Художественное электронное издание

Издание осуществлено в рамках издательской инициативы «Пфляумбаум»

© Артёмова Ю., 2022

© «Время», 2022

* * *

В общем, задание было таким: нужно внедриться (Чащин так и сказал) в совершенно незнакомую среду и снять историю. Это вроде как бросаешь человека, не умеющего плавать, в реку, и он либо тонет, либо выплывает. Только вы сами выбираете воду себе по силам, глубине и лихости течения, и прыгать в неё тоже будете сами, никто вас в спину толкать не будет, не маленькие уже.

— У меня, знаете, был один такой пару лет назад, он тоже снимал, а потом снюхался с торчками и стал по вене пускать, пропал совсем парень, Лёша Введенский, может, знаете такого, нет? Ну, не знаете и не знаете. Жалко хлопца, но первые снимки, которые он оттуда принёс, были очень сильные, мальчик-то талантливый был… Был да сплыл. Я это к чему, дети мои? Думайте головой, соизмеряйте риски, но не особенно себя жалейте, на жалости к себе хороший материал не сделаешь, поверьте моему опыту. Так что не ссыте в компот. Ну и помните, в какой стране мы живём.

— А можно снимать не здесь — в другой стране? — спрашивает Харченко.

— Можно. Всё можно. Весь мир ваш дом.

Это всё пиздёж для красного словца, Чащин жалует красное словцо и красное винцо.

Мой дом сегодня недалеко от ВДНХ, оранжевая ветка метро, изолированная комната площадью четырнадцать квадратных метров за двенадцать тысяч в месяц, санузел совмещённый, снимаю напополам с одной девкой из Воронежа, тихая, скучная, долго в ванной не засиживается, посуду в раковине не оставляет — словом, соседка что надо. А Харченко — с ним тоже всё понятно. Харченко не снимает бабушатник — Харченко поедет снимать на Донбасс, на днях что-то такое сказал за обедом. Харченко не ссыт в целом и в компот в частности. Тем более что компот в нашем буфете действительно вкусный, а вот котлеты — та ещё хлебная дрянь.

— А был у меня ещё один, делал историю про мигрантов из Средней Азии — гастарбайтеров значит, и так втянулся, что потом в активизм ушёл, всё что-то помогал им с документами, жильём, какие-то деньги собирал. Тоже, конечно, его дело, но, сами понимаете, активизм с документалистикой несовместим. Ты либо работаешь в кадре, либо работаешь за кадром. Ну, это, я думаю, всем понятно. Лучшие проекты будем пристраивать в журналы, может быть, даже на World Press Photo, чем чёрт не шутит. Так что никакой халтуры, друзья, это в ваших же интересах. Всем удачи, на сегодня всё!

По аудитории волной поднимается и идёт радостный галдёж, он с головой накрывает меня. И я психую, паникую, теряюсь, смахиваю в сумку телефон, блокнот, ручку — весь свой хлам. Я второй месяц в Москве, мне двадцать три, и в этом городе я почти никого не знаю. И что снимать — тоже не знаю. Выручает Митяй. Приезжай, говорит, завтра к шести часам на Белорусский вокзал, я тебя кое с кем познакомлю.

Я только со съёмок, ничего интересного, опять ультрамодный шмот для каталога, но деньги мне очень нужны. Немного опаздываю, за спиной рюкзак с фототехникой, из-за него я квадратная и двигаться через толпу неудобно. Пока шла от метро, сразу выцепила взглядом его, ещё до того как увидела, что он с Митяем. Высокий, несбыточной красоты, светлые вьющиеся волосы, полуулыбка, как ангелочков рисовали на старинных открытках, вот такой вот мальчик, в раздолбанных, конечно же, ботинках. И Митяй рядом с ним, смешной и нелепый, как пенёк, суетится и машет мне рукой. Подхожу с самым невозмутимым видом.

— А, вот и ты! — приветствует меня Митя. — Знакомься, это Костя, он у мамы анархист, поэт, активист, ну и — кто ты там ещё? — это он уже Косте, резво колет его острым локтем в бок.

— Тебе ведь что-то такое надо было, да, Дашунь? — это снова мне.

Мы же с Костей стоим молча и улыбаемся, не столько друг другу, сколько вообще.

— Ну, Костя, скажи что-нибудь, — продолжает Митяй. Митяем движет удивительная сила быть полезным, нужным и в конечном счёте незаменимым для каждого, с кем он пересекается больше чем на полчаса.

— Привет, — говорит Костя и протягивает мне руку.

Я слегка касаюсь его ладони, пальцы у него холодные, может быть, потому, что сегодня ноябрь, а может быть, потому, что, как говорила моя мама, «холодные руки — горячее сердце».

— Привет, — тихо отвечаю я, строю из себя скромницу, а сама представляю, как беру пальцами золотую пружину его волос, оттягиваю, а потом отпускаю, и она звонко подскакивает вверх, прямо к его лицу, и щекочет лоб, и он смеётся, и я смеюсь.

— Если хочешь, пойдём ко мне — тут недалеко, — предлагает Костя. — Там всё и обсудим.

Я киваю и украдкой улыбаюсь себе в плечо.

— Ну ладно, вижу, вы тут сами без меня разберётесь, а мне пора! — Митяй слегка хлопает по плечу Костю и отваливается в толпу, которая уносит его прямо в метро.

Мы идём молча, я смотрю себе под ноги, иногда украдкой поглядываю на Костю. Сердце моё взволнованно бьётся: вот он совсем рядом, всё, что я знаю о нём, — его имя и цвет глаз, но от его присутствия мне делается тепло и сладко, как будто нет этого ноября, этой облезлой Москвы, этих пошарпанных дворов, где голуби клюют чью-то засохшую блевоту.

Костя действительно живёт совсем рядом — перешли дорогу, немного углубились во дворы, и вот нужный нам подъезд, нужный нам этаж, нужная нам дверь и тёплые сухие внутренности его квартиры.

Костя даром что живёт в самом центре, на кухне под потолком голая жёлтая потная лампочка, из мебели только холодильник, плита да старый скособоченный фанерный шкафчик для посуды, а из еды — пачка дешёвых макарон и какие-то опилки вместо чая. По одной щепотке этих опилок отправляется по чашкам: одна для меня, пузатая, красная, другая для Кости — с отбитой ручкой и трещиной, очень гостеприимно с его стороны.

Через полчаса приходит Фил («Даша, знакомься, это Фил»), здоровается кивком головы и молча копошится в холодильнике. Вид у него неприветливый, недобрый, лысая крепкая голова, злой нервный взгляд, сильные руки, покрытые татуировками, на локте паутинка — уже потом мне объяснили, что это значит.

— Фил — мой старый друг, он тоже здесь живёт, это длинная история, — объясняет Костя, ничего на самом деле не объясняя. Таких длинных историй будет ещё очень много между нами, но сегодня только эта, и я молча допиваю свой чай.

Так я стала ездить к Косте почти каждый день в перерывах между работой, перевела на него катушек десять плёнки, Чащин бы оценил мою жертву: плёнка не достаётся мне даром, я лимита, ничто не достаётся мне даром, особенно в этом городе, но видели бы вы этого Костю, на него никаких плёнок не жалко.

