До Турецкой войны Петр Анисимович был крестьянином. Под Плевной ему выбило глаз, и когда он лежал в лазарете, ему предложили выучиться на фельдшера.

В Павловский Посад Петр Анисимович вернулся человеком уважаемым. Собственный его глаз был огромный, голубой, ничуть не потускневший из-за отсутствия второго, потому что сам Петр Анисимович был человеком красивым, богатырского сложения и мягкого нрава.

Петр Анисимович без спешки выбирал себе жену, но женихался недолго. Даша для приличия закапризничала – вроде не хотела за «кривого», но Петр Анисимович пригрозил, что уйдет в монастырь, и свадьба состоялась.

Нехорошо он себя вел только в редкий перепой, что потом переживал и винился перед женой, женщиной под стать ему – доброй и покладистой. Жену свою Петр Анисимович уважал и ценил. Советовался с ней. По утрам, когда дети еще спали, жена ставила самовар и они пили чай вдвоем, неспешно обсуждая домашние дела. В этот час ребятишкам запрещалось пробегать по комнате даже по нужде.

Работать Петр Анисимович поступил в психиатрическое отделение городской больницы, где кроме обычных фельдшерских знаний требовались сила, храбрость и, самое главное, умение не забывать, что здоровые с виду сумасшедшие на самом деле люди больные, большей частью неизлечимые.

Хотя денег в доме с нарождением детей становилось все меньше, прокорм, слава богу, был: вольнопрактикующий лекарь Павловского Посада Григорий Моисеевич, понимая, что Петр Анисимович человек казенный – на жалованье, посылал к фельдшеру своих несложных больных.

Егор родился у фельдшера последним, пятым, и помельче предыдущих. В павловопосадском реальном училище Егор занимался прилежно, но недотянул отец обучение младшего сына. Сочувствуя бедности одноглазого фельдшера и принимая во внимание красивый почерк мальчика, директор училища помог Егору Петрову Степанову поступить на службу в Павловопосадское отделение Русско-французского акционерного общества хлопчатобумажной мануфактуры учеником конторщика.

Насмотревшись на запои отца, которые со временем участились, Егор, для благозвучия – Георгий, вина не употреблял вовсе и вскоре обзавелся шляпой-канотье, белым чесучовым костюмом, как у коллег, немецким велосипедом на красных шинах с гуттаперчевым мяукающим рожком и очками для солидности.

Со своей будущей женой Липочкой Георгий познакомился в 1916 году в Москве, прибыв туда занять предложенную ему должность конторщика на Кабельном заводе.

Липа, или, как было написано в ее студенческом билете, «госпожа Бадрецова Олимпиада Михайловна», заканчивала второй курс на математическом факультете Высших женских курсов Герье.

Липу в Москву на учение отец ее, ткацкий мастер Михаил Семеныч, собирал собственноручно. Не доверяя жене – Липиной мачехе, перепроверял баулы, записывал, что есть, что надо будет. Комнату снял дочери в Москве по первому разряду, на полном пансионе. Только учись. И хозяйке велел еженедельно отписывать за отдельную плату наблюдения: как Липа учится.

Училась Липа прилежно, первый раз жалоба пришла через год: курит.

– Зачем же ты, Липа, куришь? – строго спросил Михаил Семеныч, срочно прибывший в Москву. Был он старовер и курение почитал большим грехом.

– У нас, папаша, медички живут в квартире, – бойко затараторила дочь, – они на мертвых телах обучаются в анатомическом театре. От мертвых тел запах. От запаха мы и курим.

Ответом дочери Михаил Семеныч удовлетворился и, успокоившись, отбыл домой в город Иваново.

Второй раз Михаил Семеныч примчался в Москву, прослышав про Георгия, но, узнав, что жених Липы вероисповедания старообрядческого и должность занимает благопристойную, против свадьбы не возражал.

На свадьбе он, выяснив предварительно, что Георгий глазами не страдает, снял с зятя мешающие серьезному разговору очки без диоптрий, сунул их тому в нагрудный кармашек, замяв внутрь жениховский платочек, пригнул к себе напомаженную голову зятя, несколько оторопевшего от такой вольности, и произнес, но не тихо, как того предполагала ситуация, а громко и размеренно, чтобы все хорошо слышали:

– Я, Георгий, богат – не скажу, но хуже других не жил и вам хуже себя жить не позволю. Главное – по-людски живите, без трепыханья, без дерганья. Буду помогать. – Потом долго в упор, чуть морщась, разглядывал Георгия и закончил: – А усишки-то сброй… А то выпустил… Не к лицу.

Эмансипированная тремя с половиной курсами Герье, Липа не захотела расстаться со своей девичьей фамилией; покладистый же, в отца, Георгий во избежание склоки присоединил спереди к своей фамилии женину девичью. Получилось Бадрецов-Степанов. Но бухгалтерскую документацию подписывал только второй половиной новой фамилии – своей собственной – Степанов.

В тридцатом году в квартиру Бадрецовых-Степановых пришел комендант и заявил, что так дело не пойдет: шестьдесят семь метров на четверых (Груша не в счет) – по нынешним временам слишком жирно. Пожелтевшее удостоверение Георгия в том, что он «…выполняя ответственную работу на дому, имеет право на дополнительную площадь в размере 20 квадратных аршин», не произвело на коменданта впечатления. Липа кинулась искать обмен, пока не уплотнили. Переехали утром, после ухода соседей на службу, без лишних глаз, и еле успели. Когда взопревший комендант прибежал прекратить самоуправство, было уже поздно: последний ломовик, груженный скарбом, с Грушей, успокаивающей на коленях кота, зашитого в наволочку, выезжал из Пестовского.

Новый дом в Басманном был задуман как студенческое общежитие: шесть этажей – шесть длинных коридоров – один над другим. По обе стороны коридора маленькие квартирки, в каждой уборная и безоконная трехметровая кухня. В конце и в начале коридора – огромные балконы, планируемые для коллективного отдыха, но используемые для сушки белья. Задуман дом был в начале нэпа, выстроен – в конце и заселен не студентами, а обыкновенными семьями.

На двухкомнатную квартирку в двадцать пять метров на четвертом этаже этого дома Липа и выменяла две царские комнаты в Пестовском с мраморным камином и каменной женщиной на балконе. Из всей родни Липа теперь единственная имела отдельную квартиру с телефоном, чем очень гордилась.

Поскольку осуществить Липину мечту отдать Люсю в немецкую школу не удалось – принимали только детей рабочих, – Люся училась в обыкновенной школе, а немецким занималась у фрау Циммер на улице Карла Маркса. А в Клубе железнодорожников на Новорязанской она училась художественному свисту.

Никаких напастей не было до тех пор, пока Аня не заболела дифтеритом. Дифтерит осложнился параличом, и ополоумевшей от ужаса Липе сказали, что раз девочка умирает, пусть умрет дома. Аню протерли спиртом и выписали из больницы.

Три месяца Липу мотало в полудреме на табуретке возле кроватки дочери, специально на табуретке, потому что со стула можно и не упасть, если заснешь. Днем же Липа работала старшим экономистом на Метрострое. Подключить Георгия к ночным дежурствам ей даже не приходило в голову, впрочем, и ему – тоже. По вечерам он учился на Высших счетно-экономических курсах и работал уже бухгалтером.

Аня выздоровела. Но Липа, похудев на восемнадцать килограммов, сама заболела чем-то непонятным. В конце концов выяснилось, что в голове у нее образовалась опухоль, врач говорил – от переутомления.

Липа сначала полечилась, потом бросила это бессмысленное занятие и начала сосредоточенно готовиться к смерти. В семье последнее время никто не умирал, если не считать Петра Анисимовича, тихо скончавшегося в Рязани у старшей дочери, и поэтому Липа, оказавшись первой кандидаткой на тот свет, старалась подготовиться как можно обстоятельней. Главное – дети. Дочери.

Аня завещалась Марье, потому что младшую племянницу Марья любила, а Люсю недолюбливала. Была и вторая причина: Марья, мобилизованная в счет «тысячи», окончила Сельскохозяйственный институт и работала в Курской области директором совхоза, а деревенский образ жизни полезнее для восстановления здоровья Анечки, нежели городской.

Люся оставалась у Георгия, хотя спокойнее Липе было бы знать, что старшая дочь перейдет на воспитание к брату Роману.

Хоронить Липа велела себя в голубой шелковой кофточке, под цвет глаз, и обязательно не забыть хрустальную брошь. Похороны чтобы были скромные – в долги не влезать.

В старой, рассыпающейся записной книжке – по ней Липа прощалась с людьми, помогавшими ей в жизни, – она углядела почти стершийся карандашный телефон профессора Кисельмана, у которого лечилась, будучи курсисткой, и решила позвонить, просто так – отвести душу. Кисельман был жив, говорил бодро и пригласил Липу показаться ему. «Сколько мне осталось жить?» – спокойно спросила Липа профессора после осмотра. Кисельман отвечать на глупые вопросы не стал.

– Такие вещи в мозгу растут не у всякого, – со значением сказал он. – Я назначу вам очень серьезную дозу рентгена, от которого ваша опухоль должна рассосаться. Только волосы на затылке будут не так густо расти, как хотелось бы.

– Как?! – всполошилась Липа. – Что значит «не так густо»? Облысею? Благодарю вас. Зачем же это – лысая?..

– Мадам! – вскричал профессор. – Жить хотите?!

– Жить? – тупо переспросила Липа. – Затрудняюсь вам даже ответить. Лысая?..

На четвертом сеансе она почувствовала себя лучше, а еще через две недели стала прибавлять в весе. Скоро она забыла, что собиралась умирать. Кисельман денег не взял, объяснив, что расплатиться за спасение жизни никаких денег у нее не хватит. От смертельного рентгена у Липы на короткое время вылезли волосы на затылке, потом отросли, но очень жидкие, и было смешно смотреть, как она по привычке поводит запрокинутой назад головой, распуская по спине несуществующую теперь волосяную тяжесть.

Хрустальную брошь стала надевать Люся на занятия художественным свистом.

Ночью из Иванова позвонил Михаил Семеныч и, плача, сообщил, что совсем болен, Шурка его бьет…

Липа сразу же, ночью, понеслась на вокзал.

…Отец лежал один, грязный, не в себе. Дом был пустой, даже кадки с пальмой, куда Роман в детстве выливал из озорства горшок, и той не было. Липа не стала ничего выяснять, собрала в чемодан, что осталось, и на следующий день вдвоем с возчиком на стуле втащила отца на четвертый этаж – лифт в Басманном, как всегда, не работал.

В Москве отец захулиганил. Во-первых, запретил называть последнюю свою жену, теперь уже бывшую, Шуркой.

– Она мне – не так себе!.. Она мне жена венчанная!.. Александра Васильевна! И всё тут! – Он стукнул слабой рукой по постели, выбив из одеяла легкую прозрачную пыль. – Груше велеть вытрясти.

Липа послушно кивнула и в конце кивка уперлась взглядом в отцову руку. Ладонь была широкая, короткопалая, с тупыми ногтями. Липа смотрела на свою руку: такая же, одна порода.

Отец полежал несколько секунд без слов, отошел от гнева и снова зашевелился.

– Икону – туда, – он вяло ткнул пальцем в угол, где висела подвенечная фотография Липы с мужем. – Тех снять!

– Это ж мы с Георгием, свадьба…

– Тогда перевесить…

– В комнате икону держать не буду! – заупрямилась Липа. – Люся – комсомолка, Аня – пионерка, Роман – член партии! Хочешь – на кухню?

Отец, насупившись, промолчал – согласился.

– «Устав» сюда! – пробурчал он.

– Ты же не видишь ничего, – тихо огрызнулась Липа.

– Не твое дело. И кури меньше, пахнет мне. «Устав»!..

Липа полезла под кровать за чемоданом. Достала старинную книгу в кожаном тисненом переплете с бронзовыми застежками.

– И образцы, – пробурчал отец.

– Раскомандовался!.. – Липа опять заковырялась в чемодане.

Она положила на постель толстенный альбом с образцами – кусочками тканей, рисунки и выделку которых отец сочинял всю жизнь.

Старик установил альбом с образцами у себя на груди, раскрыл его наугад и сквозь лупу посмотрел на яркие тряпочки. Подвигал лупой от себя, к себе, вправо, влево и закрыл альбом:

– Не вижу ни хрена! Спрячь.

Липа уложила образцы снова в чемодан, потянулась было за «Уставом», но отец отпихнул ее руку. Она застегнула чемодан, с визгом по линолеуму задвинула его под кровать и встала с пола, отряхивая колени.

Отец лежал лицом к стене.

– Шифоньер боком разверни, – не оборачиваясь, сказал он. – Для глаз спокойнее…

Липа ухватилась за край платяного шкафа и с грохотом повернула его, но неудачно: дверками вплотную к отцову спанью.

– Неверно поставила, – сказал Михаил Семеныч в стену. – Больше не тревожь, вечером Георгий придет – разворотите.

В квартиру постучали.

– Марусенька!.. – опешила Липа. – Почему стучишь – звонок ведь?.. Входи, милая…

– Живой? – задохнувшимся голосом спросила Марья.

– Господи! – всплеснула Липа руками. – Конечно, живой, какой же! Раздевайся…

– Посижу, – Марья плечом отпихнула Липу, пытавшуюся снять с нее шубу, и тяжело опустилась на табуретку. – Думала, не успею…

Она похлопала себя по бокам. Липа протянула сестре «Беломор», но Марья отвела ее руку и нашла все-таки свой «Казбек», покрутила папиросу в пальцах.

– Георгий позвонил – я все бросила… У меня завтра доклад на бюро…

– Господи боже мой! – Липа всплеснула руками. – Это все Жоржик! Я ему категорически запретила звонить тебе…

– Догадалась! – Марья гневно выдохнула дым. – Отец помирает, а мне – не знать!.. Рассказывай.

Липа села возле сестры, вздохнула…

– …Значит, всё Шурка выгребла? – усмехнулась Марья, выпуская с шумом дым из ноздрей. – И пальму?

– Ее тоже, конечно, понять можно, – забормотала Липа, – ходила за ним десять лет, за стариком…

– Ли-па! – Марья так посмотрела на сестру, что та запнулась. – Чего несешь!.. Какой старик? Какие десять лет!.. Он на пенсии-то с прошлого года…

– Да я к тому, что ничего, Марусенька, слава богу, живой…

– Морду бить поеду! – решительно сказала Марья. – Чаю попью и поеду. Посажу, заразу!

– Да ты что! – Липа схватилась за голову. – Маруся, я тебя умоляю!..

– Ладно!.. Не ной… Подумаю. – Марья кивнула на дверь: – Как он сейчас?

– Уснул. Утром был профессор…

– Который? – строго перебила ее Марья.

– Вяткин, он сказал, что…

– Почему не Кисельман?

– Кисельман умер, Марусенька, – виновато заспешила Липа. – Да все обошлось. Я думала – удар, а оказалось, ничего страшного…

– Лекарства?

– Все есть, не беспокойся, пожалуйста.

– Ну ладно. – Марья замяла папиросу о спичечный коробок, положила окурок на сундук и встала. – Раздеться ведь надо. Ну здравствуй, Липочка. Господи боже мой!..

Сестры обнялись и, как всегда при встрече, всплакнули…

Марья вытерла платком глаза и высморкалась.

– Не озорует еще? Ты, Липа, смотри, если блажить начнет, я его к себе заберу в совхоз.

– Да не беспокойся, ради бога, Марусенька, все хорошо будет.

– Значит… мне позвонить к себе надо, насчет бюро. – Марья взяла трубку телефона. – И еще что-то хотела сказать, из башки вылетело… Але, але… Не отвечают… Я тебе денег привезла, не забыть бы…

Липа заотнекивалась, но Марья протянула ей сумку, чтобы та сама взяла в кошельке, и сделала командирское лицо. – Але, але, барышня, мне Поныри надо, Курской области…

– Чайку? – спросила Липа Марью, после того как та повесила трубку. – Устаешь, Марусенька?

– Не говори, Липа. С ног валюсь. Бегаю-бегаю, ору-ору, а толку? Какой я директор?! Я ведь баба городская. Конечно, партии видней, но… – Марья коротким резким жестом показала, что с этой темой – все. – В сумках посмотри, взяла, что под рукой было…

Липа, охая, заковырялась в сумках. Чай сели пить в маленькой комнате. Ехать обратно Марья Михайловна решила утром – на бюро все равно не успеет, так хоть выспится в кой-то веки. На отца Марья взглянуть забыла. Жив и жив, слава богу. Бить морду Шурке Марья раздумала.

За Михаилом Семенычем закрепили Липину с Георгием кровать, хотя у окна была другая, односпальная, – для Романа, если заночевывал. А оставался он часто, хотя и получил недавно собственную жилплощадь; Липа, сама никакой поздноты не боявшаяся, каждый раз умоляла брата поздно к себе не возвращаться: как-никак Фили – окраина.

Теперь отец лежал, утопленный в перине, за шифоньером на двухспальной кровати, а у окна возле комода жались на узкой койке Липа с Георгием. Георгий начал было ворчать: почему, мол, так, не по-людски, но Липа его тут же осадила: критиковать отца и все связанное с ним никому, кроме родственников по их линии, не дозволялось.

Но было действительно тесно, и потому, когда Георгий в очередной раз начал ворчать, Липа выдернула из-под него второй матрац и улеглась на полу. В таком расположении, удобном для всех, и стали жить: отец за шифоньером, Георгий у окна, Липа на полу, кот у Липы в ногах; в маленькой комнате дочери и Груша.

Роман приходил каждый вечер. И обязательно совал Липе деньги. Деньги Липа сначала брала, а потом наотрез отказалась, разрешив брату иногда приносить продукты.

Просто лежать и болеть Михаилу Семенычу было неинтересно, и по мере выздоровления он становился все невыносимей.

– Блажит? – спрашивал Роман.

– Озорует, – вздыхала Груша. – Рыбу просил. Вчера щуку купила, они говорят: «Ту-у-хлая», а она его – ать – хвостом по носу…

Роман засмеялся, Люся тоже прыснула, но Липа, поджав губы, строго взглянула на брата, в смехе которого проявилась непочтительность к отцу.

– Люся! Иди учить уроки. Тройку за сочинение получила! Форменное безобразие. И тема-то какая хорошая: «За что враги убили Кирова?» Что тут сложного? Сергея Мироновича убили… потому что… в связи…

– Чего это ты меня как маленькую? – Люся недовольно фыркнула, но все-таки ушла.

Разложила на письменном столе тетради и учебники, немного выдвинула ящик и сунула туда раскрытый томик Мопассана.

– Отец вырос на Волге и привык к свежей рыбе, – подождав, когда дочь закроет за собой дверь, громко и с нажимом на слове «свежей» сказала Липа, – а твоя щука затхлая, пахнет тиной!..

– Вырос он, прямо скажем, не на Волге, а в казарме текстильной фабрики, ну да неважно, – Роман улыбнулся. – Хулиганит, значит, помалу?.. Я его к себе возьму.

– Да ты что, Ромочка! Да пусть себе, господи, велика беда!.. – залепетала Липа. – Скучно ему. Так – так так, чего ж теперь.

А Михаил Семеныч тем временем захулиганил уже по-крупному.

Он захотел жениться. В пятый раз.

Позвал Липу, сел в постели и заявил, что – все, надо жениться. Больше так нельзя.

Липа внимательно посмотрела на него: нет, не тронулся, соображает, и речь чистая.

– Скоро подымусь – и сватать будем, – подытожил отец свое сообщение.

Груша ойкнула, чуть не выронив кастрюлю.

– Михаил Семеныч любит женщин, – строго сказала Липа, выгоняя взглядом домработницу из комнаты. Та послушно вышла. Липа закрыла за ней дверь поплотнее. – Куда же тебе еще жениться? Семьдесят лет. У тебя ж удар почти, а ты жениться… – Насчет «удара» Липа перебарщивала, желая возбудить в отце испуг.

Отец лежал молча, прикрыв глаза, чтобы не видеть дочь и не волноваться без толку.

– Ты же не татарин, – напирала Липа. – Верующий человек… Смотри, я Марусе сообщу…

Михаил Семеныч открыл глаза:

– Я тебе сообщу. Моду взяли… – Он полежал, обдумывая новую мысль. Липа молча ждала. – Тогда пусть из баб кто придет посидеть, – Михаил Семеныч прикрыл глаза, поделал сферические движения обеими руками возле груди, – толстая эта, с петухами.

«С петухами», то есть в красном китайском халате с драконами, была Василевская – монолитная интеллигентная вдова, жившая в конце коридора.

Василевскую он углядел – из-за шкафа, несмотря на плохое зрение, когда та забежала позвонить. Углядел и запомнил, запомнил и молчал, пока не почувствовал себя выздоравливающим.

Итак, он велел позвать Василевскую. Липа странную просьбу отца отклонить не могла, хотя в глубине чувствовала, что в ней что-то не то, и, подыскивая предлог, поплелась в конец коридора к Василевской.

Василевская пришла раз, пришла два. Она деликатно загибала простыню и присаживалась на постель, потому что стул поставить было некуда, а если и поставить, то тогда Василевская получалась очень далеко от Михаила Семеныча и ее было почти не видно, а только слышно, чего Михаилу Семенычу было мало.

Он просил ее почитать газеты вслух и поговорить по прочтении о политике.

– Англия – проститутка, – объявлял он для затравки, а Василевская, краснея от нехорошего слова, подхватывала беседу.

Во время третьего визита он, поговорив с Василевской о политике, сел в постели:

– А вы, я слышал, вдовица?

– Увы, – бесхитростно-беззащитно ответила Василевская и скорбно развела в стороны полные руки. Драконы на ее большом животе заволновались. – А ваша внучка Люся замечательно для своих лет владеет немецким языком, – желая порадовать больного, сообщила Василевская. – Она иногда забегает ко мне поболтать, для практики…

Михаил Семеныч поерзал, усаживаясь поудобнее, как бы пробуя себя на скручивание, покачался взад-вперед и вдруг, протянув руки, резко подался, схватил Василевскую и потянул на себя…

Китайский халат на вдове затрещал, она тяжело забилась в выздоравливающих руках Михаила Семеныча и, не вырвавшись, закричала. В комнату влетела Липа.

Василевская, с красным, как халат, лицом, отряхивалась посреди комнаты, а отец как ни в чем не бывало мирно лежал, утонув в перине, и смотрел в потолок.

– Вот! – гневно выдохнула Василевская и пальцем ткнула в голову Михаила Семеныча, вернее, в то место шифоньера, за которым его голова должна была находиться. – Вот!..

И, не попрощавшись, вышла из комнаты.

Липа подошла к постели и возмущенно уставилась на отца.

– Иди-иди, – зашикал на нее отец. – Уставилась… Своими делами занимайся, я спать буду… Бабу нормальную и ту позвать не могут. Всё. – Он отвернулся к стене.

Липа в ужасе стояла перед ним и молчала. Ее при совершении кем-либо родных сомнительного проступка всегда беспокоил не сам проступок, а общественный резонанс, им производимый. Сейчас она больше всего боялась быть ославленной в коридоре, а затем, не дай бог, и во всем доме.

Пока Липа решала, как быть и что предпринять, вспоминая, что в таких случаях советуют делать медицина, опыт ближних и произведения художественной литературы, отец спать раздумал и повернулся лицом в комнату.

– Вам пюре намять, Михаил Семеныч? – крикнула из кухни Груша, стараясь смягчить обстановку.

– Каши хочу черной. Вразварочку.

– Хулиган, – выдохнула Липа и ушла на кухню.

– Я Роману пожалуюсь, – сказала она через полчаса, заходя в комнату с кастрюлькой в руках.

– Я тебе пожалуюсь! – выкрикнул отец и тихо ойкнул, хватаясь за сердце. – Ка-апелек…

Выздоровление отца, бывшее уже очевидным, неожиданно отложилось. Вероятно, внезапный отпор Василевской нанес его неокрепшему организму моральную травму. А может быть, Василевская во время освобождения от посягательств толкнула Михаила Семеныча сильнее необходимого. Липа, во всяком случае, приписывала ухудшение здоровья отца именно травме физической, хотя и скрытого характера. Она перестала здороваться с Василевской и запретила Люсе говорить с вдовой по-немецки, а также и просто по-русски.

Подошла весна. Михаил Семеныч встал. Липа возвращалась с Метростроя поздно. Днем отцом занимались Груша и Аня после школы, потому что у Люси по-прежнему был художественный свист и немецкий язык у фрау Циммер. А кроме того, Люся невзлюбила деда, который лишил ее дополнительной практики в немецком языке у Василевской.

Липа на недоуменные вопросы дочери, чем же все-таки Василевская обидела дедушку, помявшись, отвечала: «Она его оскорбила».

Георгия повысили – теперь он стал заместителем главного бухгалтера. Липа не знала, как реагировать на его повышение, и чем дольше думала, тем ошеломительней был результат ее раздумий. Она вдруг с неслыханной силой взревновала мужа. Взревновала не к кому-то определенному, а ко всей заводской бухгалтерии. Кое-какое формальное основание для ревности у Липы имелось потому, что Георгий, во-первых, все еще был красив, а во-вторых, штат его состоял из женщин, две из которых во время нэпа слыли девицами легкого поведения, а сейчас считались просто красивыми женщинами.

– Набрал профур, а у тебя дочери – девушки, – роптала Липа.

Георгий не испытывал от ревности жены удовольствия, потому что к Липе он давно особых чувств не питал и, чтобы прекратить неумелые и нелепые претензии, просто сказал ей:

– Ну чего ты с ума все сходишь?! Они же у нас все какие-то паршивенькие, горбатенькие… Не дури.

Липа облегченно перевела дух и ревновать перестала. Как потом выяснилось, ревновала она не по собственному почину, а по совету старшего товарища по службе на Метрострое, хотя ей, Липе, и подчиненного – экономиста Элеоноры Альфредовны.

Георгий приходил домой, ужинал, читал вслух газеты для себя и выздоравливающего тестя и отправлялся прогуляться. Когда выдавалась возможность, он шел в школу – к классной руководительнице Анечки, послушать, как та в сотый раз будет хвалить его младшую дочку. К Люсе на родительские собрания он старался не заходить, потому что Люся училась плохо, а кроме того, он уже начал ее безотчетно побаиваться.

– Смотри, Люська, будешь плохо учиться – отдам в бухгалтерию, – воспитывал он иногда дочь, набравшись храбрости.

Бухгалтерию свою Георгий не любил. Иногда вечером Георгий отстранял Грушу от грязной посуды и мыл ее сам, приговаривая при этом:

– Вот эта работа приятная! Была грязная посуда – стала чистая; это тебе не отчет писать!

…Днем Михаил Семеныч, надев валенки, гулял на балконе с котом, которому Липа вот уже шесть лет забывала придумать имя. Отец сидел на балконе, огромном, как зал, среди развешанных для просушки простыней. Груша время от времени проверяла его, звала обедать, укладывала отдохнуть и снова выпускала на воздух.

Старик на балконе скучал. Он уже изучил все тонкости двора. Если из подвала соседнего корпуса валил пар, значит, был вторник либо пятница – работала прачечная. Если вдруг посреди недели люди с шайками шли в сторону Разгуляя, значит, был четверг и татары шли в баню.

Выпустив Михаила Семеныча на балкон, Груша запирала его снаружи на ключ, как велела Липа, чтобы отец не ушел куда-нибудь и не осрамил ее дополнительно. Беспокоилась на этот счет Липа не напрасно: два раза балкон забыли запереть – и отец, воспользовавшись свободой, тихо скребся в квартиру Василевской. К счастью, Василевской не было дома. Но о действиях Михаила Семеныча Липе было доложено со всеми подробностями лифтершей Дусей, внимательно следившей за ним сквозь специально не заделываемую щель в двери. Щель не нравилась многим в коридоре, но Дуся все равно ее не заделывала. Иногда Аня затыкала щель тряпочкой или бумажкой, на что Дуся жаловалась Липе. Липа умолила лифтершу не распространяться в коридоре об отцовских проделках, Дуся согласилась, но взяла с Липы обещание, что та выпорет дочь за шалости с дверью. Аню Липа пороть не стала, а сделала внушение Груше, чтобы та следила за отцом старательней.

Зимой Люсю затошнило, а когда «неукротимая рвота беременных», как для внушительности называла токсикоз Липа, прекратилась, с Финляндией был заключен мир. Стал длиннее рабочий день, на улицах появилось много мальчиков в форме ремесленных училищ. Старинный друг Георгия по Павловскому Посаду Митя Малышев, приходивший до Финской кампании по воскресеньям в Басманный в гости с женой и сыном Витей, стал приходить реже и только с женой: Вите отрезали отмороженную на войне пятку, а с палочкой он ходить по гостям стеснялся.

Беременность Люся долго скрывала, пока ее не начало поминутно рвать и все стало безразлично.

Виновником Люсиного состояния оказался ее однокурсник Лева Цыпин.

С Левой Люся работала в паре на практике по геодезии. Потом в той же паре они остались немного подработать геосъемкой в колхозе под Калинином. Когда Аня, ездившая проведать сестру, рассказывала дома, какие там прекрасные места и что спят Лева с Люсей на сеновале, Георгий сказал: «Э-э… ребята…» – и сделал жест, будто оглаживал бороду. Липа, естественно, была возмущена таким гнусным предположением.

Состояние Люси давало основание для законного аборта, но Липа категорически запретила дочери даже говорить об этом, а Георгию – думать: первый аборт, последующее бесплодие… Люся будет рожать.

Марья по телефону кричала, что надо написать на негодяя в райком комсомола.

Не зная, на что решиться, Липа позвонила Роману, сказала, надо поговорить. Роман обещал приехать вечером.

Аня встревожилась. Из художественной литературы ей было известно, что благородные молодые люди женятся иногда на обесчещенных не ими девушках. А вдруг Роман решит жениться на Люсе? Это никак не входило в Анины планы, потому что она давно уже решила сама выйти за Романа, как только ей исполнится шестнадцать лет.

Она узнала у Василевской – Василевская юрист, – такой брак возможен, потому что Роман не родной мамин брат, а единокровный, сын маминой мачехи.

Так что Роман Аню вполне устраивал. Он, правда, не подозревал, что ему предстоит жениться на Ане, но наверняка обрадуется, когда она ему скажет. Потому что она красивая. Может, у нее и ноги толстоваты, и веснушки, но раз все говорят, что она похожа на тетю Марусю, – значит, красивая. А веснушки можно свести. Врач Института красоты на улице Горького сказал ей: «Получите паспорт и приходите – сведем». Люся, правда, тоже красивая: и ноги стройные, и глаза большие… Но у Люси еще одно главное преимущество – взрослая.

Роман не предложил Люсе выйти за него замуж. Он только запретил жаловаться; никаких кляуз, сказал он, не надо ни перед кем унижаться. Ребенка он усыновит.

А кроме того, при теперешнем международном положении аборт – поступок антиобщественный.

Михаилу Семенычу, проживающему теперь у Романа, решили во избежание осложнений ничего не сообщать. Липа успокоенно перевела дух, разложила швейную машинку «Гритцнер», подаренную ей отцом на свадьбу, не забыв в тысячный раз вспомнить, что «Зингер» стоил сто пятьдесят, а «Гритцнер» двести золотом, и расставила Люсе платье. На весну.

Лева – герой романа – в Басманном не показывался.

Весна еще толком не началась, когда позвонила Александра Иннокентьевна, мать Левы, и сказала, что, к огромному ее огорчению, она только вчера узнала о положении вещей и очень бы хотела познакомиться со своей будущей невесткой и ее родителями. Если они не возражают, она будет рада принять их у себя.

Перед знакомством Липа выяснила у Люси род деятельности и социальное положение будущих родственников, впрочем, не очень внимательно, ввиду срочности. Сначала про отца. Про отца Левы Люся сказала, что не знает, кем и где он работает, но точно знает, что он нерусский… В этом месте Липа понимающе кивнула головой – Цыпин же. Люся помолчала и сообщила, что Александр Григорьевич недавно освободился из заключения, где ошибочно провел два года. Липа схватилась за голову, потом за папиросы и остальную информацию про родственников слушала уже вполуха. Запомнила, что сама Александра Иннокентьевна носит девичью фамилию Щедрина и работает по борьбе с грызунами. Старшая сестра Левы преподает в школе историю.

…Александра Иннокентьевна, высокая седовласая дама в пенсне, открыла дверь и поцеловала не по годам повзрослевшую румяную Аню: «Здравствуй, милая». Аня смущенно приняла ее поцелуй и уступила место Люсе, исправляя ошибку Александры Иннокентьевны. Люся, подурневшая от недавнего токсикоза, недовольно выслушала извинение будущей свекрови, ткнулась губами в ее напудренную щеку и отошла к вешалке. Александра Иннокентьевна энергично пожала руку Георгию, протянула руку Липе, но Липа в это время расстегивала боты, и рука Александры Иннокентьевны на лишнее время зависла в воздухе. Георгий постучал жену пальцем по спине. Липа выпрямилась и в замешательстве потянулась целоваться со сватьей. Александра Иннокентьевна не успела увернуться. Пока Липа говорила слова приветствия, она заметила на груди Александры Иннокентьевны значок «Ворошиловский стрелок» и пожалела, что не надела свой – «Ударник Метростроя».

– Прошу, – пригласила Александра Иннокентьевна, открывая двухстворчатую высокую дверь в комнату.

«Как у нас в Пестовском», – подумала Липа и тихо сказала Георгию:

– Белого не пей.

Георгий поморщился:

– Опять ты за свое мещанство!..

Навстречу гостям с дивана поднялся Александр Григорьевич, похожий на немолодого армянина.

– Цыпин, Александр Григорьевич… Отец виновника, так сказать, нашего с вами… торжества. Очень рад. Прошу к столу.

Стол был и правда торжественный. Перед каждым стояло по три сервизные тарелочки мал мала меньше стопочкой, справа от тарелок на серебряных перекладинках лежали приборы, касаясь белоснежной скатерти только черенками, а слева – из серебряных колец торчали жесткие салфетки. Аня села за стол, не зная, куда деть руки; Липа, не обращая внимания на убранство стола, поглядывала на дверь, ожидая выхода жениха, Георгий сел за стол и растерялся, а Люся, небрежно скользнув взглядом по роскоши, чуть заметно усмехнулась: сориентируется – свои возможности она знала.

