к начальнику грузовой службы товарищу Лычеву и спросил, когда реально начать погрузку.
Тот разразился целым монологом, Дане пришлось битый час сидеть и все это выслушивать.
Смысл монолога был в том, что никто не ставил заранее товарища Лычева в известность.
Мало того что никто не предупредил его о том, что нужно подогнать немалое количество классных вагонов, когда грузили в срочном порядке дипломатический корпус со всеми женами, домашней утварью, и аккредитованными корреспондентами, и он сутки выслушивал мат-перемат от ответственных товарищей, а он уже пожилой заслуженный железнодорожник, мало того что какие-то ублюдки сожгли 15 (!) – ты понял, да – пятнадцать (!) составов с крепежом, которые шли на донбасские шахты, пустили под откос и сожгли этот крепеж, вся дорога была в дыму, видимости не было, а все отчего, от того, что нет порядка, нет планирования. Да, все понятно, война, но когда у тебя состав с хлебом стоит, выгрузили элеватор, целый элеватор, где-то там, под Брянском, подогнали сюда, и вот он неделю стоит, гниет, у колхозников хлеб отобрали – зачем, чтобы он сгнил? Да, понимаю, война, ну и что, война все спишет, товарищ Каневский? Даня сидел, слушал, терпеливо молчал, попросил чаю и опять слушал, человеку нужно было выговориться, но вот я тебе расскажу, тут у нас погрузили станину, с завода номер один, я не знаю, что там за завод, где-то там за Семеновской заставой, и вот они пишут – вес десять тонн, а потом пишут – вес двадцать тонн, так вот, эта станина, с завода номер один, была настолько тяжелая, что переломила платформу пополам, станина под откос и перерыв в движении около суток.
Ты понимаешь, что это значит – перерыв в движении около суток? И таких фактов сотни, тысячи, тысячи…
Даня все понимал, и больше того, он видел эту переломанную платформу в районе Балашихи, и эти стоящие поезда, и эту станину, которую нельзя теперь было поднять с грунта никакими человеческими силами, и все это ему предстояло пережить самому, со своими станками.
Погрузка тем не менее заняла два дня, всего лишь, и через неделю он был в Барнауле.
Там он нашел главного инженера Костюхова и с облегчением протянул ему документы – вот.
– Выгружайте! – сказал Костюхов.
– Куда? – спросил Даня, улыбаясь по инерции.
– Вот сюда, – сказал Костюхов, – и показал рукой на поле возле станции.
– Я не понял, товарищ Костюхов…
– Выгружаем сюда! – рявкнул Костюхов и махнул на него рукой.
Даня пошел вдоль своих вагонов и начал искать вменяемых людей.
Но да, выгружать станки предстояло в чистом поле.
К нему подошел знакомый работник Минлегпрома Ривкин и шепотом стал объяснять, что да, конечно, они ожидали, что станки погрузят хотя бы в приспособленное помещение, где есть хотя бы стены и где можно протопить хотя бы до плюс пяти градусов с помощью железных печей, какого-нибудь отработанного угля, однако станки приказано выгружать в поле, ставить на доски и
А вокруг была такая картина – по всему полю, до горизонта, в земле копошились люди.
Это были разные люди: женщины, одетые в телогрейки и платки, дети, ну по крайней мере подростки, которые были явно ниже взрослых, худые и заморенные, какие-то мужики явно деревенского вида, серые плотные колонны зеков шли от горизонта сюда. Все это было как сражение – только без стрельбы, люди шли и туда и сюда, бессистемно заполняя это поле, Даня пошел по направлению к ним, прямо в ботинках, утопая в снегу, пытаясь понять, куда будут выгружать его станки, каждый из которых стоил сотни тысяч рублей, и от каждого из которых зависело производство ткани, той ткани, ради которой он всю жизнь работал, мягкой и легкой ткани, прочной и эластичной. Но здесь дух его был смущен, поскольку он увидел картины жизни, которые трудно было передать словами, люди жгли костры, выпаривали в котелках снег, ели какую-то мерзлую требуху, и дети, эти дети смотрели на него жадными глазами, на него, в пальто и легких ботинках, как будто ища спасения от смерти.