— О, вот эта точно будет отличной, поставишь на аву «ВКонтакте», — неловко шучу.

— Меня нет в соцсетях. Только в фейсбуке, и то не под своим именем, — ледяным невозмутимым голосом отвечает Костя.

— Это твоя принципиальная позиция?

— Принципиальная.

Он наклоняет голову набок, как кошка, которой что-то от тебя нужно. Косте, разумеется, ничего от меня не нужно, это такая неловкая игра, которая установилась между нами с первых же дней. Или же, наоборот, игра очень ловкая и тонкая, словно стенки мыльного пузыря. В любом случае из этого точно получится отличный кадр.

Иногда по вечерам пересекаюсь с Филом, он почти не говорит со мной, а когда коммуникации всё же не избежать, просто зло сплёвывает слова через губу. Мы встречаемся с ним в тёмных коридорах, к счастью, довольно широких, чтобы можно было разминуться. Иногда мне хочется, чтобы Фил попал в кадр как часть всей этой жизни, обстановки, ну и просто он яркий, злой, все его татуировки, шмотки, бульдожий взгляд, молодое звериное тело, мощное, сильное, означающее лишь одно: тебе пиздец.

И мне правда пиздец. Но однажды я набираюсь вина, я набираюсь смелости, я набираю воздух в лёгкие.

— Фил, посмотри на меня, — прошу я его и навожу объектив.

И он молча размазывает меня взглядом по стенке — вверх-вниз, вверх-вниз, — как будто мажет талое масло на кусок хлеба.

Однажды — помню, ещё в школе училась — я на минуту присела на ступени Дворца Республики, чтобы завязать шнурки. Ко мне тут же подошли два омоновца. Сразу два. Любой из них справился бы с десятком таких, как я, в одиночку. Вставайте, девушка, здесь нельзя сидеть. Непозволительная дерзость с моей стороны! Ступеньки нужны, чтобы по ним спускаться и подниматься, а для того, чтобы сидеть, есть скамейки. Подземные переходы нужны для того, чтобы по ним перебраться на другую сторону улицы, не останавливая, не разбивая поток машин, но не для того, чтобы собираться там и петь песни под гитару. Площади нужны для того, чтобы вымостить их мелкой серой шершавой плиткой, по которой, словно жуки, будут ползать два омоновца и следить, чтобы вы проходили мимо, не задерживались, не мешали другим гражданам. В конце ноября можно, конечно, поставить ёлку: праздник как-никак, но и это ничего не меняет. Просто продолжайте движение, не задерживайте остальных.

Я всегда подозревала: здесь что-то не так. В моей родной стране, в моём родном городе всё имеет лишь утилитарный смысл, всё понимается слишком буквально. Бог с ними, со ступеньками, переходами, но площади — площади жаждут другой судьбы. Площадям нужны революции.

Эту мысль я привезла с собой из Киева — как сувенир — в то самое лето, когда мне исполнилось восемнадцать. Вступительные экзамены сданы, Машины ноги в жёлтых кедах свисают с верхней полки плацкарта. Вписываемся у Алёны, Машиной сестры, она три года живёт в Киеве, дизайнер одежды. Тут, говорит, есть рынок, а у нас что? Ни рынка, ни площадей, ни революций.

Мы ездили в Киев при каждой возможности, как будто других городов не существовало. Когда бы мы ни приезжали, в Киеве шли очередные выборы. На Майдане Незалежностi стояли агитационные палатки, мы петляли между ними, нагребали кучу листовок разных партий и смеялись, читая их вслух на ломаном украинском. Киев так и запомнился мне — яркой шумной ярмаркой, даже в самые унылые месяцы года. И площадь, на которой люди, толпа людей. Площадям нужны революции. А если не хотите революций, если не хотите перемен, незачем в городе делать площади, незачем мостить эти площади брусчаткой.

Я потом смутно уловила, что есть существенная разница между нами и украинцами, между Минском и Киевом, объясняющая, почему наши площади всё время пусты. Не площади, а поля, засеянные мелкой серой плиткой, которая неизменно даёт всходы. Мне кажется, из этой плитки вылупляются менты, ну из этой, мелкой серой; а из бордовой, которой поменьше, наверное, омоновцы.

Впервые я заметила эту разницу в тот декабрьский вечер две тысячи десятого. Я увидела её через объектив своего фотоаппарата. Объектив — это неслучайное слово, он показывает всё как есть, без шелухи. Я заглянула в него тогда и больше не смогла оторваться.

Кстати, фотоаппарат. Моя первая зеркалка. Мама говорила: главное — получить профессию, а для души у тебя может быть хобби. У меня никакого хобби не было. Что мы знаем о себе в семнадцать? Родители на совершеннолетие подарили мне фотоаппарат. Государство подарило возможность голосовать, выбирать президента. Я выбрала, а вечером мы пошли на Плошчу: я, Маша и Митяй.

Недалеко от нас в толпе стояла колонна анархистов, с фаерами и чёрными флагами. Они выкрикивали: «Выйди на улицу, верни себе город». А для начала верни себе площадь или, к примеру, вот этот проспект. И я ступила на проезжую часть осторожно, как ступаешь в незнакомую реку, пробуя температуру воды и силу течения. Мы двинулись в сторону Дома правительства, игнорируя разметку и двойную сплошную, не представляю, куда разом делись все машины. Кто-то развернул флаги, а кто-то — пачку печенья. Я остановилась и обернулась. Толпа тёплой рекой оплывала нас, людей за нашими спинами было до горизонта, им не было конца.

Что было потом, все знают.

Крики, хруст веток, тупые резкие звуки ударов. Кто-то резко вырывает меня из толпы, а я пальцами цепляюсь за фотоаппарат, единственное моё сокровище: Маша говорила, что фотоаппараты разбивают в первую очередь.

Прямо передо мной на плитку падают люди — пожилые, молодые, женщины и девушки, парни, мужчины, — и я отступаю и не знаю, что делать: и стоять невозможно, и уйти никак нельзя. И ещё камера на шее, я поначалу прячу её, кутаю в шарф, как живую. А потом сама прячусь за ней, смотрю в маленькое прямоугольное стёклышко видоискателя — и всё происходящее кажется фильмом. И почему-то не могу нажать кнопку.

— Надо уходить, — тихо говорит Митя. Мы берёмся за руки, чтобы не потеряться, идём быстро, стараясь не срываться на бег.

Прямо перед нами пробегает колонна бойцов в чёрном, мы будто стали для них невидимыми.

Мы отходим дворами, нет ничего — кроме испуганных округлившихся глаз, — что бы выдало в нас протестующих. Мы просто дети, загулявшиеся допоздна. Фотоаппарат камнем висит на моей шее и тянет меня туда, на небезопасное дно. Тогда я впервые ощутила это чувство, щекотное и волнительное, когда хочется быть в самой гуще, видеть, как меняется история, чтобы потом рассказать об этом другим. В тот раз я была не готова, я ушла без единого кадра.

Мы возвращаемся по домам молча, словно пристыженные. Говорить тут особенно нечего. До этого никто из нас не интересовался политикой, но мы начали — после этого вечера. А я поняла, кем хочу быть. Через месяц я купила свой первый широкоугольный объектив.