В комнату впорхнула полная суетливая женщина, сестра Левы Оля. Она принесла на блюде заливное, проворковала что-то, здороваясь, и снова унеслась на кухню. Люся с удовлетворением отметила про себя, что Оля немолода и чуть рябовата, несмотря на пудру. Над диваном Александра Григорьевича висел большой портрет человека, кого-то Липе смутно напоминающего и одновременно очень похожего на Александру Иннокентьевну. Липа уже решила спросить, не папаша ли это хозяйки, но, садясь за стол, разглядела у самой рамки блеклые латинские буквы: Вольтер.

– А где же Лева? – спросила Липа.

– Мама! – одернула Липу Люся.

Липа вздрогнула, Александра Иннокентьевна удивленно повела бровью.

– Люсенька сейчас стала такая вся нервная, прямо я не знаю… – забормотала Липа. – А скажите, пожалуйста, Александра Иннокентьевна, на инструменте, – Липа кивнула на пианино, – вы играете или члены семьи? – Этим чисто светским вопросом Липа как бы аннулировала неудачное «Где Лева?».

– В музыкальном искусстве, Олимпиада Михайловна, к большому сожалению, мы все бесталанны, – кротко ответила Александра Иннокентьевна, рассекая заливное. – Пробовали Левика научить, а он от учительницы во дворе в дровах прятался.

– В дровах?! – воскликнула Люся и осеклась.

– А наша Люся занимается художественным свистом, – сообщила Аня.

– Аня! – Георгий на всякий случай нахмурился.

– Почему, Жоржик? – одернула мужа Липа. – Это очень красиво. Люсенька, посвисти нам, пожалуйста.

– Господи! – сквозь зубы прошипела Люся, закатывая глаза.

– А вот и я… – мелко прихихикивая, Оля поставила на стол блюдо с пирожками и очень мило сложила губы бантиком. – Бульон с пирожками… Я думаю, никто не будет возражать? Мама, а почему бутылки до сих пор не открыты?

Александр Григорьевич занялся бутылками.

– Не пей белого, – повторно напомнила Липа мужу.

– А руки-то мы и не помыли, – сказала Люся.

Пока все Бадрецовы на кухне мыли руки, Александра Иннокентьевна говорила по телефону в коридоре, время от времени переходя на французский.

– А чего он тебе врал, что у них телефона нет? – шепнула Аня. – И что Шуберта играет. Люсь, ну его! Врет все время!

Новые родственники скучились на выходе из кухни, Александра Иннокентьевна закончила разговор.

– А невестушку-то как звать-величать? – раздался за спиной Люси скрипучий голос.

– Люсенька, – сказала Александра Иннокентьевна, одной рукой приобняв Люсю за плечи. – Познакомься, милая, это Дора Филимоновна.

Коротенькая толстая Дора Филимоновна поклонилась, скрестив руки на пухлой груди.

– Желаю вам в скором времени переменить фамилие… В нашей квартире жить намереваетесь?

– Ну что вы, Дора Филимоновна, – заворковала Оля, подавая гостям полотенце, – у родителей Люсеньки прекрасные жилищные условия.

– А тебе бы тоже неплохо фамилие поменять, – уже чуть сварливым голосом сказала соседка.

– Ха-ха-ха, – тоненько захихикала Оля.

Наконец все снова сели за стол, и Александра Иннокентьевна поднялась с бокалом в руке.

– А где же все-таки Лева? – уныло спросила Липа.

– Ха-ха-ха… Вы знаете, Олимпиада Михайловна, я ведь историк по профессии, прошу простить мне историческое сопоставление… Наполеон, когда сочетался вторым браком с внучкой прусского короля, сам не смог прибыть на бракосочетание, вместо себя он прислал полномочного представителя. Левик, конечно, далеко не Наполеон, но просто в настоящее время страшно занят…

– Лева был женат? – испуганно перебила ее Липа, рюмка в ее руке дрогнула – темное вино выплеснулось на белоснежную скатерть.

– Осторожно, – прошипела Люся.

– Надо солью… Где же соль? – прощебетала Оля. – Ха-ха-ха…

– За наше знакомство! – наконец провозгласила Александра Иннокентьевна. – Пусть наши дети будут счастливыми!

Георгий потянулся к заготовленной рюмке с водкой, но, заметив недовольный взгляд старшей дочери, отодвинул водку подальше и налил себе в бокал сладкого вина.

Все чокнулись. Георгий выплеснул в рот вино и по привычке сморщился.

Александр Григорьевич за обедом говорил мало, чувствовалось, что он еще недостаточно акклиматизировался в Москве после двухлетнего отсутствия. Кроме того, ему недавно вставили зубы – и он никак не мог приспособиться к протезу. Почему-то ел он на особенной тарелке – простой белой.

– Туберкулез, – шепнула матери Люся.

– Люсенька, вы читали «Безобразную герцогиню» Фейхтвангера? – спросила вдруг Оля.

Липа поперхнулась, учуяв подвох, открыла рот, чтобы вступиться за беременную дочь, но Люся остановила ее чуть заметным уверенным жестом. Над столом повисло молчание. Старинные часы на пианино пробили шесть раз. Люся дожевала пирожок, прилагавшийся к бульону, вытянула из серебряного кольца салфетку, промокнула ею губы и небрежно бросила салфетку на стол. Аня, испуганно наблюдавшая за сестрой, в восхищении покачала головой!

– Чи-та-ла, – растягивая губы в узкой улыбке, по складам произнесла Люся.

– Где же вам удалось достать эту книгу? – заворковала Оля, делая рот бантиком. – Такая редкость…

– Да, ее трудно достать… на русском языке. Я ее читала на языке оригинала.

– Sprechen Sie Deutsch?[1] – удивилась Александра Иннокентьевна.

– Конечно, – с достоинством ответила Липа вместо дочери. – Скажи что-нибудь, Люсенька.

– Und Lova kann nicht Klavier spielen?[2] – по-немецки спросила Люся, намеренно повернувшись к Оле.

Оля замотала головой, как бы отбиваясь от немецких слов. Александра Иннокентьевна наморщила лоб, сняла пенсне: по всей видимости, ей трудно было понять немецкую речь Люси с тюрингским акцентом фрау Циммер.

– Шура! – вскричал вдруг задремавший было Александр Григорьевич. – Немедленно прекрати! Никаких иностранных разговоров! В моем доме говорить по-русски! – Новые зубы Александра Григорьевича устрашающе лязгали.

– Саша, успокойся, – сказала Александра Иннокентьевна. – Не порть нервы себе и гостям.

– Не откажите в любезности, Ольга Александровна, а как в настоящее время обстоит дело в школах? – Липа решила завести светский разговор. – Я имею в виду: не уходят ли из старших классов учащиеся в связи с введением платы за обучение?

– Отдельные случаи, к сожалению, есть, – ответила Оля, оставив Липу довольной тем, что и ей удалось высказаться на внешние, не касающиеся брака темы.

Зашел разговор о политике. Александр Григорьевич снова заволновался, но Александра Иннокентьевна, вовремя уловив недовольство мужа, свернула на безопасную тему о судьбах испанских детей.

– Вы знаете, Олимпиада Михайловна, я даже подала заявление в МОПР, с тем чтобы мне предоставили на воспитание испанского ребенка-сироту. Даже испанский язык выучила. Но, к сожалению, все дети уже были розданы.

– Ну вот, теперь и у вас будет свой вну́чек, – наивно улыбнулась Липа. – Будете нянчиться…

– Ну что вы! – кокетливо замахала на нее руками Александра Иннокентьевна. – У меня такая ответственная работа!.. И столько интересных дел… Что вы, Олимпиада Михайловна…

– Но вы же сами… – начала было Липа, но Люся зыркнула на нее, и Липа тут же закрыла рот.

– Знаете, Олимпиада Михайловна, для меня дело прежде всего. Я когда родила Олю, а это было в пятнадцатом году…

– Мама! – негромко воскликнула Оля.

– …Я родила Олю и ушла на фронт сестрой милосердия, – закончила Александра Иннокентьевна.

Далее обед шел спокойно. Небольшой конфуз случился лишь во время чаепития. Александра Иннокентьевна попросила Липу передать ей менажницу, и Липа долго хваталась не за те предметы на столе.

В конце обеда Александра Иннокентьевна торжественно произнесла:

– Я предлагаю всем встать и выпить тост: «За переход от СССР к Всемирному Советскому Союзу!»

Все встали, кроме Александра Григорьевича. Он был как бы в дреме.

– Папа! – окликнула его Ольга.

– Да-да, – всколыхнулся Александр Григорьевич. – Го-орько!

– Я произнесла тост за революцию, – металлическим голосом сообщила Александра Иннокентьевна.

Александр Григорьевич побледнел, рука с зажатой рюмкой отчетливо задрожала. Над столом повисло зловещее молчание.

– Ура! – твердо сказала Александра Иннокентьевна.

Люся вдруг издала специфический утробный звук, побледнела и бросилась к двери, зажав рот салфеткой.

– О-о! – донесся оживленный голос Доры Филимоновны из коридора. – Не здеся, не здеся, в туалет беги, а то все полы обрыгаешь!..

– Жоржик, – шепнула Липа на ухо мужу, – а где же все-таки Лева? Хоть посмотреть. Мало ли, умственно отсталый или неполноценный… Тогда и рожать, может, не надо…

Лева пришел, когда Бадрецовы уже толпились в передней, одеваясь.

С порога он забормотал что-то про институт, лабораторные, зачеты… Люся передернула плечами и отвернулась к вешалке.

Лева пожал руку Липе, Георгию…

– А я думала, вы красивый… – разочарованно протянула Аня, когда Лева подал ей руку.

– Аня! – смутился Георгий.

Люся молча постояла спиной ко всем, потом обернулась и тяжело вздохнула:

– Сыграл бы ты, Лева, Шуберта.

Завод Георгию взрывать, слава богу, не пришлось. Зато он спалил квартиру, правда, только одну комнату, большую.

Лег спать, очень усталый и абсолютно трезвый, как потом клялся Липе, а на самом деле очень усталый, но не абсолютно трезвый. Иначе проснулся бы до того, как Дуся-лифтерша с домоуправом, взломав дверь, разбудили его, слегка подгоревшего. Занялось от электроплитки: ветерок подал занавеску на нее – и пошло…

Отозванная из эвакуации в феврале сорок второго, Липа пепелище восприняла спокойно, как ущерб войны: «Так – так так, чего же теперь». Больше пожар не обсуждался.

В большой комнате остались несгоревшие металлические скелеты кроватей и стол с обгоревшей столешницей. Липа отодрала ножом окалину со стола, застелила газетами, выравнивая поверхность, и покрыла простыней вместо скатерти.

Почему-то уцелело радио, и теперь в почти пустой комнате с опаленными стенами оно звучало громче прежнего, с большим резонансом.

Про пожар Липа забыла, пугалась она только по утрам, в недоумении просыпаясь в обугленных стенах. Георгию на заводе дали внеочередной ордер на приобретение мануфактуры; маляры с завода сделали кое-как ремонт, и жизнь пошла дальше, только с меньшими удобствами: без трюмо, гардероба, дивана и этажерки с собранием сочинений Чехова, Гаршина и подшивками газет, необходимых Липе для довоенных политзанятий.

Несколько раз Липа звонила в Уланский Александре Иннокентьевне узнать, нет ли вестей от Александра Григорьевича, недавно повторно арестованного, но Александра Иннокентьевна разговор поддерживать не пожелала и недоумевала, почему Липу-то это так заботит. Все совершенно ясно: вина ее бывшего мужа доказана, освобождение было ошибочным.

Из эвакуации Люся с семьей вернулась весной сорок четвертого.

Паровоз уперся шипящим носом в тупичок, и перед Липой как по команде оказались за окном Люся, Лева и маленькая головастая девочка с двумя бантами, Таня.

Первой вышла Люся, Липа кинулась к ней, обняла, заплакала. Посолидневший, с усами, Лева подал теще набычившуюся внучку, потом вещи, потом спустился сам. Липа целовала Леву, а сама тем временем заглядывала ему через плечо… Но с подножки на московскую землю сыпался галдящий незнакомый люд.

Только сейчас Липа отчетливо поняла, что Аня из вагона не выйдет.

– Георгий… Жоржик! Анечка-то никогда к нам больше не приедет… – Липа ткнулась мокрым лицом в потертое драповое пальто мужа, черная косынка съехала ей на затылок.

– Ты почему волосы перестала красить? – раздраженно спросила Люся.

– Волосы? Какие волосы?.. Все-таки… Люся, какая ты… жестокосердная, – Липа с трудом подобрала нужное слово.

– Не ругай маму! – пробасила Таня, держась за Люсину юбку.

Люся заставила себя улыбнуться.

– Действительно! Вот внучку тебе привезли. В целости и сохранности.

Липа, вытерев слезы, присела возле девочки.

– А как меня зовут, ты помнишь?

– Баба Липа.

– Ах ты моя дорогая, умница ты моя!.. – Липа подхватила внучку на руки и заплакала в голос. Поплакав, она озабоченно оглядела вещи. – Люся, ты места пересчитала?

…Пока Лева таскал вещи на четвертый этаж, Люся, оторопев, знакомилась с новой обстановкой квартиры, вернее, отсутствием обстановки, про пожар ей в Свердловск не сообщали.

Стены были шершаво выкрашены темно-синей масляной краской, в большой комнате стоял стол, незнакомый шкаф и две кровати из маленькой комнаты. На стене висела большая карта, проткнутая красными флажками на булавках по линии фронта, а возле шкафа, под узким транспарантом «Жертвы войны», вырезанным из газеты, в ряд фотографии: Михаила Семеныча, Георгиева брата Вани, Романа и Ани.

– Что это?! – воскликнула Люся и потянулась сорвать «Жертвы войны».

– Люся! – строго одернула ее Липа. – У тебя есть своя комната, будь добра, ничего здесь не трогай… Конечно, ты много перенесла, стала нервная, но…

Георгий уже открывал бутылку с водкой, и Липа тащила из кухни прикрытую полотенцем кастрюлю с пирогами, первыми с довоенных времен.

– Ну, с приездом! – нетерпеливо сказал Георгий.

Парикмахер торфяника Дедово Поле пленный немец Ханс Дитер Берг на вопрос Люси, что ей выбрать для отдыха: санаторий в Трускавце или Рижское взморье, молча, с виноватой улыбкой развел руками, как бы удивляясь нелепости вопроса. Какое может быть у фрау сомнение: конечно – Балтика. Море, дюны… Если только фрау не показаны целебные воды предгорья Карпат. Вы увидите наш ландшафт, почти Северная Германия.

Люся, памятуя опасения Липы насчет послевоенного национализма, заикнулась: не опасно ли ей там, русской? Ханс Дитер смутился. О Готт!.. Молодая красивая фрау везде и есть только молодая красивая фрау, при чем здесь политика? Опасности нет. Если, конечно, фрау, он просит прощения за повторение, не нуждается в целебных водах.

Люся замотала головой, одна папильотка отскочила и упала на глиняный пол. Немец нагнулся за ней. Сквозь синий халат проступили его лопатки, как тогда, при первом знакомстве…

…Немцы размывали гидромонитором торфяную залежь. Люся искала Леву – Танька затемпературила, надо посылать за врачом. Пучок у Люси развалился, и волосы мотало по плечам влажным от болотных испарений ветром.

– Hast du gesehen Chefingenieur?[3] – крикнула Люся ближайшему немцу.

Тот вытянулся перед ней, испуганно пожал плечами.

Ветер кинул прядь волос Люсе на лицо, она раздраженно откинула их за спину, выудила из оставшегося пучка две шпильки, одну в рот, а второй стала суетливо, кое-как зашпиливать мешающие волосы.

– …На этом болоте чертовом, – бормотала она. – Все волосы… Пропади ты пропадом…

– Вам нужна прическа, фрау, – тихо сказал немец и в подтверждение своих слов протер единственное стеклышко очков от торфяной грязи. Он дотер стеклышко и снова вытянул руки по швам. – Ханс Дитер Берг. К вашим услугам… Дамский салон «Лорелея»…

Вечером в барак к пленным зашел десятник:

– Парикмахер кто? К начальнику!

– Переведи ему, – не отрываясь от ужина, буркнул Лева, – пусть горбыль берет на узловой и пристраивается к конторе сзади, чтобы не видно было. Пусть напишет, что надо: ножницы, бритвы… И очки пусть. А то циклоп какой-то: один – пусто. Бегом в барак!

Люся перевела. Все, кроме последней фразы. Парикмахер вытянулся, щелкнул каблуками и вышел.

Люся поглядела на мужа с брезгливым недоумением:

– Ты как с человеком говоришь?! Жрешь сидишь, свинья розовая…

– Во-первых, я не свинья, а розовый – пигментация слабая.

– Мозги у тебя слабые!

– Не кричи на папу, – выговорила Таня, уставившись в тарелку. – Он не свинья.

Лева погладил дочь по голове.

– Все же я главный инженер.

– Дурак ты главный, а не инженер! Дочери бы постеснялся. Спать! – крикнула Люся Тане и для убедительности замахнулась.

Девочка привычно втянула голову в плечи, молча выбралась из-за стола.

– И ко мне больше не лезь! – орала уже по инерции Люся. – В барак иди! К лепухам своим! Главный!.. Дочь по головке он гладит! А ребенок вместо школы козу пасет? Главный!..

Алик Ожогин тронулся давно, но окончательно сошел с ума недавно. Он собрался, как обычно, в институт, а перед самым уходом решил побриться.

Из ванной Алик вышел странный: полголовы было в ежике, другая половина – голая, обритая. С тем и пришел на кухню. И, не моргая, глядя в упор на Кирилла, попросил у соседа закурить. Кириллу Афанасьевичу сегодня во вторую смену, сейчас он хозяйствовал. Он отложил недоошкуренную картофелину, вытер руки о женин фартук, которым был подвязан, и, не выказывая удивления, похлопал себя по карманам:

– В комнате, сейчас принесу.

Пока Кирилл ходил за куревом, на кухню вошла Александра Иннокентьевна с кофейником в руках.

– Закурить есть? – не моргая, тихо спросил ее Алик.

– Я не курю, – спокойно ответила Александра Иннокентьевна. Она знала, что иногда Алик бывает не в себе, а на голову не обратила внимания. Ни на кого и ни на что не обращать внимания было одним из проявлений ее деликатности, а может быть, самоуглубленности. – Алик, будьте добры, постучите мне, когда вода закипит. Доброе утро, Кирилл Афанасьевич.

Кирилл кивнул и подался в сторону, пропуская Александру Иннокентьевну. Он протянул Алику сигареты.

– Ты тоже «Ароматные» куришь? – печально спросил Алик.

– Забористые, я не обижаюсь, – как ни в чем не бывало ответил Кирилл, а про себя решил, что дело совсем плохо: вежливый Алик обратился к нему на «ты», чего никогда не было, и удивлен маркой сигарет, хотя прекрасно знал, что Кирилл курит именно «Ароматные».

Алик подошел к плите, прикурил от конфорки и сел на Дорину скамейку, единственное сидячее место на кухне. Выбритая, не заветрившаяся еще голова его – вернее, полголовы – была в кровавых порезах. Кирилл напряженно думал, что предпринять, но на всякий случай отвлекал сумасшедшего, как он уже понял, Алика от дальнейших необдуманных действий разговорами.

– На фронте тоже у нас… Обовшивеешь иной раз – оброешься наголо. Товарища еще попросишь. Можно и в одиночку, только без спешки, а то пообдерешься весь напрочь…

Из прикухонной каморки, где раньше жила прислуга, выползла Дора Филимоновна Кожух. Дора несла ночной горшок, прикрытый круглой фанеркой, с ручкой. Горшок она несла, прижав к животу, и чуть не ткнулась им в спину Алика. Открыла уже было рот, чтобы поругать его за курение на кухне, за то, что без спроса занял скамейку, но осеклась и вздрогнула, чуть не выронив свою ношу.

– Тсс, – сказал Кирилл, показывая ей, чтобы исчезла.

Дора, пятясь, вползла задом в свою клетушку, тихо щелкнул замок.

– Ты покури еще чуток, – ласково предложил Кирилл Алику, – посиди, покури, куда торопиться, мало ли… А я на уголок сбегаю, еще курева подкуплю.

Кирилл скоренько накинул пиджак и постучал в комнату Александры Иннокентьевны.

– Да-да, спасибо, Алик! – отозвалась Александра Иннокентьевна, загороженная спинкой кресла.

– Это я, – всунувшись в комнату, негромко сказал Кирилл. – Я говорю, чтобы на кухню пока не вылазили, мало ли… Вроде Алик-то, я говорю, совсем сошел…

– Да-да, – не отрываясь от стола, кивнула Александра Иннокентьевна.

Александр Григорьевич в наушниках, полузакрыв глаза, сидел на своем диване, в углу.

Кирилл махнул рукой и, чтобы не тратить попусту время, побежал искать мать Алика Глафиру Николаевну, работавшую уборщицей в соседнем доме.

Александр Григорьевич сидел на диване в белой нижней рубашке, дирижируя одной рукой и лишь иногда тихо подпевая неизвестной, льющейся ему прямо в уши музыке.

– Мешаешь, – не отрываясь от писания, строго сказала Александра Иннокентьевна, но Александр Григорьевич, оглушенный наушниками, повел руку вверх и громко дотягивал срывающимся голосом окончание арии. – Ты мне мешаешь!

Александр Григорьевич указательным пальцем поставил в воздухе точку и, весь встрепенувшись, открыл глаза, все еще находясь под музыкальными чарами.

– Прекра-а-асно… Собинов. Ариозо Ленского… – он растерянным движением сковырнул наушники. – Что, Шурочка?

– Ты мне мешаешь, – в третий раз произнесла Александра Иннокентьевна. – Почему ты до сих пор в нижнем белье?

– Да-да, – закивал суетливо Александр Григорьевич. – Обязательно. Сорочка, я полагаю, уже высохла.

– Не знаю, – строго сказала Александра Иннокентьевна, склоняясь к столу.

На кухне Александр Григорьевич палкой стащил с веревки выстиранную вчера Маней рубашку.

– Вполне, вполне… – бормотал он, щупая, досохла ли. – Приветствую вас, – кивнул он Алику, незаметно появившемуся на кухне. – Погода нас сегодня изволит радовать, ха-ха-ха…

– На, – сказал хмуро Алик, протягивая ему клочок бумаги.

– За газ, за электроэнергию? – Александр Григорьевич взял бумажку и близко поднес к правому глазу, потому что левым из-за катаракты видел слабо. – Так-так… – бормотал он, поднося бумажку поближе к окну. – Сколько, интересно, в этом месяце?

«Уважаемый сосед, Александр Григорьевич. Дайте мне, пожалуйста, десять рублей, до среды. Сосед Алик».

– Что, что?.. Не понял! То есть… Вам десять рублей требуется?.. – Александр Григорьевич пожал неопределенно плечами. – Нужно обратиться к… Александре Иннокентьевне. Она, безусловно… Одну минуту, разумеется… – Александр Григорьевич, зажав просьбу в руке, медленно пошел к жене. – Шурочка, извини, я тебя отвлекаю, Алик просит денег взаимообразно. Немного. Десять рублей. Я полагаю, надо…

– У тебя свой бюджет, – сказала Александра Иннокентьевна.

– До среды, если я не ошибаюсь? – уточнил Александр Григорьевич, вернувшись на кухню.

Алик уточнять не стал, вытянул деньги у него из пальцев и побрел к себе в комнату.

– Несколько неопределенно… – задумчиво побарабанил пальцами по кухонному столу Александр Григорьевич. – Сорочка суха, несколько не глажена… Прекрасно, теперь – найти соответствующий воротничок…

Ночью в Уланский позвонила Таня и сказала, что маму увезли: видимо, преждевременные роды. Утром Лева стал собираться на работу, и, если бы не Александра Иннокентьевна, он так бы преспокойно и ушел.

– Лев! Неужели ты можешь в такой момент поступить как подлец?! Сейчас же поезжай в роддом. Ты слышишь меня?!

Лева, добривая подбородок, заглянул в зеркало, отражающее стоящую за спиной мать, промолчал, но в знак внутреннего протеста резко выдохнул воздух через ноздри – с усов слетела мыльная пена.

– А ты уверена, что это мой ребенок? Я лично – нет!

– Как тебе не совестно, Лев! Постыдился бы взрослой дочери! Пока ты не разведен с Люсей – она твоя жена. Мать твоих, именно твоих детей! Немедленно в роддом! Будь мужчиной, в конце-то концов. Хоть раз в жизни! Если ты сию же минуту не поедешь, ты мне не сын.

– Рома, я надеюсь, ты не забыл свои обязанности? – напомнила бабушка Шура.

– Бабуль, уже кончается…

– Я не люблю повторять.

Ромка недовольно сполз с крышки пианино и побрел выключать телевизор. Хорошо, что большая комната в Уланском была действительно очень большой: от пианино, на крышке которого они обычно сидели втроем, втискиваясь между двумя бронзовыми подсвечниками с хрустальными висюльками, до телевизора семь шагов. Сейчас по телевизору шел «Подвиг разведчика», и поэтому выключать телевизор Ромка не спешил. Не спешить Ромка научился тоже с помощью телевизора, у французского клоуна без слов Марселя Марсо. Тот шел, а на самом деле с места не двигался. Вот и Ромка сейчас шел к ненавистной красной кнопке «выкл.» тем же пробуксовывающим на месте шагом. Пока «шел», поглядывал на увлеченную газетой «Правда» бабушку Шуру. Когда он «двинулся» к телевизору, бабушка читала текст на самом верху газеты, сейчас Ромка был на полпути, бабушка читала газету в самом низу, а разведчик на экране все еще не совершил свой подвиг. Ромка отклонился в сторону, чтобы не загораживать экран близнецам – Серёне с Борькой, от волнения за судьбу разведчика одинаково грызущих ногти.

Тревожно зашуршала газета, и бабушка Шура резко окликнула:

– Рома!

Ромка ткнул «выкл.», рыжие сыновья Надежды Ивановны понуро поплелись к двери.

– Что надо сказать? – педагогическим голосом спросила из-за газеты бабушка Шура.

– Спасибо, – пробубнили братья.

– Вечером приходите, – утешил приятелей Ромка. – Бабуль, можно?

– Не торгуйся. До свидания, дети.

Братья исчезли.

– Подмети пол, протри пыль, наведи полный порядок.

– А где тряпку взять?

– Не задавай глупых вопросов.

Ромка с отцом жили в соседней маленькой комнате, в темной ее половине, примыкающей к коридору, а в светлой половине, с окном, жили тетя Оля с Геннадием Анатольевичем. Тетя Оля по-родственному в коридор проходила через темную половину, а Геннадий Анатольевич через дверь проходил в большую комнату, а уж через нее – в коридор. Бабушка Шура спала за ширмой, а дедушка Саша видел плохо, поэтому ранние проходы Геннадия Анатольевича через большую комнату никому не мешали.

Комнату, которая была не столько маленькая, сколько узкая, делило пополам старое вытертое сюзане, переброшенное через перекладину.

Ромка подмел свою половину, остановился у пыльного сюзане, подумал и подмел в половине тети Оли. Теперь тетя Оля не сможет его спросить вечером, почему он без спроса ошивался у них. Подметал, наводил порядок. На письменном столе стояла расчехленная пишущая машинка; в другой раз можно было бы написать на ней письмо, позвать рыжих близнецов, чтоб и они написали, но сейчас нельзя было тратить время на такую ерунду. Пока Ромка мел пол в тети-Олиной половине, он как бы невзначай подергал ящики стола, и повезло: средний Геннадий Анатольевич забыл закрыть. А именно в среднем и было самое интересное. Ромка с закрытыми глазами без запинки мог перечислить, что там. Охотничьи патроны, половина полевого немецкого бинокля, с которой тетя Оля и Геннадий Анатольевич ходили в театр, ракетница, коробка малокалиберных патронов, капсюли «Жевело», а самое главное – немецкая финка с надписью на ручке «Gott mit uns». Ромка гордо переводил рыжим, изучающим английский язык, что это значит «Бог с нами», то есть с ними, с фашистами.

Финку и пишущую машинку Геннадий Анатольевич принес с войны, а ракетницу и охотничьи припасы ему выдавали на работе, когда он собирался в экспедиции.

Ромка поглядел в половинку бинокля в окна напротив. Ничего интересного там не было: старичок кормил канарейку, пожилая тетка в розовой комбинации чистила картошку; смотреть лучше всего вечером, когда люди придут с работы, но вечером с работы приходит и Геннадий Анатольевич.

Спали тетя Оля с мужем на широкой старинной кровати с деревянными спинками, очень, как Ромке казалось, неудобной. Одному спать на ней еще можно, но если лечь вдвоем, то скатываешься в ложбину к середине. А если учесть, что тетя Оля и Геннадий Анатольевич были люди толстые, то их спанье вообще трудно было себе представить.

Ромка с отцом тоже спали вдвоем, на диван-кровати, но, во-первых, диван был без ложбины, а во-вторых, они спали валетом. Может быть, и тетя Оля с Геннадием Анатольевичем спали валетом? Точно Ромка ответить рыжим на этот вопрос не мог, потому что, когда он утром просыпался, Геннадий Анатольевич уже стучал на машинке, слушая одновременно иностранные передачи по приемничку, обмотанному изоляционной лентой. Долгое время Ромка думал, что Геннадий Анатольевич – кандидат наук по нерусским языкам. Потом выяснилось, что Геннадий Анатольевич работал старшим научным сотрудником по сусликам, тушканчикам, тарбаганам и другим грызунам – переносчикам всяких болезней, а языки выучил сам. Тетя Оля, а вместе с ней и Ромка очень гордились, что кроме Геннадия Анатольевича только Юлий Цезарь и Наполеон могли слушать одно и писать другое – одновременно. Ромка хвалился рыжим, рыжие верили, но Надежда Ивановна, мать рыжих, верить отказывалась, уверяя, что Ольга Александровна все врет.

– Пусть она утром придет пораньше и сама поглядит, – защищал Геннадия Анатольевича Ромка. – Честное слово, он как Наполеон! Он еще и второй рукой в другую сторону писать может, – добавлял от себя Ромка.

Геннадий Анатольевич жил по своему расписанию: отдыхал, то есть спал, придя с работы, а ночью опять работал, и потому засыпал Ромка всегда под стрекот трофейной «Эрики». Геннадий Анатольевич, хоть и ходил через большую комнату, Александру Иннокентьевну не любил. И тестя тоже. Тестя он невзлюбил за то, что тот умолял Олю еще в письмах с Севера не прописывать Геннадия Анатольевича на жилплощадь в Уланский. И Оля несколько лет не прописывала мужа. Геннадию Анатольевичу приходилось раз в полгода смешить паспортный отдел милиции, продлевая временную прописку. Прописала мужа Оля, когда Геннадию Анатольевичу предложили поехать в Монголию. До этого Геннадий Анатольевич был прописан в Купавне, в большом бревенчатом отцовском доме. После того как Геннадий Анатольевич наконец прописался в Уланском, дом в Купавне стал называться дачей, а Ольга Александровна – хозяйкой.

К теще Геннадий Анатольевич относился спокойно. Она вела себя очень деликатно, всегда первому предлагала налить ему чаю, в присутствии зятя прекращала всякие разговоры, могущие его раздражать. Геннадий Анатольевич морщился, когда, зайдя вечером в большую комнату попить чаю, обнаруживал на крышке пианино перед включенным телевизором Ромку с рыжими. Но Александра Иннокентьевна и в этом месте была предельно справедлива: внука с товарищами с пианино не сгоняла, на что намекал недовольный взгляд Геннадия Анатольевича, а только категорически приказывала молчать.

Геннадий Анатольевич носил потертый портфель, штиблеты с ушками, чиненные Кириллом, в сырую погоду – галоши, как у Александра Григорьевича, в свободное время он большей частью молчал; сердился он, только когда Оля называла священников попами. Отец Геннадия Анатольевича был священником.

Утром Ромка просыпался легко и, если иностранный голос не картавил за сюзане, шепотом, чтобы не разбудить отца и тетю Олю, напоминал Геннадию Анатольевичу включить приемник. Тот послушно включал, и Ромка спокойно спал дальше.

Клара Антоновна остановила Ромку на переходе из девятого в десятый класс. Сделать это раньше она не могла – закон о восьми обязательных классах связывал ей руки. Правда, у Клары была небольшая надежда, что, сдав четыре экзамена за восьмой класс, Роман Бадрецов сам с радостью покинет школу, как это сделал его друг Синяк Владимир. Каково же было изумление директрисы, когда первого сентября, поздравляя во дворе через мегафон учащихся с новым учебным годом, она увидела в толпе еще более разросшуюся ненавистную фигуру.

Но Кларе Антоновне повезло с первых же дней. Бадрецов наотрез отказался носить с собой унижающий его юношеское достоинство мешочек со сменной обувью, которую ввели в новом учебном году. Вслед за этим он, опоздав на зарядку перед началом уроков, отказался выполнить ее после уроков, как на том настаивала ответственная в этот день за зарядку учительница истории. Она подала докладную Кларе. Клара пересекла красным почерком докладную в верхнем углу: «Принять решительные меры». Историчка приняла: до тех пор, пока Бадрецов не выполнит невыполненную вовремя зарядку, на уроки истории он не допускается.

Дело шло к исключению.

В школу примчался Лева и разжалобил директрису. Клара Антоновна вняла Левиным мольбам и оставила Ромку в школе. Директриса оставила Ромку в покое, а Ромка оставил в покое учительницу истории, по-прежнему прогуливая ее уроки на законном основании.

Но к концу девятого класса терпению Клары пришел конец. По итогам учебного года Ромка получил законную двойку по истории. По химии – своим чередом, потому что «соли жирных кислот» иногда даже снились Ромке, до такой степени он не мог с ними разобраться. Третью необходимую для плана Клары двойку поставила Ромке учительница немецкого языка, всегда хвалившая его наследственную способность к языку; двойку она поставила только по настоянию Клары, которую до смерти боялась, потому что у нее, у немки, было трое маленьких детей и она часто пропускала уроки, а с дипломом у нее был какой-то непорядок.