– Нет, это невозможно, – сказал Даня.
– Возможно, – посуровевшим голосом сказал Ривкин.
Но, к счастью, ничего из этого не получилось. Вообще ничего.
В семьдесят шестом году запретили покупать еду, алкоголь, сигареты за чеки в «Березке».
Обычно на Новый год Михаил Ароныч прикупал эти чеки у знакомых, или они скапливались даже как-то сами, или там в обмен на какие-то такие услуги, о которых он даже мог сразу не вспомнить, – ну, в общем, само течение жизни наносило за год эти разноцветные милые бумажки. Они означали, что можно просто пойти и купить мартини, виски или французский коньяк и завалиться с подарками в гости. Иногда к этому набору добавлялось даже что-то еще: ветчина со слезой, французский сыр, виноград, черная икра, хорошая белая рыба. На выбор. Здесь было все, о чем в родном магазине давно уже забыли.
…И вот в семьдесят шестом году все это оставили только для иностранцев.
Наши люди, которые горбатились за эти чеки годами, пятилетками целыми где-нибудь в Ливии, Монголии, на Кубе, в Индии – в казарменных поселках для советских специалистов, во влажном и жарком климате, под приглядом бдительных парторгов, – конечно, от этого распоряжения партии и правительства малость прибалдели. Но чеки ведь копились в основном для другого: кто-то откладывал на машину, которую можно было купить без многолетних очередей, кто на бытовую технику, ну а кто и на другие важные нужды – на шубу жене, на шапку ондатровую или беличью, сапоги итальянские и т. д.
Аронычу все это задаром было не нужно. Что было нужно, он давно уже купил. Да и чеки у него было мелкие, неподходящие. Последний раз посетив хорошо известную ему «Березку» на Беговой, он тоскливо оглядел полупустые полки с детским питанием и книжками. Повертел в руках томик Ахматовой и, чертыхаясь, вышел на улицу.
Гады, подумал он и вздохнул свободно. Чеки потом отдал знакомому фарцовщику, ему они были нужнее. Просто так отдал, без компенсации.
В том же самом 1976 году рано утром (часов в восемь) кортеж первого лица тихо проезжал из Шереметьево в Кремль, и Брежнев заметил на служебной стоянке у газеты «Известия» красный спортивный автомобиль. Автомобиль был так прекрасен, что Леониду Ильичу захотелось тут остановиться, но останавливаться было нельзя, и он вместо этого попросил адъютанта узнать – а что за машина, кому принадлежит.
Машина оказалась «Ягуар», прошлого года выпуска, и принадлежала она собственному корреспонденту газеты в Соединенных Штатах Америки товарищу Габунии Теймуразу Шалвовичу.
Тогда Леонид Ильич попросил ему принести книжечку об этом автомобиле, чтобы изучить его технические характеристики.
Книжечку принесли дня через два, Леонид Ильич даже поразился, как долго. Изучив ее, Леонид Ильич попросил своего помощника Андреева связаться с Теймуразом Шалвовичем и очень аккуратно, без нажима и абсолютно конфиденциально спросить, не продаст ли он свой «Ягуар» в хорошие руки по рыночной цене.
Прошло еще два дня, пришел Андреев и удрученно сказал, что товарищ Габуния автомобиль «Ягуар» продавать наотрез отказывается.
Брежнев поморщился.
Промолчал и кивнул.
Но еще через две недели он вновь как бы ненароком, за стаканом чая между двумя совещаниями, спросил товарища Андреева, не передумал ли хозяин «того автомобиля», и опять предупредил, что дело конфиденциальное и давить не надо.
Андреев задумался.
История была какая-то щекотливая.
Всем, конечно, было известно, что Брежнев относится к этим автомобилям – чисто как ребенок. В гараже на даче у него уже стояло их то ли восемнадцать, то ли девятнадцать. Конечно, сам он их не покупал, принимал в подарок. Поездить (хотя бы вокруг дачи или на пустом шоссе, которое предварительно очищали гаишники) удавалось совсем редко – то была чистая, платоническая, запоздалая страсть. Которую кто-то вряд ли мог предположить в этом уже почти совсем старом человеке.