А ещё через год мы снова поехали в Киев, только я так и не смогла вернуться в Минск. Ничего не планировала, просто проводила Машу на поезд, а сама осталась стоять на перроне. Маша до последнего думала, что это шутка, что вот сейчас, пока поезд ещё не разогнался, я побегу, запрыгну в вагон, сяду рядом с ней и закажу у проводницы кофе 3 в 1.

У меня с собой почти не было вещей: ехала на пару дней. Первое время жила у Алёны. Учёбу пришлось бросить.

Родители подняли на уши всех, кого могли. А у меня через неделю уже была работа: Алёна познакомила с нужными людьми, меня стали брать на съёмки, платили копейки, но я быстро училась. К тому времени, как родители разыскали меня в Киеве, у меня была комната на Оболони и кое-какие заказы; в общем, они развели руками — что ещё им оставалось.

Я нашла друзей и обросла полезными знакомствами. Работа оказалась непростой, но однообразной, меня быстро всему научили: студийные съёмки, модельные тесты, незамысловатый фэшн, последняя коллекция весна — лето 2012. Какая, к чёрту, разница — я была счастлива. Город? Конечно, грязный, шумный, но живой. Мой первый настоящий, сердцем выбранный город.

Я плохо помню тот день, когда меня ранили. Я так и говорю — «ранили», звучит очень драматично. С тех пор как на улицах Киева начались массовые протесты в декабре тринадцатого, я как будто лишилась покоя. Студия, в которой я обычно работала, была недалеко от Майдана, каждый раз, когда я проходила мимо палаток и баррикад, у меня посасывало под ложечкой от волнения. Однажды я не прошла мимо, осталась снимать. И ходила каждый день. Перед работой, после работы, вместо работы.

Так продолжалось месяц, пока однажды я не поймала плечом пулю. Мою счастливую пулю. Не думаю, что кто-то специально целился в меня, просто мне в тот день повезло. Левое плечо, сквозная, вырвало кусок мяса, шрам на всю жизнь будет.

Боли не помню — не помню почти ничего, очнулась ночью в больничной палате. Сказали, что сжимала фотоаппарат так, что еле вырвали из рук. А где он, кстати? Да не бойся, не потерялся, твои друзья забрали. Друзья, значит, в курсе, это хорошо, завтра разберусь, уколите мне что-нибудь обезболивающее.

Утром приехали журналисты. Одному из них я потом отправила фотографии, сделанные в тот день. Так мой снимок оказался на обложке крупной газеты. И интервью со мной — на целую полосу. Молодую белоруску ранили в столкновениях на Майдане. «Ты у нас теперь звезда», — шутили медсёстры.

Больше никаких последних коллекций, никаких шмоток и модельных девочек. Швы сняли быстро, я повесила фотоаппарат на здоровое плечо и пошла по редакциям. Я нагло открывала дверь и говорила что-то вроде: «Да, я та самая, которую подстрелили на Майдане, и я хочу работать у вас». Я надевала просторный свитер и спускала одно плечо, чтобы был виден шрам. Мне удалось опубликовать свои снимки, дать интервью и завести короткий роман со спортивным обозревателем. Через неделю меня взяли на работу в газету «Україна сьогодні». Так я стала фоторепортёром. Коллеги называли меня Девочка со шрамом.

Каждое утро я натощак залпом выпивала чашку крепкого кофе, надевала плотно забитый фототехникой рюкзак и до вечера пропадала в городе на баррикадах. В газете мною были очень довольны.

В марте меня отправили в большую командировку в Крым, тогда никто ещё не знал, чем всё закончится. Севастополь, Симферополь, Ялта, нас двое, мы вписывались у местных активистов, а однажды мне чуть не разбили фотоаппарат: мы снимали митинг на площади в Севастополе. Нет, когда снимала, не было страшно — я чувствовала себя неуязвимой, в газете все шутили, что мне тогда, на Майдане, страх отстрелили. Только потом, спустя месяцы, меня саму накрыло от того, где мы были и что видели. Как история дышала нам в затылок.

На фотоконкурсе с громким именем «Голоса революции» я неожиданно для себя заняла третье место в номинации «Лучшая портретная серия». Диплом в рамочке, круглая сумма в конверте, букет цветов. В жюри только известные фамилии, и среди них Дмитрий Аркадьевич Чащин, живая легенда репортёрской фотографии. Кто не знает Чащина? Чащин то, Чащин сё, Чащин на «Эхе», Чащин на «Дожде». Так я с ним и познакомилась: на церемонии награждения, шрам показывала — выпила лишнего на фуршете, и меня понесло. Не знаю, что его так впечатлило — моё плечо или мои снимки, но в конце вечера он дал мне свою визитку и сказал: «Дарья, приезжайте учиться ко мне». В Москву, значит? Спасибо, в другой раз. Киев меня всему научит.

Но Киев дал мне всё, что мог, ещё зимой. Через полгода здесь стало душно, тошно, скучно и скупо на события. Бесконечные митинги по любому поводу, мелкие стычки, Майдан сначала разобрали по камешкам, потом заменили горелую плитку новой, мой шрам из бордовой толстой борозды, похожей на дождевого червя, превратился в нежно-розовую линию. В моих фотографиях и на площадях — всё меньше жизни, всё больше политической борьбы.

Ту визитку Чащина я давно потеряла и просто вбила в поисковик нужное слово — «Фотокон». Составила заявку, три страницы ссылок на публикации. Через месяц мне ответили: приезжайте на собеседование в Москву.

Я вышла из вагона на Киевском вокзале, посмотрела вокруг и вслух произнесла: «Мне нравится этот город, я буду здесь жить». Прямо с поезда поехала на собеседование, путаясь, как рыба в сетях, в схеме московского метро, чуть не опоздала. Чащин смотрел на меня исподлобья, я не понимала, узнал он меня или нет. Он долго держал паузу, будто это доставляло ему удовольствие, и сказал: «Вы приняты». Потом я полчаса рассказывала, как снимала в Крыму, Чащин слушал меня, не перебивая, с любопытством. Узнал, конечно же, узнал.

Я окончательно переехала в Москву в конце сентября, самое нежное время года, а мне нужно искать квартиру, работу, себя. После Киева здесь одиноко; хорошо, что рядом Митяй, он уже второй год живёт здесь, помогает чем может: впиской, деньгами, винишком, необременительным разговором. Митяй — это такой белорусский сорняк, который прорастёт на любой земле, и на земле московской он, надо сказать, расцвёл.

Мои дела шли куда хуже. Чащин говорит: раз вы учитесь на репортажника, то и ищите работу по своему профилю, а не разменивайтесь на ерунду. Я походила по московским редакциям, но никто не хотел смотреть ни на мои снимки, ни на моё плечо. Мама, я в Москве, пришли мне денег на первое время, а дальше я как-нибудь сама.

И я кручусь. Я возвращаюсь к тому, что умею лучше всего, — снимаю высоких худых девушек в воздушных платьях из последней коллекции весна — лето 2015. А ещё — семейные пары с детьми, без детей, с собаками, без собак, он в рубашке, а у неё платье под цвет его галстука. Корпоративы. Частные вечеринки. Свадьбы. Похороны тоже могу, если хорошо заплатите. Репортаж с передовой!