Ромку оставили на второй год. Но, оставляя Бадрецова на второй год, Клара только лишь продлевала на год пребывание его в школе, поэтому она сделала следующий шаг. За систематический прогул уроков истории без уважительных причин, сопротивление зарядке и неношение сменной обуви Клара выставила ему годовую двойку по поведению, после чего разговор о дальнейшем пребывании в школе был исчерпан.

В роно Клара демонстрировала дневник Бадрецова, испещренный красными замечаниями. Чаще всего в дневнике встречался безумный вопль классной руководительницы: «Товарищи родители! Кто подписывается в дневнике Вашего сына фамилией «Пимен» печатными буквами?»

Роно дало санкцию, но Бадрецову представлялась возможность удержаться в школе при помощи исправительного труда в течение летних каникул на пришкольном участке.

Может быть, Ромка и стал бы исправляться на чахлых грядках за школой, тем более что дома Липа голосила по нему как по покойнику, но… Юля, в отличие от Ромки, с похвальной грамотой перешла в десятый класс и пятнадцатого июня уезжала на заслуженный отдых с родителями на Кавказ.

О том, что он едет в Адлер, Ромка сообщил Липе за три часа до отхода поезда. Отец очень удачно уехал в командировку. Липа кинулась к телефону… Дед, пока Липа советовалась с Александрой Иннокентьевной, как быть, бурчал заплетающимся языком – отъезд внука совпал со средой – привычные слова:

– По темечку молоточком тюк – и все! Три дня бы поплакали, а потом жизнь-то какая пойдет!.. А мне что дома помирать, что в тюрьме… В тюрьме даже лучше. Хоп – и все, а здесь: лежи на столе, воняй…

– Не давать ни копейки! – доносились до Ромки просачивающиеся из телефонной трубки, плотно прижатой к большому Липиному уху, наказы второй бабушки.

Липа, соглашаясь во всем со сватьей, послушно кивала головой. Перед самым выходом она сунула Ромке авоську с едой на дорогу и остатки пенсии – сорок рублей, пообещав прислать еще, как только внук сообщит кавказский адрес.

В середине девятого класса Клара – она преподавала русский и литературу – задала сочинение на тему «Каких писателей ты хотел бы изучать в школе?». Ромка пыжился, не зная, кого бы он хотел учить в школе; время, отведенное на сочинение, шло к концу, дело пахло двойкой, и уже перед самым звонком Ромка с отчаяния решил: была не была – и накатал две страницы, что хочет в школе «проходить Хемингуэя, Олдингтона и Ремарка». Клара за смелость поставила ему четверку и прочитала вслух его сочинение в числе лучших. Юля Кремницкая, новенькая, два года жившая с родителями в Чехословакии, повернула голову и внимательно, с интересом посмотрела на заднюю парту, где краснел автор сочинения.

Дома Ромка обнаружил, что в фамилии Хемингуэя сделал две ошибки, и страшно переживал, что вдруг его невежество станет известно Юле. Но все обошлось. Юля стала посматривать время от времени на Рому. Отношения завязались. Они стали ходить вместе в кино, Юля рассказывала о заграничной жизни и поклонниках, чешских, а также и русских, сверстниках и людях старшего возраста. Ромка тяжело переживал эти рассказы, но вида старался не подавать, только невпопад отвечал, напряженно вспоминая, как бы вели себя в такой ситуации герои Ремарка.

Герои Ремарка в сложных ситуациях пили граппу и кальвадос. И поэтому, когда Юля неожиданно ушла с места встречи – Ромка опоздал на свидание на десять минут, – а затем не пожелала слушать объяснение и не открыла ему дверь, сказав «уходи», Ромка решил последовать примеру любимого писателя и купил напиток, близкий к кальвадосу, а именно: аперитив кишиневского изготовления. Он выпил полбутылки сладкой гадости и направился к Юлиному дому. По дороге его вырвало, что было совсем странно, так как любимых героев, сколько бы они ни пили, никогда не тошнило. На вялых ногах он доковылял до Юлиной двери и уперся пальцем в звонок. Юля строго велела ему идти домой. Ромка звонил. Юля сказала, что вызовет милицию. Ромка задумался, но решил не отступать от своего плана любви, настойчивость в которой, опять же по заверению любимого писателя, должна импонировать женщинам и привести к успеху.

Юля жила на втором этаже, мимо балкона шла вверх водосточная труба. Ромка полез к любимой. Подняв его до середины пути, нетрезвые руки не совладали с гладкой трубой, и Ромка рухнул в палисад, сокрушив крыжовенные кусты, насаженные жильцами первого этажа. Жильцы подняли ор, Ромка, потирая ободранную физиономию, выбрался из колючих кустов и поплелся жаловаться на судьбу Вовке Синяку.

Вовка учился в ПТУ. Учиться в обычной школе ему было трудно и физически неудобно. Он так разросся в длину и ширину, что занимал отдельную парту, переднюю, чтобы быть на виду у учителей; на задних партах он не учился, там он изучал приключения майора Пронина или же дразнил впереди сидящих девочек, обводя мелом через форму пуговицы на их лифчиках. На передней же парте он своими длинными ногами, обутыми в домашние тапки с заломом задников, высунутыми далеко к доске, мешал урокам, о ноги его спотыкались выходящие к доске ученики и близорукие учителя. Кроме того, у него пошли такие усы, что немка, мать троих детей, сбивалась с мысли и краснела, видя перед собой усатую ухмыляющуюся рожу с выбитым передним зубом.

Разросся Вовка так в отца, не в того, который «погиб под Сталинградом», а в настоящего – дзюдоиста из Минска, как уверял теперь Вовка и чему Ромка верил до тех пор, пока Татьяна Ивановна в сердцах, лупя сына по бесчувственной наглой морде, не вскрыла тайну: «Такой же идиот вырос, борона пустая, как батя твой. Всю жизнь и будешь, как он, в дерьме ковыряться!» – предрекая будущую Вовкину профессию сантехника.

Любимое занятие Вовки дома было читать разваливающиеся приключения, которые он выискивал в районных библиотеках. Он сидел в своем подвале в трусах, запивая холодным жидким чаем огромный мягкий батон за двадцать копеек. Перед ним всегда стояла книга. И сам он был огромный: не то чтобы мускулистый или, наоборот, жирноватый, как Ромка; он был какой-то весь белый, литой, с длинными толстыми ровными руками и ногами, без выпуклостей, и очень тяжелый, чуть ли не сто килограммов.

…Пока ободранный о крыжовник Ромка добрел в позоре до Вовкиного подвала, его стошнило еще раз и он очухался.

Вовка, не отрываясь от книги, без энтузиазма выслушал печаль друга. Юлю он, в отличие от Ромки, не любил, так как она его обидела.

Когда Юля впервые появилась, в конце восьмого класса, Вовка кивнул другу: «Такие люди – и без охраны!» – и выставил подальше ногу, чтобы Юля споткнулась. Юля не споткнулась, перешагнула через его копыто в драном тапке и с сожалением поглядела на Вовку, взглядом объясняя ему, какой он идиот. Вовка от удивления склонил башку набок. Юля тем временем дочитала стихотворение «Есть женщины в русских селеньях» красивым, чуть-чуть, правда, гнусавым голосом и выжидательно стояла у стола, изящно облокотившись на него обеими руками, пока Клара выводила ей в дневнике пятерку. Прозвенел звонок. Вовка сорвался с места и мимоходом, как бы нехотя прихватил в свою грязную лапищу маленькую аккуратную грудку новенькой, треугольничком выглядывающую из-под руки. Юля, не поворачивая головы и не меняя позы, звонко шлепнула Вовку по морде так, что у того лязгнули зубы.

– Так тебе и надо, козел, – сказал Ромка в уборной, где они курили.

– Пощупать, что ль, нельзя? – пожал плечами Вовка. – Было бы чего: доска, два соска. – И прогнусил, скорчив морду: – «Есть женщины в русских селеньях…»! А ты чего, Жирный, гулять с ней хочешь? Гуляй, кто тебе мешает, добра-то.

Насчет «доска, два соска» Вовка врал от неудачи. На уроке физкультуры это стало очевидным – у Вовки от умиления вытянулась морда. У Юли кроме фигуры, оказывается, был еще первый разряд по художественной гимнастике. Правда, Вовка не хотел сдаваться без боя и уверял, что у нее разряд получен в Чехословакии, а значит, нашему первому не соответствует…

…Вовка оторвался наконец от книги, морщась, повернулся к несчастному другу:

– Ну и чего? Может, у нее кто-нибудь еще кроме тебя есть?

Он сказал это таким обыденным голосом, что у Ромки от тоски заныли внутренности. Он вдруг вспомнил, что есть: Юля сама рассказывала ему про Сашу Травникова, из одиннадцатого класса соседней школы.

– Есть, – кивнул он, неожиданно осознав весь ужас. – Но она говорила, что я тоже ей нравлюсь. Она просто не знает, кого из нас выбрать. Она будет решать, она еще не решила…

– А чего решать-то, кильки будешь? – Вовка сосредоточенно ел каспийскую кильку. – Сто вторая, пункт «Д»: с садизмом, – бормотал он, выуживая из кильки нежный скелет. – Травников?..

Ромка молча кивнул. Сейчас он лихорадочно вспоминал, что в таких случаях делают герои Ремарка, но мысли путались. Сейчас он думал, как будет жить дальше, если Юля все-таки предпочтет Травникова. Юля была красавица. У нее никогда не сбивались швы на чулках – всегда строго по центру длинных стройных ножек с играющими при ходьбе тренированными икрами; у нее красивый голос, тонкая уздечка между передними зубами, которую Вовка по злобе называл «переносицей во рту», маленькие сильные руки, усеянные от кисти до локтя нежными девичьими цыпками. Даже когда она потела, очень приятно пахла. Уступить такую красавицу Травникову?

– Вован, чего делать-то? – проблеял Ромка.

– Дыню отбить – и дело с концом. Чтоб больше к ней не лез. Только ты слышь, Жирный, ты сам к нему надерись первый, а то я надираться не умею совсем. Слышь! А ты Пимену напиши за меня, у него день рождения, поздравить надо, а чего писать – не знаю… Напишешь? Только ты первый надерись, ага?

– А он при чем? – мучаясь от собственной совестливости, пробубнил Ромка. – Он-то при чем? Ты дурак, что ль!

– Ему помочь хочешь, а он корячится еще!.. – обиделся Вовка, утыкаясь в книгу. – Пимену напишешь?

Вовка хотел работать в уголовном розыске. Большей частью он хотел сам ловить бандитов, но иногда планы его вдруг менялись – и он, с завистью вспоминая сидящего в колонии усиленного режима Пимена, решал идти по его пути и ускользать от уголовного розыска. Пока Вовка читал книги и выбирал будущее.

За несколько дней до отъезда на Кавказ Ромка пошел к Синяку в подвал обговаривать детали. В последнее время Юля была к Ромке благосклонна. В разговорах ее часто проскальзывала фамилия Травникова, но произносила она ее без удовольствия. Ромка хоть и изнывал от желания узнать, какие у нее в настоящее время отношения со вторым ухажером, по-мужски пересиливал себя, молчал. Время от времени Юля разрешала себя целовать, только недолго и аккуратно, чтобы не помять высокую прическу. Но все время чувствовалось, что думает она о чем-то постороннем, о другом. Ромка уже окончательно решил настичь ее на Кавказе, но Юле об этом не говорил.

…Ромка шел к Синяку. И метрах в десяти от подвала Синяка он обомлел: навстречу ему шел Травников с товарищем, таким же высоким и здоровым, как и сам Травников. А между ними шла… не Юля, а совсем другая девушка, очень красивая. Это значит, что Травников изменял Юле, и поэтому Юля была последнее время такой грустной.

У Ромки от жалости к Юле сжалось сердце, он не мог оторвать глаз от идущей на него измены. Трое прошли мимо, ушли вниз по Басманному, потом остановились. Девушка так и осталась стоять, а Травников с товарищем, не торопясь, подошли к остолбеневшему Ромке, и Травников, а затем и второй по разу ударили его по физиономии: с одной стороны и с другой. Ударили лениво, как бы нехотя, без слов и возбуждения, даже немножко с улыбкой, и медленно направились к девушке. Ромка щупал физиономию, удерживая трясучку в ногах.

И тут из подвала вылетело огромное усатое существо в просторном халате Татьяны Ивановны. Халат распахнулся: Вовка был в длинных сатиновых трусах. Он летел, шаркая по мокрому асфальту спадающими тапочками.

Вовка подбежал к Ромке, похлопал его по плечу и побежал дальше вниз. Один тапок по дороге слетел, и к Травникову он подбежал уже наполовину босой, на ходу прихватив халат поясом, чтоб не мешал.

– Этот? – весело крикнул он Ромке, положив бревноподобную руку на плечо Травникова.

– Ага! – визгливым голосом откликнулся Ромка. Травников упал.

– Следующий, кричит заведующий! – заорал весело Вовка, придерживая второго парня. – Этого мочить?

Пока Ромка кивал и кричал, что «да», перекрикивая верещанье девушки, второй парень красиво ударил Вовку под дых. Вовка опешил, немного накренился вперед, парень так же красиво вторым ударом по зубам, как в кино, выпрямил его в исходное положение.

Вовка затряс башкой, продыхнул задержавшийся от удара воздух, разбрызгивая кровавые сопли, еще дыхнул, поймал парня за ускользающие уши двумя руками и, придерживая, чтобы не дрыгался, боднул его патлатой башкой в окаменевшее от ужаса лицо. Затем громко высморкался, нагнулся к чистой луже в выбоине мостовой и помыл физиономию.

Травников, поддерживаемый девушкой, спотыкаясь, брел по Басманному, второй помыкивал на тротуаре. Вовка озирался по сторонам – искал потерянный тапок. Ромка поднял тапок, запрудивший возле бордюра ручеек от недавнего дождя, подал другу.

Вовка вбил ногу в тапок, на секунду задумался, все ли в порядке.

– В бубен выпишу! Бабаху отоварю!.. – запоздало заорал он вслед недобитому Травникову. – Макитру раздолблю!..

– Да хватит тебе, – с завистью вздохнул Ромка.

Накануне отъезда Ромка, превозмогая стыд, пошел на улицу Горького в косметический кабинет, где ему сделали чистку лица, то есть, распарив физиономию в трубе с горячим паром, выдавили все угри, мешающие свиданию. В конце процедуры очищенное лицо намазали белым застывающим месивом, которое через двадцать минут косметичка соскребла специальным скребком. «Ну что ж, сегодня у нас значительно лучше», – сказала косметичка, хотя Ромка был здесь впервые. В последнюю ночь Ромка спал с сеточкой на голове, чтобы волосы завтра загибались назад, как у недавно погибшего польского киноактера Збигнева Цибульского в фильме «Поезд», который Ромка недавно смотрел вместе с Юлей. Цибульский очень нравился Юле, хотя и был немного полноват, что успокаивало Ромку. Темные очки, как у Цибульского, Ромка купил в табачном ларьке, рубашку с погонами и карманами на груди, как у Цибульского, недавно прислала с Сахалина мать.

В темных очках, в той самой рубашке, в белых кедах, с сумкой через плечо, без билета – все как у Цибульского – Ромка примчался на Курский вокзал, чтобы, как Цибульский, ехать в одном поезде с любимой, но проводница без билета его не пустила. Поезд уехал в ночь, увозя в третьем вагоне Юлю.

Ромка снял темные очки, в которых плохо было видно даже днем, и пошел в кассу покупать билет до Адлера. Билет он купил с трудом, с рук, на боковое место. До утра, когда отходил поезд, он прокантовался на Курском вокзале, а севши в поезд, тут же заснул на своей боковой полке, не дождавшись постельного белья.

…В Адлере Юлю не нашли. Ромка прослонялся весь день по душному городу среди жирных распаренных пальм и, поужинав в столовой, заснул на топчане прямо возле моря под убаюкивающий шум прибоя.

Через два дня в Адлер прибыл Вовка, как они договаривались и о чем Ромка старался не думать, так как это противоречило сюжету «Поезда»: в фильме Цибульский был одинок.

Юли по-прежнему не было, вычищенная в косметическом кабинете физиономия снова зашершавилась. Ребята пошли искать жилье.

Вовка прорвался на море тоже сквозь запрет, поэтому денег ему Татьяна Ивановна, разумеется, не дала, но Вовка и не просил. Он упорно сидел вечерами с мужиками во дворе за доминошным дощатым столом, сражаясь в буру. Вовка зарабатывал им двоим «на Кавказ». За тем самым столом, возле которого в детстве прыгал с прочими через Ромку во время отмерного, с теми же мужиками, только постаревшими, которые не принимали его раньше по малолетству играть даже в домино. Бурой Вовка под руководством Пимена овладел в совершенстве, в своей ремеслухе он был первый; для беспроигрышной игры у него имелось даже несколько особых колод.

Юли не было. На один паспорт сдать две койки им никто не хотел, а паспорт имелся только у Вовки, потому что Ромке еще не исполнилось шестнадцать. Наконец одна русская бабка, сторожиха автобазы, согласилась сдать одну койку в курятнике, переселив кур в другое помещение. За незаконность сделки она взяла с них за сутки не по рублю, как обычно, а по полтора. Но зато койка была широкая и удобная, если спать валетом.

Пляж был завален разноцветными телами. Они залезли в море, Вовка уплыл за буйки «в Турцию», а Ромка срочно решил загорать (в косметическом кабинете ему обещали полное освобождение от угрей на лице и стыдных прыщей на груди под воздействием ультрафиолетовых лучей солнца).

У Вовки, вернувшегося «из Турции», прыщей не было, он накинул на плечи прихваченное чужое полотенце, сушившееся на веревке возле курятника, и достал книжку. Он еще несколько раз плавал и когда последний раз вернулся, то, глядя на друга, доходящего под полезным для чистоты кожи кавказским солнцем, ошалело ахнул: Ромка сгорел. Напрочь.

За ночь его спина и ноги набухли мокрым пузырем. Утром Ромка лежал на животе без движений, раскинув руки крестом. Вовка ушел на море.

В курятник зашла бабка поинтересоваться насчет полотенца и, увидев постояльца, ахнула. Потом принесла с огорода толстые перезревшие огурцы и, матерясь и причитая, стала обкладывать обгоревшего кружками.

Ромка прогорел чуть не до костей, две недели Вовка перед пляжем резал скисшие огурцы и подтекающими колечками обкладывал друга. Через час Вовка прибегал сменить огурцы, если он запаздывал, Ромка жалобно, как в бреду, звал его:

– Вова-ан… поменяй…

Если огурцы присыхали к телу, а Вовка задерживался, Ромка, позабыв про стыд, вызывал с огорода бабку:

– Бабуш-ка-а!..

Вовка с каждым днем становился все чернее и, когда его загар достиг предела, стал больше времени проводить в курятнике. Тем более что бабка назначила новое лечение – простоквашей. Спал Вовка теперь на полу, бабка выделила дополнительный тюфяк, из жалости не повысив таксу.

Вовка сидел возле открытой двери курятника на солнце и читал, иногда он читал вслух, когда Ромка уж совсем доходил от бесполезного лежания. Единственное, чему Ромка радовался, – отощал: пил он только томатный сок, который Вовка приносил из шоферского буфета в трехлитровых банках, в одну банку наливали сок, а во вторую – куриную лапшу из потрохов необыкновенного вкуса и цены – девять копеек за порцию. Хлеб в буфете шоферам давали бесплатно.

Тело уже отболело, но двигаться Ромка все равно еще не мог – мешала короста, панцирем облепившая спину и от малейшего движения отрывающаяся от живого мяса. Вовка кормил друга с ложки и посмеивался:

– Жрать повело – значит, выживешь.

Однажды, поев куриной лапши, Ромка попросил:

– Почитай стихи.

– Чего?

– В сумке возьми. Синяя такая. Марина Цветаева.

– Чего-о? – Вовка недоуменно пожал шоколадными плечами, но в сумку полез. – А зачем она?

– Купил. Юльке хотел подарить.

Вовка повернул книгу тыльной стороной:

– Два рубля, чего дарить-то?

– Дурак, она на толчке тридцатку стоит. За ней вся Москва ломится.

Вовка вертел книгу, не веря своим ушам. Книга как книга. Нестарая.

– Слышь, Жирный!..

– Я не жирный, – строго поправил его Ромка.

– Ну ладно, слышь: давай ее грузинам толкнем. Если тридцатка. Они по-русски умеют.

– Да ее, во-первых, здесь никто не купит, – засомневался Ромка, но не очень активно, так как за время болезни несколько позабыл о существовании Юли. – А может, и купят…

– Не купят! Ку-упят! Дураков-то!.. Пойду, пока пляж полный. У меня книжка была на пергаменте… Петра Первого. Пошел да продал на Разгуляй.

– Чего ты врешь всю дорогу!

– Спорнем на пару рваных! – Вовка протянул свою лапищу. Ромка хотел было поспорить, но, двинувшись, застонал и убрал руку. Вовка понял по-своему: – Боишься, очко работает, значит, уважаешь. Пошел торговать. Сколько, говоришь: тридцатка? За сорок уйдет. Гадом буду. Ну, лежи спокойно, я тебе вкусненького приволоку.

– А за сколько ты ту, на пергаменте, продал?

– Какую? Про Петра? – Вовка удивленно пожал плечами. – Я разве не говорил? За сотню.

Ромка врать не умел. Кроме того что вранье не нравилось ему по существу, у него была вдобавок плохая память и, когда он пытался соврать, через два-три дня забывал, что врал, и чувствовал себя от этого совсем дураком. Дома врали много и часто, врал отец, врала тетя Оля, Танька врала, мать тоже врала с Сахалина, и, когда их вранье вылезало, Ромке становилось за них стыдно.

Синяк врал мастерски. Сколько лет они были знакомы, столько и врал. Сначала врал про отца, погибшего под Сталинградом, и даже когда был разоблачен Ромкой, каким-то образом отвертелся. Потом врал, как плавает на самодельной подводной лодке по деревенской речке. Ромка недоверчиво морщился, но тут Вовка вдруг доставал из чулана кислородный аппарат, натягивал резиновую маску на морду и показывал, как он это делает под водой. Позднее он врал, что старший брат его работает генеральным конструктором, но, что самое интересное, однажды Ромка собственными глазами видел, как к подвалу Синяков подкатила черная «Волга» и мужчина лет тридцати, очень похожий на Вовку, почтительно целовал Татьяну Ивановну, называя ее мамой. Под Сталинградом, оказывается, погиб его отец, а не Вовкин, Вовке он был бы как отчим. Врал Вовка, что в Севастополе на Малаховом кургане, куда он каждый год ездит тайком от матери, он находит гранаты, пистолеты и мины.

– Не ври! – бесился Ромка.

– Спорим на два рваных, – Вовка спокойно тянул к нему белую лапищу.

Двух «рваных», то есть двух рублей, как обычно, не было, и Ромке приходилось глушить недоверие и слушать дальше. А Вовка, чтобы до конца добить друга, вдруг вел его на задний двор, где поджигал «севастопольскую» дымовую шашку. Лет через десять только Ромка узнал происхождение этой шашки. Они продавались в магазине «Природа», чтобы дымом обогревать сады во время заморозков. Редко, но продавались. Поймать Вовку было практически невозможно, и Ромка перестал замечать неправдоподобие его рассказов и просто с увлечением их слушал, как раньше слушал тетю Олю.

Поступление после восьмого класса в ПТУ, где он должен был учиться на сантехника, Вовка объяснял бесхитростно: задание уголовного розыска. Даже спустя годы, начиная довирать какую-то давным-давно начатую ложную линию, Вовка, не путаясь, продолжал именно с того места, где остановился. И давние его сюжеты не сталкивались, не налезали друг на друга, они аккуратно пересекались в удобном его повествованию месте.

…За Цветаеву Вовка выручил сорок рублей. Сказал, что дали пятьдесят, но червонец прострелял в тире. Небрежно добавил, что книгу купил у него лауреат грузинской Ленинской премии по литературе Константин Гамсахурдиа. Он сочиняет здесь, в Адлере, роман «Десница великого мастера». Про историю.

– Чего ты врешь опять? – стонал Ромка. – У меня книжка такая в детстве была. Ты ее у меня видел! Что ты все врешь?..

– Не хочешь – не верь. На два рваных? Пойдем познакомлю. Он здесь в горах живет. На шашлык меня звал. Я специально из-за тебя не пошел. Думаю – голодный.

…За курение в курятнике бабка-сторожиха их выгнала. Спина зажила. От Юли остались легкие нетревожные воспоминания.

Пролежавший две недели в раскаленном вонючем курятнике исхудавший Ромка выбрался на белый свет, изнывающий только от одного – невинности.

На пляже было почти пусто. Повыше, у кустов, появилась желтая палатка, которой еще вчера, Вовка говорил, не было. Из палатки одна за другой вышли три крупные девушки и, переговариваясь, ойкая от камней под ногами, гуськом потянулись к морю.

Вовка толкнул друга:

– Э! Кадры. Не туда смотришь. Доброе утро!

– Лаб дьен! – крикнула самая крупная. – Почему вы не идете плавать? Вы не умеете?

– Купнемся, Жирный, – моргнул Вовка, отжимаясь от пляжа.

– Сам ты жирный!

Девушки приехали из Риги: Лайма, Дайна и Хельга. Фотограф, инженер, а Хельга в этом году окончила школу.

Девушки были очень крупные. Синяк выбрал себе фотографа. Через полчаса она уже фотографировала его. Вовка соврал, что ему двадцать лет, работает в уголовном розыске. Лайма смеялась, он так молод, ей значительно больше. Но, судя по всему, Вовка ей понравился; он показывал девушкам фокусы с картами, научил играть в буру, утаскивал на руках огромную Лайму в море без всякого напряга. А чтобы уж совсем поразить латышек, утащил в море сразу двух под мышками.

Вечером Вовка с Лаймой пошли по темному пляжу в одну сторону, а Ромка с недавней школьницей – в другую. Стеречь палатку осталась некрасивый инженер Дайна.

Ромка шел и чувствовал, что то, что он делает, называется измена. Хельга о его переживаниях не догадывалась и напряженно ждала действий. Промолчав полтора часа, Ромка стал рассказывать Хельге о своей любви к Юле, что он ее здесь уж полмесяца ищет, но не может найти. Потом предложил посидеть, поглядеть на лунную дорожку… Хельга глядела на дорожку, внимательно слушала, удерживая зевоту крупной ладонью, потом встала и предложила вернуться к палатке.

На обратном пути Ромка, досказывая про любовь, вслух вспомнил, как бабка утром их выгнала и деваться им некуда.

– Если вы хотите, вы можете у нас жить в палатке, – очень просто сказала Хельга, всунулась в душную палатку и объяснила ситуацию на своем языке разбуженной Дайне. – Пожалуйста, – она отогнула полог. – Места хватит.

Ромка заснул сразу. Ночью его растолкал Вовка, зашептал на ухо:

– Слышь, Жирный. У меня – порядок.

– Врешь.

– На два рваных… Точняк, говорю. Что я тебе врать буду! Неинтересно гадом быть. Ей тоже не понравилось…

На дамской половине палатки зашевелились потревоженные девушки, и Вовка стих.

На следующий день они пошли на рынок купить на оставшиеся деньги баранины, чтобы вечером устроить торжество. Взяли дешевого белого вина «Саэро».

Ближе к ночи, когда шашлык был съеден и вино выпито, девушки стали беспокоиться, поглядывать по сторонам вдоль темнеющего пляжа, переговариваться. Ромка с тревогой думал, как быть с Хельгой.

Вдруг послышался гортанный говор. Из кустов прямо к палатке вышли три парня в белых рубашках.

Вовка потянулся к ножу, которым резал мясо. Но девушки неожиданно заулыбались парням, как старым знакомым. Хельга шутливо постучала пальцем по циферблату часов, а инженер Дайна сказала, простирая руку над «квартирантами»:

– Эти мальчики – наши друзья, Вахтанг: Вова и Рома. Они из Москвы, им негде жить. Я тебе рассказывала.

– Тенгиз, Гамлет, – мрачно произнес Вахтанг, представляя своих друзей.

– Ну, мальчики, мы ушли, – ласково сказала Хельга, посылая москвичам воздушный поцелуй. – Нас не ждите, ложитесь спать.

Через неделю, когда Вовка пошел получать по своему паспорту деньги от Липы, невыспавшаяся Лайма варила курицу. Хельга и Дайна посапывали в палатке. Теперь они купались и загорали мало, теперь они днем подолгу спали.

– Слышь, Жирный, – неожиданно для себя робким голосом произнес Вовка. – У тебя это… ты только не бойся… У тебя дед помер.

…Ромка выскочил из лифта и чуть не выбил из рук Аси Тихоновны щербатое блюдо с холодцом.

– Как дам, сволочь, студнем по башке!.. Ой!.. Рома. Ро-о-омочка, – старуха привалилась к нему тучным колышущимся телом.

Ромка, учуяв, что поминать деда Ася начала уже давно, на всякий случай перехватил тяжелое блюдо.

Дверь в квартиру была открыта. Так было всегда, когда в коридоре кто-нибудь умирал, любой мог зайти помянуть. Из дальнего конца коридора навстречу, скособочившись, стремительно шла седая, состарившаяся Нина-дурочка. У Нины была болезнь Дауна, хотя ее мать Вера Марковна упорно уверяла коридор, что Нина «неразвита» в результате тяжелых родов.

По привычке Ромка поздоровался с ней, хотя знал, что Нина не понимает. Здоровался он с ней автоматически, как в детстве говорил спасибо, узнавая по телефону время.

В квартире стоял ровный застольный гуд.

– Липа! – слезливым голосом позвала Ася. – Ты погляди, кто приехал!..

Липа выскочила из кухни, бросилась целовать внука:

– Нету больше нашего дедушки… Нету, Ромочка… Люсенька! Рома приехал… Опоздал наш мальчик!..

В переднюю вышел Лева в черном костюме – раньше у него такого не было, – подождал, пока бывшая теща отпустит внука.

– Что ж ты раньше-то?..

– С билетами напряженка… – пробормотал Ромка, – не успел…

Из комнаты выскользнул кот, потерся о ногу Ромки.

– Котяра…

Комната была заставлена столами. Зеркало над комодом рядом с портретом Марьи Михайловны было завешено темным платком, и зеркальная дверка шкафа тоже. Окна были открыты настежь, за окном тарахтел молкомбинат. К фотографиям родственников над телевизором прибавилась еще одна – дедова, молодая, в очках без диоптрий и с булавкой, протыкающей воротничок сорочки у кадыка.

Поминки шли давно – гости были несвежие: мужчины без пиджаков, женщины обмахивались кто чем.

– Мой сын! Сын приехал! – Голос у мамы был звонкий, веселый. Она пробралась к нему между стульями, обняла, привстав на цыпочки. – Какой огромный! Как загорел! Да ты же красавец! Нет, ну он же красавец, товарищи! Ален Делон! Ну правда, Левик? – она обернулась за поддержкой к бывшему мужу. – Как тебе нравится наш сын…

– Ну ладно, мам… – промямлил Ромка. – Здравствуйте.

– Отпустили ребенка одного… – забубнила Липа, усаживая внука рядом с собой. – Кушай, Ромочка. Ты руки вымыл?

Мама вроде не постарела. Только покрашена была как-то странно: вся голова темно-коричневая, а спереди большой седой клок. «Красиво», – отметил Ромка.

– …Лева должен был взять отпуск и поехать с ребенком, – объясняла кому-то Липа. – Раз берешь на себя ответственность… – и осеклась.

Липа забыла, что Лева ей не зять, а бывший зять, и Ромка уже не ребенок; что у Левы своя жизнь, а у ее дочери Люси – своя. Кроме того, Липа забыла, что внука исключили из школы без перевода в следующий класс и ни о каком отдыхе на море не должно быть и речи, что внук убежал на море своевольно, без родительского благословения.

Но не забыла Липа главного: что Лева недавно перешел работать в Моссовет и в скором времени должен получить двухкомнатную квартиру на себя и на Ромку, о чем она, разумеется, хотела поставить в известность дочь на Сахалине. А тут как раз умер дед, и Липа заказала разговор с Люсей. Люся сказала, что страшно переживает смерть папы и все равно получить отпуск на похороны невозможно.

Но Липа знала свою дочь. В конце телефонного разговора она, как бы невзначай, сообщила Люсе об изменениях в Левиной жизни. Люся сказала, что это ее совершенно не интересует, и вылетела в тот же день.

Ромка высматривал, кто пришел: покивал бабушке Шуре, дедушке Саше, тете Оле. Дуся-лифтерша сидела зажатая по иронии судьбы с двух сторон своими врагами – Верой Марковной и Ефимом Зиновьевичем. Время от времени Вера Марковна выходила в коридор проверить Нину.

Были племянники деда с женами, один из них замминистра чего-то не очень главного, куда входят бани, прачечные, металлоремонт… Был дедов двоюродный брат, полуглухой клепальщик из Тейкова, впервые за многие годы выбравшийся в Москву.

Рядом с бабушкой Шурой сидела гордая тем, что ее позвали, Грыжа. Она последние годы зачастила к Липе раскладывать пасьянс и смотреть телевизор. У себя Грыжа телевизор не смотрела, экономя глаза и электроэнергию, и вечером вообще старалась света не включать. Грыжа консультировалась с Липой по всем вопросам, требующим образованности: куда написать, чтобы поставили ванну, где получить пропуск на ближайшее Рождество в Елоховский собор, потому что к своей соседке по квартире Дуське-колдунье обращаться за религиозной помощью не желала и даже написала в Елоховский собор анонимку, обвиняя Дуську в том, что она в Бога не верит, потому что ворует творог на молочной кухне у детей и продает его жильцам дома. Липа звала Грыжу «Наташа», а та ее уважительно «Липа Михайловна», хотя была старше Липы на восемь лет. Грыжа очень интересно говорила, как бы немножко подвывала, и Ромка часто не мог разобрать, плачет Грыжа, когда говорит, или смеется. Тем более что в том и другом случае Грыжа вытирала глаза концом косынки. А грыжей своей, за которую получила прозвище, очень гордилась, обращала на нее при случае внимание слушателей и расстаться с ней не хотела.