Когда у Володи Высоцкого появился первый в Москве «Мерседес» какой-то там сотой серии, Брежнев просто потерял покой, пока ему не подарили такой же.
Словом, Андреев подумал денек и решил снова поговорить с Габунией.
Он просто позвонил с вертушки в приемную «Известий» и попросил, чтобы Теймураз Шалвович назначил ему встречу в редакции.
Однако ответный звонок не воспоследовал ни в этот день, ни на следующий. Уже часов в семь вечера Андреев набрал приемную «Известий» и спросил, а как там товарищ Габуния и нет ли от него новостей.
– Ой, а вы знаете! – делано-веселым и приятельским тоном ответила секретарша. – А я что-то никак не могу его найти!
Андреев похолодел.
– А вы вообще знаете, с кем разговариваете? – сухо спросил он. – Ну я просто так спрашиваю, на всякий случай.
Тогда она включила старого газетного волка и просто сказала, безо всякого выражения:
– Я знаю, товарищ Андреев. Но его нигде нет. Вообще нигде.
– Может, случилось чего? – спросил Андреев лениво, тоже безо всякого выражения.
– Может быть. Как только мы узнаем, я сразу выйду на связь.
Но Андреев повесил трубку уже на «как только…».
Это было невежливо, но необходимо, чтобы придать ускорение ситуации.
А ситуация была какая-то нелепая.
Ослушаться Брежнева и придать делу официальный ход он не мог. Это было дело личное, конфиденциальное, Леонид Ильич ясно выразился. С другой стороны, холодок на спине Андреева ясно показывал, что счет идет на часы. А собственный корреспондент взял и исчез.
«Ну я ему так и скажу, шефу, – зло подумал Андреев и вышел через проходную на Красную площадь. – Мало мне проблем».
Габуния меж тем писал письмо на пишущей машинке.
«Уважаемый Леонид Ильич!» – лихорадочно писал он, затем выдергивал бумагу из машинки, рвал ее на мелкие части и вставлял новый лист. «Уважаемый Леонид Ильич! Обращаюсь к вам не как рядовой член партии, не как журналист, а просто как обычный советский человек».
За окном у Габунии был снег. И сосны. Он заехал на дачу в Загорянке к старому другу, доктору медицинских наук Петрову, растопил печку и начал сочинять главный документ своей жизни. Слава богу, он с собой прихватил, помимо машинки, еще целую пачку бумаги. По официальной версии (впрочем, о ней, кроме него самого и Петрова, никто и не знал), ему нужна была пара-тройка дней, чтобы закончить большой очерк об антивоенном движении в США.
У Брежнева утро начиналось так – он доставал любимый блокнот-календарь, просматривал, у кого из первых секретарей и членов ЦК день рождения, и просил соединить. Помимо даты (день рождения Долгих, день рождения т. Иванова, Курск) и так далее, там были и особые пометки – «жена Нина, дети – Илья (36), Дарья (27), болеет». Он просил секретаря в приемной соединить и начинал своим характерным шамкающим баритоном вести домашний, исключительно теплый разговор, «желаю вам долгих лет жизни, сибирского здоровья, знаю, что область активно готовится к выполнению пятилетних планов, мы знаем о том, какую огромную работу вы лично проводите», а как Нина, как себя чувствует, что Илья, кем работает, конечно помню, конечно знаю, ну, желаю вам, Семен Абрамович (что за отчество, интересно, ну да были такие в русских селах на Урале, помню, Абрамы, Иосифы, да), чтобы и дальше вы…
Это был самый любимый его час, телефон связывал его со всеми уголками нашей необъятной Родины, от сердца к сердцу, чтобы дойти до каждого первого секретаря, чтобы все имели в виду, что Леонид Ильич все помнит, все знает, а главное, держит руку на пульсе, это было важно и политически, и человечески, и по-всякому важно – глаза его начинали слезиться от искренних чувств, от теплого отношения, от человечности, так сказать, и в то же время он делал самое важное в своей работе – держал страну в руках.