В «Фотоконе» я самая молодая на потоке. Все мои однокурсники — звёзды репортажной журналистики. Тот же Харченко, из Донецка, — пока я сидела в Киеве, чуть ли не из окопов снимал, он ничего не боится, наверное, он бессмертный. Или вот, к примеру, Симунин, старше меня на каких-то два года, а работает фотокором в Н. — да, в той самой Н., причём ему дают самые интересные материалы, посылают в самые горячие командировки — видно, как редактор его любит. Петров из Якутска, снимает бедноту и обитателей дна. Мирзаев из Ташкента, делал документальные фильмы про своих, переехал в Москву, а теперь пробует себя в фотожурналистике.

Девчонки у нас тоже есть, их, правда, меньше, но это понятно: Чащин любит повторять, что репортажка не женское дело, женское дело — портреты снимать, идите на курс к Свирскому, пока не поздно. Так вот, попробуй скажи про портреты Тане Тишовой: она, как и я, ездила в Крым, только с другой стороны, с российской. И в Луганске была. Они с Харченко вечно ругаются по украинскому вопросу. Мелкая, ниже меня, плечи худые, но злости в ней много, хорошей репортёрской злости. Такая далеко пойдёт.

В общем, они все далеко пойдут. А я выбиваюсь из общего строя этих дерзких резких людей с фотоаппаратами, как выбивается прядь неотросшей чёлки из моего наспех завязанного хвоста. Я человек, ставший репортёром случайно, просто потому, что меня вовремя встретила пуля. Я девочка со шрамом и без царя в голове, без работы, без квартиры, без понятия, что делать дальше.

— Знаешь, — однажды говорит Костя, — всем будет удобней, если ты переедешь сюда.

— В смысле? — я не понимаю, шутит он или нет.

— Тебе же проект снимать надо или как? Будешь жить в комнате Фила, а он ко мне переберётся.

Я растерянно смотрю на него и не знаю, что сказать.

— Тебе что, деньги лишние не нужны? Сколько ты за свою комнату платишь? А за Фила не переживай: он, конечно, поворчит, но ему не привыкать.

Фил встречает новость о моём переезде красноречивым молчанием. Я завариваю себе ещё одну кружку чая и слышу, как он, пыхтя, перетаскивает свои вещи в комнату Кости и раздражённо стучит дверями.

Бессонная ночь увела меня на тёмную притихшую кухню, но от перемены места страдания ничего не меняется: не было сна — и сегодня уже не будет. Свет не включала, всё, что нужно, нахожу на ощупь: вот кружка, вот чай, вот плита, вот подоконник, на который я ловко забираюсь прямо с ногами. В окно тревожным оранжевым светом заглядывает уличный фонарь, экран моего ноутбука светит холодным голубым. А на стыке этих двух прожекторов сижу я.

В дверях показывается Костя.

Он заходит на кухню и молча садится рядом со мной на подоконник, мы никогда не были так близко, его бедро касается моего бедра. Он совершенно голый, я тоже не то чтобы одета: на мне старая растянутая майка Митяя, она то и дело сползает с левого плеча.

— Давно хотел попросить: покажи мне свой шрам от пули, — Костя говорит очень тихо, я едва различаю слова.

Да вот же он, вот он, между твоим плечом и моим шрамом тонкая ткань.

— Темно, ты ничего не увидишь.

— А знаешь, слепые видят кончиками пальцев, вот и я так попробую.

Я слегка отодвигаюсь от него и задираю рукав. Костя смотрит на шрам внимательно и проводит по нему пальцем, вверх-вниз. Моя кожа в том месте уже не совсем живая, но я чувствую, как по мне бежит кровь, как будто стоит дотронуться до моей старой раны, потереть её — и я оживаю.

— Красивый, — шепчет Костя прямо мне в плечо, прямо в мой шрам; я чувствую, как его губы слегка дотрагиваются до моей кожи.

— Мама говорит, что теперь его обязательно надо прятать под одеждой.

— Неправда, шрамы украшают.

— Только мужчин.

— Чушь, — снова шепчет он моему шраму, мёртвой складке кожи. Зашили меня тогда хорошо, аккуратно, в каком-то смысле даже красиво.

— У меня тоже есть шрамы, и я ими горжусь. Хотя у Фила, правда, всё равно больше.

— С Филом потом разберёмся. А что там у тебя — от аппендицита небось?

От аппендицита действительно есть, а ещё, чуть повыше, на рёбрах, белая звёздочка — дело давнее. Я слегка прикасаюсь к ней пальцем.

— Это — от чего?

— Это в драке, розочкой, я даже не сразу заметил, потом семь швов наложили — так, мелочь.

Около правого соска ровная тонкая полоска, как будто специально резали чем-то острым. Провожу по ней пальцем.

— А это?

— Нож, тоже драка.

— Ты так много дерёшься?

— Ну, бывало.

Что я на самом деле знаю о Косте?

Кожа на правом плече напоминает расплавившийся целлофан.

— Это ожог, — говорит Костя, когда я дотрагиваюсь до того места. — Банальная бытовуха: Анюта нечаянно облила кипятком из чайника, ещё когда вместе жили.

Анюта. Сжимаю губы.

— Эй, ещё пара осталась, — смеётся Костя.

Я смотрю внимательно. Левая рука, всё предплечье в параллельных белых полосах.

— Это тоже Анюта?

— В пятнадцать лет резал себя лезвием, чтобы успокоиться. Никогда так не делала?

— Никогда.

— Хорошая девочка, — Костя слегка запрокидывает голову и наклоняет её влево. Теперь я вижу единственный изъян на его лице: нижнюю губу тонкой белой линией пересекает небольшой шрам. Пальцем дотрагиваюсь до него: он твёрдый, тонкий и выпуклый, как нитка. Костя растягивает губы в улыбке, и шрам выскальзывает из-под моего пальца. Потом, когда я буду целовать Костю, каждый раз первым делом буду нащупывать эту нитку языком.

— Ебанутая была девка, но красивая. Приревновала меня к Анюте, бегала по дому в истерике, нож схватила. А я пытался его отнять — и вот, немного задело губу. Она потом в дурке лежала, а как вышла, спуталась с каким-то богатым папиком.

Я не убираю палец от его губ, продолжаю гладить, сначала только шрам, постепенно выхожу за границы, к одному пальцу присоединяются другие, я трогаю его губы, щёки, подбородок, шею, мочку уха. Я беру его кудряшку пальцами, распрямляю, а потом резко отпускаю, и она отскакивает вверх звонкой пружиной.

Костя закрывает глаза, его рука оказывается на моём животе. Я обхватываю его ногами и руками, как осьминог, и притягиваю ближе к себе. Костя дотрагивается носом до моей щеки.

— Пойдём к тебе, а то у меня Фил.

— Завтра приедут камрады из Киева, впишутся у нас — на неделю, не больше, — говорит Костя.

— Кто такие? Что за они? — подозрительно щурится Фил.

— Камрады, говорю же. Одного моего дружка дружки.