– О-ой, – причитала она, поглаживая жующего Ромку по спине, – о-ой, какой приехал-то… Весь черный и с тела спал, один нос остался… Что делается-то, что делается…

Встал двоюродный брат деда.

– Товарищи! – выкрикнул он. – Сегодня мы простились с Георгием Петровичем Бадрецовым-Степановым! Георгий Петрович был замечательным человеком, передовым производственником, активным общественником, прекрасным семьянином…

Таня сдавленно вздохнула и закатила глаза.

– …Прошу выпить за светлую его память и почтить его минутой молчания. Сперва выпить. Спи спокойно, Горенька. Земля тебе пухом.

Ровный гуд застолья смолк, в тишине отчетливо прорезался громкий от возбуждения Люсин голос:

– …Актриса! Лицедейка она, ваша Борисова!..

…Люди подходили. С каждым новым пришедшим Липа заново принималась плакать. Пришел Вовка Синяк. Он был такой огромный, такой усатый, что Липа, поколебавшись, налила ему водки.

Ромка особо не переживал, он еще не мог привыкнуть к мысли, что деда больше совсем нет: как будто в баню ушел или на уголок за хлебом… Да и обстановка не способствовала грусти. Только в конце поминок он вдруг понял, что деда больше никогда не увидит, и вспомнил, как дед спокойно обсуждал свою будущую смерть: «Главное, чтобы в больнице помереть. Там у них это все налажено. А помереть чего… Ничего особенного. Станиславский помер, Горький помер, Немирович-Данченко помер – вон какие люди, а я-то, господи…» И махал при этом рукой…

– …Конечно, не успела бы! – Люсин голос опять вырвался из общего негромкого гула. – Савельев позвонил в обком, и они задержали рейс на десять минут…

– Люсенька, позволь мне пару слов. – В дальнем углу встал Митя Малышев, небольшой сморщенный старичок, старинный дедов друг. – Вот мы ведь с Егорушкой-то из мещан происходим. Из самых обыкновенных слободских мещан. Посадский люд, как говорили в старину… И были мы оба конторщиками – соломенные шляпы и штиблеты со скрипом. Не очень серьезно, если говорить правду, начиналась наша жизнь…

– Что ты такое говоришь, Дмитрий? – всполошилась Липа. – Георгий был главным бухгалтером Московского электролампового завода, крупнейшего в стране…

– Да я, Липочка, не об этом, – застучал себя в грудь маленьким кулачком Митя Малышев. – Я сказать хотел: какой добрый человек был Горя. Простой человек. И не капризный. Ты зря, Лип, обижаешься. Дай-ка я тебя поцелую…

– Ромочка, собери, милый, посуду. Корыто сними, и в него все. Я утром вымою. Налей мне чайку… – Липа тяжело опустилась на табуреточку в передней и закурила. – Ася-то все сидит? Вот ведь баба какая неугомонная, все уже разошлись, а эту не выскребешь. Ася! Ася! Домой иди! С кем она там, с Володей допивает?..

– А мама где? – спросил Ромка.

– Леву укладывает. Позови ее, может, чайку желает. Она ведь тоже – такой перелет…

Вот сейчас Ромке действительно стало страшно: он боялся увидеть пустую дедову кровать.

Но кровать была не пуста. На ней тяжело храпел отец, а рядом, красиво рассыпав по подушке густые волосы и выпростав голые руки, лежала мать. Ромка тихонько прикрыл пискнувшую дверь и невольно взглянул на Липу.

– Чего ты? – Липа тяжело поднялась с табуретки, заглянула в комнату… – Ну и слава богу, – она умиленно вздохнула. – Помирились над дедушкиным гробом.

Ночевать Ромка пошел к Синяку, дома места не было.

У Синяков не спали: Татьяна Ивановна лениво ругала сына за самовольную поездку на Кавказ и водочный дух. Вовка читал за столом, зажав уши огромными своими лапами.

– Тетя Тань, у нас дедушка умер, я у вас переночую, – сказал Ромка.

– Знаю, – Татьяна Ивановна напоследок трахнула сына по башке сверху и перевела дух. – Ночуй.

– Есть хочешь, Жирный? – как ни в чем не бывало спросил Вовка. – Мам, у нас есть чего?

– Не хочу, спасибо.

– Поролон ему постели, белье достань, – командовала Татьяна Ивановна.

– Может, не надо? – сморщился Вовка, потому что не хотел лезть в диван за бельем.

– Поспорь еще со мной! – прикрикнула Татьяна Ивановна. – Что же он, на так будет спать, как парчушка последняя? Постели как положено. Чего это, Ром, у тебя дед вдруг помереть-то собрался?

– Да… сердце.

– Сердце – это хорошо. Паралик, не дай бог, – пиши пропало: заваляется…

– У нас сразу.

– Тогда ничего. Старый был дед?

Ромка пожал плечами.

– Семьдесят пять вроде.

– Семьдесят шесть, – подсказал Вовка. – Липа говорила.

– Липа! Какая она тебе Липа? Олимпиада Михайловна! – Татьяна Ивановна подушкой замахнулась на сына. – Чем кормили?

– Утка была, отец рыбы принес красной…

– На углу утку-то брали?

– Мам, мы же только приехали, откуда он знает, где чего брали.

– А ты не суйся, борона пустая! Не жалеете вы матерей-то своих, вот помрут, тогда узнаете! – Татьяна Ивановна, похоже, всхлипнула. – Мать-то с отцом будет жить?

Ромка снова пожал плечами.

Но Татьяна Ивановна и не нуждалась в ответах.

– Я всегда говорила: Людмила с ним жить не будет. У него и голос бабий, и задница как у женщины. Не будет Людмила с ним жить. Я прямо говорю. – Она повернулась к сыну: – Вот деньги кладу – завтра штрафовку придут продлять, смотри дождись. Прогуляешь деньги…

– Да ладно тебе, – отмахнулся Вовка.

– Я тебе дам «ладно»! – выкрикнула Татьяна Ивановна, укладываясь на высокую постель. Пружины под ней скрипели. – Я тебе дам «ладно». Свет туши. Не жестко, Роман? А то еще матрас дам.

– Угомонись, мамаша, – посоветовал Вовка, выключая свет.

– Ром, – уже полусонным голосом позвала Татьяна Ивановна. – Ты ночью-то не обмочишься? А то смотри, селедочки кусочек скушай для прочности. Поролон-то потом не… куда его? У меня племянник на той неделе пьяный ночевал – потом неделю сушила-сушила, не высушила.

– Да я трезвый, – пробормотал Ромка.

– Ну ты, мать, даешь! – заржал Вовка.

– Сплю, – сказала Татьяна Ивановна.

– Липу-то береги, Липа – золото, – наставлял дядя Володя, младший брат Липы из Собинки, на Курском вокзале.

Ромка нес чемоданы, набитые отданной дедовой одеждой.

– На вот тебе на мороженое, – дядя Володя сунул Ромке мелочь. – Липу береги.

Слова дяди Володи «на мороженое» почему-то напомнили Ромке, что он второгодник, Юля на Кавказе, а мать завтра улетит на Сахалин. И Липа совсем старая. Тоже может умереть, как дед. Ромке вдруг стало так жалко себя, что он заплакал. Прямо в метро. Хорошо еще – под черными очками не видно.

– Ну, сынок, что будем делать? – спросил Лева, когда Ромка приплелся домой.

– Знаешь, Лева, – вступила в разговор Липа, – я считаю, ты как отец должен заняться ребенком. Ты должен…

– Олимпиада Михайловна, телефон, – сказал Лева.

– Чего же он так тихо звонит? – Липа бросилась в переднюю. – Але?.. Здравствуйте, Софья Лазаревна, дорогая. Да как, все хорошо: по-старому, потихонечку… Вот Жоржика похоронили…

Лева деликатно прикрыл дверь, чтобы не мешать Липе разговаривать.

– Ну что же мы с тобой будем делать, сынок?

– Не знаю, пап.

– В вечернюю школу?

Ромка вздохнул:

– Там три года: девятый, десятый и одиннадцатый… Не хочу.

– А в техникум?

Ромка сморщился:

– Один год бы еще можно, чтоб аттестат получить. А может, еще какие школы есть – быстрые? Ты ж теперь в Моссовете…

Экстернат номер один помещался возле метро «Автозаводская». Днем здесь была обычная школа, вечером – экстернат. Ромка приехал вместе с отцом.

– Паспорт, военный билет, – буркнула девушка, ответственная за прием, не глядя протягивая руку к вошедшим.

– Вы понимаете… – начал Лева.

Девушка утомленно подняла глаза:

– Условия приема висят на двери. С той стороны.

На двери говорилось, что в экстернат зачисляются лица мужского и женского пола не моложе восемнадцати лет, имеющие свидетельство об окончании восьми классов, мужчины – после службы в рядах Советской армии.

Ромка понурил голову. А Лева, наоборот, завелся…

Вяло тянулось лето. Ромка был не у дел. Вовка жил в деревне, приезжал редко, рассказывал, как один гоняет всех деревенских. Давал щупать сломанное ребро и задирал губу, хвастаясь боевой потерей зубов. И опять скрывался в деревню.

Ромка два раза звонил Юле. Юля позевывала в трубку, выслушивая, как он ездил за ней на Кавказ, но обгорел, лежал, его мазали прокисшими огурцами и простоквашей. Она вяло что-то отвечала и сворачивала разговор. Но так как Ромка все равно лез со своей любовью, разрешила ему получить для нее в школе учебники для десятого класса, сама она уезжала на днях в молодежный лагерь.

Лева приходил поздно. Жил он теперь, после примирения с Люсей, в Басманном под Липиным присмотром, та с удовольствием следила за его нравственностью. А Лева с каждым днем все больше и больше недоумевал: зачем он помирился с бывшей женой? Вечерами они вдвоем с Липой смотрели телевизор, переделанный на увеличенный экран из старого «КВН». Зарубежные новости Липа всегда слушала с повышенным интересом и даже курила в это время в комнате. Телевизионную информацию она сверяла с огромной политической картой мира, висящей над диваном. С папиросой во рту Липа забиралась коленями на диван и водила по карте толстыми короткими пальцами, между которыми потухала папироса.

– Та-а-ак, Вьетнам?.. Вьетнам у нас будет здесь. А где же тогда Аргентина?..

К телефону Лева самостоятельно не подходил (по всей видимости, это было особо оговорено условиями примирения). Подходила Липа. Сухо на всякий случай говорила: «Але. Вас слушают», – и дальше – по ситуации. Часто после «Але. Вас слушают» вешала трубку. Тогда Лева мрачнел и уходил переживать в маленькую комнату. Это звонила женщина, на которой Лева обещал и хотел жениться до смерти деда.

Когда Липа видела, что Лева сатанеет в Басманном, она звала соседа Ефима Зиновьевича. «У вас могут быть общие интересы», – говорила при этом Липа.

Ефим Зиновьевич работал переплетчиком, а его жена Вера Марковна стучала дома на машинке.

Чтобы справиться с тяжелой жизнью, Ефим Зиновьевич спекулировал экспортными записными книжечками на молнии с металлическим карандашиком внутри. Липа эту спекуляцию прощала, сочувствуя многолетней болезни Нины. Для поддержки соседей она и сама иногда дарила родным эти книжечки.

Лева играл с Ефимом Зиновьевичем в шахматы, Липа читала газету. Иногда в дверь скреблась Нина, седая, старенькая.

Ефим Зиновьевич шел открывать ей дверь, а Лева шипел и махал руками, чтобы Липа не пускала ее в квартиру.

Липа оставляла недовольного Леву в комнате, поплотнее закрывала дверь, выходила в переднюю, беседовала с Ниной, давала ей какой-нибудь гостинчик. Потом шахматы продолжались.

В девять-десять часов вечера Ефим Зиновьевич загонял Нину из коридора в свою квартиру, закрывал обе двери, вторая была дополнительная, окованная кровельным железом, Лева шел читать в маленькую комнату. Через полчаса Липа заходила туда, убирала газету, лежавшую на недовольном лице спящего бывшего зятя, и тушила свет.

Утром за Левой заезжала черная «Волга», служебная. «Волга» была на троих с Левиным начальником и первым его заместителем. Лева был третий. Липа напоминала Леве проверить, все ли на месте – очки, ключи, документы, и провожала его. И каждое утро находила что-нибудь забытое впопыхах и громко кричала об этом с балкона Леве, садящемуся в черную служебную машину, а бабки, с утра забившие свои места у подъезда, одобрительно кивали головами.

Ромка бездельничал. Узнав, что в «Повторке» идет фильм Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», который снимался под названием «Застава Ильича», он понесся в кино. Действительно – тот самый фильм. Ромка даже вспомнил толпу демонстрантов, узнал женщину, у которой режиссер отобрал шар, чтобы подарить Серёне Круглову. Но Серёни на велосипеде в фильме не оказалось. Наверное, вырезали.

После фильма Ромка помчался в Уланский: Наркомат был тот же; бетонная тетка, похожая на молодую тетю Олю, прыгала в неработающий фонтан с редкими кустиками на сухом дне. А вот шахтеров – мужчин и женщин с отбойными молотками на плечах – из ниш фасада Министерства авиации убрали. Ниши были пустые.

– Ну пойдем устраиваться на работу, – важно сказал Ромке отец однажды утром.

– А почему? – вытянул шею Ромка.

– А потому что в экстернат принимают только работающих. Все ясно?

Конструкторское бюро «Асбошифер» помещалось в подвальном помещении с желтыми разводами по низкому потолку и щелястыми скрипучими полами. На стене висела стенгазета, возле нее курили мужики. Хлопали двери, какие-то женщины ходили с чертежами из одной комнаты в другую. Когда-то здесь работал Лева.

Из одной двери пахло нашатырным спиртом. На двери была табличка «Светокопия». Кабинет начальника – напротив.

– Какой у вас сын вырос, Лев Александрович. Роскошный сын, – заулыбалась старушка в буклях, секретарь начальника. – Ну что ж, дорогой, первого августа выходи на работу, в восемь тридцать. Не опаздывай. Распишись здесь.

Ромка подписался под приказом, гласившим, что Бадрецов Роман Львович зачислен на работу в качестве исполняющего обязанности ученика чертежника с окладом тридцать рублей. Тут же секретарша заполнила справку для предоставления по месту учебы.

– …Паспорт, военный билет… – девушка в приемной экстерната лениво протянула руку.

– Я к директору, – железным голосом сказал Лева. – Подожди, Рома. – Лева зашел в обитую черным дерматином дверь.

Через несколько минут на столе у девушки зашипел селектор и мужской голос распорядился: «Наташа, прими документы у Бадрецова».

Экстернат номер один был замечательным заведением. За девять месяцев ежедневных – с шести до одиннадцати вечера, кроме субботы, – занятий выдавали аттестат. Обучение платное. Сдать в два захода нужно пятнадцать экзаменов.

Сначала Ромка тушевался среди сорока учеников обоего пола, старшим среди которых был пятидесятичетырехлетний староста группы – красивый седой широкоплечий дядька, редко появляющийся на занятиях. Он работал во Внешторге испытателем легковых автомобилей и постоянно находился за рубежом в командировках. Появлялся он на занятиях роскошно одетый, чуть хмельной, справлялся, как идут занятия, и снова исчезал.

Ромка сидел за одной партой со старшим продавцом ЦУМа красивой Равилей Абубикариевной Болтачеевой. Равиля Абубикариевна мазнула его взглядом в первый же день, спросила, сколько ему лет (Ромка наврал, что восемнадцать), Равиля осталась недовольна сообщением, раскрыла пудреницу и стала приводить себя в порядок. Про Ромку она забыла.

В редких перерывах – урок длился полтора часа – Ромка курил вместе со всеми, стараясь помалкивать, – изображал девятнадцатилетнего.

На работе его отпускали на два часа раньше как не достигшего шестнадцатилетия. Когда же Ромка его наконец достиг, его по-прежнему великодушно отпускали. Все восемь месяцев Ромка учился прилежно, не пропуская занятий, и к концу обучения неожиданно для себя выяснил, что он незаконченный идиот, как считал раньше. Когда начались страшные пятнадцать экзаменов, Равиля Абубикариевна перед каждым принимала седуксен, а Ромка отщелкивал их без особого труда. Причем отметка на экзамене шла и в аттестат. Ромка обнаглел до такой степени, что отнес документы вместе с новеньким аттестатом в ближний к дому Институт связи. На заочное отделение, чтобы снова не превратиться в дневного студента, то есть в школьника.

А тем временем староста организовал у себя дома пир. Хмельная Равиля Абубикариевна велела Ромке проводить ее домой. Ромка проводил ее до дому, потом до двери, а потом Равиля Абубикариевна открыла дверь, пропуская вперед Ромку.

Она завела музыку, включила тихий свет, переоделась в домашнее.

– Ну что, студент?..

И Ромка, решившись, выключил торшер.

Равиля Абубикариевна хихикала, поддаваясь ошалевшему от непротивления Ромке.

Ноги у Равили Абубикариевны были очень гладкие, без единой шероховатости, как будто шелковые…

Четыре вступительных экзамена Ромка сдал с ходу по инерции. Две тройки, две четверки – для заочного оказалось вполне достаточно. Со студенческим билетом в кармане Ромка в конце июня пришел в школу. По этажам бродили нарядные бледные экзаменующиеся. Ромка отыскал Юлю. Юля бормотала что-то по химии, устремив взгляд в потолок.

– Привет, – невнимательно бросила она ему. – Ты где сейчас, в вечерней?..

Ответить ей Ромка не успел – по коридору быстрой директорской побежкой шла Клара.

– А Бадрецов что здесь делает?!

– Здравствуйте, Клара Антоновна, – как можно ласковее сказал Ромка. – Да так зашел, сейчас уйду.

– Я жду, – нетерпеливо кивнула Клара. – Уходи.

– А я в институт вчера поступил, – улыбаясь, сообщил Ромка.

Западать на лапу Бука начал давно, идет по коридору вроде нормально, и вдруг – оп! – и мотнет кота в сторону: не успел заднюю лапку вовремя к шагу приготовить.

Выправится, дальше идет, и снова – оп! – в сторону. А в последние дни Бука лежал, шерсть свалялась; как Липа ни пыталась кошачьим гребешком разобрать серо-грязные комки – ничего не получалось. И вроде никакой болезни, кроме возраста. Когда его Лева принес?.. Лева принес его после войны… Хотя после войны Абрек в Басманном жил, кота не было. Нет, был – другой. А этого после Абрека, в пятьдесят шестом, стало быть, ну да, а Ромка как раз в школу пошел. Значит, коту-то сколько?.. Девятнадцать, двадцать. Двадцать.

– Что ж ты хочешь… Двадцать лет, пора уж… – Липа покуривала в передней, кот Бука лежал рядом на сундуке, не двигаясь, но еще живой. Называть кота Букой Липа стала совсем недавно, когда все заботы от старости отпали, и она наконец вспомнила, что кот до сих пор безымянный.

Липа разогнала над ним повисший дым от папиросы, стала дымить в другую сторону. Хотя Ромка и запретил ей категорически курить в передней, чтобы только в комнате на диване, Липа все никак не могла перестроиться. Она курила, роняя пепел на пол, и поглядывала на Буку. Бука по-прежнему лежал на том же боку, потом мелкая дрожь пробрала его, пробежала по всему телу, он вытянул лапы, открытые глаза его за несколько секунд потускнели.

Липа поплевала на папироску, загасила ее о ладонь до конца, враскачку, с двух заходов, упершись ладонями в колени, поднялась с хлипкого раскладного стульчика, на котором ей было запрещено сидеть, и побрела к шкафу.

Липа помнила, что надо любить цветы, – повсюду в комнате в банках стояли засохшие пыльные цветы.

Она подошла к шкафу, но по дороге забыла, что хотела. Посмотрела в зеркало, чтоб не без толку – уж раз подошла.

– Ста-арая стала… – пробормотала она. – Куда же денешься?.. Если я девяносто шестого, то, выходит, мне?.. Это сколько же мне выходит. Погоди-ка… У нас семьдесят шестой, – с сомнением подсчитывала она, – значит, и там четыре года. Восемьдесят, во как! – сказала она с гордостью своему отражению в зеркале. – А ты говоришь!.. Поняла? Понял? А чего ж я к шкафу-то шла?..

Чтобы легче вспоминать, Липа открыла узкую дверцу: на полочке стояли лекарства, пузырек с зеленкой и сломанная вставная челюсть, которую Липа не выбрасывала на всякий случай. А Георгию свою и поносить толком не удалось. Дед в последние годы ел совсем мало, отсутствие зубов его не угнетало; Липа заставила мужа заказать зубы, надеясь, что он будет больше есть, но протез не помог; так он и лежал рядом с Липиными зубами. Однажды на день рождения Липа заставила деда все-таки нацепить зубы, тот послушался – стал всовывать, а они никак не вставали на место. Дед тыркал зубы в рот, матеря протезиста, а потом выяснилось, что это он Липину челюсть прихватил сослепу. Так он ее и сломал. Дотыркался.

Липа переложила с места на место лекарства, пузырек с репейным маслом, заодно помазала маслом остатки волос; так и не вспомнила, зачем шла к шкафу. Взяла пузырек с зеленкой, посмотрела на свет – не пустой, помазала уголки глаз профилактически – от ячменей и рот в углах – от заед.

– Коробку хотела для кота, вот чего, – вспомнила она.

На шкафу лежали старые запыленные географические карты, которые Липа давно не трогала, она обходилась картой мира, прикнопленной над диваном. По ней она рассматривала международное положение после программы «Время», обычно под мерный плач-рассказ Грыжи, раскладывающей пасьянс.

– Ангола у нас будет?.. – водила Липа по карте тупым когтем, нацепив очки. – Не вижу Анголы… Наташ, Ангола-то где?..

– Тама, Липа Михайловна, все тама, – приплакивала Грыжа, не отрываясь от пасьянса.

– Чего «тама», когда нету! – ворчала Липа, в конце концов отыскивая нужный регион. – А САШ? – так по-довоенному Липа называла США.

На двери в пластмассовом кармашке стояла карточка «Шукурова К. А.». Второй кармашек был пуст. Ромка постучал, никто не ответил. Он постучал сильнее.

Потом осторожно приоткрыл дверь.

Посередине стоял круглый старомодный стол, покрытый зеленой скатертью с черным инвентарным номером на свесившемся углу. По обе стороны окна – кровати напротив друг друга, две тумбочки, два будильника, два шкафа – всего по два. Стульев, правда, три, один в углу с дыркой, под ним на низкой табуреточке горшок.

Правая половина комнаты была обжитая: на тумбочке прислоненная к вазе фотография толстой девочки в старинной резной рамке. Над кроватью коврик с оленем.

В комнате никого не было. Игорь поставил торт на стол.

– Голяк на базе, – покачал головой Ромка и тут заметил в необжитом углу вплотную к шкафу маленький диванчик, наполовину заслоненный спинкой стула, на диванчике – толстую старуху.

Старуха была в валенках, несмотря на май месяц. Старуха спала.

– Она? – шепотом спросил Игорь.

– Не-е, другая… Которая на двери.

Ромка подошел вплотную к диванчику, чтобы выяснить, где вновь поступившая Сокова Мария Михайловна. Тронул старуху за плечо, та что-то пробормотала.

– Извините, не скажете, где Сокова Мария Михайловна?..

Старуха зашевелилась, выкарабкиваясь из сна; Ромка наклонился поближе и на сером отекшем лице заметил две волосатые бородавки: над губой и на подбородке.

– Игорь! – Ромка повернулся к брату и потыкал пальцем в воздухе над головой старухи. – Вроде она… Тетя Маруся!..

Старуха чуть дернулась, бормотнула что-то, приоткрыла один глаз, затем другой…

– Жоржик! – пророкотала она глухим басом. И заплакала, по-прежнему не меняя положения.

Ромка смотрел на двоюродную бабку, на ее неузнаваемое лицо, на мокрые от слез дряблые щеки и шмыгал носом.

Марья плакала, не шевелясь, не отирая слез, и они тоненькими ручейками текли по обеим щекам на подушку.

– Вставай! – сморгнув слезы, бодрым голосом сказал Ромка.

Марья протянула вперед короткие, тяжелые, как у Липы, руки:

– Тащи!

– Ну, как добралась? – спросил Ромка, когда старуха села.

– Живая, – прокряхтела Марья. – А это кто?

– Это Игорь. Помнишь, Липа тебе про него писала.

– Понятно, – сдержанно произнесла Марья.

– Мне вчера позвонили на работу, что тебя привезли, Игорь как раз на сессию приехал… Вот…

Марья спустила на пол растопыренные негнущиеся ноги в черных с белым клеймом валенках.

– Совсем села… Жоржик, очки подай. Ой, что это я тебя все Жоржиком? Ромочка! Ну-ка, вон туда отойдите: взгляну… Похожи. Только у него задница поменьше будет, а у тебя совсем как у Левки. Ну да не в заднице дело. Липочка-то чего же не приехала? На такси – так я денег дам.

– Забыла? Я ж тебе писал: умерла бабушка.

– О-ой, Липочка! – снова заплакала Марья. – Сестренка моя дорогая!.. Забыла, дура старая… Жду, думаю, приедет…

– Я тебе фотографию привез, похороны, как просила… На, гляди. Плакать будешь, не дам!

– Плачь не плачь, теперь уж что?.. Вот она, моя милая! Худенькая-то какая стала.

Липа и правда стала последнее время щупленькая. «Изболелась-то как», – профессионально-сочувственно сказала Ромке в морге женщина, одевающая покойников. А она и не болела совсем – просто усохла.

Марья приложила карточку к губам, поцеловала несколько раз.

– А что же это одни мужики? – Она недовольно взглянула на Ромку. – А Людмила, Татьяна где?

– Бабушка их не хотела.

– А соседи?

– Да ты знаешь, холодно было, тетя Марусь. Они потом помянуть пришли.

– Помянуть… Это они любят!.. А этот здоровый? С усами? – она ткнула пальцем в Вовку Синяка.

– Товарищ мой школьный. Липа его любила.

– А это кто? Ром, кто это?

– Серёня Круглов. Тоже товарищ мой. Из Уланского.

– Ну ладно. Похоронили, значит. На тумбочку положи. – Марья вздохнула. – Стул берите! – И протянула руку Игорю: – Сокова Мария Михайловна.

– Старший лейтенант Веревкин. Игорь Львович.

– Лейтенант? – сморщившись, повторила Марья. – Мало. Небось вино пьешь: вот и не выслужился. Жоржик тоже вино любит, – кивнула на Ромку.

– Игорь через год капитана получит, – вступился Ромка.

– Ну тогда ладно… Игорь Львович. А Лев тебе, значит, свою фамилию не дал?.. Ну и черт с ним! Ладно. Чай будем пить. Ну-ка, там вон, кнопочку красненькую… Жми, жми, сейчас придут.

По коридору зашлепали быстрые шаги, и на пороге появилась толстая пожилая нянечка.

– Вот так, – довольно сказала Марья, – заслужила. Стульчик дай, голубушка, целый, без дырки, гости у меня… Внуки…

– А чайничек поставить? – понятливо закивала та. – Плита у нас в конце, в коридоре.

– Жоржик, сходи посмотри, где там… – приказала Марья.

Когда Ромка вернулся, Марья беседовала с новым внуком, сохраняя на лице выражение повышенной суровости.

– Левку ко мне не возить! Слышишь, Роман? Выгоню! За аморальное поведение.

– Я, пожалуй, покурю, – Игорь решительно направился к двери.

– Довольна? – с укоризной спросил Ромка Марью, когда дверь за Игорем закрылась, – Он-то при чем? Хороший парень, скромный, доброжелательный… На отца зла не держит. А мог бы: всю жизнь на Дедовом Поле…

– Прав, – бросила Марья. – Левка – кобелина, а парень ни при чем. Зови его, как покурит.

Игорь вошел робко, не по-офицерски. Марья задумчиво посмотрела на него:

– Ордена мелом чисти.

– Да это не ордена, это… – начал было объяснять Игорь, дотрагиваясь до значков на мундире, но Ромка замахал на него рукой. – Мелом? Хорошо.

В комнату вошла нянечка со стулом.

– Нам без стука разрешают, – пояснила она Ромке. – Недослышивают они часто.

– Мы с вами теперь часто будем видеться, – сказал Ромка.

– А вы что же, навещать намереваетесь?

– А как же?

– Всяко бывает. Иной раз: сдали – и поминай как звали… За городом все-таки, ездить далеко…

– Чего вы там шепчетесь? – рявкнула Марья. – Ты, голубушка, стул поставь и иди себе, нужно станет – позову. Уходи, не мешай, отвлекаешь. – Марья снова повернулась к Игорю: – Чего я говорила-то, не помнишь?

Игорь пожал плечами.

– А-а! – Марья стукнула себя кулаком по лбу: – В партии с какого года?

– В армии вступил…

– На фронте?

– Дак… Я же…

– Не был? Жалко… Люблю, когда мужик повоевал. У меня вот на войне брата убило, Ромочку… В честь него и этого вот дурня назвали…

– Меня – имеется в виду, – пояснил Ромка, разрезая торт.

– Кого ж еще… К столу давайте! – Марья подняла руки в стороны, как пингвин крылышки. – Волоките. – От торта Марья наотрез отказалась: – Я сладкое к старости – не-ет… Я лучше баранку. Вон, в тумбочке…

Ромка полез в нижний ящик тумбочки, чихнул.

– Простудился, деточка моя!.. Надо это… капелек… Мы сейчас сестру… Красную нажми! Красную!..

– Не надо, Игорь! Это ж пыль.

– Пыль? – недоверчиво спросила Марья. – Ну пыль так пыль… Черт с ней. Тогда другое. У меня на книжке тысяча сто рублей скопилось. Возьмешь. Я доверенность дам. Положишь на себя. Люське не говори – отнимет. Привозить мне ничего не надо, всё дают, разве по мелочи только… Не пропей. Трать сообразно. Штиблеты себе на осень купи, кофту плотную… Ему, – она кивнула на Игоря, – если чего надо.

– У меня обмундирование бесплатное…

– Сами смотрите… Штиблеты и кофту мне показать, чтоб я знала и чтобы Липочке спокойно… – она снова хлюпнула носом. – Вещи-то Липины куда подевали: перину, подушки пуховые?.. Небось, Танька взяла?

– Нет, она в Алжире была… Вещи мы с Игорем соседке отдали, татарке, – она за Липой ходила. Квартиру Таня велела сдать внаем, а я чтобы выметался.

– Зараза!

– А я заколотил дверь, и дело с концом.

– Эх, зла не хватает! – Марья похлопала себя по карманам халата, где шестьдесят лет лежали запрещенные теперь папиросы «Казбек». – И курить нету…

– У меня сигареты, – сказал Игорь. – Вот.

Марья оторвала фильтр, намотала на конец сигареты оторванную от газеты полоску бумаги и, послюнив самодельный мундштук, покрутила его для лучшей склейки в пальцах.

– Дверь закрой на крючок.

Ромка подошел к двери:

– Нет крючка. Кури так, я на атасе постою.

– Стой, – согласилась Марья.

– Только немного, слышишь.

– Да я чуть-чуть, дерну пару раз – и ладно… Как же я по тебе соскучилась, Жоржик!.. Иди-ка сюда, я тебя поцелую… Деточка моя… – Она выдохнула дым в сторону и потянулась к Ромке. – И тебя давай, – она дернула за портупею Игоря. – Да, а то забуду: там, в чемодане за шкафом, шкатулка…

Ромка достал небольшой деревянный ящичек с истертыми от старости углами, перемотанный бинтом.

– Когда в последний раз в больницу ложилась, замотала, чтоб не рылись. А то помрешь невзначай, а чужие люди… Возьмешь с собой.

– Чего там?

– Дай-ка сюда. Да не развязывай – ногти поломаешь, ножом поддень. Во-о… – Марья достала старинную твердую фотографию, отколупнула ногтем папиросную бумагу. – Я с Петром… Прапорщик… Видишь: сабля, крест, рука на перевязи… Ну, руку-то он для форса повесил, она уж у него зажила, считай… А отец про свадьбу и слышать не хотел, пока гимназию не кончу. И правильно ставил вопрос. В шестнадцатом только повенчались. А Петька снова на войну пошел. Приходит, а я уж член укома. И – всё наперекосяк… Я в Самару поехала с продотрядом, а ему сказали – с хахалем. Вот он цианистый калий-то и съел.

Ромка согнал с торта муху и хотел прикрыть его крышкой.

– Этой – кусок! – Марья тупым ногтем ткнула через стол в пустой диван напротив.

– Соседке?

– Ага. Ей кусок, остальное – в холодильник. Ну-ка, ребятки, давайте меня на диван, насиделась.

Марью довели до дивана.

– Никуда стала, валюсь… У меня к тебе, Ромочка, просьба. И капитан пусть слушает. Ты мне колесики к стулу приспособь хоть какие… Я за стул схвачусь и буду за ним по коридору бегать. У них-то есть, – Марья кивнула на входную дверь, – да мало, нарасхват; а я еще вдобавок просить не любительница. Сходи погляди, как они сделаны…

– Здравствуйте, добрый день, с приездом! – Навстречу Ромке в комнату вкатилась маленькая, чуть не по пояс ему, круглая стремительная старушка в очках с выпуклыми линзами. – Шукурова Клавдия Андреевна…

Ромка подал ей руку, и старушка покатилась дальше в направлении разговора.

– Шукурова Клавдия Андреевна, – она сунула руку Марье.

– Да мы с тобой уж и так знакомы, – Марья раздраженно оттолкнула ее руку. – Торт будешь? Внуки привезли. Безейный…

– Мне в мою тарелочку, – проверещала Клавдия Андреевна, покатившись на свою половину к тумбочке. Делала она все на ощупь, но очень быстро. – Тортик хороший, а у меня вареньице есть… – бормотала она, прилаживаясь к торту. – Крыжовенное, кисленькое…

– Вот елозит перед глазами, прям хоть ты что! – пожаловалась Марья плачущим голосом. – Андревна! Ты сядь, что ль!

– …А вы за бабушку свою не беспокойтесь, – бормотала старушка, ложечкой соскабливая крем с торта на блюдце. – Я за ней присмотрю. На ноги-то я быстрая. А с глазами вот – контузия. Вы придвигайтесь-ка к столу, со свиданьицем чайку выпьем. А у нас ей весело будет. У нас кружки всякие, и питание хорошее, и врачи…

– Что бормочет-то хоть? – беспомощно подалась вперед Марья.