И не как Сталин, и не как Никита, а без страха, на одной человечности.
Габуния меж тем быстро отстукивал на машинке: «Дорогой Леонид Ильич, я знаю, какая огромная ответственность лежит на ваших плечах, как вы заняты, ведь каждая минута вашего времени драгоценна для партии…» Он уже листов двадцать изорвал, вся эта красивая зимняя веранда на даче у Петрова были завалена рваными бумажками, он печатал как бешеный, молотил по клавишам длинными пальцами, на среднем перстень, серебряный, приносящий удачу. Где же она, удача, и как можно было так влипнуть, вся идея этого письма была в том, чтобы избавиться от страха, а страх все нарастал и нарастал. Нет, надо остановиться, где-то он тут видел виски у Петрова, чуть ли не сам дарил на тот старый Новый год, господи, «дорогой Леонид Ильич, к вам обращается Габуния Теймураз Шалвович, возможно вам незнакомо мое имя, я являюсь собственным корреспондентом…» Липкий холод окутал сердце Теймураза Шалвовича, он словно летел в какую-то яму, пытаясь коснуться ее краев, и руки его становились тоже липкими и холодными.
«Не впервые мы закладываем в народно-хозяйственные планы огромные средства на ирригацию и мелиорацию», я им сколько раз, сколько раз я говорил, что давайте без длинных слов, ну давайте без длинных слов. Бесполезно. Леонид Ильич, мы стараемся, не старайтесь, делайте, а впрочем, других писателей у меня для тебя нет, только я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне, проскакал, что уж теперь говорить, проскакал и точка, чай у них вечно горячий, как кипяток, ну это ж невозможно. Толя, Толя, и он позвал адъютанта, это что, тот пожал плечами и вызвал официантку, все уже привыкли к его слезящемуся взгляду, все знали, что дед свыкся, сроднился с этим кабинетом, с этим видом из окна, с эти пухлыми розовыми мордами курсантов, адъютантов, официантов, он врос в них, как старый дом врастает в землю, по крышу, он состоял из них, ничего он не думал, он только чувствовал, дед был велик, могуч, и его чувства поэтому были святыми. А вот этот Андреев, а может быть, через него все-таки, подумал Габуния, ну скажу, что свалял дурака, нет, это тоже было невозможно…
Наступила ночь, это страшное время, потому что ответа в своей голове Габуния так и не нашел, его колотило все сильней (он померял температуру, нет, нормальная), он не мог спать, выпил весь валокордин, который нашел, и виски тоже, внезапно его чувства или мысли обратились совсем в иную сторону. Зачем ему этот автомобиль, сволочь (он внезапно похолодел, а вдруг они и вправду научились читать мысли на расстоянии), зачем ему этот автомобиль, у него их двадцать, сволочь, у него на книжке больше ста тысяч, у него дети на хлебных местах, ему дачу строят по госрасценкам, безумие, зачем ему еще один автомобиль, сволочь. Нет, уговаривал себя Габуния, нет, Теймураз Шалвович, так мы далеко не уедем, так мы совсем с катушек слетим, это твой начальник, это всехний начальник, ругать его нельзя, маленькие человеческие слабости, ничего страшного, а вот ты попер на рожон, дал маху, так нельзя, надо позвонить Андрееву, жизнь каждодневно учит, что для успешного решения стоящих перед нами задач нужно поменьше громких фраз и кампанейщины, надо позвонить Андрееву, на юбилейную вахту встали работники промышленности и сельского хозяйства Украины, Белоруссии, Узбекистана, Казахстана, Грузии, Азербайджана, Армении, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии, Киргизии, Таджикистана, Туркмении, боже мой, но надо позвонить Андрееву, но нет, он
Вот и Витя, жена, ему постоянно шепчет: Леня, так нельзя, надо пожить по-человечески. Он взял любимую ручку, открутил колпачок, сделал первый пробный росчерк на особом листе, чтобы не брызнули чернила, и завизировал первый документ. Тяжело вздохнул: они думают, я ничего не понимаю, сами вы ничего не понимаете, идиоты, для того и введена строгая система визирования, десятки виз на документе, все министерства, все ведомства, вот подпись Юрия Владимировича, «не возражаю», вот Гречко, вот Громыко, вот все – «не возражаю», коллективное руководство, влажный ветер, душный ветер, как же он любил это место в Крыму. Как оно