— Одного дружка дружки! — передразнивает Фил. — Вот прям теперь всё стало ясно! Опять какой-то фанатский скам?

— А что тебе неясно? Я сам их мельком знаю, товарищ попросил вписать. Филя, где твоя солидарность и гостеприимство?

Их трое, нормальные ребята, немного шумные. По утрам камрады дружною толпою кочуют из ванной в кухню, из кухни в комнату, разбредаются как тараканы, спят прямо на полу, едят там же, много пьют, много курят, зато привезли водки. «Водочка мягонькая, как поцелуй тринадцатилетки», — гадко замечает Даня. Самый громкий из камрадов — невысокий шустрый Богдан, Бодя, так он представился. С Бодиной подачи у нас каждый вечер на кухне идут политические споры, подогреваемые украинской водкой и молдавским вином. Сегодня Бодя сцепился с Даней, а Даня и рад, он с задором врывается в эту словесную драку, молодая свежая кровь, щёки его горят.

— За свободу нужно бороться, права не получают — их берут, — решительно заходит Бодя парочкой ёмких лозунгов, — а кто сидит на жопе ровно, тот так и умрёт на коленях.

— Так на жопе или на коленях? Что за альтернативная анатомия? — подкалывает его Даня. Он теперь побрил виски, отчего его скулы и шутки стали казаться ещё острее.

— Не выёбывайся, ты всё прекрасно понял, — отвечает Бодя и подливает себе водки в пластиковый стаканчик, так щедро, что половину проливает на пол, но водки здесь никому не жалко.

Даня закатывает глаза и смотрит в потолок, тщательно собирает слюну, а потом делает вид, будто сплёвывает прямо на пол.

— Ой бля, тоже мне борцы хуевы, посмотрел бы я, как бы вы в Москве поборолись, с нашими-то ментами, никто бы вам не дал тут костры разводить.

— Пошёл ты нахуй! — говорит Бодя.

— Я-то пойду, — продолжает Даня, щурится, щёлочки глаз становятся тонкими и острыми, будто прорезанными лезвием прямо по лицу. — Просто смотри: на Майдане реально ментов валили и жгли. И типа я счас не против того, чтобы валить ментов, их-то, конечно, надо валить при любом удобном случае. Но смотри: ваши валили ментов, и тогда стрелять начали, вот это всё. А у нас на Болотную люди с шариками вышли, хуяриками, мирный, блядь, протест.

— Да хватит уже, — сердито говорит Фил.

Но нет, не хватит. Все напряжённо молчат и смотрят на Даню.

— Так вот, — продолжает Даня. — У меня брат сидит по Болотному делу. Типа на мусора напал. Мой брат! Смешно! Да нихуя не смешно. Он никого и пальцем не тронул, а вы своих реально поджигали, вот тебе, Бодя, и ага!

Бодя красиво держит паузу и Данин злой колючий взгляд, ласково гладит стакан пальцем по ребру и заходит с козырей:

— Твой посидит и вернётся: сколько там ему дали — три годика? А мой добровольцем пошёл в АТО, его, может, завтра по частям пришлют, а у него ребёнок маленький. Я бы тоже пошёл, но маму жалко.

Даня смотрит в потолок и собирает слюну, чтобы ещё раз решительно и по-мужски сплюнуть, но так и не делает этого.

Я не знаю, за кем в этом споре правда.

К концу вечера Даня и Бодя пьют мировую и виснут друг на друге в пьяных объятьях.

— Прости меня, брат.

— Это ты меня прости.

— И так каждый раз, — шепчет мне на ухо Фил. — Как же они заебали своей политотой.

Через полчаса камрады и Даня мирно лежат там же, спящие, сопящие, на полу нашей кухни, вперемешку с окурками и бутылками. Фил заботливо укрывает эту помойку пледом — то ли потому что дома довольно холодно, то ли чтобы глаза его не видели весь этот срам.

С каждым днём попойки становились веселее, помойки на кухне — масштабнее, Даня с Бодей стали лучшими друзьями, и политоту, к радости Фила, больше никто не обсуждал.

Утром меня будят чужие руки, тёплые, сухие, неприятные, пальцы возятся с моими волосами и перебираются под одеяло, на плечо.

Открываю глаза — рядом на корточках сидит Анюта. Смахиваю с себя её руку, будто надоедливое насекомое:

— Чего тебе?

— Ребят арестовали.

— Каких ребят?

— Ну каких? Фила, Даню. Костю. И украинцев.

В общем, их взяли вчера ночью прямо на Красной площади с украинским флагом, когда они шли провожать камрадов на поезд. «Дураки какие, — думаю я про себя, — далось им это ребячество с флагом».

— Аня, что сейчас будет?

— Не паникуй, это административка: посадят на пару суток или штраф дадут — неприятно, но не смертельно.

— А что ещё известно?

— Пока немного, даже не знаю, где их держат, буду пытаться выяснить. Судить всё равно будут не сегодня, выходной же.

— У кого выходной, а у кого рабочий. У меня через полтора часа съёмка, мне надо быть.

— Ну и не отменяй ничего, работай спокойно, я сама разберусь, а как что-то узнаю, напишу тебе.

Домой я возвращаюсь только после десяти. В кухне горит свет, я слышу её голос, монотонный и тяжёлый, как головная боль. Захожу. Все лица мне знакомы: Настя, Ирина, какие-то приятели. Анюта стоит, опираясь о подоконник и скрестив на груди руки. С моим появлением она, кажется, начинает свой рассказ с самого начала:

— В общем, как я и думала, административка, мелкое хулиганство. Матом ругались напротив Кремля. Мы их только к вечеру нашли, сидят в Ебанском отделении, в обезьяннике. Хотя я ещё в обед туда звонила: сказали, что нет у них таких. Что с украинцами, пока непонятно, они там же, ими консульство занимается, я сообщила. Суд послезавтра, едем к девяти. Даша, ты с нами?

В понедельник с утра за нами заезжает Ирина. Оказывается, они с Анютой снова сошлись.

— Тебе там всё равно не дадут снимать во время заседания, — кидает Анюта в мою сторону, пока я сижу на заднем сиденье и ковыряюсь в фотоаппарате.

Коридоры суда тёмные, узкие и прямые, словно тоннели метро, и мы мечемся из одной части в другую, будто поезда, просто ходим туда и обратно и изнываем от скуки и безделья. Наше дело будут рассматривать в десять.

— А, эти бляди всё равно никогда вовремя не начинают, — вздыхает Анюта и идёт курить.

На этот раз она оказалась права: начали в полдвенадцатого, Анюта успела скурить все сигареты и сбегала за новой пачкой. В зале народу на удивление много, вот даже какие-то журналисты, Анюта здоровается и шепчется с ними. Привели ребят. Даня с Филом тут же начали дурачиться и полезли в клетку для обвиняемых, висли на прутьях как обезьяны.

— Э, вам тут цирк что ли? — пристав вяло гоняет их, как мух на дачной кухне в жаркий июльский полдень.

Я обнимаю Костю крепко-крепко, не могу оторваться от него.

— Деушка, вы в суде, ведите себя прилично.