– Хорошо, говорит, здесь.

– А-а… Куда лучше – богадельня… Кудай-то ты собрался?

– Покурить, – сказал Игорь.

– Садись. Здесь кури! – приказала Марья. – Скажу, я курила. Что они со старой дурой сделают? Не в Саранск же назад волочить! Там небось уж и квартира сдадена, ха-ха-ха!..

Ромка кивнул брату: слушайся. Игорь сел, но курить не стал.

– …А хоронят нас во-о-он там, недалеко совсем, – покушав торта, неожиданно сообщила Клавдия Андреевна. – Два раза в год: осенью и весной. В урночках… Спасибо. Было очень приятно познакомиться. Вы приезжать-то будете к ней?

– Обязательно.

– А если и не будете, все равно не беспокойтесь. У нас коллектив дружный… – Клавдия Андреевна взяла с тумбочки будильник и пальцами нащупала, где стрелки. – Ой, ой, опаздываю на кружок…

– Не женился отец-то? – спросила вдруг Марья.

– Отец? Нет, не женился. Один живет. Жалко его…

– Жалко!.. Жалко у пчелки в попке. Вон его жалко! – Она ткнула пальцем в сторону Игоря. – Мать жалко! Его мать, не Люську! Люську ко мне не возить! Сам приезжай да вот он. Про колесики понял?

– Понял, все понял. Ты отдохни, а я пойду с врачом потолкую.

Старуха послушно повалилась на подушку.

Когда Марья отдохнула, Ромка с Игорем под руки повели ее в садик. Марья велела прогуливать себя по длинной дорожке, чтобы возможно большее количество персональных пенсионеров – старых большевиков – отметили факт заслуженного внимания со стороны родственников к Соковой Марии Михайловне.

Но хватило ее ненадолго. Братья приволокли старуху к грибку. Усевшись за стол и отдышавшись, Марья выкурила еще одну нелегальную сигарету, снова оторвав для крепости фильтр, и деловым голосом стала рассказывать о своей работе в обкоме, хотя уже пятнадцать лет была на пенсии. Два старичка, сидевших рядом с ней под грибком, внимательно слушали.

Когда внуки собрались уходить, Марья велела подвести себя к окну, легла на подоконник животом.

– Через те ворота идите. Чтоб мимо моих окон. Я вам рукой помашу.

На улице уже темнело.

– И одеколону мне привезите! – кричала Марья в окно, явно привлекая внимание пенсионеров. – «Белую сирень»! И конфет шоколадных. Трюфелей!.. Рома, Ро-ома!.. Левку-то все-таки привези! Черт с ним.

Инга Фельтринелли давала бал. Экстравагантная, шумная, не совпадающая со своим возрастом, в короткой юбке, на высоченных шпильках, с бокалом в одной руке и сигаретой в другой, она встречала гостей. Народ шел отборный: белозубый, звонкоголосый – богатый. Малой причиной сабантуя был и я: весной девяностого Инга издала «Смиренное кладбище» и осенью позвала на презентацию в Италию. Над озером летали метровые в распахе крикливые чайки. Ждали давнюю товарку Инги – вдову Ренато Гуттузо, точнее – последнюю его любовь. Подоспела и она. В открытом авто, за рулем. Те же дела: короткая юбка, каблуки, шелковый жакет на крючочках, по-над левой грудью изумрудная брошь, громкий мяукающий голос. Инга поманила меня сухопарой лапкой с фиолетовым маникюром, я поцеловал гостье ручку и попытался прикинуть, сколько ей лет, но арифметика не работала. Инга тщилась на всех языках вовлечь меня в разговор, но плюнула на это дело и приспособила ко мне переводчицу, молодую, старательную, но некрасивую, в дурных очках, Клаудию, Клаву.

Инга сказала вступительное слово. Я в это время отлеплял от подошвы обрывок ремонтной квитанции, замеченный в зеркальном полу ресторана моим редактором, соседом по столику Франческо Каталуччо, тишайшим благодушным гигантом, полонистом в работе и в жизни: Патриция, его невеста, четвертая за нашим столиком, – миниатюрная красавица с длинной, как у паненки, косой была активисткой «Солидарности», подругой легендарного Адама Михника. Я рвался к ним в душу, но они лишь трохи разумели по-русски через польский. Прозвучала моя фамилия – Инга жестом показала: приподымись. Мне похлопали, и вступила музыка. В центре зала соткалась пара – блондинка в голом платье и усатый красавец, похожий на грузина, – танцоры для завода гостей. Народ уже попил-покушал и потянулся плясать. И я, раздухарившись, пригласил Патрицию. Но она переадресовала меня к Инге. До такой фамильярности я еще не созрел и вытянул на танцплощадку «вдовицу» Ренато Гуттузо. На крутых виражах она по-девчачьи ойкала и легкими жестами, как мух, на всякий случай отгоняла приближающихся. Инга что-то крикнула старшому оркестра, и тот добавил музыке прыти. Я вошел в раж, крутил побледневшую партнершу по солнцу и против и под конец захватил ее борцовским смыком – спина к спине… Раздался треск крючков – изумрудная брошь сорвалась с насиженного места и, цокая, поскакала по зеркальному полу. Распахнутая «вдова», прикрываясь как в бане, томно смутилась, народ ликовал.

Мой друг и учитель жизни Леонид Михайлович Гуревич в 66-м наткнулся в «Новом мире» на стихи Татьяны Бек, восхитился, написал ей письмо, получил ответ: «…Вы думаете, мне многие пишут. В основном – это солдаты, которые хотят познакомиться с девушкой, или сумасшедшие, которые пишут, потому что они сумасшедшие. Вы – почти единственный “несолдат” и “несумасшедший”. Все мои стихи мне не нравятся, одни больше, другие меньше…

– Ишь ты! Не пишется ей! В шестнадцать-то лет! Что ж дальше-то будет?.. – Гуревич почесал лысину, крапленую черными точками – результат некачественной покраски редких волос, и, неодобрительно взглянув на меня, добавил мечтательно: – Вот бы с кем тебе, дураку, познакомиться.

Наставника я ослушаться не мог и через десять лет познакомился с Таней. В то время я числился в Литинституте, валял дурака, для отмазки стерег палаты боярина Ртищева по-над Москва-рекой на Ленинских горах – НИИ метрологии. Благодатное время! Лето. «Воробьевы горы, грудь под рукомойник!..» Таня приплывала ко мне на последнем трамвайчике, до темноты мы вели себя хорошо, потом разводили неприметный костерок, раскидывали скатерть-самобранку… Таня читала стихи, я балдел, давили песняка на два голоса, купались… Все на свете было прекрасно, смешно и неопасно, застой не мешал. Однажды на огонек наехала милиция и в мегафон приказала выйти из воды. Я подал Тане руку, но вовремя спохватился:

– Отвернитесь, пожалуйста, товарищи милиционеры…

– Та-ак… Костер, алкоголь, обнажения… – устало сказал пожилой мент. – В отделение надо.

– Тем более акты… – вякнул второй, прыщавый подпасок.

– Сексов не было, – твердо сказал я.

Таня достала членский билет Союза писателей СССР, красный, с гербом.

– По-эт, – прочел старший по складам, высвечивая содержимое билета фонариком.

– Подтверди, – шепнул я.

Таня всегда читала легко, без уговоров, свежим девчачьим голосом. Вот и сейчас, выжимая мокрые волосы, она громко и звонко запустила стихи по спокойной реке на ту сторону, где корячился низкорослый стадион, похожий на черепаху:

– Зачем вы так? – смутился пожилой мент. – Вы ж еще молодая, в самом, можно сказать, прыску.

И власть отступилась, даже не попросив денег.

Учился я на заочном. Смысла в учебе не видел – решил бросить. Мама пришла в ярость: «За больным ходить буду, за слабоумным, а с малахольным, извини, общаться не могу». Главный авторитет – Гуревич – заявил, что я слабак, стало быть, трус и ему жалко пятнадцати лет, которые извел на меня.

Мне хотелось похвалиться Таней – я повез ее к Агнессе Львовне Элкониной, бывшей теще. Привел до кучи и Гуревича. Как закоперщика. Дверь была не заперта, только звякнул колокольчик. Агнесса лежала на тахте в китайском шелковом халате, обливная, загорелая, – красавица. Ей нездоровилось.

– Дверку всегда не замыкаем? – поинтересовался Гуревич.

– Да кому я нужна, больная.

Потом Таня читала.

Агнесса одобрительно коснулась моей ноги пушистым меховым тапком и украдкой показала большой палец. Леонид Михайлович самодовольно сопел. Я глядел на Таню влюбленными глазами Гуревича.

А она расдухарилась, читала еще и еще, потом устала.

– Фу-у… – И притворно смахнула пот со лба. – Три двадцать в кассу, господа!

– Прекр-расно! – Агнесса захлопала и всучила Тане голубое с кружевом постельное белье.

Когда-то на картавый голос Агнессы я завороженно повелся, как на дудочку крысолова, и каждый раз просил ее произнести шершавое слово «рефрижератор». Попросил и теперь.

Потом мы втроем – я, Гуревич, Таня – шли к метро.

– Женись, дурак, – шепнул мне Гуревич.

Эх, была не была! Я предложил Тане руку. Таня ее приняла.

И поехал прощаться с Леной.

Год назад я отловил ее в метро, очаровавшись беззаботной улыбкой и классной фигурой, которую не смогла скрыть чудовищная выношенная куртка злого фиолетового цвета. Она работала в детском саду воспитательницей, недавно развелась с мужем, сына определила к маме и спокойно жила, не обращая внимания на финансовые трудности. За вторую комнату муж получил пай, комната пустовала. В правлении ЖСК Лене сказали, что присоединить вторую комнату нельзя, ибо метров у нее с сыном достаточно и в одной комнате. А на освободившуюся комнату выписан ордер, ждите подселенку. Вскоре та объявилась, звонила, стучала, но Лена под моим давлением ее не впускала.

Ночью дверь взломали, нас с Леной разъяли, и меня, пьяного и голого, заломив руки, выставили на лестницу, туда же кинули и одежонку. От страха я с трудом попадал в рукава и штанины.

Гости были вальяжные: в дубленках, дорогих шапках, мохеровых шарфах, с участковым лейтенантом. Подселенка занесла в свою комнату чемодан, дверь опечатали.

– Успокоился, дружок? – ласково спросил меня председатель правления ЖСК сытым голосом, не вынимая изо рта длинную черную сигарету. – Ты кто?

– Сторож я, студент заочный.

– Ну и славно. Ступай поспи. Или… что-то жаждет сердце растревоженное?

– Нехорошее дело делаете.

– По-моему, грозит? – председатель обернулся к участковому.

– Запомним эту ночь, друзья, – сказал я.

– Пшел вон! – рявкнул председатель.

Я пошел, проветрился, вернулся, притулил поруганную дверь, утешил Лену. Утром позвонил Гуревичу: как быть?

– Не кидай бабу. Помоги.

Лена оформила на меня доверенность. Я завел канцелярскую папку, как у Остапа Бендера, с ботиночными шнурками, написал на ней красным карандашом «СКЛОКА». И – началось!..

Таня жила вместе с матерью, почтенной высокой старухой-писательницей, в огромной квартире на «Аэропорте». Однажды к маме пришел старичок – ухажер, мама громко, с надрывом выясняла с ним отношения: «Илья! У вас нет снисхождения к моей беззащитности!..»

– Это шутя или всерьез? – спросил я Таню.

– Всерьез, – вздохнула Таня. – Всю жизнь сплошной водевиль.

Жить мы решили поврозь: она у себя на «Аэропорте», я у себя в Бескудникове.

Гуревич был счастлив. Маме про очередную женитьбу я сказать побоялся, она узнала новость от Семена Израилевича Липкина на Ленинградском рынке в очереди за огурцами. Липкин уверил ее, что невестка достойная. Мама мэтра чтила и ко мне помягчала, тем более что я обещал сесть за диплом. А сам улетел на Сахалин строить мост. Диплом скроила Таня из своих рецензий, не пошедших в дело, и прислала письмо: «…Диплом ты написал, не скрою, вшивый. О Сережа Каледин, Сахалин тебе вреден. Возвращайся навек. Ярославна. Т. Бек».

…А тем временем в деканат пришла телега.

Декан устало снял очки, протер стекла.

– Кто такая Тихомирова? Ты же вроде на Таньке Бек подженился?

– Да… девка одна, обижают ее, комнату хотят отнять. – Для убедительности я достал пол-литровую банку сахалинской красной икры.

Декан потеребил донос.

– А с этим что делать?

– Шлите их на хер. Я заочник, сторож беспартийный – что с меня взять.

– И то верно, – кивнул декан и надел очки. – А диплом у тебя сла-абенький.

Мне было не до диплома. В жилищной битве я изменил тактику: воевал не со всем правлением ЖСК, а только с председателем. Каждое утро как на работу я шел в присутствия: суд, прокуратуру, милицию, отдел учета и распределения жилплощади, отдел народного контроля, Совет по товарищеским судам, Комитет советских женщин и т. д. и т. п. Конторам этим несть числа. С утра до вечера сидел в приемных и коридорах власти. Иные коридоры были мраморными, в коврах; другие – отстойные, подвальные, с желтыми разводами на потолках. Я ждал приема и читал художественную литературу. Ни до ни после я не читал так много. Если жалобы мои не брали, посылал их по почте с уведомлением о вручении. Под руководством Гуревича я наблатыкался строчить кляузы левой задней с закрытыми глазами. Получал отказы, писал новые – на отказавших. Подруга моя, любезная КПСС! Не будь тебя, горел бы я синим пламенем. Жалобщиков ненавидели, но им отвечали по закону – в месячный срок. Я вошел в раж: когда чиновники видели меня – их начинало трясти. «СКЛОКА» с ботиночными шнурками пухла, но безрезультатно – государство было непробиваемым. Я стравливал конторы между собой и на всех вместе писал жалобы в парторганизации: сначала – в районную, затем – в городскую и на последях – в ЦК. Взять с меня было нечего, выгнать – неоткуда. Я даже не предполагал, что так люблю сутяжничество. На первых порах меня устрашали по телефону физрасправой, я пугался, врать не буду, но изображал бесстрашие и, как ворона мерзлый хрен, долбил председателю свое: «У тебя будет инфаркт, жена твоя выкинет, получишь по рогам партийным. Отдай Лене комнату».

Взялись и за Лену. Осудили товарищеским судом, оштрафовали, подбирались к исключению из ЖСК. Лена сникла. Я великодушно предложил ей пожить у меня в Бескудникове. Спросил Таню, как она на это смотрит? Таня сказала: «Пожалуйста-пожалуйста».

Гуревич был недоволен.

Лена прижилась.

Без звонка приехала мама познакомиться с новой невесткой. Я был в ванной.

– Здравствуйте, Таня, – сказала мама. – Я Тамара Георгиевна. Какая вы красивая…

– Я Лена.

– ?..

Я боязливо наблюдал за происходящим в щель.

С кухни, спотыкаясь, выбрел жеваный, с бодуна, сосед Леня в коротком замызганном халате, из-под которого торчали неприлично волосатые ноги.

– Приветствую, Тамара Георгиевна, – потянулся поцеловать у мамы руку.

– Это что за Бельмондо! – оторопела мама. – Сережа! Что происходит?!

Я вышел из ванной, попытался объяснить ситуацию. Мама не стала слушать.

– Пропади вы пропадом! – И хлопнула дверью.

– Какая мама у тебя наблюдательная, – восторженно поводя фактурной головой, пробормотал Ленька, ибо действительно был русским дубликатом Жан-Поля.

Мама была в гневе. Я стал подумывать, не бросить ли мне квартирную тяжбу, которой не видно конца-края.

– Не удумай, – сказал Гуревич. – Доделай дело. Бросишь – локти будешь кусать.

– Леонид Михайлович абсолютно прав, – не задумываясь, согласилась Агнесса. И добавила по-матерински: – Добей их, деточка.

…Агнесса, любовь моя!.. В семидесятом я пришел из армии злой, как сволочь. Встретил Лялю, одноклассницу, позвала в гости – у ее мамы юбилей, сорок пять.

– Это Сережка Каледин, – представила меня Ляля. – Он солдат.

– Прощай оружие, солдат! К столу! – воскликнула юбилярша, картавая красавица в открытом оранжевом платье. – Я – Агнесса.

Боги мои!.. Куда я попал!.. Только спустя годы в Израиле я видел такое скопище евреев на малом пятачке, а тогда и понятия не имел, что так бывает.

– Что пьем? – пробасил огромный седовласый дед Моня, мощной ручищей, как у Луспекаева в «Белом солнце пустыни», наливая мне водку.

Стол галдел. В редкие паузы бесчисленные разнокалиберные дети в очках забирались на стулья и читали под аплодисменты стихи.

– Моня, поиграй! – попросила Агнесса.

– Вас просят, – сказал я деду Моне, мне показалось он не услышал.

Но тапером оказался другой Моня, в мундире капитана первого ранга. Он смел с крышки пианино малолетних очкариков и начал играть, но не еврейское, а Шопена.

– Ёська, ты что сидишь как сыч! – крикнула мужу Эра, сестра Агнессы. – Сказал бы что.

– Да не трожь ты его, – раздраженно махнула рукой Майя, вторая сестра Агнессы. – Опять какую-нибудь глупость ляпнет.

Агнесса неодобрительно посмотрела на Майю.

– Ёсик, поиграй с Монечкой. Изя, где его скрипка?

Изя, сын Ёси, принес скрипку. Два нижних пальца у Ёси были скрючены, он тронул нормальным указательным струны, крутанул колок, дунул на смычок, и они с Моней на пару ударили другую музыку, еврейскую, местечковую.

Ко мне подобралась напудренная бабка с настороженным лицом, пытливо уставилась.

– Евре-ей?

– Не совсем, – виновато пробормотал я.

– Ну ладно. А кто родители?

– Роха! Не мучай мальчика! – крикнула Агнесса.

– Ну ла-адно, пусть так. – Роха отодвинулась.

– Иуда! – вскричала Майя. – Ты где, златоуст? Скажи про Агнеску. Только без мата, здесь дети. – И со значением кивнула на меня.

Иуда Осипович, белобрысый, похожий на русского деда, отстранился от носатого парубка, поднял рюмку.

– Иуда Осипович – профэ-эссор физики, – сказала Роха почтительно.

– Агнесса, дорогая, к сожалению, ничего не могу тебе пожелать. Ибо Он, – Иуда Осипович ткнул пальцем в потолок, – обеспечил тебя по полной программе при рождении. Всегда я завидовал Давиду…

– Агнесса – вдова, – пояснила Роха.

– …и поражался, как быстро он из донжуана превратился в однолюба…

Роха, поморщившись, громко проворчала:

– Ох! Вэ из мир! Нет еврея, чтоб не изменял жене. Только один прячет концы в воду, а другой не знает, куда его деть.

– …Завидую твоим кавалерам… А дефект у тебя все-таки есть: когда-нибудь ты умрешь. И это будет беда. Для всех. Но это будет не скоро. Ле хаим!

Я выбрался на балкон отдышаться, Ляля за мной.

– Перебор, – сказал я. – Откуда столько Монь, Ёсь, Изей? Плюс Иуда.

Своего Гуревича я почему-то евреем тогда не считал.

Постепенно, с трудом я разобрался в этой мишпохе. Оказалось, что первый Моня доктор биологии, культурист, легенда. Летел на самолете, самолет потерял управление, упал, пробив лед, на дно. Моня чудом выбрался из самолета, выплыл и бежал десять километров до деревни по морозу. Второй Моня, моряк, плавает на Севере, у него есть наградной пистолет за храбрость. А дома живет полярная сова Сара с перебитым крылом, очень вздорная. Когда он задерживается, Сара всех кусает. Стеснительный Ёся заведует лабораторией, рука у него перебита под Вязьмой. Иуда Осипович член-корреспондент не по физике, а по кибернетике. Десять лет сидел. Из лагеря вернулся без ноги, на деревяшке, сейчас у него иностранный протез.

Я был ошеломлен сплоченностью своей будущей родни. Это был клан, род, племя. Здесь невозможно было пропасть: заболеть, обезденежить, оказаться безработным, не поступить в институт. Все они были братьями-сестрами, родными, двоюродными, троюродными; примыкающие к прямой родне мужья-жены автоматом включались в общую систему кровообращения единого могучего организма. Основной движущей силой клана, заводилой, была Агнесса. Она не выносила уныния. На улице переходила на солнечную сторону. К ней постоянно кадрились мужики, и она охотно давала им телефон, меняя только одну цифру. Никогда не сплетничала и ругала меня за болтливость. А наручные часы заводила, только когда считала пульс. С высоты своей красивой, обеспеченной, обожаемой всеми жизни она не скользила взглядом поверх голов, – нуждающийся всегда останавливал ее внимание.

Влюбившись в Агнессу, я рикошетом полюбил и Лялю – мы поженились. Ляля была хорошая, слов нет, но… Яблонька от яблочка далеко растет – через пару лет развелись. Агнесса тогда взгрустнула, но отношения ко мне не изменила: сухое и мокрое у нее лежало в разных корзинах.

Она всю жизнь проработала в больнице старых большевиков терапевтом. Привычка с юности общаться с капризными, не всегда в разуме пенсионерами научила ее самособранности. Она умела так слушать, что любой балованный немтырь чувствовал себя Цицероном. Врачевала она не только пилюлями, но и голосом, и плавными движениями спокойных рук, и отвлекающим мягким разговором. Улетные безнадежные старики под ее лечебой возвращались с того света и еще надолго задерживались на этом. Она придумала лечить их ветхие сосуды по своей эксклюзивной методе – ударными дозами мочегонного. Освобождала изношенные сосуды от лишней нагрузки. По канону изобилие мочегонного вредно – с мочой выходит из организма и много полезного. Но ее больные безудержно мочились и – жили, забыв о смерти. А когда она начала внедрять свой метод, ее лишили диплома. Мочегонное тогда было на ртутной основе – стало быть, яд, а Агнесса – убийца в белом халате. Агнесса просто опередила время: сейчас мочегонное входит в стандартную терапию гипертонии. Но она и тогда не очень испугалась, поступила на курсы водителей троллейбуса, чтоб ездить без проблем – по проводам. С курсов ее выгнали, но тут, слава богу, умер Сталин. Агнесса вернулась к врачеванию.

Вопрос об освобождении занятой комнаты решается судом в частном порядке…

Стало быть, Лену обижать-пугать больше не будут. Я ненавязчиво предложил ей возвратиться домой, но она намека не услышала и сказала, что беременна. Я вознегодовал. Выяснилось, что беременность типа ложная, такая, мол, случается.

Погрязший по холку в сутяжничестве, я отдалился от брака. Таня вела себя ровно, ничего не выясняла, но любовь увядала.

А у меня шла масть. Прокуратура Москвы, заваленная моими жалобами, чтобы счесать меня с шеи, назначила проверку деятельности ЖСК «Дельфин».

Ура!

– Губу не раскатывай, – гасил мое ликование Гуревич. – До «ура» еще дожить надо. Работай.

Я получил сочувственное письмо из Комитета советских женщин. Я хотел достучаться до самой космонавтки Терешковой, но она была очень высоко. В ее Комитете тетки, перепоясанные по чреслам вязаными платками от прострела, изнывали в лютой скуке. Я принес им торт и в лицах, на голоса, изображал, как обижают советскую женщину Лену Тихомирову. Эх, не было тогда интернета, я бы Лигу Наций и Гаагский трибунал задействовал!

Снова позвонил председатель ЖСК, предложил однокомнатную квартиру. Чуток раньше, я бы со страху согласился, но теперь пёр рогом: отдай, гад, вторую комнату, хуже будет. Гад комнату не отдавал, но из правления ЖСК донесли, что у гада инфаркт.

На время болезни председателя я стал милосердным, как велела Агнесса, скинул газ и на даче сочинил повесть «Ку-ку», в которой случил Гуревича с Агнессой. Агнессу я заразил раком, а Гуревича – тяжелой стенокардией, как полковника в романе Хемингуэя «За рекой в тени деревьев». В повести «Агнесса» была врачихой, «Гуревич» – конструктором парашютов, бывшим десантником, – всё как в реальной жизни. Хоронить я их не стал, но песня влюбленных была спета. На последних страницах я плакал и вытирал рукавом клавиши «Эрики». Потом дал читать повесть обоим. Гуревич остался доволен. А Агнесса фыркала: «Ты рехнулся! Никогда я с твоим Гуревичем не легла бы! Он же урод!»

А масть перла: исполком райсовета отменил решение товарищеского суда ЖСК «Дельфин», на котором гнобили Лену. Из правления ЖСК донесли, что председатель оправился от инфаркта. Но получил партийный выговор на работе.

Никогда в жизни я не чувствовал себя так благолепно, как в те приснопамятные времена. Правда, во сне стал дергаться.

«СКЛОКА» разбухла до неприличия, а комнату все не отдавали. Жилищный закон был размыт и не работал. Гуревич не вылезал из юридической библиотеки. Деньги у меня кончились. Я был связан бумажной волокитой по рукам-ногам, ни о каких шабашках не мог и помышлять. Чтобы у меня не закипели мозги, Агнесса стала брать меня с собой в короткие путешествия на поезде «Турист», где прирабатывала врачом: Ереван, Баку, Тбилиси…

Командовала поездом ее подруга красавица Валька, сводившая Агнессу с классными усатыми кавалерами в чинах, при деньгах и званиях. Джигиты поголовно влюблялись в Агнессу, предлагали ей выгодные свободные руки, но Агнесса упорно замуж не шла, дорожила свободой. Любила она только армянина Феликса, элегантного спортивного ветерана Корейской войны, одинокого летчика, доктора экономических наук. Не дождавшись от Агнессы согласия на брак, Феликс завещал ей свой дом в Ереване и вскоре умер от корейских ран. На похоронах Агнесса отдала дом его родне, хотя те особо и не претендовали.

Новый год я встречал у Агнессы, без Тани. Новый год не задался: потерялся Ёся. Как только завел свое поздравление Брежнев, Эра, зубной врач-протезист, в очередной раз не выдержала:

– Да что ж ему зубы-то никак не сделают!..

Зазвонил телефон.

– Возьми трубку, – сказала мне Агнесса.

– Это сторож с дачи. Тут это… Эсси ваш удавился. Я в обход пошел – глядь: висит. Я с милиции звоню…

Я положил трубку.

– Ёся повесился.

Эра, теперь уже вдова, побелев, в ужасе закрыла рот ладонью.

– Так. Надо ехать, – сказала Агнесса и встала. Потом села. – Нет, не надо. Сережка пусть едет один. Возьми деньги… такси…

На даче с милиционером мы сняли Ёсю, в кармане у него нашлось пухлое письмо. На восьми страницах Ёся излагал претензии к родне: не любили, не уважали, смеялись… Корил всех, кроме Агнессы. Письмо я отдал Агнессе и увидел, как она плачет: «Что ты, Ёська, дурачок, натворил…» Я понял, что не все так просто в мишпохе, даже такой, казалось, несокрушимой.

А Гуревич тем часом надыбал нужное Постановление Пленума Верховного Суда СССР. И мы по свежему следу сварганили новый иск.

И наконец…

Мне позвонили из ЖСК и вежливым нехорошим голосом сообщили, что за Тихомировой закрепляется вторая комната. И через паузу добавили, что все-таки я плохой человек, так как моими стараниями у жены председателя случился выкидыш.

Дело было за малым: надо внести за комнату полторы тысячи, по тем деньгам – почти треть «жигулей». Этого я не учел. Деньги дала Агнесса.

Я перевез Лену на узаконенную жилплощадь, где она вскорости вышла замуж за моего товарища, который вернул мне деньги. Мои ночные подергивания прекратились.

С Таней мы развелись тихо-мирно. На прощание она посвятила мне стихи:

С Таней мы продолжали дружить. Когда уже в девяностые ее квартиру ограбили, она позвонила мне. Я отпаивал ее шампанским.

Она учила молодняк в Литинституте писать стихи, студенты ее обожали.

А потом исчезла из жизни Агнесса, затем Гуревич, потом Таня. Умирала Агнесса от рака целый год, небольно, в отдельной палате своей больницы, ходили за ней по-королевски. Я принес ей «Смиренное кладбище». Она прочла и, заложив исхудавшие, еще недавно великолепные руки за голову, загадочно улыбаясь, посмотрела в окно, потом на меня: «Хм, кто бы мог подумать!.. Пиши, не ленись. – И грустно добавила: – Перессоритесь вы тут без меня…»

На Гуревича Таня затаила обиду. Как-то нас с Леонидом Михайловичем занесло в ЦДЛ на собрание «Апреля», новообразованной писательской корпорации. Перед Гуревичем сидела Таня. Гуревич нагнулся к ней:

– Как вы, Танечка, приятно пополнели. Прям мадам бель фам.

– Иди ты в жопу! – не оборачиваясь, без паузы звонко сказала Таня.

Зал замер. Гуревич был в восторге.

«Смиренное кладбище» вышло в «Новом мире» в мае восемьдесят седьмого. С подачи Игоря Ивановича Виноградова, благодетеля, который недолгое время был заместителем Залыгина – главного редактора.

В это время в Доме творчества в Дубултах под приглядом мамы Томы я дописывал семейную хронику «Коридор» для издательства «Советский писатель», в котором моя жена работала редактором. Срок наших путевок заканчивался.

В ДТ приехала Алла Гербер, известная киношница, заканчивать книгу про Инну Чурикову. У Аллы недавно вышла замечательная повесть про родителей. Схожая с моим «Коридором». И посему мы были с ней на «ты», несмотря на разницу в возрасте.

Алла привезла сигнальный экземпляр «Нового мира» с «Кладбищем». И послесловием Виноградова – чуть не в половину «Кладбища».

– Поздравляю вас, Тамара Георгиевна! – Очень серьезно сказала Алла, уменьшая мое значение.

Я было рванулся в Москву – доить славу.

Но Томочка предложила встречный план.

– Выпьем с Аллой коньячку. Идешь к директору – даришь журнал и просишь продлить нам путевки.

– И дальше?

– И пишешь новую повесть… «Стройбат».

Я скоренько написал сто пятьдесят страниц. Томочка сдержанно похвалила. И взяла излюбленный свой редакторский инструмент – ножницы: «Погуляй».

…Томочка отстригла сто страниц. Получилось пятьдесят – ее любимый размер.

– Теперь перепишешь пару раз и будет хорошо.

Я бил копытом – протестовал…

– Уважай читателя, – мерно, привычно наставляла Томочка. – Он главный. Ты пишешь – развлекаешься, а ему читать – работа. Кроме того, длинная дистанция не для тебя. У тебя ноги слабые… И голова… И читателя застращал… Воздушку надо подпустить, Родион Романыч…

Наши бодания пресек посланник от кинорежиссера Александра Итыгилова. Хотим делать фильм по «Кладбищу». Сами напишите сценарий или мы?

Конечно, сам!

Сценарий прочитала Томочка. Пожала плечами: «Ничего в этом не понимаю. Пусть Аллочка прочтет».

Алла Гербер прочла, вызвала меня на разговор. Сняла очки и молча вперила в меня пронзительный черный взгляд…

– …Ты написал?

– Понравилось?

– Ты не мог написать это!..

– Понравилось?

– Подобной ахинеи в своей жизни не читала!.. Скажи правду: кого нанял по дешевке?.. Вялый бред литературного импотента!..

Оттянувшись, Алла стала меня учить. Нудно, спокойно, не раздражаясь – по-матерински.

Я переписал раз, второй. Алла осталась довольна, хотя еще долго нервно стряхивала головой первое впечатление.

Кино завертелось своим чередом, но это уже другая песня.

Позвонила хриплоголосая Галина Борисовна Волчек: «Современник» хочет ставить «Кладбище». Кто инсценировку будет делать, мы, вы?

– Отдай, не греши! – приказала Алла. – Сами справятся. Хотя лучше бы – Додину.

Кто такой Додин, я не знал и заключил договор с «Современником».

Дорогостоящие пилюли достали. Говорю кардиологу: пропишите подешевле – бюджет трещит. Врач повесил на меня прибор-самописец Холтера, облезлый, с русским именем «Электрон»; пластырем закрепил под грудями провода: сутки не снимать, сердцу дать нагрузку, решим по результату.

Взял нагрузку и – к другу закадычному Ванечке Алексееву, врачу-реаниматору, писателю, въедливому редактору. И рассказ ему прочту – проверю на слух.

Еду в метро, зрю по сторонам – личики унылые. Вдруг что-то зажужжало… Народ встрепенулся. Краем глаза вижу: привлек внимание блондинки с планшетом, улыбнулся ей ответно, приосанился. Стало быть, я еще справный хлопец! Знаю за собой: когда долго не стригусь – похож на старого еврея, а если, как сейчас, свежебритый налысо, – схожу за моложавое лицо кавказской национальности. Да плюс еще борода и вместо шарфа белый в клетку арабский платок-арафатка.

Народ рассосался, я подсел к блондинке поговорить. Но блондинка недовольно снялась с места и переместилась вглубь вагона, где спал обоссанный бомж с котомками. А жужа вдруг смолкла.

На станции «Лубянка» в опустевший вагон вошла полиция с ротвейлером и ко мне: «Документы!» И тут снова тарахтелка включилась. Пес зарычал… Меня осенило: так это ж «Электрон»-перестарок на мне верещит! И судорожно задрал свитер с майкой – для показа ментам, оборвав провода. Слава аллаху, при мне кроме паспорта было наставление от кардиолога.

Ну вот опять: хотел рассказать значительное, про антитеррор, например, а получился пустяк, мелочовка.

На даче перелистал все, что написал за жизнь, и озадачился: ни мысли глубокой, ни идеи достойной. И никакой пользы отечеству. Выходит, я просто балабол. Грустно. Одно утешение: пустопорожней болтовней не брезговал и Гоголь Николай Васильевич.