называется, как же оно называется, влажный там такой теплый ветер, велики достижения советских людей в мирном созидательном труде. Еще более грандиозны перспективы, раскрывающиеся перед нашей страной, они, эти перспективы, вполне реальны, достижимы, они определены решениями партии и подкреплены волей всего народа, который разумом, душой и сердцем воспринял программу коммунистического строительства (никому я сегодня позвонить не забыл? всех вроде бы поздравил?) и сделал ее своим кровным делом, теплый, влажный ветер, и в нем, в этом ветре, видно, как идет женщина, идет женщина, наше коммунистическое завтра в руках тех, кто сегодня плавит сталь, строит электростанции, сеет хлеб, изготавливает обувь и одежду, кто двигает вперед нашу науку, культуру, кто создает советским людям все необходимые условия для счастливой полнокровной жизни, которая всегда была идеалом коммунизма и целью коммунистов, аминь. Аминь. Женщина, идет женщина, сквозь солнечные лучи, эх, Леня, проскакал ты на розовом коне.
Аминь.
Габуния рано утром, ничего не осознавая, не понимая, когда в приемной был только один дежурный, и в газете, и там, на Старой площади, кинул и туда и сюда телефонограмму: «Должен срочно покинуть Москву связи командировкой написания очерка антивоенном движении в США Габуния».
Оформлять ему было ничего не нужно. Он купил билет.
И с трудом дождался посадки на рейс. Автомобиль стоял в гараже.
Он не возвращался потом в Москву долгих двенадцать лет. Брежнев умер, умерли и другие. А он все не приезжал и не приезжал. Однажды в Нью-Йорке он встретил Андреева, он теперь работал в каком-то частном фонде, увидел во время Генассамблеи ООН, не выдержал и спросил: почему Леонид Ильич больше никогда не спрашивал об автомобиле? Андреев долго вспоминал. «А, это… да он просто забыл».
Забыл?
Ну да, забыл, забыл, улыбался Андреев.
Лева пришел со своей зубной проблемой к Пете Либерману примерно в феврале 2004 года, а ушел где-то в мае, совершенно удовлетворенный.
Петя оказался очень хорошим, и у него было удивительное свойство: он умел рассмешить непонятно как, двумя словами.
Не рассказывал анекдотов, смешных историй. Просто говорил смешно.
Когда они прощались, Лева рассказал, что его отец знал Петиного отца.
– Так ты сын Симы Каневского? – удивился Петя.
– А ты его знал?
– Нет. Но они с отцом встречались.
– Часто?
– Не знаю. Но точно встречались. Ароныч, папа… и твой отец. Ну еще Шамиль Мустафин иногда.
– Марьина Роща?
– Ну да.
Они помолчали.
– Ну привет! – сказал Лева и вышел в московскую раннюю жару.
За год до этого Лева попал в столицу Алтайского края, довольно случайно, с большой разномастной компанией и, так сказать, чисто в туристических целях – Телецкое озеро, река Катунь, активный отдых, все дела. Высадившись из самолета, вместе с друзьями из Израиля они двигались на видавшем виды немецком микроавтобусе от Барнаула через прекрасные плодородные алтайские поля: разноцветные в это время года, как в снах наркомана, то желтые, то сиреневые, то изумрудно-яркие, потом поднимались вверх, на низкие горы, мимо маленьких лошадей и самостоятельных коров, бодро залезавших на смутно-зеленые холмы, мимо лохматого чума местного алтайского шамана, который за небольшие деньги пел, камлал, воспевал бога солнца, играл на двухструнном инструменте, заговаривал от всех болезней как женских, так и мужских, продавал свои компакт-диски – и, как выяснилось потом, оказался выпускником Щукинского театрального училища, переехавшим обратно на родину предков из Москвы совсем недавно, пару лет назад. Потом начались частные гостиницы и частные бани бесконечной чередой (простые объявления на заборах, в основном самодельные, рукописные: «гостиница», «баня», и даже «апартаменты»), потом начались «лошади внаем», «конные экскурсии» и даже «евродрова». Потом из-за веток блеснула сама Катунь, блеснула раз, блеснула другой, и открылся ее веселый и пенящийся на перекатах путь. Стало так легко и так привольно, что Лева забыл обо всем. Хотелось купаться в ледяной воде, сплавляться, загорать, идти по камням через пороги и водопады – словом, делать что-то такое, чтобы еще усилить это прекрасное состояние.