Я веду себя прилично, а Анюта очень по-деловому: раздаёт арестантам рюкзаки и пакеты, доверху набитые едой. Даня бешено разворачивает бутерброд, кидает фольгу на пол, прямо под ноги, жадно кусает, крупные, как снежинки, крошки белого хлеба падают на Данино чёрное пальто, мятое и пыльное; он, весь осунувшийся, с кругами под глазами и своим обычным яростным хищным взглядом, сейчас здорово напоминает бомжа.

Наконец отлипаю от Кости и тяну руку Филу:

— Ну, ты как?

— Да вот не особо, Дашка, — смеётся Фил и обнимает меня. — Как сама?

Заходит адвокат, молодая цепкая женщина по имени Алла, в белой блузке и брючном костюме, такая аккуратная и свежая, кажется, что от неё пахнет стиральным порошком и зубной пастой. Анюта сказала, что её подсуетили родители Дани.

Все начинают рассаживаться по лавкам. Анюта отрывает меня от Кости и тянет за собой, я послушно следую, вот наши места во втором ряду партера. На коленях у меня фотоаппарат, Анюта кивает на него и шепчет мне прямо в ухо:

— Не вздумай.

— Деушка, во время заседания снимать нельзя, — ноет пристав, в его голосе нет угрозы, только лень и скука.

Я молчу и даже не возражаю, ковыряюсь в настройках фотоаппарата.

— Только с разрешения судьи, — продолжает нудеть пристав. — Вы из газеты?

Господи, из какой ещё газеты, почему из газеты, я из мяса, крови, кожи, нервов и терпения — и терпения, и терпения. Терпение!

Заходит судья, женщина средних лет, короткие рыжие волосы слегка завиты и уложены небрежно, живенько так уложены. Я бы никогда не запомнила её лица, я бы узнала её только по этим волосам цвета беличьего хвоста.

— Всем встать, суд идёт! — громогласно объявляет пристав; видно, что слегка ожил.

Мы встаём, отчего по залу проносится шорох.

— Садитесь, — разрешает судья и начинает скороговорку, в которой я различаю лишь отдельные слова. — Слушается…, по делу, …в составе…, секретаря судебного заседания…, лиц, в отношении которых ведётся административный процесс…

Внезапно интонация судьи меняется:

— Так, что там, во втором ряду? Девушка, вы что, не знаете, что нельзя снимать? Я не давала разрешения на съёмку.

Анюта толкает меня локтем в бок, и тут я понимаю, что это было мне.

— Я не снимала! Смотрите, у меня даже фотоаппарат не включён.

— Я вас сейчас из зала попрошу! Фотоаппарат у неё не включён! Из газеты и такая наглая. Пристав, проводите на выход гражданку.

— Но это же нечестно, я не снимала!

— Не спорь, не спорь, иди! — шипит Анюта.

Пристав зло выводит меня в тёмный узкий длинный коридор-тоннель, он держит меня под локоть, слишком сильно сжимает мою руку, ту самую, в которой когда-то была пуля. Потом, через пару дней, я обнаружу у себя синяк на этой руке и с трудом вспомню, откуда он.

— Я же вам говорил, нельзя снимать. Вы из газеты что ли? — говорит пристав уже совсем без злости, как-то обречённо и устало.

— Да, я из газеты.

— Из какой?

— «Искра».

— А что, есть такая газета?

— Есть. Может, у вас сигарета будет?

Пристав достаёт из заднего кармана пачку и протягивает мне.

— Что же вас в вашей газете не предупредили… Теперь влетит, наверное, от начальства?

— Влетит, конечно, — киваю я и направляюсь к выходу.

Я сажусь на ступеньки и тереблю сигарету пальцами, не знаю, зачем я вообще её попросила, я же не курю, даже при всём желании закурить сейчас — у меня это вряд ли получится: нет ни спичек, ни зажигалки, ни божьей искры.

Где-то через час выходят Анюта и Ирина.

— А, вот ты где! Думали, ты домой ушла.

— Ну что?

— Всем по пятнадцать.

По пятнадцать суток. Две недели и один день. Две недели без Кости. Две недели под одной крышей с ней.

Я снова в машине, на заднем сиденье, снова делаю вид, что занята фотоаппаратом, чтобы оправдать неловкую, но такую естественную тишину.

— Ты не напрягайся, — говорит мне Анюта. — Передачами я займусь сама. Учись, работай — или что там у тебя. Ничего страшного, посидят, дураки такие, в следующий раз будут думать головой.

Последняя фраза заставляет меня улыбнуться, я силой пытаюсь удержать разъезжающиеся в стороны щёки.

Анюта действительно своё дело знает — каждое утро они с Ириной отвозят передачи. Конфеты должны быть без обёрток, колбаса — нарезанной, тёплых носков и воды много не бывает, сигареты — строго без фильтра, передавать их нужно даже некурящим — не пропадут.

Анюта пишет Косте длинные письма, почерк у неё мелкий, птичий, буковка к буковке, но неразборчивый — сколько бы я ни пыталась подсмотреть из-за плеча, так и не удалось: глаза выхватывают отдельные буквы, но не слова. О чём она ему пишет каждый день по десять страниц?

Я тоже пишу письма. «Привет, Фил. Как дела? Глупый, наверное, вопрос. У меня никаких новостей, из солидарности с тобой стараюсь не есть мясо, много работаю, мало сплю (лучше бы наоборот)». «Костя, родной, без тебя эта весна какая-то тусклая и ненужная, вся эта жизнь какая-то тусклая и ненужная. Не помню даже, что делала вчера, помню только, что тебя ждала». «Даня, привет! Надеюсь, тебе там весело сидится, дома ждёт тебя вино — и все мы тоже ждём».

Эти письма передадут им потом, за день до выхода, и то, кажется, не все.

Первая неделя тянется невозможно долго, будто я сама сижу в тюрьме. Анюту я вижу только по вечерам на кухне, она заботится обо мне, словно ненароком, мимоходом, заодно. Каждый вечер встречает меня ужином, накладывает его щедрой порцией в тарелку и молча уходит к себе, разговоры не разговаривает, в душу не лезет. Наше сосуществование, так пугавшее меня, оказалось очень спокойным и даже в чём-то приятным.

Когда дней ожидания остаётся меньше половины, время замедляется сильнее, а однообразие и повторяемость происходящего убеждает меня в том, что никакого времени и вовсе нет. Поэтому однажды я решаюсь нарушить его привычный ход и покупаю возле дома шаурму для всех нас.

— Ну ты даёшь, — смеётся Анюта, пока я разворачиваю тугие свёртки, закрученные в щедрые слои фольги, будто контрабанда. — Фила нет всего пару дней, а тут уже такие порядки. Смена власти!

— Мы же ничего ему не скажем?

— Да ну, брось — я могила! — отвечает Анюта и протягивает мне руку, а я смущённо пожимаю её.

Это был наш первый заговор. Мы зовём Настю, она шуточно клянётся, что не выдаст нас Филу, и мы съедаем шаурму прямо тут, стоя на кухне, по моим рукам течёт кетчуп, Анюта шутит, что я по локоть в крови и видели бы это наши мальчики.