В отрочестве вызвали меня к доске читать на память «Птицу-тройку» из «Мертвых душ». На палехской шкатулке она замечательная, а в письменном виде раздражает натужной величавостью. Я завел другую песню:

– «…Осмотрели собак, наводивших изумление крепостью черных мясов, – хорошие были собаки. Потом пошли осматривать крымскую суку, которая была слепая и, по словам Ноздрёва, должна была скоро издохнуть, но года два тому назад была очень хорошая сука; осмотрели и суку – сука, точно, была слепая…»

По классу побежали смехи. Учительница в сердцах шлепнула журналом стол.

– Я про су… собаку не задавала. Цирк устраиваешь!..

Учиться не хотелось. И дело было не только в скучной школе. Оголтелое вранье затопляло жизнь. Даже у хоккейных побед был лживый привкус: наши профессионалы соревновались с любителями-иностранцами, которые гоняли шайбу в свободное от учебы и работы время.

Но жизнь была замечательная, особенно по четвергам. По четвергам в издательство «Художественная литература», возле моей школы, где работала мама Тома, приходили гости: Галич, Ахмадулина, Окуджава, Олег Ефремов, Юлий Даниэль… Учредил «четверги» бородатый красавец «дядя Леша Симонов», больше похожий на своего знаменитого отца, чем Константин Михайлович сам на себя.

И мама Тома по блату водила меня на эти удивительные сборища!

В середине шестидесятых как-то на «четверг» пришел историк по войне Александр Некрич с недавно вышедшей и уже запрещенной тоненькой книжкой «22 июня 41 года». Элегантный Некрич, по манерам и речи не похожий ни на фронтовика, ни на еврея, неторопливо рассказывал, почему один психопат при всех козырях проиграл войну, а другой потерпел победу.

И тут началось!..

Начальник АХО «дядя Коля Хайретдинов», широкая душа, опора издательства, на протезе вместо ноги, заорал:

– Врешь!.. – На язык ему явно просился «жид», но дядя Коля сдержался и сквозь зубы лишь просипел: – Бар пятэке!..

Куда по-татарски послал дядя Коля Некрича, поняли, думаю, только я и мама Тома: мама – переводчица с тюркских языков, а я во дворе слышал, как матерятся пьяные татары-дворники.

Некрич усмехнулся. Зал затих. Зудела муха.

Тишину пресек заикатый хриплый голос, от которого млели женщины «Художественной литературы»:

– Ник-кола!.. С-смолкни!.. – «Дядя Юра Розенблюм», друг мамы Томы, «создатель» калмыкской литературы, встал не с первой попытки, уронив на пол подушечку, которую подкладывал под вырванную осколком ягодицу, и погрозил завхозу палкой с львиной головой, больше похожей на песью башку.

– Ма-ам… – Я испугался, что Некрич обидится и не будет дальше рассказывать.

– Алё!.. – Мама Тома помахала над головой рукой. – Коля! Юрик! Ма-альчики!.. Что о нас подумает Александр Моисеевич?

– Ничего-ничего, пожалуйста, – улыбнулся ей Некрич.

После «четверга» в кабинет главного редактора Пузикова стягивались основные: Розенблюм, Хайретдинов, Сергей Даронян и заместитель Пузикова по производству Иван Иванович, лилипут, которого я боялся. Приглашался и гость «четверга». А вот «дядю Лешу Симонова» на «совещания» не звали, ибо для основных он был, как сейчас понимаю, двадцатипятилетний пацан.

Сервировкой стола командовала Наиля Герфановна, легендарный секретарь Пузикова, крохотная татарка, в неснимающихся старинных перстнях на подагрических пальцах, стянутая в рюмочку широким ремнем с золотой пряжкой, близкая к столетнему юбилею. Наиля все знала про жизнь и на немузыкальные четверги не ходила.

Пока братия стягивалась, Наиля делилась со мной в секретарской великосветскими сплетнями. Например, какие шубы покупала в Москве Мэри Хемингуэй по ее, Наилиной, наводке. И чтобы не сплетничать вхолостую, дымя «Беломором», кашляя, отмыкала золотым ключиком книжный шкаф карельской березы и непослушными пальцами выщипывала из плотных рядов Олдингтона, Бёлля, Фитцджеральда… Бесценные дары, клейменные синим штампом «контрольный», небрежно кидала на гривуазную козетку. Я по-шустрому собирал добычу.

Первыми на совещание пришли начальники – Пузиков, Даронян и Хайретдинов. Пузиков, отведя глаза, чтобы не видеть расхищения рабочих экземпляров, торопливо прошел в кабинет, а Даронян с Хайретдиновым остановились покурить у Наили.

– Дурака валяет! – кивнул на Дароняна завхоз. – Нас на бабу променял.

Сергей Карпович Даронян, заведующий редакцией «Народов СССР», начальник Розенблюма и мамы Томы, вскорости переселялся в Ереван для женитьбы на отставной балерине – звезде Армении. Переезжать в Москву прима отказалась, ибо трезво видела перспективу: писатели всей страны мечтали публиковаться в «Художественной литературе» и были опасны для жизни ее суженого. И потому условием брака был категорический отказ от алкоголя.

– Ты хорошо подумал, Сереженька? – по-матерински спросила Наиля Герфановна.

Даронян длинным ногтем среднего пальца, объятого перстнем с черным камнем, неуверенно почесал просвечивающую сквозь редкие волосы лысину.

– Ир хакы – Алла хакы, – скорбно сказала Наиля Герфановна. – Воля мужчины – воля Аллаха.

– Улым минем, – многозначительно кивнул завхоз.

Стуча палкой, прихромал Розенблюм.

– Н-некрич не хочет… Эт-то все Колька… м-мудак. – Розенблюм заметил меня. – Из ш-школы еще н-не выгнали?.. Не б-бзди, в-вышибут.

Мою школу дядя Юра не любил. На закате Хрущева директриса попросила маму Тому, чтобы кто-нибудь издательский рассказал учителям про Солженицына. Мама Тома озадачила Розенблюма. Розенблюм согласился, но лег в госпиталь вынимать осколки. Лекцию он читал уже при новом режиме. Актовый зал набился под завязку: пришли учителя из других школ, старшеклассники сидели на подоконниках, на полу в проходе, подтянулись уборщицы в синих халатах. И сын врага народа Розенблюм рассказал. Подробно. Его долго не отпускали, уборщицы плакали. Утром директриса заложила его по полной в Госкомитет по печати, обвинив в антисоветчине.

…Дверь секретарской распахнулась: две красавицы – мама Тома и рыжая двухметроворостая гитарной выделки остроумица, моя любовь, «тетя Люба Осипова», переводчица с латышского, – одна спереди, другая сзади – ввели Некрича.

– Принимай товар, купец! – мама Тома сдула пепельную от ранней седины прядь, упавшую на лоб. – Еле уговорили.

– Привет тамплиерам! – сказала тетя Люба.

– Я, надеюсь, вы с нами? – спросил женщин Некрич.

Тетя Люба, мазнула взглядом старинное высокое на львиных краснодеревных ножках мутное зеркало, в котором не помещалась по высоте.

– У вас курултай. А мы – тихие славянки, нам – к детям… Вон, – кивнула на меня, – дитятко рожено.

Последним пришел Иван Иванович. Он приобнял тетю Любу на уровне ее живота.

– Любочка, когда я дорасту до вашего пупочка?

Дальше я вижу это так…

Ближе к ночи из кабинета в секретарскую сосредоточенно вышел Розенблюм. Наиля Герфановна медленно закрыла Пруста, заложив страницу инкрустированной кожаной полоской с золотым полумесяцем, вопросительно подняла глаза.

– Н-не х-хватило… – сдержанно сказал Розенблюм.

Наиля Герфановна свела выщипанные в ниточку по моде прошлых лет брови, оценивая состояние любимца, по частям восстала из бездонного кресла, молча отомкнула книжный шкаф и опустилась на колени перед нижним его этажом.

…Наконец старинные часы пробили полночь. Наиля, оглядев себя в зеркале, без стука распахнула дверь масонской ложи:

– Мы устали… Нам достаточно… Нам нужно отдыхать…

Ей не перечили. Высокие гости проблем не вызывали, а маленький Иван Иванович уже… «отсутствовал». Наиля Герфановна осталась ночевать в кабинете Пузикова на кожаном диване, а Ивана Ивановича общими усилиями расположили на козетке, подперев креслом, чтоб не скатился.

Разведясь с первой женой, я понял, что поспешил, никого в браке не родив. Оплошность мы с Лялей исправили, наскоро произведя на свет Димку уже вне брака, я его усыновил. Собралась еврейская родня, проще говоря, мишпоха. Я растроганно открыл торжество: «Да создаст же Господь такую кроху!» Родня запричитала: носик – мамин, ротик – папин… Мой друг и учитель жизни Леонид Михайлович Гуревич, старый десантник, морщился, но терпел клекот. Наконец не выдержал: «А пипочка, попочка – вылитая бабушка Олимпиада Михайловна».

Первые тринадцать лет я общался с Димкой через пень-колоду: жило дитя с матерью и она, володая им единолично, регламентировала наши отношения. В результате Димка называл мою мать, свою бабушку, Тамарой Георгиевной.

И вот на повестке дня Ляли встало переселение в Израиль. А меня в то же время пригласил Гарвардский университет на полгода с семьей. Организовал американскую поездку министр обороны маршал Язов. Он запретил публикацию «Стройбата», а далеко на Западе высокие слависты в это время обсуждали, кого позвать в Гарвард: выбор пал на меня – обиженного.

Мы с Лялей заключили мировую: она отпускает со мной Димку в Америку на полгода, а я отпускаю сына в Израиль навсегда.

Университет положил мне лихое жалованье, снял двухэтажную семикомнатную квартиру с зеркальной каминной залой. Я поинтересовался, нельзя ли хатку поскромнее, а разницу мне – наликом. Оказалось, нельзя. На мой вопрос: что я должен делать, посоветовали купить машину и покататься по Америке. А перед отъездом что-нибудь рассказать студентам о России.

Наум Коржавин определил Димку в школу к товарищу. Товарищ составил необременительный учебный план: пение, рисование, физкультура; в качестве прокладок – математика, английский, немного физики. И снова – рисование, пение, спорт. В первый же учебный день Димка был бит негритенком-соучеником. Потом они подружились. Димка с завистью рассказывал, что Джон носит футбольные бутсы с шипами, чтобы ноги при драке не скользили.

Но поучиться ему толком не довелось. Начались каникулы. О Димке прознала Клира, громкоголосая, яркая русско-еврейская американка, оборотистая общественница. Она сказала, что у мальчика «хорошо работает финкинг пат» и в компании американских учеников из дорогой школы увезла его во Флориду, взяв обещание, что не проболтается про грядущий Израиль. Просто мальчик из России – наглядное учебное пособие. В уплату Клира сводила нас в крутящийся над Бостоном ресторан типа «Седьмого неба» в Останкине.

А мы с женой купили в рассрочку за четыреста долларов багряный допотопный «Понтиак Леман», у которого вместо сидений были диван-кровати, и договорились с местным батюшкой, что в будние дни буду парковаться у него возле церкви на стоянке «только для Свидетелей Иеговы». И поехали в путешествие: Гарвард организовал мне выступления в других американских университетах.

Клира была от Димки в восторге и увезла его в следующий учебный вояж. Затем передала по эстафете товарке и коллеге Лире. (Лира и Клира! – не вру, истинный бог). Поучиться в американской школе ему практически не удалось, но в английском сильно продвинулся.

Накануне его отлета в Тель-Авив мы вспомнили про Ниагару. Времени оставалось мало – я гнал на запрещенной скорости, благо в Америке гаишников нет. Но один-таки нашелся – в шерифской шляпе, с псом на заднем сиденье, загородил нам дорогу машиной.

– Отец, сиди тихо, – мигнул мне Димка, держась руками за живот, вылез из машины и, страдальчески морщась, начал лечить шерифа, прозвучало слово «понос».

Оказалось, засекли нас на выезде из Бостона, но не цеплялись сто миль, пока не убедились, что в странном автомобиле команда наркоманов. Теперь гаишник разобрался, он пошлет протокол в суд вместе с подтверждением, что мальчик в дороге заболел. В суд нам являться не обязательно, нас накажут заочно, нестрого. Имеем ли мы сейчас необходимые медикаменты от диареи? Может быть, нужна госпитализация, он запросит помощь по рации?.. Я был умилен: как хорошо мальчик говорит по-английски, к тому же артист, творческая натура.

…Через год я полетел в Израиль его проведать. Две недели мы катались по городам и весям. Про школьные успехи я спросить забыл, а Димка и не напоминал. Он лихо болтал на иврите, английском, понимал по-арабски. Высокий, красивый, веселый… Мы купались в Иордане, шустрой речонке, цветом и консистенцией походившей на кофе с молоком; забрались в горы. Внизу была долина, орлы летали кругами, почти чиркая нас бурыми крыльями, окаймленными с испода белой полосой.

Димка познакомил меня со своей барышней, высоченной красавицей с избыточными формами и низким сексуальным голосом, очень вялой. Она была внучкой знаменитого советского писателя, нигде не училась, сказала, что зарабатывает журналистикой и предпочитает лесбос. Лидером в их двойке, несомненно, была она.

От этого соревновательного романа у Димки на запястье остался маленький шрам и очерк «Гуд бай, Америка!» в местной газете. Очерк мне понравился, я взликовал: будет журналистом, а школа – необязательно: захочет – самообразуется. Смущало равнодушие сына к Израилю. Мои увещевания, что, мол, Израиль перекресток трех религий, что он уникален, его не пронимали.

Мы поехали к родне в далекий кибуц в опасном районе. Кибуц выращивал помидоры кубической формы (для экономной транспортировки), кроме того, производил армированные шланги. Деревня справляла день рождения. На огромной поляне горели костры, столы ломились, народ гулял полным списком – и стар и млад. Праздник гремел до утра, все ели-пили, пели и плясали, над гульбищем реяли бело-голубые знамена с шестиконечной звездой Давида. И я ударился плясать, а Димка морщился и делано зевал.

Под утро мы пошли посмотреть, как кибуц охраняется во время пьянки. Помнится, арабы в последнюю войну чуть не одолели Израиль, аккурат когда евреи гуляли в Судный день. Периметр кибуца был охвачен высоким проволочным ограждением, возле ворот стоял джип. Из машины вышла девушка в купальнике, присела пописать. За рулем – парень в плавках, с автоматом на коленях.

– Шолом ми Ерушалайм, – сказал я.

Барышня улыбнулась.

Я поинтересовался, давно ли они на атасе, когда смена караула? Димка перевел. Они засмеялись. Дежурят уже пятьдесят лет (сегодня юбилей), сколько осталось – сказать затрудняются.

…А в Москве жизнь продолжалась: меня переводили, ставили в кино, на театре… От сына я отвлекся.

Незаметно подошел ему срок идти в армию.

– Просись в десант! – орал я по телефону. – Сейчас у вас затишок, арабы угомонились, вернешься – станешь дипломатом, разведчиком, писателем, как Лоуренс Аравийский…

Однако сынок тятю не услышал: сыграл малахольного, обманул медкомиссию и определился в каптеры танковой базы, что в центре пустыни Негев. Как же, думаю, ты там три года отдежуришь в жаре, в безделье? А впрочем, чем плохо: солдат спит, служба идет. Димка обложился художественной литературой и читал взахлеб. Я угомонился: тоже в стройбате всю библиотеку перечёл.

Но через полтора года Димка взвыл: больше не могу, помоги! Я припомнил свой стройбат, испугался и понесся в Израиль извлекать замученное дитя из армии.

Местные, друзья и просто смышленые люди недоумевали: что за шустрость не по разуму? Дедовщины в еврейской армии нет, кормежка прекрасная, увольнение каждый уикенд. Случился, правда, как-то один удалец из русских – застариковал, но ему впаяли пять лет тюрьмы, и все остались довольны.

Израиль хоть и находится рядом с Африкой, ведут себя там евреи по-европейски – долго переубеждать меня не стали. Дали советы, придали молодую даму – театрального режиссера с хорошим ивритом и свободным временем. Напоследок еще раз предупредили: дело безнадежное, у нас из армии просто так не отпускают, у нас служить – почетно.

Димка пришел в увольнение смурной, погашенный: в армию не вернусь, лучше – в тюрьму. Я велел: тихо будь, забейся в щель. А сам прикинул: на худой конец, станет дезертиром. Сколько за это дадут? Год, два?.. Не сахар, конечно, но терпимо, у евреев тюрьма не нашей чета… Чем полтора года еще в пустыне без толку париться, лучше столько же в неволе отторчать. Жизненный опыт, литературный материал. Папаша на Пятницком кладбище карьеру начал, сынок – в израильской военной тюрьме, скажи плохо!

Пустыня Негев летом – ад кромешный. Как здесь Иоанн Креститель босиком шастал – непостижимо: под ногами красный раскаленный дробленый камень. С полковым психологом я встретился в кафе неподалеку от базы. Психолог оказался миниатюрной тонкокостной красавицей с палевой нежнейшей кожей, чуть подернутой прозрачным пушком возле ушей, лейтенантом по званию. Первый вопрос: «Где Дима?»

И меня понесло… Зачем вашей еврейской армии мой русский гуманитарный мальчик? Отпустите его на волю, он будет учиться в университете. В университете от него будет больше толка, чем в каптерке танковой базы. А то как бы он с собой чего не натворил, психика у него неустойчивая. Тем более у нас в роду наследственный алкоголизм…

Красавица вопросительно взглянула на меня, потом на переводчицу.

– Да-да, – оживленно закивала та. – И папа, и дедушка, и бабушка…

Оттолкнувшись от алкоголизма бабушки моя спутница актриса-режиссерша стала переводить страстно, в голос, со слезой, заламывая руки. Посетители кафе замерли – не каждый день спектакль на халяву. Я давно уже смолк, но она еще долго проникновенно переводила вперед, как бы авансом. Лейтенантша заскучала, лениво помешивая ложечкой растаявшее мороженое, я чувствовал, что словоговорение ей до фонаря. Наконец она перебила переводчицу:

– Здоров ли Дима в настоящий момент?

Я уловил ее профессиональный служебный интерес.

Когда-то я безуспешно пытался пробиться на личную встречу с главным военным цензором генералом Филимоновым, запретившим публикацию «Стройбата». Отчаявшись, я заявил, что если мне откажут в свидании, я самоубьюсь прямо в телефонной будке. Шантаж удался – свидание состоялось.

– Дима здоров, но склонен к су-и-ци-ду… – по складам произнес я. – В его медицинской карте есть об этом запись…

Переводчица напряглась, но незаметно кивнула: мели дальше. Ни про какую медицинскую карту я, конечно, и понятия не имел, но след любви на запястье сына вспомнил.

– Шрам на правой руке, – добавил я мрачно.

Лейтенантша встала, поправила пилотку под погоном.

– Я буду писать отчет о нашей встрече, – сказала она. – Но Диме лучше вернуться на базу. Иначе он дезертир. Израильская военная тюрьма гуманизирована, но все-таки не мюзик-холл.

Я перевел дух: кажется, что-то получается.

– Не хотите чего-нибудь выпить? – спросил я.

– Я не пью с водкой, – неожиданно по-русски с улыбкой сказала она. – Мой русский дедушка на обед всегда брал биру… пиво. Я понимаю русскому, говорить не делаю.

Через три недели Димку отпустили из армии. Не комиссовали как психорахита, а просто отпустили на все четыре стороны, предупредив, что о любой государственной службе он может позабыть.

Победу мы праздновали в Гефсиманском саду. Точнее – за оградой сада; во всяком случае – на Масличной горе. До нас здесь тоже, видать, праздновали: в колючей траве были разбросаны пивные банки, окурки…

Я говорил о трусости. Ибо она источник всех пороков, в первую голову – лжи. Общение же с трусом невозможно и опасно из-за непредсказуемости… Димка зевал: все это он слышал от меня не в первый раз.

– Достал, отец. Ты прям как еврей. Здесь хоть и святое место, но ведь не хедер. Давай я тебе пивка холодненького пригоню?

Внизу у Яффских ворот Старого города стоял снаряженный к туризму верблюд. В стороне старый араб пас коз в оливковой роще, один козел забрался на дерево и драл там лыко. Орал осел, зачаленный за кипарис.

Пока Димка гонял за пивом, я подбивал бабки: кто ж из него получился? Итогом остался доволен. Пацан добрый, независтливый, остроумный, любит читать, обаятельный, детей любит, зверей любит. Ко всем относится с презумпцией доброжелательности, что вообще невидаль. Ну не любит учиться. А кто из молодых любит. Ну подвирает малек для успокоения родни, а кто без греха!

У меня кыса умирает… Есть-пить отказалась, уткнулась мордочкой в стену. Попробовала выбить лапкой из-под снега оздоровительную траву – не получилось. В поликлинике сделали УЗИ и развели руками… Попробуем капельницы. Надели намордник, засунули в короб. Выудили лапку, воткнули иглу. И так пять раз по пять часов. Зверок нас возненавидел: шипел, пятился, забивался в щель. Но ожил.

Досталась нам Белка от покойной соседки. После поминок пришла, легла на мою тахту: теперь я буду жить здесь.

Влезла без мыла в душу и стала рулить. Например, взяла манеру делать раннюю побудку – лапой по выключателю. Дальше – больше. Возникнет у компьютера, ознакомится с текстом и – бац по клавишам – все насмарку! И уставится наглым неморгающим взором: опять забыл? Питание давай! Тоже мне королева Шантеклера! Вместо отрезанных ушей коротыши разновысотные, глаз с бельмом, а туда же: ведет себя будто красавица.

А виноваты мы с женой. Справляли в Финляндии Новый год, а ее оставили в саду на хозяйстве, забыв, что она домашняя. Результат: отморозила уши, нутро и, наверное, тыркаясь в панике, повредила глаз.

Теперь мы замаливаем грехи: покупаем ей корм «Для особо притязательных». Тем более в своей медкарте она значится как Каледина Бэлла.

Вообще нынешняя весна не задалась. Три моих садовых товарища-собутыльника в связи с преклонным возрастом отъехали на тот свет – Старче, Васин и Грек.

Правда, в Рузе по голубой дорожке бассейна на смену им приплыл ко мне новый приятель. Полковник Рабинович. Владимир Соломонович. Авиационный оружейник. Сейчас готовится к Европейским играм ветеранов спорта в Ницце – эстафета четыре по двести кролем. Медали ему уже некуда вешать, но он намерен привезти из Франции еще.

Но более он гордится одиннадцатью боевыми вылетами на Ил-2 стрелком. Удачные полеты четко комментирует: «Стрелять из турельного пулемета назад, если “мессер” зашел в хвост, можно, но только через свой киль – хвостовое оперение…» Слушатель Академии Жуковского, он был на плановой войсковой стажировке с декабря сорок третьего по январь сорок четвертого.

А добил он меня на своем дне рождения стрельбой по-македонски, с двух рук: водку запивал красным полусладким, а потом – непременно покурить. В долголетии своем видит только две прорехи: умерли и любимая жена, и первоначальные друзья.

Сведи я Васина, Грека и Старче, опоздавших на войну, за одним столом с Владимиром Соломоновичем, уверен, через полчаса он был бы прощен вчистую: ну еврей, ну Рабинович… Бывает. Ничего смешного.

Сижу на даче, размышляю о бренности сущего, печалуюсь…

И тут Лев Додин позвал во Францию на премьеру реанимированного после тринадцатилетней паузы «Гаудеамуса» по моему «Стройбату».

И одно к одному – Димка, сын, вдруг прорезался – позвонил из Монреаля:

– Ты знаешь, что «Гаудеамус» в Париже в конце марта? Если поедешь, и я прилечу. И подарочек тебе сделаю.

Глеба я встретил возле цирка. Тощий, беззубый, в седой длинной бороде, но в шляпе и штиблетах на босу ногу. Не виделись мы год. Или два.

– Э-это, мол… как раз сказать хотел, временно… Переписал бы ты рассказ, а то от людей неудобно. Переправь поскромнее. – Глеб и к старости не научился говорить по-человечески: тянул слова, вставлял ненужные, при этом страдальчески морщился, будто заранее знал, что любое толковище бессмысленно – никто никого не слышит и понять не может.

Повесть «Шабашка Глеба Богдышева» (про него) я написал тридцать лет назад, и вот только сейчас он отозвался о ней более-менее вразумительно.

– Как живешь, Глебушка?

– Инсульт вылечил, временно.

– Это как это?.. – опешил я.

– Босиком ходил на даче и молчал полгода. Прошло… Подженился.

– На ком?

– Еврейка с гор, Хава Исаевна.

– Опять «красавица-богиня-ангел»? Где взял?

– Здесь, на Цветном, я же дальше не хожу. Идет носатая такая, скрюченная, выглядит культурно. Хочешь, свадьбу отметим.

…Первая жена Глеба была дочерью атомного академика. Глеб перед свадьбой окончил Физтех, выиграл полуфинал Москвы по боксу и сделал открытие по физике твердого тела, которое похвалил молодой еще Андрей Дмитриевич Сахаров, приятель тестя. И оказался на распутье: наука, бокс, охота или возлюбленный с детства алкоголь, от которого Глеб отказался «временно», пока учился и занимался спортом. Алкоголь победил. Глеб подарил открытие брату, тоже физику, по-тихому разошелся с женой и занялся, не отвлекаясь, любимым делом. От ранней смерти его спасало природное здоровье и полное отсутствие аппетита – в нем ничего не бродило, не портилось. Он даже и не потел, а потому не очень любил и мыться. На шабашках гигиеничный Васька совестил его: «Ну хотя бы гениталии помой». Глеб лишь морщился: «Да какой там у русского человека гениталий… так, ерунда…»

…Я пригласил былую команду: Зайонца, Ваську и Люлю. Зайонц пришел с букетом роз.

– А где невеста?

– Отсутствует, временно. – Глеб пожал плечами. – Она мне не докладывает. Может, в горы подалась.

Вторая комната в его квартире на Цветном была завалена грубыми овечьими шкурами, упрямо стоявшими колом. На диване – гора мужских помазков.

– Побриться решил, Глебушка? – приподняв дымчатые очки на золотой цепочке, чтобы лучше разглядеть перемены, спросила Люля.

Глеб потеребил длинную, как у старовера, бороду.

– Хава Исаевна бизнес хочет наладить.

Внимательный Зайонц, профессор-геофизик, бард, картавый эстет – наш бывший начальник по Кызылкумам – обнаружил у Глеба на виске свежий шрам. Достал пенсне.

– И-ирочка, – смущаясь, пояснил Глеб. – Огорчилась, что подженился… Убить намеревалась в пьяном виде, временно, отверткой. В кость попала.

– Порву… – неожиданно высказалась элегантная Люля. – Ботва голомондая. Пардон.

Ирочка – вторая жена Глеба. Из легких «цветных» девушек. Узнать я ее не успел – Глеб не знакомил, сказал только: «Зайди сам в булочную в Печатниковом и на кассе сразу увидишь ее злое лицо».

– Аккугатней надо, Глеб Федогович, – сказал Зайонц, пряча пенсне. – А вы, Василий Дмитгиевич, пгекгасно выглядите.

Вася Козырев в лаборатории Чермета нагревал образцы редких сплавов, которые затем рвал на бешеных машинах. Сейчас он принес Зайонцу пучок жаропрочных прутков для камина. Вася, не торопясь, расчесал недавно отпущенные бакенбарды, компенсирующие лысину, и запоздало прокомментировал Люлину реплику:

– Убьешь говно, а сядешь как за человека.

– Какие ты, Вася, бакен-бауэры себе завел, прямо Иван Александрович Гончаров, – отпихивая сомнительный разговор, сказала Люля.

Но Вася с темы не слезал:

– …Жорику хромому давала, Исааку давала, Сюсе давала… И мне давала, если на то пошло. Я тебе, Глеб, не говорил – огорчать не хотел…

– Васи-илий!.. – укоризненно протянула Люля.

Глеб поморщился.

– Да это когда было-то?.. Еще на старой рабо-оте… Это не считается. Я Ирочку люблю, красавица-богиня-ангел.

– А что ж тебя на евреек-то потянуло? – не унимался Вася, переключаясь на Хаву Исаевну. – Плохо кончится.

– Вась, не гони-и… – вскинулась Люля. – Я тоже жидовка наполовину.

– Ты у нас тихая славянка, – улыбнулся Зайонц, – а вот я действительно не Иванов.

– Ты, надеюсь, ее еще не прописал? – сквозь зубы процедил Вася.

– А как же! – шустро отозвался Глеб. – Ей жить-то негде, она на лавке спала – напротив Никулина Юрия Владимировича.

– М-да… – вздохнул Зайонц.

– Совсем дурак, – покачал головой Вася.

Глеб решил нас проводить. Сначала пошел просто в рубашке. Вернулся. Надел пиджак и долго стоял перед вешалкой.

– Тяжело, Глебушка? – сочувственно спросила Люля. – Понимаю.

Глеб натянул телогрейку. Задумался и телогрейку заменил на плащ с ушанкой. Потом решительно надел пальто, шляпу, шарф и проводил нас от двери своей квартиры на первом этаже до выхода из подъезда – метров пять.

Я подвез Люлю до дома. По дороге продолжил воспитательную работу, которой безуспешно занимался лет сорок, пытаясь довести Люлю до совершенства. Сейчас критиковал за неверное воспитание дочери.

– Больше не звони, – сказала Люля. – Я тебя просила: хватит меня учить – не улучшай породу. Не слушал. Мы были с тобой Чук и Гек, а теперь ты будешь один Чук.

На своем 45-летии я расчувствовался: «Земную жизнь пройдя до середины…» Мой свояк протрезвел от подобной наглости: сорок пять – впору ласты склеить, а он лишь до середины доконал! Я затащил его к нашим на Ваганьково, зять опешил: вся отцова родня зашкаливала за девяносто. И по линии матери прожиточный минимум – 85 лет, без рака, без сосудов. Однако в почке моей мамы завелась гнида. Почку пришлось отрезать, и мама продолжила житье.

Родилась она в 24-м году в беспартийной мещанской семье (моя бабушка Липа до конца говорила «табаретка», «жезлонг», «жизофрения»). Томочка росла круглой отличницей: по учебе, спорту, красоте и чтению художественной литературы, хотя книги в доме не водились. И пришла ей пора вступать в комсомол. Но она заартачилась. Не корреспондировала лихая година с Пушкиным, Чеховым, Толстым… Ее постращали в школе, пожурили дома и отступились. Летом 41-го она собралась на фронт, ее нарядили в Басманную больницу, в госпиталь… На фронт расхотелось. В эвакуации Томочка окончила школу. С драгметаллом в стране была напряженка, ей просто вписали в аттестат «с золотой медалью». И уже в Москве без комсомола поступила в МГУ на восточный факультет: к литературе поближе, от идеологии подальше. В доме опять переполохались: зачем Восток, не нужен нам берег турецкий! Но Томочка привычно – с отличием – окончила университет, по инерции защитила кандидатскую.

В Ленинке ее высмотрел мой папа. Оба влюбились. Томочка безоговорочно, а папа Женя с раздумьем, ибо был в послевоенном дефиците и малек покуражился, не желая так сразу обручаться. А на дворе тем часом начался жидобой. Томочка, как правоверная жена, рвалась принять фамилию мужа Беркенгейм, на что папа Женя вопил как потерпевший: «Тома, ты рехнулась!..» Еле умолил ее остаться как была в девах – Калякиной-Калединой.

Бабушка Липа снисходила к выбору дочери и, в разговоре с соседями, сохраняла объективность: «Женя еврей, но из хорошей семьи». А дедушка Георгий загрустил. Он вообще считал, что человек, прежде чем родиться, должен принять сто пятьдесят, мечтал на законном основании захмеляться рука об руку с зятем, а тут – облом.

Союз в те годы был нерушим и многонационален: на Томочку был спрос. Она работала в Гослите редактором, вела творческий семинар по азербайджанской литературе в Литинституте, работала консультантом в Союзе писателей и переводила толстые восточные романы. Сокращать себя авторы не давали: казна платила с листа. Странное дело, ей, веселому человеку со вкусом, эта долгоиграющая писанина нравилась. Но иногда она швыряла рукопись, вцеплялась в волосы и хрипло выла: «Не-е могу-у!..»

Восточные гости не покидали наш дом. Аллах запретил им сок виноградной лозы, они пили водку. Среди них были солидные люди: секретари Союза писателей, начальники. Один пожилой туркмен с депутатским значком на лацкане меня заинтересовал – у него не было уха. Я дождался, когда он загрузится алкоголем, и робко поинтересовался: а где у вас ушко? Дядя, расслабившись, рассказал, как в детстве пас овец, но прилетели аэропланы, убили весь аул, попало в ухо и ему. «К вам немцы прилетали?» – уточнил я. Туркмен, мигом протрезвев, засобирался в гостиницу. Мама негромко пояснила, что так советская власть выводила басмачей. Я рыпнулся в автобиографическую книгу туркмена: детство было, овцы были, аэропланов не было.

Всю жизнь я удивлялся: кто же читает мамины переводы? Впрочем, один верный читатель у Томочки был – ее отец, дедушка Георгий. Ему очень нравился, к примеру, роман Берды Кербабаева «Решающий шаг», где свободным трудом строился ненужный Каракумский канал. Позже я узнал, что в молодости Берды Мурадович был секретарем у легендарного басмача.

Восточные писатели, даже пьяные, вели себя достойно и сдержанно. Но проколы случались. У одной заслуженной дамы в роскошном китени (национальном платье) – она принесла рукопись – родился долгожданный внук. Дама не могла нарадоваться. «Тамара! – забыв об осторожности, восклицала она. – Это не мальчик, это басмач!»

Мама много работала, воспитывать меня было некогда. Я плохо учился, маму часто вызывали в школу. Ей надоедало объясняться с директрисой, она посылала вместо себя подруг побойчей. Иногда мама помогала мне в учебе. Накручивая перед сном волосы на бумажки, она споро решала алгебру. А теперь сам, говорила она. Я канючил: не получа-ается. Мама раздраженно выдергивала папильотки из головы и угрожающе шипела: «Через десять минут не сделаешь – измордую». Дедушка Георгий, выпив слегонца, порой гладил любимую дочку по головке: «А хочешь, я его по темечку молотком тюкну. Ты денек-другой поплачешь, а зато потом какая жизнь начнется!..»