Один из друзей-израильтян был раввином, но современным (реформаторским), не ортодоксальным, раввин вообще не знал по-русски и где-то вычитал, что был всего лишь вторым израильтянином, доехавшим до Алтая. Кто значился номером первым, Лева из его рассказа не понял, вроде какой-то студент с русскими корнями. «Однако же евреи на Алтае все-таки бывали», – наставительно сказал местный житель, когда случайно услышал в придорожном кафе их разговор. Откуда вы знаете, лениво спросил Лева, подцепляя вилкой прекрасную рыбу хариус в собственном соку и с картошкой, и запивая все это очень вкусной водкой. Я просто в Барнауле живу, сказал сосед, скромный человек в скромных очках, там у нас на Ленина есть такой дом, его все называют «еврейским», так и говорят – «еврейский дом». Да вы что? – изумился Лева, а почему, с каких пор? Я уж не знаю, с каких именно пор, но это Ленина 107, да вы сами зайдите, когда в Барнауле будете, может своих найдете, сказал, скромно улыбаясь, скромный человек в скромных очках и тихо удалился.
…Возвращались они в Москву через шесть дней.
Рейс был часов в девять вечера. Приехали в город в обеденное время.
Все устали, рюкзаки были под завязку забиты горным медом, копченой рыбой, какими-то здоровенными камнями необычайной красоты, дисками с горловым пением, ну и так далее, а главное, все были переполнены впечатлениями. Никто на «еврейский дом» ехать смотреть не хотел, даже неортодоксальный раввин как-то неопределенно пожал плечами. Но до самолета было еще часа три-четыре, Лева взял такси и, подгоняемый ироническими восклицаниями друзей, взял да и уехал.
– Еврейский дом на Ленина знаете? – спросил он таксиста.
– Адрес у дома какой? – не удивляясь, сказал таксист. И когда Лева назвал номер дома, удовлетворенно сказал: – Знаю, конечно…
– А зачем тогда адрес?
– Да кто ж вас разберет! – засмеялся таксист. – У вас там один дом еврейский, у нас другой… – Потом помолчал и уже более сухо добавил: – Но вообще-то он действительно один. У меня там тетя жила. Очень переживала сначала, когда услышала: «а… мол, ты в еврейском доме живешь!» Потом привыкла.
– А почему его так называют? – осторожно спросил Лева. – С каких вообще времен?
– Без понятия… – таксист открыл окно, сплюнул и закурил.
– А вы сами-то откуда будете? – спросил таксист.
– Из Москвы.
– А домом почему интересуетесь?
– Семья у меня тут в эвакуации была.
– Именно тут была? В еврейском доме?
– Этого я точно не знаю, – сказал Лева.
Машина остановилась, он расплатился и немного неуверенно вышел.
Лева вошел во двор. Это был обычный желтый шестиэтажный дом довоенной постройки, большая ненужная арка, застекленный переход над ней (дом стоял буквой Г), над каждым подъездом довольно нелепая пятиконечная звезда в стеблях пшеницы – наивный медальон из алебастра, уже много раз осыпавшийся за это время. Двор был узким, с третьего этажа начинались балконы, висели веревки с бельем. И что же в нем было еврейского?