Наших мальчиков освобождают рано утром, звонок с незнакомого номера, Анюта забрала их на машине, я проснулась — и вот он уже передо мной, щёки такие впалые, выпуклые скулы, серые, будто прочерченные простым карандашом, лицо заострённое, как после больницы, он очень похудел, но всё равно такой красивый.

Я ногтями сцарапываю с его спины свитер, майку, а он мне шепчет, что до сих пор не может согреться, через минуту мы стоим под душем и я глажу его спину.

— Расскажи, как ты там все эти дни.

— Не знаю, не помню. Неважно.

Целый день молчит, смотрит, не отпускает мою руку, а мне, слава богу, никуда не нужно.

Фил, напротив, стал невыносимо болтливым, постоянно ищет повод поговорить, сыплет новыми вопросами, не дожидаясь ответов на предыдущие.

— Где полотенце? Как погода? Какие планы на вечер? Вы же не ели тут мясо, пока меня не было?

— Не, только шаурму разок, — отвечает Анюта настолько невозмутимым голосом, что Фил решает, что это шутка.

Пока мы с Костей валяемся в кровати, я слышу, как Фил с Анютой болтают на кухне, звенят посудой, всё в один момент стало как раньше.

— Фил, расскажи, как сидел.

— Ну как-как? Хуёво. В камере холодно, надеваешь на себя все шмотки и спишь, но спать долго не получается. Всё время хотелось есть. Прочитал восемь книжек. Пиздили меня только при задержании, как обычно, они же не шарят, для них мы все боны. Со мной в камере узбек сидел. Да не, в целом всё нормально.

День растягивается, оплывает, липнет, словно забытый на солнце пластилин, время то уходит, отливает от него, как кровь от лица, то возвращается, ускоряется и бежит прямо на нас — вот уже и вечер. Никому никуда не нужно, все здесь, дома. Ближе к девяти приходит Даня, в белой отглаженной, как будто праздничной, рубашке, которая через пять минут превращается в смятый лист бумаги с кляксой от вина. Завтра всё будет иначе. Завтра Фил узнает, что его уволили. Завтра у Дани начнутся проблемы в универе.

Фил съезжает от нас внезапно, в середине апреля, но неожиданным это оказывается только для меня: все всё уже давно знали. Я просто возвращаюсь вечером домой, а его больше нет.

— Он теперь у Дани живёт, в Ебенёво, — сообщает Анюта. Никаких подробностей.

— Что за хуйня? — набираю я одной рукой в мессенджере, а другой гоняю в дырявом кармане монетки. Таксист попался молчаливый — моё везение. Телефон исправляет «хуйню» на «художника», я замечаю это только после того, как отправляю сообщение.

— Какой художник? — Фил стоит на пороге своего нового дома и растерянно смотрит на меня. — Я не понял, ты ко мне за живопись потереть приехала?

— Что, говорю, за хуйня? Почему уехал? Почему мне ничего не сказал?

— Потому что надо с Даней побыть, у него сейчас дерьмовый период в жизни. Не сказал, чтобы не расстраиваться и не устраивать все эти проводы-прощания. Ты есть-то будешь? Ужин как раз готов.

Я висну на его шее.

— Ну, дурная, я скоро вернусь. Правда, так надо.

В общем, Фила мы теперь видим только по православным праздникам.

— Христос Воскресе, вечер в хату! — вваливается он и радостным щенком кидается к нам. — Эй, Костик, давай яйцами биться! Где ваши куличи, друзья?

Фил достаёт из рюкзака пакет, в нём смятая булка.

— Ладно, так и знал, что у вас нихуя не будет, поэтому принёс вам веганский кулич, — ржёт он. — Да не смейтесь вы, реально веганский. Шах и мат, атеисты!

— Лучше бы принёс веганские яйца, — говорит Анюта.

— Они всегда при мне.

Иногда Фил по старой памяти приходит ко мне в проявочную:

— Ну что, наснимала чего-нибудь для проекта?

— Ни-че-го.

— Дарья Андреевна, расскажите с самого начала, чётко, по порядку — что произошло вечером четвёртого июня.

— Мы встретились с Филом…

— С гражданином Бажко.

— Его фамилия Бажко? Да, с гражданином Бажко. Мы встретились около семи часов недалеко от станции метро «Белорусский вокзал», доехали до «Киевской», пересели на синюю ветку, потом…

— Это можно опустить. Начните с того момента, когда вы вышли из клуба после концерта.

— Мы вышли из клуба — я, Фил, то есть гражданин Бажко, и Аким… гражданин Акимов.

— Убитый.

— Я, Фил и гражданин убитый, только тогда он ещё был живой. С нами было несколько человек, я не знаю их имён. Вернее, знаю, но не помню. Меня с ними познакомил гражданин Бажко несколькими часами ранее.

— В котором часу вы вышли из клуба?

— В начале двенадцатого, я точно не помню. Уже горели фонари. Мы направились в сторону метро. По дороге увидели магазин, я, Бажко и Акимов остались на улице, а остальные зашли за выпивкой и сигаретами. Через пару минут к нам подошёл незнакомый человек, я не сразу поняла, что было у него в руках, только позже я рассмотрела пистолет. Я услышала выстрел, упала, Фил тоже, я, в общем-то, упала из-за него, это он потянул меня вниз.

— Можете описать человека, который стрелял?

— Я его не рассмотрела. Обычный, среднего роста, не худой и не толстый, короткие волосы, чёрная одежда.

— Никаких особых примет не запомнили?

— Нет. Зато я запомнила лицо Фила, никогда не забуду его лицо.

— Что было дальше?

— Почти сразу я услышала второй выстрел. Когда пришла в себя, поднялась и бросилась к Филу, он лежал на земле рядом со мной, а стрелявший уже ушёл, я не знаю, почему он не стал нас убивать, мы же свидетели.

— Скажите, Дарья Андреевна, как по-вашему: звук выстрела похож на звук щёлкающего затвора в фотоаппарате? Вам не кажется, что когда вы снимаете, то как будто стреляете в человека?

— Вы серьёзно?

— Думаете, я тут шутки шучу? Хотите написать чистосердечное признание? По статье 61 У-Ка эРэФ это будет учтено в качестве смягчающего обстоятельства при вынесении приговора. Эй, Хаметов, принеси ручку и бумагу.

— Но мне не в чем признаваться, господин следователь, я ничего не сделала.

— Вы действительно ничего не сделали. За семь месяцев — ни одного достойного кадра.

— Почему мы вообще об этом говорим?

— Потому что в этом кабинете вопросы задаю я. Так привыкли к крови, что сердце требует войны? Но и настоящей войны вы не видели, вы её боитесь. Поэтому гражданин Харченко снимает на Донбассе, а вы сидите тут, в Москве.

— Я не боюсь войны, я уже видела смерть.

— Видели смерть? Расскажите.

— При мне на Майдане застрелили человека.

— Ну хотя бы его фамилию вы знаете?

— Знаю. О нём много писали, но это не имеет отношения к делу.

— Хорошо, по делу. Как давно вы знакомы с гражданином Бажко?

— Полгода.

— В каких вы состоите отношениях?

— Он мой друг.

— Значит, в приятельских.

— Нет, господин следователь, он мой друг, он мой лучший друг.