Чтобы улучшить ситуацию, я начал врать: «терять» дневник, расписываться за родителей. Томочка, обнаружив случайно в дневнике истошный вопль классной руководительницы: «Тов. родители! Кто расписывается за вас в дневнике фамилиями Маркин и Кузнецов? Примите меры!», педагогировала кратко: «Будешь врать – убью!» А что мама запросто может пришибить, я не сомневался, ибо был свидетелем убийства. Ехал мужик на грузовике. Пацан кинул в него снежок. Мужик отловил хулигана, стал теребить. В это время шла мама, оживленно беседуя сама с собой, не доспорив, видимо, с кем-то на работе. С сумками наперевес она бросилась на мужика и, как нунчаками, стала молотить его авоськами по голове. Слава богу, она была в тяжелой шубе и скоро выдохлась. Мужик остался жив. По его лицу текла кровь вперемешку с разбитым кефиром. Потом мама чинила ему голову. Отойдя от стресса, он восхищенно пробормотал: «Ну, баба, ты даешь!..»

Меня мама не била. Впрочем, вру. Лет десять назад на даче, оторвавшись от машинки, я тишком убрел со двора попьянствовать с почтенным соседом-пенсионером Васиным. Стоял ясный день, у ног бродили разноцветные куры, лениво зевала кошка, мы пили вдохновенно самогон, настоянный на черносмородиновых почках, закусывая чесноком с грядки. Мама, заподозрив неладное, навестила нас, опираясь на роскошную палку из можжевельника. И без разговора ударила меня по голове. Палка сломалась. Я, утирая кровь с лысины, вскричал:

– За что? Убить могла!..

Матушка вяло махнула рукой:

– Невелика потеря для отечества. Палку жалко.

– Не волнуйтесь, Тамара Георгиевна, – засуетился ошалевший сосед, – я вам новую палочку спроворю.

Сосед был в утреннем – в белоснежных гринсбоновых кальсонах и галошах. Покидая поле битвы, Томочка сдержанно одобрила его наряд:

– Ты, Петь, прямо как Джавахарлал Неру.

На самом деле я, конечно, знал, за что огреб. Не за факт пьянки, а за то, что смешал сухое дело с мокрым. Мама всегда наставляла: «Не хочешь работать – закрой машинку, гуляй открыто. Но не делай вид, что работаешь, не обманывай сам себя».

…Зачем-то мама перед разводом с отцом родила дочку. Отцовство девочки было какое-то время сомнительным, ибо маму в то время безумно любил поэт Владимир Львов. Так они и пришли в роддом: с одной стороны дядя Володя, с другой – папа с товарищем на случай возможной схватки. Папу мама любила, но не уважала, а Володю – наоборот. Но она ушла и от папы, и от Володи, у которого катастрофически отсутствовало чувство юмора. Ситуация разрешилась трагически. По невыясненной причине Володя утонул в бассейне «Москва». Коситься, разумеется, стали на Томочку, Евтушенко перестал с ней здороваться. Через десять лет у костра я услышал, как студенты поют очаровательную песню про Тамару. Я поинтересовался, чьи слова. Оказалось, Володины.

Прочитав в «Вечерке» про развод с «гр-ном Беркенгеймом Е. А.», мама всплакнула, но не затяжно. Природа не терпит пустоты. Матушке было тридцать шесть. Мужики на Москве оборачивались ей вслед, а что творилось в Азербайджане и Туркмении – не пересказать! А уж когда мама начинала торговаться по-турецки на рынке!.. Да что рынок! Томочку увидел в Баку сам Назым Хикмет и сделал стойку. Оправдываясь за толковище на официозном курултае, чему она была свидетелем, он подарил ей книгу с припиской под фото: «Тамара-ханум, этот восточный дурак не я». Там же – сердце, пронзенное стрелой. Стрела полетела за Томочкой в Москву, и она, конечно, влюбилась в Хикмета. Он смешил ее, рассказывая про себя негероические байки. Например, как Маяковский перед его выступлением в Политехническом сказал: «Не бойся, турок, все равно не поймут». И ни слова о турецкой тюрьме и легендарном побеге на моторной лодке… Но мама устояла, она привыкла распоряжаться своей жизнью самостоятельно.

И потому в санатории в Подлипках выбрала столик у окна, за которым сидел неважно одетый дядька, Иванов Аркадий Дмитриевич, начальник модельного цеха ракетного завода. У Аркаши не было легкого (туберкулез), но была неразведенная злая жена и две злые взрослые дочери. Жена написала в партком. Секретарь парткома, Аркашин друган, посоветовал: «Разведись с заразой, а выговор мы через год снимем». Жена пришла к нам в Басманный. Женщины поговорили. На обратном пути жена завернула ко мне в школу и сообщила, что мать Сережи Калякина-Каледина гуляет, чем порадовала директрису.

Пока мама с Аркашей женихались, меня откомандировали к отцу в Уланский переулок. Контроль надо мной был окончательно потерян, родня с обеих сторон жалела меня, закармливая на убой. Я радовался, как мальчик Мотл из Шолом-Алейхема: «Мне хорошо, я сирота!» Я жалел отца, но обожал мать, чем вызывал раздражение тетки, сестры отца. «Тамара, ты создала у сына свой культ», – выговаривала она маме по телефону. «Создай свой», – смеялась Томочка.

Аркаша кадрил маму по высшему разряду. Кроме модельного цеха под его началом была ведомственная водная станция, и, стало быть, по субботам Аркаша встречал Томочку после работы в Химках на катере, заваленном цветами, и они уплывали любиться на живописное водохранилище.

Летом мы снимали в деревне дом у реки, впадающей в Учинское водохранилище. Аркаша заплывал на своем «Шустрике» в тихую прозрачную Учу, заросшую кувшинками, протискивался под разваливающимся мостиком и тормозил катер у нашей избы. И отправлял меня с деревенскими в ночное – стеречь технику. А там – печеная картошка, рыбалка, курево… А утром катал всех на водных лыжах.

Разумеется, Томочка вознамерилась завести ребеночка, но внематочная беременность перебила резвые планы молодоженов. А иначе, боюсь, я оказался бы на периферии ее внимания, ибо Аркаша меня не любил.

Не любил за лень, за нерадивость, но терпел как приклад к обожаемой жене. Я же его уважал безмерно, считая эталоном мужчины. Он ничего не смыслил в литературе, зато был мастером спорта по стрельбе, лыжам, коням. Рисовал, фотографировал. Умел делать все. Даже настроил бросовый рояль, увидев его впервые живьем. И ничего и никого не боялся. Нет, боялся, был грех. После расстрела отца боялся первой жены, она грозилась, если что, заложить его в НКВД.

Мама зарабатывала много больше его, но финансовый антураж жизни был таков, что Аркаша не испытывал неудобств и с этой пикантной стороны.

Он был единственным мужчиной в жизни Томочки, который ей был по росту, не жал в плечах. Злые бабы фыркали: за столяра лысого вышла, умные по-хорошему завидовали.

Но многим мама жизнь подпортила. Отец после нее так и не женился. Да и я невольно сравнивал с ней всех своих барышень и жен. Свою дочь, мою сестру, мама тоже дезориентировала. Наставляла, что в женщине главное – глаза, душа… Все остальное, мол, ерунда. Вольно ей было так проповедовать, если у нее и все остальное было по люксу.

И все же дефекты в ее образе были. Например, она мечтала завести красивую торжественную болезнь типа гипертонии, на худой конец, подагры. Что-нибудь хроническое, но не очень смертельное. Силком заставила мою первую очаровательную тещу-врачиху выхлопотать ей вторую группу по стенокардии. Агнесса недоумевала: «Нет у вас, Тамара Георгиевна, никакого сердца. Вот у Аркаши есть, и он, по всей видимости, с ним не заживется. А у вас просто щитовидка барахлит». Мама Агнессу невзлюбила.

Схоронив Аркашу, мама призвала папу Женю, и он послушно служил ей до конца. Мне такой поворот сюжета не нравился. Отца я любил, но Томочка «…еще не истоптала башмаков, в которых гроб… сопровождала». Мама прояснила ситуацию незатейливо: «Это я делаю для вас, для детей». Она слегка сбилась с арифметики: дети к тому времени были уже типа перестарки.

Жен моих мама не жаловала, но спокойно. А вот к кому у нее была страстная ненависть на протяжении тридцати пяти лет, это к моему другу и учителю жизни Леониду Михайловичу Гуревичу. А тот в свою очередь ее ревностью очень гордился.

…После удаления почки мама накручивала километраж: один год, второй, третий… На одиннадцатом гнида обнаружилась и во второй почке. Мама привычно не испугалась, а я припух. Что делать? Как быть? Пересадить свою почку, купить чужую? Умные люди посоветовали не пороть ахинеи. Значит, срок. Но я решил ахинею чуток попороть. Аккурат по ТВ тетя-профессор рассказывала, как вылечила рак у себя и лечит у других живой водой. В смысле ядом. Яд – витурид – настой солей ртути. Чем-то подобным в свое время извели Ивана Грозного. Я связался с ядовитой тетей, и под витурид Томочка накрутила еще пять лет. Но уже не совсем своих, видимо, яд разрушал не только опухоль, но и личность. Я в этом (при ее жизни) не разобрался, обижался на нее и ее обижал. Но мой рассказ не про больную маму, а про Томочку. Кстати, почему – «Томочка»? Бабушка Липа назвала ее по опере «Демон». Мама свое рокочущее имя ненавидела. И заставляла всех звать ее только Томочкой.

…Спасала она меня всю жизнь. Сначала – в стройбате. Я был уверен, что живым мне оттуда не выбраться. А потом спасла уже раз и навсегда.

После армии я хотел поучиться, но комсомольцем, копируя мать, не был. На рабфак филфака МГУ меня не взяли. Томочка, натужив старые связи, поступила меня в Литинститут на переводчика… с татарского. Очного татарина из меня не получилось, перевелся на заочного критика. Учеба замерла. Я взял академический отпуск, потом второй и вообще решил бросить эту канитель. Уж очень благодатная жизнь была вокруг.

Я развелся в очередной раз, у меня была квартира, какие-никакие деньги. Мы валялись у меня в Бескудникове на кошмах с разнополыми бездельниками, пили «Саперави» по рубль сорок, варили хаш из костей по 26 копеек, играли на бамбуковых флейтах, короче, гнали дуру. Жить мне помогало красное удостоверение: на одной стороне «Клуб. Художественная самодеятельность», зато на другой – золотое тиснение «ПРЕССА». Внешнего вида удостверения было достаточно в курьезных ситуациях, хотя внутри рядом с моей фоткой значилась «Калякина-Каледина Елена Евгеньевна, машинистка». Сестрино удостоверение.

И вот тут-то посреди этого благоденствия нагрянула Томочка. Она была нагружена скарбом, из узла торчала ручка скороварки.

– Чем обязан, матушка?

– Хочу убедиться, сын у меня полный кретин или нет. Диплома сраного написать не может!..

И заперла за гостями дверь.

– Я к тебе на месяц. Буду тебе варить-стряпать. Телефон отключаю. Вечером моцион. – Она рассеянно подошла к окну. За окном черным дымом коптила мусоросжигающая фабрика. – Ты, кажется, на кладбище работал? Прекрасная тема, свежая, незастолбленная. Сядь и напиши – пятьдесят страниц.

Я отсчитал пятьдесят страниц и в конце последней зеленым фломастером жирно вывел «Конец!».

Как ни странно, через месяц я подобрался к заветному слову. Мама прочитала, сказала «прекрасно» и укатила. Я ей не поверил, ибо помнил, как страстно она расхваливала восточных авторов. Но ее диагноз подтвердили независимые эксперты. В эти годы мы с Томочкой жили-работали на даче или в приснопамятных домах творчества, где нас иногда принимали за супружескую чету, но чаще за мать с сыном-графоманом. Перед глазами она не маячила, но когда я упирался в сюжетный тупик или мне не хватало слов, тут же возникала: идем чайку попьем, так ничего не высидишь, по себе знаю. И сокращала безбожно, резала по живому, с остервенением, как бы вымещая на мне злобу на неприкосновенных восточных авторов, которых все еще переводила и которые нас кормили все эти десять лет. Когда «Кладбище» напечатали в «Новом мире», я спросил ее: довольна? Оказалось, нет: «Еще два раза напечатайся в «Новом мире», уважь глупую мать, упокой ее старость, тогда отстану». Злые языки утверждали, что Тамара пригнала Залыгину вагон азербайджанского коньяка. Мама наветы не опровергала. Я ей подыгрывал: и Бога, мол, маманя забашляла.

После моей третьей публикации в «НМ» мама поутихла. Теперь она вынашивала другую идею. «Вот до шестидесяти лет тебя доведу, потом пару лет на переподготовку – и хватит. Довольно. Лучше ты уже не напишешь, а хуже – не надо. Делать тебе на этом свете больше нечего. Болеть, пьянствовать… Ни к чему. А я с тобой за компанию. И тебе хорошо, и мне спокойно».

Но умерла она досрочно. Перед смертью в бреду разговаривала с Володей Львовым.

Моя воля, похоронился бы в пополаме: к Томочке – в Химки, и к отцу – на Ваганьково.

– Борькя-я!.. Где мой сотовый?!

Это Тамара Яковлевна, соседка моя возлюбленная, шумит: опять внук ее с девками куда-то унесся и мобильник прихватил. Впритык к забору из штакетника располагалась моя крохотная терраска, где я в огородном раже с помощью терки превращал корень хрена в едкую кашицу. Тамара Яковлевна пробралась сквозь малину. Маленькая, похожая на пожилого спортсмена в тренировочном костюме, с огромным лопухом на голове под косынкой – от давления.

– Телефон потеряла. Крестины сегодня, а наши опаздывают, позвони, сынок, что стряслось? – Чтоб не стоять попусту, она выдрала здоровенный хвощ в половину ее роста.

– А как дитя назвали, по-нашему или по-ихнему? – Вопрос мой непраздный: внучка замужем за корейцем.

Соседка поправила лопух под косынкой.

– По-ихнему… Владиком… Ты хрен три против ветра и черняшку за скуло, иначе слеза прошибет.

С Тамарой Яковлевной, потомственной дворничихой, мы живем через забор треть века. Садовое товарищество наше пролетарского происхождения – все друг другу врут, завидуют, перегрызлись в кровь, а у нас разлюли малина… Ни на меня, ни на свою многоярусную родню она ни разу не повысила голос, а если вдруг и возопит: «Куда, про-падла?! Убью, сучара!..» – это на животный мир: курей, кошек или свинью Клаву, которые, видимо, что-то нарушили в ее огороде. Врать она брезгует, завидовать не умеет, вечером у забора, где основное наше общение, сетует: «Что ж они все заврались напрочь!.. Ведь это ж не упомнишь, где кому что наплел, а если собьесся потом – сраму-то!..»

– Что-то Фроси давно не видно? – Кошки Тамары Яковлевны столуются и у нас. – Всю зиму с Васькой гуляла, теперь опросталась, котят попрятала, знает: пока слепые, я их купаю, а уж за ручку приведет – пусть живут. Прививку ей буду делать от беременности или Ваську ампутировать.

Как-то она топила очередное поголовье, зарыла, утром услышала писк. Расколупала могилку – один живой. Теперь любимец. У Васьки с возрастом черный мех стал рыжеватым, как старый крашеный котик. Никакой кастрации она ему, разумеется, делать не будет и Фросю любезную не станет беспокоить. Вечерами она воркует с ними елабызным голосом: «Кисонька, девонька, мальчик усатый, пошли баиньки». Как-то Фрося потерялась, Тамара Яковлевна переполохала всю округу: «Кто найдет серую кошечку в положении, дам денег». Ее завалили котами всех мастей, среди них отыскалась и отощавшая Фрося.

Центровая ее проблема – Клава. На восьмидесятипятилетие Тамаре Яковлевне подарили живого поросенка, зарезать руки не дошли; теперь Клава – член семьи, второй год бродит по грядкам, похрюкивает, дети на ней катаются.

А Тамара Яковлевна сокрушается: «Ее не резать, ей боровка надо – петелька вон красная: гуляет…»

Свинку она назвала в память единственной подруги, покинувшей ее недавно. Клавдия Ильинична была культовым непререкаемым авторитетом для Тамары Яковлевны, ибо судьба Клавдии была значительнее ее собственной. Если Тамара Яковлевна в школу три года все-таки ходила, но работала дворником, то Клава без единого класса образования была старшим товароведом, сидела при Сталине как враг и вредитель, водила машину, играла на баяне и гитаре собственные песни, в молодости была красавицей – пережила четырех мужей (последний скромно повесился в шкафу, о чем Клава говорила с гордостью); родственников презирала за бессмысленность их существования. Умирала она на даче в одиночестве, ходила за ней только Тамара Яковлевна. На ночь Тамара Яковлевна селила у нее Фросю, но Клава кошек не жаловала, Фрося это чувствовала и мышей не ловила. Тамара Яковлевна печалилась, что «по живой еще Клаве мыши бегают», а Клава ругала подругу, что Фрося на крыше рвет когтями рубероид.

На сегодняшний день Тамара Яковлевна всех любит равно, но преференции – племяннику Сереге, у него болезнь Дауна. Тамара Яковлевна пасет его с детства. Родители Сереги в Москве с другими детьми-внуками, нормальными. Серега должен был помереть давным-давно, но за ним такой уход – живи – не хочу. Со спины нас часто путают: он тоже лысый и также ставит ноги елочкой, правда, одет несравненно лучше меня. Когда кличут его – я отзываюсь. Серега зовет тетку Ня-ня. Он тихий, но если Тамара Яковлевна забудет дать ему вовремя долгоиграющую таблетку, Серега «норовит ее доской или зубом». Тогда она несильно стегает его хворостиной. Болезнь племянника она плохо понимает, говорит: «Парень-то хороший, только отсталый».

Писания мои соседка со мной не идентифицирует, полагая, что я – типа машинистки, порой кручинится: «Тебе бы, милый, на работу куда определиться, на машинке-то много не начеканишь, только пальцы собьешь». А недавно прониклась. Принесла из уборной клочок газеты: «Дни рождения. 28 августа родились: Иоганн Вольфганг Гёте, поэт, мыслитель; Наталья Гундарева, актриса; Сергей Каледин, писатель. – И добавила: – Если к тебе ночью кто ломиться будет, кричи мне, прибегу, зарубаю, я ветеран».

Каждое утро-вечер она, заложив руки за спину, неспешно, как помещик, обходит свое безукоризненное хозяйство. Меня не осуждает, даже если я зарастаю одуванчиками по уши.

Землю она любит, но ее страсть – грибы. Бегала в лес даже с годовалым Серегой, он еще не ходил. Бросит под куст, листочками присыплет – и вперед… Но один раз Серега уполз. Тамара Яковлевна отыскала изгрызенного комарами, умолкнувшего племянника лишь на следующий день, за что была ругана зятем (зачем нашла?). Вместе с грибами она приносит из леса байки: «Иду, сопит ктой-то, глядь: в муравейнике кабан разлегся, прям как пьяный мужик».

Она всегда при деньгах, раньше – тем более: собирала бесценный голубиный помет с чердаков, которыми беспрепятственно пользовалась как заслуженный дворник и ветеран трудового фронта. Меня ссужает любой суммой в любое время.

Однако по весне наша пастораль регулярно дает сбой. Банки с огурцами она на зиму зарывает в огороде, весной тычет землю щупом, как сапер, и не всегда сразу все находит. Несколько дней она неприветливая, смотрит на меня подозрительно, я стараюсь ей на глаза не попадаться. Затем подземные огурцы обнаруживаются, баночка-другая перебирается через забор ко мне – отношения возобновляются.

– Не водись ты с Клавкой! – тряс перед моим носом бурым от нюхательного табака пальцем сторож Дмитрий Абрамыч. – Ведьма она.

На метле Клава не летала. Возила на Тишинку на своем «москвиче» лекарственные растения. Садовые же товарищи волокли электричками в столицу малодоходные овощи с тощих огородов и злобствовали, почему такой навар дает Клаве лесная трын-трава? Катались слухи по нашему околотку, что Клава выращивает женьшень.

Родилась Клава в Белоруссии, в бедноте, без отца. Мать к ней была злоблива, ни разу не приголубила. Отбирала букварь, прятала обувку, чтоб девочка не ходила в школу. Она делала уроки на чердаке – тайком лазила в дыру возле трубы. В наказание мать ставила ее коленями на кирпичи и стегала дубцами. Сначала Клава думала, что ее подкинули цыгане в голодный год, потом узнала, что цыгане своих не бросают. Значит, маманя просто подмахнула цыгану, а иначе откуда она, Клава, – такая черноволосая, черноглазая, сильная и петь любит без повода. А вот братик ее любимый был как все: белесый, псивенький да еще и хворый – чирятый по телу.

Клава, босая, подпаском, ходила за стадом до холодов, пока ледяная корка не начинала хватать траву. Отогревала ноги в теплых коровьих лепешках, высматривала набычившуюся горбатую корову, готовую к поссывотине, и в горячей тугой струе мыла ноги. И все-таки ревматизм – единственную болезнь на всю жизнь – завела. Зато всегда была сытая: тайком подныривала под тяжелое брюхо коровы и сосала молоко напрямую.

Однажды осенью стеклянный дождь покрыл кусты прозрачной коростой. Сквозь лед ягоды калины казались рубинами. Такой красоты Клава не видела. Рукояткой хлыста она несильно ударила по ветке – куст, рассыпавшись, отозвался как цыганское монисто. Она заворожённо набрала по веткам пустую мелодию. Пастух – колчерукий дед – приметил это и разрешил ей у него в халупе играть на балалайке.

В стаде был шаловливый ласковый бычок с человечьими ресницами. Клава звала его «теля», потом – «быча».

Быку вбили в нос кольцо. Нос загноился. От боли он ошалел: орал, не жрал, бился окровавленной мордой обо что ни попадя. Его держали в стойле, измазанном кровью, чтоб не натворил беды. Бык обессилел и уже не слизывал кровь с гноем. Ветеринар махнул рукой: «На убой».

«Кольцо-о… надо вынуть», – догадалась Клава и понеслась в кузню. Кузнеца не было, нашла сильные кусачки с длинными рукоятками.

…Она осторожно вошла в стойло… Кусачки сунула раствором за пояс, чтобы руки были пустые, неопасные.

– Затопчет! – орал скотник.

– Не шуми голосом – не пугай его.

Бык истошно мычал, перетаптывался, готовый на все… Кроваво-гнойные сопли свисали до земли.

…Клава шагнула к нему, протянула руки ладонями вверх:

– Не бойся меня, быча… Я помогу… Не бо-ойся…

Бык пятился, мотая изнуренной башкой.

– Не бо-ойся…

Взяла за рог, другой рукой – под морду за выемкой, заскользила ласковым пальцем по губам. Бык дрожал. Потом опустил тяжелую башку: делай что хочешь. Клава мощными кусачками перекусила кольцо возле обеих ноздрей и медленно вытянула остаток стали. Бык больно лизнул ее языком-теркой в лицо – благодарил. Клава вытерла огрызки кольца, внимательно рассмотрела: так и есть – с браком.

Кольцо ковал кузнец, пьяница. Наверное, с похмела недосмотрел: заполировал кольцо по пришкваревшемуся припеку. Окалина выщербилась, обнажив острые края трещины, которые и драли быку нос изнутри.

– Твоя работа?.. – Клава сунула ковалю под нос кольцо с изъяном. – Твоя!..

Зашлась: хотела этими огрызками металла разбить его похмельную рожу… Но удержалась – саданула в нос голым кулаком.

Дома всегда тихо плакал братик: мать не давала ему пить на ночь, чтоб не обмочился. Клава набирала в рот воды и, целуя братика, поила его изо рта в рот. Не любила она мать.

Потом пришла коллективизация, горе задавило деревню. Пастух помогал: давал ей колоб теплого подсолнечного жмыха на подболтку в крапивные щи. Она носила его на груди домой. Но пастуха сослали, братик умер, мать стала слепнуть.

Клаву углядел Данилушка, коллективизатор, чекист, еврей. Уж больно красивая Клава была. Он возбужденно потирал руки, будто намыливал их. Потом завалил Клаву в сарае, она под ним аж трещала, бедная. Дул без пересадки. Но все ж таки не абы как: звал в Москву для учебы и будущей женитьбы.

Клава нашла в сундуке метрику и, не попрощавшись с матерью, убежала с Данилушкой в город. А тот, ревнивый козел, не давал ей шагу ступить, какая там школа! Она сделала тайком аборт и на перекладных удрала от Данилушки на край света – во Владивосток.

На всю дорогу денег не хватило, пришлось оказывать срамные услуги начальнику поезда. А охраннику товарняка не дала. Он стал ее бить, она сложилась пополам, а потом распрямилась и ударила поленом по голове. Он шевелился, и она ударила его еще два раза. И ногами выпихнула тело из теплушки. Как просто: был человек – и нет человека.

Во Владике пошла в порт грузчицей. Ей дали грамоту и отрез. Она потолстела. И поняла, что это – беременность от дороги, хотя организм ничего странного не показывал. Работала до последнего, добежала до родилки, там и оставила недоноска.

«Но отыскался след Тарасов…» На то Данилушка и чекист-еврей. Нашел Клаву, приехал. Еще и наркоманом стал – нюхал носопыру. Разбил ей голову табуреткой. Клава призналась в дорожных грехах и в убийстве насильника. Казалось, Данилушка ее все-таки любит, пожалеет и простит. Данилушка написал на нее донос.

Следователь тоже ее лупил, отбивал селезенку. Была черная, как чугун. Ей бы перемолчать: клубок тугой – моль не пролезет, а она созналась. Не из-за боли – для правды. Бухнулась на колени – покаялась. Клаву посадили.

Тюрьма была в маленькой церкви на окраине. До тюрьмы – конюшня, каменный пол выщерблен подковами. Лошадиный дух ласкал ей душу, перебивал вонь параши.

Клаву поставили старшой. Поселилась она в алтаре. Иконы из иконостаса выдрали, но Царские врата висели. Топчан поставила под окном-витражом: Иисус в голубом хитоне простирал руки к страждущим. От него Клава помощи не ждала, как и от папаши его, Саваофа с длинной бородой, что из-под купола церкви спокойно взирал на немощных угрюмых теток. Ее-то хоть за дело взяли – человека убила, а большинство – по навету. И он попустил, бородатый, такому безобразию. Она никому не верила: ни Богу, ни коммунистам. Хуже коммунистов только черти.

Звать себя шестнадцатилетняя Клава велела Клавдией Ильиничной, входить в алтарь – со стуком. Первым делом занялась вшивостью. И для затравы без необходимости остриглась налысо. Вызывала в алтарь баб и самолично ковырялась в их волосах. Если только гниды – керосин, если вши расплодились – наголо. Письменный надзор за узницами не вела, на мраморном престоле составляла процентовки выработки на рыбзаводе да еще писала за баб письма: большинство были неграмотные.

Земля вокруг церкви была вытрепанная, Клава привела ее в порядок. Растила особую картошку для начальства – сухую, с пыльцой. И овощи, вплоть до баклажанов, в грядках, под которые для тепла подкладывала перепрелую траву с мышеедником.

Возле огорода собака охранника драла кору у вековечного дуба, обнажая живой ствол. Клава посмотрела ей в глаза:

– Не смей… Иначе пожалеешь.

Пес тряханул мордой и отошел от дерева.

За церковью тек ручеек, там брали воду и мылись. Клава поставила таблички по течению: «еда», «помывка», «стирка». Непослушных не ругала, вызывала в алтарь и била. Если кто по слабости не вырабатывал норму на рыбзаводе – мало шкерил, не закладывала, раскидывала на отстающих чужие проценты, хотя цыплячьи ручки ненавидела.

Когда растаяли сопки, ручей превратился в реку, закипевшую серебром – нерка шла на нерест. Клава приспособила к длинному шесту крюк, наточила острие на кирпиче, и бабы стали таскать из реки рыбу. Тут же на берегу потрошили: икру – в тузлук, потрошеную рыбу варили с сопливой картошкой для себя и охраны. Охрана не залупалась – времена были слабые. В алтаре у Клавы стоял берестяной туесок с малосолкой – красной икрой для малахольных.

О ней пошли слухи. От блатных пришла малява: не нужна ли какая помощь? Бабка-китаянка поведала ей секреты женьшеня на русской холодной почве, а тетка из Харбина научила кое-как читать по-английски.

Через два года Клаву выпустили с грамотой за ударный труд и примерное поведение. Блатные помогли устроиться на почту.

Все адреса Клава знала на память, записную книжку не вела: если опять посадят, чтобы не тянуть других. Адресаты-мужчины дарили подарки: одеколон, конфеты… Клава задумалась о своей судьбе и назначила ухажерам свидание одно на всех – чохом. Семь кавалеров разного калибра, как дураки слабоголовые, с цветами, топтались у фонтана. Уж больно глупо они выглядели, и Клава не вышла из укромного места. Решила с мужиками пока не связываться – судьбу надо делать.

И случай подоспел. Солидный адресат, зав РОНО ехал на повышение в Сибирь. Убедил ее пересаживаться на трактор – с курсами он поможет. Клава с отличием отучилась, получила красный диплом и американский трактор, стала бригадиром, а через три года стала председателем колхоза.

Позвала замуж пожилого завфермой одноглазого Рустама Хамратовича, человека с южного востока. У Рустама Хамратовича был шляпковатый нос и петельчатый рот, но человек добрый, хотел детей, и деловой – организовал ей поездку на сельскохозяйственную выставку в Москву. А она пообещала ему в благодарность организовать дитё, хотя детей и кошек не любила.

На выставке после застолья, где она играла на гитаре и пела, знатный животновод, лауреат-орденоносец, наградил ее колхоз драгоценной крохотной голландской телочкой в золотой длинной шерстке. Телочка обещала быть морозоустойчивой, малоежкой и очень молочной.

Домой Клава возвращалась в теплушке вместе с телочкой, которую назвала Клавочкой. На шею ей повесила колокольчик на красной ленте.

Клава председательствовала в полный мах, хотела поднять нерадивое хозяйство – с коня не слезала. Деликатный Рустам Хамратович про обещанное дитё не напоминал.

Клавочка быстро нагуливала вес; орденоносец-животновод обещал бычка той же породы: чтоб в Сибири развести уникальное племя.

Но случилась незадача: телочка об острый камень рассекла ногу над копытом. Ветеринар был на курсах повышения, Клава лечила ножку любимицы по-своему, но травы не помогали. Клава переселилась в коровник ходить за телочкой. Днем носилась – командовала, на ночь – к больной. Клавочка тихо мычала, потом только мяукала.

– Гангрена, – определил вернувшийся ветеринар. – На списание.

Клава застыла.

– Отрежь ногу, я ее выхожу.

– Херню не городи, Клавдия! Это не собака. Наберет вес – как ходить, скачками?.. А бык покроет по случаю?.. Спину ей сломает. Сидеть нам… обоим. Тебе и мне.

– Отре-ежь, – медленно сказала она не своим голосом. – Иначе пожалеешь…

Копыто отрезали. Ветеринар приезжал наблюдать инвалидку. Клава лечила култышку изо всех сил, лежала рядом на соломе, гладила телочку, заговаривая боль: «Кисонька моя, девочка рыжая… Ножка болит?.. Уходи, боль, прочь…» И телочка переставала мяукать, закрывала глаза – успокаивалась.

В скором времени толстенькая Клавочка скакала, как козочка белопахая, забыв про ногу. Култышка оделась нужной мозолью. Обошлось.

Но Клавочка набирала вес, ходить ей стало внапряг, она ложилась и не хотела вставать. Примчалась Клава.

– Деточка, рыбонька моя золотая…

Корова с трудом по частям поднялась, скакнула навстречу… Перегруженная ее нога утонула в кротовой норе и хрустнула.

На убой Клава не смотрела. Рыдала, впервые в жизни, зажав голову руками, бежала в лес, в чащу, в тайгу… ища спасения… В кромешной тьме кинулась под ель распахнутым крестом – забылась. Через неделю ее и Рустама Хамратовича арестовали. За вредительство.

Сидела Клава на станции Кожва. До этого даже не знала, что бывают такие зоны – огромные, сплошные, одна переходит в другую. Работала в тайге сучкорубом. Промерзшие сучья звонко отскакивали от спиленной душистой ели. Работала как заведенная, будто и не на хозяина. Ее повысили – шить телогрейки. Стала бригадиром, на повышенной пайке. Рустам Хамратович потерялся, стало быть, умер.

Про войну Клава узнала только в декабре сорок первого от начальника ВОХРа, которому вылечила травами жену от придатков. На фронт не просилась, хотя знала, что возьмут: трактористы на войне нужны – пушки тягать. Но на такой дурной войне и убить могут сглупа: Сталин всех умных перед войной перевел, кому там командиром быть – Данилушке? Да еще неизвестно, как карта ляжет: если Гитлер возьмет верх – может, свободу даст?

В конце войны по совету вохра от него же и забеременела. Он же и помог: ее с дочерью перевели на поселение. Опять начальницей – завмагом.

Отпустили после смерти Сталина.

Она поехала в Москву, смутно представляя будущее. Нашла дом на Скаковой, где когда-то мучилась с Данилушкой.

Раз в месяц наше садовое товарищество «Сокол» навещают нерусские чернявые люди на разбитой «газели» – собирают металлолом. Сегодня Васин в честь своего юбилея прощался с ненужным железом. Мы – Старче и я – следили, чтоб не раздумал. Рядом, задевая распухшими сосками дорогу, пританцовывала Кика, низенькая веселая сучка.

– Уважаемый, холодильник биром? – почтительно вопрошал Васина золотозубый металлоискатель. – Кумулятор биром?

– Все берем! – Васин обреченно рубанул ладонью воздух.

– Батарэй биром?

– Батарею не трог!

– Зачем тебе старье? – зашипел я.

– Люблю металл. Особенно чугун.

– Ну ты, старче, жид, ку-ку! – Старче, друг Васина по заводу – тоже Петр, повертел пальцем у виска, куда, перетекая лысину, спускался драный афганский шрам. Он всех, включая молодых женщин, звал «старче».