Мимо прошла женщина с сумкой, видимо из продуктового, несла, наверное, мясную нарезку в вакуумном пакете и какую-нибудь упаковку с соком, при советской власти соки в пакетах не продавались, готовая нарезка тоже. Лева хотел подойти к ней, спросить: а почему же дом еврейский? – но постеснялся.
Он смотрел на балконы этого дома. Вот ржавые санки на четвертом этаже – отсюда видно, что ржавые. У него на балконе на улице Кедрова такие же санки были. Вообще зачем русскому человеку балкон? Чтобы санки поставить. Ну, может, еще ведро с квашеной капустой зимой.
Он попытался представить себе – как, почему этот дом назвали еврейским?
Может быть, даже беззлобно и без подтекста: как если бы это был «генеральский дом», «дом с башенкой», «дом заводоуправления», все мысли и чувства давно стерлись, а название осталось, то есть просто название, набор буквенных символов, поди знай, что там на самом деле. Но предположим, евреи в доме все-таки были, предположим, там была такая тетя Софа, жутко злая, она ненавидела местных детей, считала, что они хотят разбить ее окно, отравить ее кошек, у нее было много кошек, она долго сморкалась вниз, выражая дворовым детям свое презрение, выливала с балкона прокисший суп, называла их негодяями, супом пыталась попасть в девочек, но они смеялись.
Как попала сюда тетя Софа?
Ее муж умер во время эвакуации? Она заболела и не смогла вернуться в Москву?
Лева сел на лавочку. Что-то такое нужно было сделать, оставить что-то в этом дворе. Ну хоть клуб дыма выпустить – но он не курил уже давно.
Вышел дядька, стал заводить машину, подозрительно глядя на Леву. Лет пятьдесят, в штормовке, в сапогах – на дачу, на рыбалку?
Спросить его?
Встал с лавочки, сделал несколько шагов, мужик ощутимо напрягся, покраснел, не смотрел в его сторону, Лева остановился недалеко, крикнул:
– Можно спросить, уважаемый? Вы тут с какого года живете?
– Чего тебе? – зло спросил мужик.
– Я спрашиваю, вы не знаете, остались тут жильцы с сороковых годов?
– Не знаю. Я с семьдесят пятого. А что?
– Жили тут эвакуированные во время войны, не знаете?
– Кто?
Лева махнул рукой, не оглядываясь, вышел в высокую арку. Дом буквой Г.
У Левы оставалось не так много времени до самолета. Он прошелся по улице Ленина и зашел в гастроном (дом с башенкой).
Там он долго думал, чем бы затариться – и выбрал мороженое. В отдел пришлось стоять неожиданно долго – какая-то пожилая женщина долго выбирала молоко.
– Берите вот это, – терпеливо говорила ей продавщица.
Но она вертела в руках разные пакеты и ворчала, что теперь молоко не похоже на молоко, хлеб на хлеб, а люди на людей. Женщина стояла спиной, волосы совсем седые, спина грузная, больные ноги, это было очевидно по обуви, возраст, печаль, одно расстройство.
Вдруг Леву пронзила мысль, что это и есть та самая тетя Софа, которую он придумал.
С тающим мороженым в руках он примчался в аэропорт и угостил всех.
Лет через семь его племянница выходила замуж в Тель-Авиве, и раввинат потребовал от нее документов, а поскольку ничего, кроме трудовой книжки Даниила Владимировича, не нашлось, раввинат запросил эти документы сам, по каналам Красного Креста или бог его знает чего еще.
Так появилась выписка из домоуправления в Барнауле, где проживала семья Каневских в 1942/43 годах.
Номер дома был совершенно другой, но тоже на улице Ленина.
В последний раз ребята встречались в 1976 году. В марте.
Лазарев по-прежнему разводился.
Шамиль Мустафин не пришел, уехал на симпозиум.
Были они втроем – Ароныч, Либерман и Сима.
Как обычно, встретились на Садовом, там, где раньше стоял кинотеатр «Экран», в начале Краснопролетарской.
Прошли через парк третьего дома, посмотрели на мамочек с колясками.