— Ваш лучший друг? За полгода успели сдружиться? Так близко, что его фамилию вы узнали десять минут назад, от меня, в этом кабинете? Что вы вообще знаете об этом человеке?

— Что этот человек мне очень дорог.

— А знаете, что в переводе с латыни означает «фамилия»?

— Нет, господин следователь.

— «Фамилия», Дарья Андреевна, означает «семья».

Анюта не смотрит на меня, Анюта делает своё дело. А я не свожу с неё глаз, не могу оторваться. Кажется, теперь я не могу её ненавидеть, не могу её полюбить, нет, но и ненавидеть её у меня больше не получается.

— Аня.

— А?

— Спасибо.

— За что?

— За ужин. Было очень вкусно.

— Да ладно, готовка не мой конёк, — мягко говорит она в ответ и, кажется, немного смущается.

— Аня, можно я поснимаю тебя с детьми?

— Для твоего проекта?

— Да, для проекта.

— Конечно, без проблем.

И я снимаю её на следующий же день.

Она очень спокойная. Страшно спокойная, сильная, вся её жизнь какая-то ужасная, кровавая, а она стоит крепко на своих мощных ногах. Она всегда будет здесь стоять.

Я думаю о том, что всё это время вела себя глупо, как мелкий щенок, который проверяет своих хозяев, задирает их, кусает их пальцы.

Она садится лицом к окну, за спиной пустая комната, за её левым плечом стоит Настя, на руках у Анюты Кроха, из открытого окна дует ветер, на штативе плёночная камера. Лицо у Ани как у Мадонны Рафаэля. Спокойное лицо, ровное, как водная гладь, лишь лёгкая рябь улыбки, едва заметная. У неё глаза прозрачней, чем стекло открытого окна. Между нами тихий тёплый неосязаемый июльский воздух.

Через два дня после моего отъезда в Москве начались уличные протесты. Они повторялись каждый день, и каждый день был яростнее, масштабнее предыдущего. Поначалу всё обходилось без кровавых жертв, просто кого-то арестовывали, кого-то выдёргивали из толпы, но на следующий день туда приходили другие, и с каждым разом их было всё больше и больше.

Через две недели я вернулась в Москву, чтобы видеть происходящее, я вернулась в Москву, чтобы снимать происходящее, я вернулась в Москву, чтобы участвовать в происходящем. Я видела, я снимала, я участвовала.

Там были почти все наши. Харченко приехал из Донбасса. Чащин бегал везде, везде успевал. Как будто туда запустили сразу несколько Чащиных. С одним из них мы снимали с общей точки. Дарья, а я знал, что встречу вас здесь, блядь, а теперь нам всем надо валить отсюда.

Анюта была восьмой по счёту. Восьмой, кого убили снайперской пулей, аккуратно, прямо в сердце. Кажется, пол-Москвы было на её похоронах.

Я тоже была на кладбище, я видела Костю, он плакал совершенно как ребёнок, я не стала подходить к нему, не хотела его тревожить.

А вот Фила я тогда так и не встретила. Он, говорят, поначалу не участвовал во всём этом, у него безупречная и выверенная политическая позиция. Уже после смерти Анюты он присоединился к протестам. Но я узнала об этом потом, через полгода, когда мы случайно встретились с ним в новой стране. А ещё через год мы поженились, и я любила его до самой смерти.

Я больше никогда не видела Костю, говорят, он с детьми уехал к своим в Германию.

Убийцу Акима нашли через полтора года, в Украине, — старый знакомый, один из тех, кто забил насмерть Пашку. Судебное разбирательство длилось больше года, ему дали двадцать пять лет по совокупности приговоров.

Ещё через год я получила стипендию в Швеции и поехала туда учиться, а Чащин занял второе место на World Press Photo.

Через восемь лет государство Российская Федерация прекратило своё существование.

А ещё через десять лет всё это потеряло всякий смысл.

Но это неважно. Важно лишь то, что мои фотографии понадобились. Мои фотографии понадобились всему миру. Снятый мной портрет убитой активистки протестного движения оказался на обложках газет. Моё фото снова на первой полосе. Чащин оказался неправ.

В переходе пахнет гарью, нет, не мясом, а, слава богу, просто палёной резиной, плавленой пластмассой и костром — никак не могу найти этому объяснения. Сегодня вся Москва горит, мы жжём, как внезапно кричит кто-то в толпе.

Я не очень помню, что тогда случилось. Мы были в голове колонны, нас быстро сжали в кольцо, а я с самого краю, значит, у меня по животу проходит странгуляционная борозда.

Фил, говорят, написал мне письмо, по старинке, на бумаге, я же везде его заблочила, он пришёл к Митяю и отдал ему: пожалуйста, передай Даше, это очень важно. Митя, тебе же сказали — это очень важно, почему ты не передал?

«Ты всё время говорила, что я честный, а я как лживая свинья и сам себе противен, я просто искал слова, я просто искал момент, я просто не хотел, чтобы тебе было больно».

Я больше не знаю, где я, я не знаю, почему я лежу, я не знаю, почему я не могу подняться. Я не знаю, что произошло, я просто споткнулась, и теперь у меня не получается встать. Рядом со мной вдруг знакомое лицо. Даня! Даня. Он в каком-то странном пальто, он похож одновременно на чекиста и эксгибициониста. Он наклоняется ко мне.

Блядь, блядь — звенит со всех сторон, будто бьют стёкла. А нет, кажется, где-то действительно бьют стёкла.

— Даня! — кричу я, но получается лишь хрип.

— Молчи, не трать силы, потерпи, — шепчет он мне.

— Да пусть говорит, сейчас в этом больше смысла, — тихо произносит чей-то незнакомый голос.

И я говорю. Я говорю. Никто не заставит меня молчать.

— Даня, Даня, передай Филу… Нет, послушай, передай маме, передай моей маме, она живёт в Минске, съезди в Минск, найди её и передай. Улица, улица Иррациональная?.. Нет, подожди, наверное, Интернациональная. Нет, не то, не то. Улица Революционная, да! Улица Революционная. Представляешь, Даня, я живу на улице Революционной! Даня, я не помню номер дома, почему-то я не помню номер дома, но она совсем маленькая, эта улица, она короткая, обойди все дома, все подъезды, все квартиры, найди там мою маму, пожалуйста, скажи моей маме — нет, отдай меня моей маме, Даня.

Из меня льёт кровь, как из разбитой винной бутылки, я не понимаю, откуда именно, ещё полчаса назад я была наполовину полной, но совсем скоро стану наполовину пустой.

И мы сгораем, и мы становимся пеплом, и ветер гоняет нас по городу, городу, который поглотил меня, городу, который проглотил меня, городу, который переварил меня, городу, который меня пережарил, и ветер поёт в водосточных трубах, но это не какой-нибудь ветер перемен, это революция, она поела нас, она поела нами, и она поёт нами, пока вы пишете наши имена на бутылках с коктейлем Молотова.

Меня звали Дарья Обуховская, по буквам — О-бу-хов-ска-я. Запишите правильно. Я и есть революция.

Редактор Татьяна Светашёва

Компьютерный дизайн, вёрстка Юлии Ларьяновой

Дизайн обложки Аллы Пигальской

Корректор Анастасия Антимоник