Вошли в парк, на скамейке достали термос, разлили кофе.
Пришлось расчищать скамейку от снега.
Ароныч достал бутерброды.
– Мне нельзя, – сказал Сима Каневский. – Извините.
– А кофе-то можно? – осведомился Яша Либерман. – Как вообще себя чувствуешь?
Сима кивнул: нормально. Все знали об операции. И все догадывались, что за операция.
В пивную, в кабак решили не идти.
Но кофе был срочно необходим, сырой холодной воздух в парке застыл над ними.
– Ребят, вы приходите ко мне на новую квартиру, – сказал Сима. – Мы будем очень рады. Правда.
– Ладно, – веско сказал Либерман. – Придем, коли так.
Ароныч тоже радостно покивал. Он-то у Симы на новой квартире, конечно, уже был. Помогал там немного с ремонтом.
– Ой, Сима, я же тебе подарок принес, – и Ароныч достал томик стихов Есенина, купленный у памятника первопечатнику Федорову. За четвертак. Коллекционное издание, с золотым тиснением. – Из «Березки», по чекам, практически за копейки, – зачем-то соврал он. – Я знаю, ты любишь. Ну, давайте за отсутствующих!
Сима смотрел на ребят ласковым слезящимся взглядом.
Выдержать его было нелегко.
– Да все нормально, чего вы? – сказал он. – У меня новая работа. Я главный инженер проекта. Уже в командировку съездил. Я справлюсь.
– А у меня тут случай был смешной… – сказал Либерман вдруг. – Есть у меня пациент один, из ЦК.
И Либерман рассказал смешной случай про Брежнева, грузина и красный автомобиль.
Сима снова посмотрел на них тем же слезящемся на ветру и от холода взглядом, взглядом нежным и печальным, от которого им – Либерману и Соловьеву – стало невмоготу.
– Чего ты так смотришь? – не выдержав, спросил Мишка. Глупее вопроса было не придумать, но он по-другому не умел сформулировать.
– Ну а как я смотрю… – помедлив, сказал Сима. – Просто смотрю.
– Пошли по Самотеке, а?
– Я вот все думаю, – сказал Яша Либерман. – Лилька Ратцигер, помните такую? Дала она Петровскому или не дала? Я их видел, они обжимались в парке Третьего дома.
– Серьезный вопрос, – сказал Сима Каневский.
Приближалось Садовое кольцо.
Здесь им всем было в разные стороны.
– Ладно, ребят, – сказал решительно Сима. – В следующий раз у меня, договорились?
…В принципе, так оно и вышло, подумал Лева. На поминки через три года все они пришли. И Мустафин, и Лазарев. И те двое – Либерман и Ароныч.
Он шел по улице Тимура Фрунзе, была ранняя майская жара, он купил мороженое, откусил и подумал, что отца нет уже тридцать пять лет.
Я написал повесть о жизни Даниила Владимировича Каневского. Его жены Надежды Марковны, их детей – Этель, Розы и Симона. А также жены Симы Каневского-младшего Марины, в девичестве Савченковой, и ее родителей Матвея Алексеевича и Матрены Алексевны. И ее сестер и братьев: Леши, Толи, Зины, Гали, Матвея-младшего. А также друзей Симы Каневского по Марьиной Роще – Якова Либермана, Михаила Соловьева и других. А также соседки Каневских по квартире Светланы Ивановны Зайтаг, ее знакомого Сергея Яковлевича Куркотина и его жены Рины.
Автор хотел бы предупредить читателя, добравшегося до этих строк, что все совпадения деталей, имен, обстоятельств – абсолютно случайны. Люди эти придуманы мной, и хотя я пользовался при создании моей повести разными материалами как письменными, так и устными, – все-таки их не нужно воспринимать как «списанных с реальности» персонажей.
Это плод моей фантазии. Скажу больше: то же относится и к картинам военной и послевоенной Москвы. Не нужно их воспринимать как голую историческую правду.
Единственной моей целью было создать мир, в котором могли бы жить родные мне люди, и погрузиться в него, чтобы почувствовать их теплое живое прикосновение.