Металл уехал, с трудом разминувшись с красной «Нивой». За рулем сидела полная блондинка. Из машины вылез розоволикий пожилой красавец Вова Грек в шляпе с петушиным пером, в пиджаке на голое тело. По мнению садовых огородников, валет на всю голову, а по-моему – великий ум. Когда-то я купил в Германии дизельный «мерседес» б/у, приехал на дачу, и «мерс» умер: полетел стартер, а Москва в те времена дизельную немчуру не чинила. Грек разобрал стартер, на самодельном фрезерном станке исполнил мудреную деталь, собрал по новой, и я поехал. Под дурака Грек просто косит: то ходит в чужом мундире с медалями, то с веревкой на шее, как удавленник, – развлекается.

Из багажника Грек вытянул чемодан – набор кастрюль из псевдотефали от цыганских производителей, поправил перо на шляпе.

– Вова, ты прям тирольский охотник, – сказал я. – Вильгельм Телль.

Грек поставил подарочный чемодан у ног Васина. На его руке сиял мельхиоровый перстень с фиолетовым камнем.

Блондинка за рулем погудела, высунулась из окна – ухоженная, гладкая, но с разными глазами – косая.

– Поздравляю, Петр Иванович! Ведите себя хорошо, мальчики!

– Здравствуйте, – кивнул я, стараясь попасть в поле ее зрения, но не знал, какой глаз видит – правый или левый.

– А поцеловать? – капризно потребовал Грек.

Блондинка модно, по-телевизионному, сдула ему с ладони воздушный поцелуй и умчалась, взъерошив пыль.

– Не понял, – удивился Васин.

– Регент запил, коров доил, – невнятно пояснил Грек. – Помогал и так дальше…

– Говори толком! – рявкнул Васин. – Слова не заедай. Хоть бы позвонил, что с бабой…

Мобила у Грека есть, но он ей не пользуется: вредно. А вот списанный компьютер, который Греку подарили в собесе, освоил в момент и теперь ищет по интернету невесту с дачей по нашей дороге. Он завален предложениями; недавно даже ездил в Ленинград на смотрины за счет приглашающей стороны. Приглашающая сторона оказалась пожилым доктором наук по членистоногим, Греком очаровалась и отписала возлюбленному со своего плеча ноутбук.

Грек при дамах во все времена. Поедет, бывало, в прошлом веке на своем «москвиче» в Дорохово за картошкой – вернется с тетей в телогрейке. Или: в поликлинике укол ставит – домой с медсестрой едет.

– А где рубашечка, Вова? – спросил я.

– Корову доил – обдала, чего непонятно?.. Кастрюли подарила и так дальше…

– Ты бухой, что ли? – насторожился Васин.

– А ты наливал?

– Пойдем налью. – Васин распахнул калитку и споткнулся о Кику. – Эта еще здесь!

– Окотилась, – виновато пожал плечами Старче. – Пять штук… Три беленьких, два кобелька.

– Тихо! – Грек поднес к глазам руку с безупречной «Победой», которую собрал еще пацаном в часовой ремеслухе. – Раз… два… три!

И точно: приветствуя юбиляра, на участке Грека истошно завопил петух, единственный на всю округу. Выстарившихся кур Грек ликвидировал, а петуха не смог поймать. Теперь петух-раритет барином разгуливает по нашему «Соколу», собаки его не обижают.

Сегодня Васину восемьдесят. А Греку и Старче восемьдесят будет года через три-четыре, может, через пять.

Васин знаменитый медник, гнет профили самолетов. Капитализм отозвал его с пенсии, умолив еще поработать. На завод Васин ходит три раза в неделю в костюме с галстуком. В обед принимает стакан – это поддерживает его в тонусе и администрацией не возбраняется. Есть у него и любимая женщина, с чужим приплодом. С личным же своим сыном, врачом-проктологом, Васин контачит плохо. Их встречи на даче начинаются мирно, Васин называет его «сынок». Но сынок расправляет крылья – начинает учить отца по строительству, и в ответ над «Соколом» поднимается тяжелый мат. Доктор визгливо, по-бабьи, отбрехивается и отчаливает в Москву. Васин напряженно смотрит ему вслед, как бы сомневаясь: из его ли тот помета? Но главная проблема Васина не в отцах и детях: недавно ему добавили к сердцу дополнительный мотор-стимулятор и приказали кончать с работой и алкоголем. А завод только что получил обещанный заказ из Израиля – стратегический гидроплан. И хотя Васин евреев не жалует, своей волей отказаться от интересной работы не в силах.

Двадцать лет он в одиночку (не из скаредности – из гордыни) строит дом, трехэтажный, с кирпичным цоколем. Загоревший, полуголый, он стучит топором сначала внизу, а потом и на верхотуре. И поет.

Дом задумывался самым высоким в округе. Васин подвел недоскреб под крышу, но попал в больницу. Стройка замерла, огромный сруб мокнет.

…Утром Васин сгонял в Можайск на рыбзавод к друганам, и сейчас в корыте из-под цемента шевелились две длинноносые стерляди и три черных извилистых угря. Васин выудил драгоценную рыбу, попробовал острие ножа на ногте большого пальца, остался недоволен и пошел за бруском. А стерлядь снова пустил в воду подышать.

Обноски Васин не жалует, одет по-молодому: джинсы с широким ремнем, красная ковбойка, кроссовки.

Движения его расчетливы, несуетны, он не переправляет сделанного. Даже замерзшая водка, которую он сейчас льет сверху тугой маслянистой струей, – не брызгаясь, точно доверху, с бугром, заполняет мутные, с поволокой, на манер венецианского стекла, оплавленные граненые стопки. Эксклюзивная посуда отошла Васину с пепелища Старче. Ларочка-бомжиха, с которой Старче подживал этой зимой, пьяной спалила его хибару, пока он ездил за пенсией. Ларочку еле успели вытянуть за ноги на снег, где она еще долго дымилась, живая. Теперь Старче живет в ненавистной Москве: его жена на старости лет тащит в дом с помойки что ни попадя, одних шкафов – четыре, а квартира однокомнатная; Ларочку он поклялся убить.

…Питается Васин один раз в день – вечером, но сегодня ломает режим. Для гульбы он вынес во двор раскладной стол, а сервировочным служит высокий пень-обабок, лохматый от опят. Вот он приподнял замшевую с вязаными вставками кепку и привычным движением загреб под нее седоватую шевелюру, на полуобрубленном пальце блеснуло обручальное кольцо из былых времен. Я ждал этого момента.

– Отцы! Внимание! – Я открыл заложенную в нужном месте припасенную книгу и начал с выражением читать: – «…Хуан сгреб пятерней густые черные волосы и заправил под кепку. Руки у него были широкие и сильные, с тупыми пальцами, ногти плоские от работы, свилеватые. ‹…› На среднем пальце левой руки не хватало фаланги, и он грибком утолщался к концу. Утолщение было другой фактуры, чем остальной палец, лоснилось, как будто хотело сойти за ноготь, и на этом пальце Хуан носил широкое обручальное кольцо. Как будто решил: не годишься для работы, так послужи хоть для украшения. Движения у него были уверенные. Даже тогда, когда его занятие уверенности не требовало. ‹…› Хуан вставил шпонку и несильными ударами загнал ее до конца. Потом выбрался из-под автобуса…»

– Не по-онял… – угрожающе протянул Васин. – Про кого базар непосредственно? Про меня?.. Не на-адо… Не надо меня жевать.

Моя ошибка: он вовлечен по чужой прихоти в литературные забавы, причем на людях, при свидетелях, – этого я не учел.

– Петьке не нравится – про меня напиши! – сдержанно предложил Грек. – В «Огоньке». Чтоб имя-фамилие – мое собственное, без псевдонима, и фотка.

У Грека тоже нет одного пальца, как и у Васина; Васину палец откусило производство, а Греку – кролик в детстве. Беспалая солидарность связывает их и с покойным президентом, которого они никогда не ругали.

– Да это роман американский!.. «Заблудившийся автобус», – оправдывался я. – За него Джону Стейнбеку Нобелевскую дали. У мужика автобус сломался, он его чинит. Дальше слушайте: «…металл – хитрая вещь, – сказал Хуан. – Иногда он как будто устает. У нас в Мексике люди держали по два, по три мясных ножа. Одним пользовались, а остальные втыкали в землю. Говорили: «Лезвие отдыхает». Не знаю, так ли, но эти ножи можно было заточить, как бритву. Я думаю, никто не понимает металла, даже те, кто его делает…»

– Угу, – сдержанно кивнул Васин.

– Правильно мужик пишет. Лучше Сереги, – усмехнулся Старче. – Не обижайся, Серега.

– Ну почему… Каледин тоже… – примирительно пробормотал Грек, пересчитывая глазами вилки. Не зря он кончал Университет марксизма-ленинизма – научился сглаживать углы. – Одной не хватает.

– За все хорошее! – сказал Васин.

Мы чокнулись. Васин повторно шагнул к корыту с рыбой, куда притихшая Кика уже заинтересованно окунула лапку.

– Кыш, падла!..

– Петр Иваныч! – крикнул я, нацелив фотоаппарат. – Личико покажи.

Васин повернул голову – чеканный профиль кондотьера с перебитым носом.

– Ну?

– Гну. Свободен непосредственно. Да любуюсь я тобой.

– Не надо! Я не баба!

И так каждый раз: стоит мне что-нибудь в нем похвалить – природную стать, зрение без очков или достойную его подругу, Галину Михайловну, – он злится, боится сглаза. По природе он классический самодур. Как-то зазвал его к себе попить-попеть под караоке. Он неправильно держал микрофон, и узкоглазая красотка выставила ему с экрана оскорбительную оценку: «Старайтесь петь лучше».

«Она меня, сучара, учить еще будет!..» – замахнулся Васин на телевизор. Еле его урезонил: махонькие, крохотные корейцы за миску риса нам, русским бездельникам, поющие машинки мастерят – только бы нас распотешить, а ты их поносишь, хорошо ли? Васин спустил пар, спел как надо про парней на улицах Саратова, получил сто баллов и сдержанно подытожил: «Вот так».

…Он замер над корытом.

– Угрей не вижу… Где угри, непосредственно?

Бесценные гады исчезли. Васин обвел нас недобрым взглядом и, выбрав виноватого, ткнул в Старче пальцем:

– Твоя!

– Да не жрет она рыбу сырую! Иди ко мне, псинка… На колясочку, – Старче кинул испуганной Кике кусок сырокопченой колбасы.

Мы рассыпались по участку искать беглецов. Одного угря настигли на улице, второй заполз на кучу щебня, третий исчез с концами.

– Как на родину съездил, Петруша? – аккуратно спросил Грек, надраивая рукавом свой перстень. Перстень давно не снимается – не проходит через сустав, и в электричке Грек переворачивает кольцо камнем внутрь, чтобы не привлекать внимание злоумышленников.

– До Рязани на поезде, потом мотор взял… Без толку. Один фундамент от церкви…

Родину он покинул в 32-м. Бабушка Аксинья заложила калитку щепкой, посадила двухлетнего Васина на руку, в другую взяла узелок с иконой и пошла «в куски» – побираться. И потом спасла его уже в зрелом возрасте. Васин загулял, упал, вмерз в лужу, встать не мог и не хотел. И бабушка Аксинья оттуда приказала: «Петр, вставай!»

– Хочу бабушке памятник поставить, только вот не знаю где?

– На могиле своей, – подсказал Грек. – А хочешь – у нас на кладбище.

– На какой «своей»?! – Старче постучал кулаком по лысине. – Где «у нас»? Совсем ку-ку! Васин живой пока. Навскидочку.

Грек задумался: не то сказанул, сбой программы – осень.

Весна-осень его обостряет, он завирается до небес. Весной-осенью он тебе и главный конструктор, и американцы ему за лазеры денег предлагали; и уволился он во избежание ареста как несогласный с линией партии. На самом же деле он был конструктором, хорошим конструктором (я видел его грамоты); просто вдруг занедужил головой и в пятьдесят семь лет уволился, получив группу инвалидности. И определился техником-смотрителем в церковь Покрова Божией Матери в Алексине, неподалеку от нашего садового товарищества. Я тоже в конце застоя работал в этой церкви кочегаром. Но на меня в церкви смотрели косо, а Грек помимо жалованья и стола имел в храме авторитет, а рикошетом – блат на местном кладбище, куда за малую мзду пристраивал неимущих. Сейчас Грек определил в церковь сторожем племянника, выходца из тюрьмы, которому мать отказала в прописке. Племяш оказался еще тот, трудового послушания чурался, приникал к алкоголю и грозился, если его погонят, грабануть церковь.

Весной-осенью я на бредни Грека не реагирую, а зимой-летом вникаю. И верю, что он герой: помогал в августе 41-го отцу отстреливаться от немцев – подавал ленту, чтоб не заклинило пулемет. Отец Грека, матрос с «Авроры», был военпредом на Краматорском заводе, где выпускали «катюши», и отвечал за эвакуацию эшелона с оборудованием. Немцы заняли Краматорск – эшелон еле выполз задом из осажденного города. Потом Грека контузило, он потерялся, его подобрала врачиха: «Мальчик, что у тебя болит?» – «Я есть хочу», – сказал маленький Грек, и врачиха заплакала. После контузии Грек учился заново ходить и говорить.

Но история о том, как Грек поймал, вернее, сообщил в НКВД о фашистском парашютисте, вместо Сталинграда спустившемся в поселок Тогудзак в ста км от Тобольска, меня достала, и я заорал Греку: «Врешь!» Грек молча встал, сходил на свой участок, принес газетную вырезку: «Пионер Вова Греков поймал диверсанта». Васин Греку тоже верит, но не всегда.

А вот Старче Греку не верит, ибо сам герой, а для двух героев места в нашем околотке маловато. Старче, бывший трюмный матрос на сторожевом катере, по собственной воле в сорок с лишним лет записался в Афган. И привез оттуда через пять лет расколотую башку и мешок женских сломанных серебряных украшений. Что он в Афгане делал – молчит, «рота прикрытия» – и весь сказ. Его незаконнорожденное серебро я по сей день пристраиваю по знакомым. Позже выяснилось, что война в Афгане была ограниченная, проще говоря – ее «не было». «А я где был?!» – стучал Старче по шраму, на что садовые огородники лишь кротко пожимали плечами: «Кто его знает, может, сидел». Однажды Старче не выдержал, напился, положил в цеху под пресс медали, военный билет и нажал педаль… Я предлагал ему помощь по восстановлению документов и, соответственно, льгот, но он наотрез, без объяснений отказался.

– Могила-то у меня есть… – запоздало вспомнил Васин. – Дочкина…

Чтобы угри не расползлись повторно, Васин нанизал их на шампуры. Процедил первый бульон под основную уху, разварившихся ершей в марлевом мешочке брезгливо сунул Старче – для Кики и заложил в котел потрошеных стерлядей целиком. Я подарил ему старинную кулинарную книгу с «ятями» «Подарок молодым хозяйкам», по ней Васин, щурясь, подставляя рецепт под остатки осеннего солнца, и готовил сейчас стерляжью уху «кольчиком». Я протянул ему свои очки.

– Что ты маешься?

– Не надо. – И пояснил свое упрямство: – В очках я плохо слышу.

Пожилые мои товарищи вопросов мне не задают. Спросить – значит, одолжиться, а быть обязанными они не любят. Приходится самому их бодрить – стараюсь не переборщить, выковыривая из них подробности. С автобиографическими деталями они расстаются с трудом – это их капитал.

– Угрей жарить будешь? – на всякий случай осторожно спросил я Васина.

– Коптить. Как омуля. На рожнах. С носика закапает – готов.

Старче потер поясницу.

– Болит чего-то…

Васин брезгливо задрал бровь.

– Мнительный?.. Возьми его в кулак и мни.

– Мни не мни, все равно не стоит, – в сердцах махнул рукой Старче. – Может, от таблеток? Я пилюли от давления принимаю, бросить, что ли?..

– Это не от пилюль, – задумчиво сказал Грек. – Это тебя пожар по мозгам шибанул. А потом вниз по нервам спустилось. К психиатру тебе надо. Желательно половому.

– Отпустило вроде, – сказал Старче, покряхтывая. – А про Серегу чего народ говорит, у-у…

– Ну-ка? – заинтересовался я.

– Не работаешь, машины меняешь… В тюрьму детскую ходишь. Типа педофил несознательный.

– Подсознательный, – уточнил я.

– …Или бабки там отмываешь?

До недавних времен я действительно ходил в Можайскую воспитательную колонию наставлять заблудших пацанов. Свой молодняк разбежался: сын с внуками в Монреале, племянница в Австралии, педагогировать некого. А бандюганы вроде слушали.

– Ты чего херню всякую собираешь, непосредственно! – рявкнул Васин, но не в мою защиту, а из абстрактной справедливости.

Старче вытряс слипшихся ершей в траву, поманил Кику. Кика ткнулась носом в горячее месиво, чихнула и завиляла в нетерпении коротким белым хвостом-лопатой, похожим на овечий курдючок.

– Я не собираю, – помотал головой Старче. – Я прямо говорю: Серега не пидор, Серега грамотный.

До пожара Старче тихо-мирно жил на пленэре, читал фантастику, пил пиво, гонял видак, раз в три дня ездил в Москву – дежурным сантехником в подземном коллекторе. И кормил свору собак, Кикино потомство. Я возил его в Можайск на мясокомбинат отовариваться: подчеревок, обрезь, жилы… Но приработок в Москве у него отняли чернявые конкуренты, вроде тех, которые утром собирали металл, пенсия была невелика, и собаки начали активно проедать его афганское серебро. Васин был возмущен и грозил перестрелять Кикино поголовье. Спасибо зима прибирала неоперившийся осенний приплод. Но каждой весной Кика включала форсаж, и все начиналось по новой. Я пытался умыкнуть Кику для стерилизации, но Старче не дал уродовать любимицу. Теперь он приезжает из Москвы на свое пепелище и, как ведьма, мешает арматуриной дымящееся варево для собак в огромном чане с надписью на боку «п/л Елочка». Потом прячет алюминиевый котел от бомжей, соискателей цветного металла, и возвращается в ненавистный город. Васин с Греком неоднократно предлагали ему кров, но Старче из гордости от ночевой отказывался.

На бесшумных лапках к Васину подошла кошара – ветхозаветная сивая Дамка с мышью в зубах. Шерсть на загривке у нее была выбита котами. Она положила подарок у ног Васина, скромно отошла в сторонку, села, как копилка, и уставилась на хозяина глазами Кашпировского.

– Умница, – сказал Васин, кинув пустую бутылку под куст калины. – Поймает грызуна и несет свою жертву, а ведь ничего не кончала. Покладистая девка. С вида – ласковая, а случись котята, – любой собаке оба глаза на когтях подымет…

– Дамочка, принеси Петру Ивановичу бутылочку, – сказал я. – Из морозильника.

– Не трог ее, – очень серьезно сказал Васин. – Сам схожу. Она вон все в лес глядит – не заболела ль, часом?

– А я для от мышей простой раствор делаю, – сказал Грек. – Картофель с водой плюс яд и так дальше.

– Грек, возьми Кику на зиму, будь человеком, – взмолился Старче. – Я за ней приданое дам.

– Да не скули ты, – поморщился Васин. – Его и без тебя родня обуяла.

Забот у Грека действительно перебор. От трех жен у него дети, но удачная только одна, младшая, красотка Наташа со знанием языков и дочкой Настенькой, очаровательной голубоглазой «лолитой». Сейчас дочь строила коттедж по Новорижскому шоссе и внучку с бабушкой определили к деду. Девочка писала рассказ про ежика, я ей помогал. Но Грек опасался, что про внучку пронюхает племянник-«тюремщик» и как бы чего не приключилось… И уже был не прочь, чтобы тот сел повторно – общего спокойствия ради. Еще у него в Москве сын, инвалид Чечни, которого Грек ездит по субботам мыть.

– Мне коляска нужна детская, – задумчиво сказал Грек. – Двойная. И манеж.

– Кого-о?.. – Васин замер с ледяной бутылкой в руке. – Не понял юмора? Рожать надумал, непосредственно?

– Люська, – кивнул Грек. – Занеслась.

Вот это новость! Оказывается, средняя дочь Грека, безработная, на старости лет забеременела, у нее определили двойню, и теперь она хочет получить с государства материнский капитал.

– Бог даст, вы-ыкинет, – пробасил Васин. – Нельзя же так.

– Не скажи, – повел головой Грек, – уже закрепилось… А-а… пускай рожает, я детей люблю.

Эту дочь Грек не жаловал, но опекал – она была от любимой жены Зои. Когда-то из-за измены Зои он хотел застрелиться. Недавно он привез из Москвы старые полуслепые фотографии. На одной – он плывет в лодке по большой воде. Лицо спокойное, отрешенное… О чем он тогда думал, этот еще молодой, незнакомый мне Владимир Александрович Греков?

Нет, он не валет. Если загранпаспорт получил, автомобильные права восстановил – значит, с головой все в порядке. Правда, когда он всерьез мечтает реанимировать свой заросший крапивой «москвич», в котором два десятилетия жили куры, я снова сомневаюсь в его здоровье.

– А поехали все вместе в Болгарию! – вдруг предложил Грек, приподнимая от холода ворот пиджака. – Покупаемся. Жалко Васину нельзя – вибратор.

– Вибратор у баб! – привычно рявкнул Васин, колдуя над ухой. – У меня стимулятор. В Болга-арию он поедет… на лысом кабане. Наливай!

– Не спеши, Петя, – забеспокоился Грек. – Лучше кофейком переложим и так дальше…

– Можно и кофейком. – Васин теперь старается алкоголь не нагнетать, чередует с кофе, который делает по всем правилам: в турке, на песке и помешивает, чтобы к дну не пришкварилось.

– Слышь, Серый, а этот… америкос автобус починил? – с деланым равнодушием спросил Старче.

– Кто?.. Хуан?.. Починил. Заснул. Девушка его разбудила…

– Дала? – оживился Старче.

– В общем, да.

– А чего молчишь? Читай дальше.

«Заблудившейся автобус» съехал с бревна в рваный мешок с остатками цемента. Я сбил с книги серую пыль и стал на ощупь вслух собирать американскую девушку Милдред, листая страницы:

– «…У нее была хорошая фигура, крепкие ноги с сильными тонкими лодыжками. Ляжки и ягодицы у нее были ровные, гладкие и плотные от тренировок. ‹…› Груди у нее были большие, тугие и широкие у основания. ‹…› Милдред уже пережила два полноценных романа, которые… породили тягу к более постоянной связи. ‹…› Она прошла по следу через двор мимо старой ветряной мельницы. В конюшне остановилась, прислушалась. ‹…› Потом… увидела Хуана. Он лежал навзничь, закинув руки за голову. ‹…› Взгляд ее перешел на тело Хуана, крепкое, жилистое тело. ‹…› Брюки у него намокли от дождя и облепили ноги. В нем была опрятность – опрятность механика, только что принявшего душ. Она посмотрела на его плоский живот и широкую грудь. Она не заметила, чтобы он шевельнулся или задышал чаще, но глаза его были открыты – он смотрел на нее…»

– У меня на Рыбинском море тоже цыганка была, Надя, – сказал Васин, снимая последний шум с ухи. – На Рыбинском судак тогда хорошо держался. На катере из табора увез. Потом, правда, бросил – струхнул, непосредственно.

Я видел пожелтевшее фото: худая красавица с косой за штурвалом катера, который Васин в молодости смастерил собственноручно, на борту имя дочки – «Мария».

– …У меня только-только Машенька умерла. Злой был, всех мог разметать. Надя меня успокоила. Мы с ней трое суток… без пересадки, как…

– …как самцы, – подсказал Старче, вспоминая свое. – Мы тоже, когда на сторожевике ходил, сорок узлов кидали запросто.

– Цыганка, – понимающе кивнул Грек, – опасно.

– «– Только не думайте, что я пошла сюда за вами, – сказала Милдред. ‹…› – Она поглядела на его руку, спокойно лежавшую на соломе, – кожа была смуглая и блестящая, слегка морщинистая. ‹…› – Вы хотите?

– Конечно, – сказал Хуан. – Конечно. ‹…›

Он протянул к ней руки, и она легла рядом с ним на солому.

– Не будете меня торопить?

– У нас целый день, – сказал он…»

– Уха готова, – сердито перебил меня Васин. Чтение зашкаливало за приличие, а интим на людях он отвергал. А кроме того, уж слишком внимательно меня слушали Грек и Старче, это его раздражало. – Почитал – и ладно.

– Слышь, Серый, а писатель-то живой?

– Умер. Переводчик живой, Голышев Виктор Петрович. Выпивали недавно…

– Привет передавай, – буркнул Васин, чтобы последнее слово было за ним. Его злило и мое близкое знакомство со знаменитостями. – Тоже Нобелевский?

– Почти. Букеровский.

– Мужик с судьбой, – сказал Васин то ли про Хуана, то ли про автора, то ли про переводчика. – Я тоже жил… нараспашку. И бит был всем, даже шестигранником. Жизнь не туда понес…

– Меня тоже разрежь – внутри все черно, – пригорюнился Старче.

– Ну и дурак! – брякнул Грек с чувством и сам опешил от своей грубости.

– Не понял… – удивился Васин.

– Чего непонятного! – закипятился вдруг Грек. – Как мы жили! Голод. Нищета. В подвалах. Война. Поубивали всех напрочь! А мы – живые!.. Радоваться надо да Бога славить!

– Так я ж не жалюсь, я так… – оправдывался Старче.

– Сними нас, – попросил меня Грек.

В зрачок фотоаппарата они виделись мутно. Я протер пальцем объектив и сам поморгал, может, глаза от костра слезятся. Но нет, что-то другое мешало и мешает мне всегда увидеть это трио резко. Дым времени, пелена другой жизни? Вижу я их плохо, но уверен, что они – соль земли.

– Можно к вам? – прошелестел сломанный полудетский голосок. – Пожалуйста.

Возле калитки сиротливо стояла Ларочка с сумкой в руке. Обветшалая, лицо воспаленное… Зубов явно поубавилось.

– О! Довела себя… кощёнка заношенная… – брезгливо поморщился Васин. – Набрякла вся.

– Убью-ю, – просипел Старче.

– У вас, Петр Иваныч, тогда день рождение было…

– Было и будет. И сегодня есть. Ты на рождение не спирай! Виновата, непосредственно.

«Не спирай» – записал я украдкой на ладони для памяти.

– Убью, – повторил Старче и окрысился на меня: – Чего ты все пишешь!

– Убейте, Петр Андреевич. – Ларочка опустилась на колени. – Убейте меня… Я виновата…

За спиной коленопреклоненной Ларочки, обрывая полезный разговор, прошла семья садовых огородников, неодобрительно косясь в нашу сторону.

– А ну, встань! – рявкнул Васин. – Театр устроила!.. Стоит, как рябина под дождем… Приперлась – заходи… Присаживайся, непосредственно.

– Пьешь все? – сочувственно спросил Грек.

– Простите меня, дедушки. – Ларочка стояла на коленях и плакала.

– Ты на слезу не выгоняй, – пробурчал Васин. – Подними ее, Грек.

«На слезу не выгоняй», – повторил я про себя, чтоб не забыть.

Грек галантно подал Ларочке руку кренделем.

– Пойдем покушаешь… Сопельки утри.

Она потянула из грязной сумки розовый вязаный шарф.

– Это Петру Иванычу…

– Благодарствую, – буркнул Васин, воздерживаясь принять подарок.

Грек поставил дополнительный чурбан на попа, усадил Ларочку рядом с собой, подальше от Старче.

– Сопельки утри, – напомнил он.

– Да не шарфом! – Старче ткнул ей марлю из-под ершей. – Кто ж тебе весь передок-то выставил?

Васин издали подозрительно рассматривал шарф.

– Я такой вроде… у Валерки видал?..

– Я сама связала… – заплакала Ларочка вторым заходом. – Шерсть осталась…

– Ладно-ладно… – Васин взял шарф, намотал на шею. Знал, что Ларочка не ворует. – Водки или самогону?..

– Во-одочки.

Васин поставил перед ней тарелку с ухой.

– Спасибо, я сыта.

– Есть не будешь – не налью.

Ларочка взяла ложку.

– Сережа, а что было потом с девушкой Милдред?

– Кончилось все. Домой пошла. Кушайте, Ларочка.

К Ларочке я питаю особые чувства. Она выпускница Можайской женской колонии. Она со всеми на «вы», даже с детьми. Никто из дачников, даже самых отстойных, не может про нее сказать ничего дурного. Пьяная, она тихо беседует сама с собой, улыбаясь. Трезвая – работает как зверюга, без перекуров. Как-то напросилась ко мне колоть дрова. Руки у нее были чуть не вдвое тоньше топорища. Мне стало неудобно. «Не надо меня жалеть, занимайтесь своим делом», – вежливо сказала она.

– А можно за вас выпить, Петр Иваныч? – прикрывая цыплячьей ручкой беззубый рот пролепетала Ларочка. – И за Петра Андреича. И за Владимира Александровича. И за Сережу.

– И за вас, Ларочка, – сказал я.

Старче потянулся к ней чокнуться, злость у него прошла.

– Что ж ты, Ларка, сучара, сделала…

Садовые огородники прошли в обратную сторону, по-прежнему недовольные. Васин упорно их не замечал. Мне показалось, они нам завидовали. Ибо у нас за забором, несмотря ни на что, дышала почва и судьба, а у них – хрен ночевал. А может быть, я опять ошибаюсь.

В садовом товариществе «Сокол», где прошла моя юность и подступила старость, зимой живу только я и еще Вова Заяц, отставной прапорщик, наш председатель. По осени Вова спер полкилометра резервной водопроводной магистрали, я вчинил иск: Зайцу велели вернуть трубу на место.

…Я спешил из Москвы на дачу: запалю камин, возьму книжечку… Но на дачу не попал: путь к моему участку пресек снежный вал. Это, надо думать, обиженный Вова подбил бульдозериста завалить дорогу. Машину на юру не оставишь – у кого бы переночевать? Вспоминаю: где-то здесь обитает еще один зимогор, некто Кириллов. Поехал искать. И тут из-за поворота на меня вылетел рыжий овчар с черным подбоем, запряженный в шлейку, – пес тянул за собой компактного седого лыжника в желтом костюме «Адидас». Я приоткрыл окно:

– Не подскажете, как найти Кириллова?

– Стоять, Марс! Зачем вам Кириллов?

Пес зарычал.

– Отставить, Марс!

Я вышел из машины, поведал о своей печали.

– Ай да Вова-дурачок, – покачал головой лыжник. – Какой глупый. Кириллов – я. Поступим так: поезжайте вперед, садовое товарищество «Полет», дом пять. Правда, там… дама, так сказать…

Слова Кириллова заглушил рев самолета: среда – полетные дни в Кубинке. Оставляя дымный след, над нами промчался шустрый ястребок с длинной шеей, низким клювом и маленькими, прижатыми к заду крыльями. Вернулся, едва не сбрив лес, взмыл вверх и стал выкрутасничать. Кириллов приложил ко лбу ладонь козырьком:

– Двадцать девятый… – и пояснил нежно: – Микоян.

У Кириллова оказалась простая деревенская изба с побеленной русской печью, в которую было вмазано зеркальце, как у Мелеховых в «Тихом Доне». Интерьер городской. Над тахтой – кортик. На столе коньяк, закуска. В соседней комнате посапывала «дама».

В сенях затопал Марс, боднул дверь головой и прыжком забрался на диван, согнав меня на стул. А вскорости хозяин воткнул лыжи в сугроб под окном и вошел в дом.

Притянул поплотнее дверь, где спала дама.

– Ниночка. Фельдшер, а торгует в Москве на рынке. Сын наркоман. Все деньги на лечение.

Он закрыл тему и позвонил бульдозеристу.

– Ты что натворил на «Соколе»?! Создал затор, так сказать… Если пожар – машина не проедет. Тебя, дурака, посадят, не Зайца.

Марс с дивана протянул хозяину лапу, как для поцелуя. Кириллов осторожно выдрал намерзшие между собачьими пальцами ледышки. Поднялся, вымыл руки, провел ладонями по короткой седой стрижке – Чарльз Бронсон из «Великолепной семерки», такой же скуластый, узкоглазый, только постаревший и без усов. И одновременно Максим Максимыч из «Героя нашего времени».

Я посмотрел на кортик:

– Моряк?

– Летчик… Полковник.

Марс слез с дивана и сунул морду в колени хозяину.

– Ревну-ует, – Кириллов погладил его по крутой башке. – Нехорошо, Марс… Военный пес, а ведешь себя, так сказать, прям барышня в положении.

Марс с ворчанием вернулся на диван.

– Капризный товарищ, – сказал я осторожно.

– У него шумы в сердце обнаружили. – Кириллов обновлял стол. Руки его не суетились.

– А как же лыжи? – спросил я.

– Без лыж не может – ругается.

Кириллов родился в чувашской деревне. Летал по полной программе: горел, обледеневал, катапультировался. Кандидат военных наук. Преподавал в академии. Ему за семьдесят. Пятнадцать лет как председатель садового товарищества. На выходные приезжает жена, начальница на Метрострое. Сейчас у него гостит сын Сережа от первого брака, инвалид: не вписался на машине в поворот, еле выжил. Недавно Кириллову удалили аденому простаты, он опасался, что «так сказать»… Теперь с помощью Нины не опасается.

Ночевал я на печи, как в кино. Утром Кириллов приседал, скакал на пятках. Поднял за ножку стул на вытянутой руке. Потом опрыскался приятным одеколоном. Мимо печи, хромая, прошел Сережа, высокий, широкоплечий, похожий на моего сына Димку. Я поздоровался – он обернулся: один глаз был забран черной заплатой, левая рука кончалась перчаткой – протез. Он кивнул отцу, молча поел. Проходя мимо меня обратно, спросил таинственно:

– У вас кобель воды много пьет?..

Мочевой пузырь звал меня на волю, но появилась Нина, миловидная крашеная блондинка с навсегда уставшим лицом. Я утянулся назад. Неуверенно держась за голову, она оглядела безнадежный утренний стол.

– Ничего не осталось?

Все! Невтерпеж! Я спрыгнул с печи, как был, в кальсонах.

– Ой! – вскрикнула Нина, запахивая полу мужского халата.

– Познакомься, Ниночка, – сказал Кириллов, протягивая мне новую зубную щетку в чехле. – Сергей Каледин, так сказать. Писатель.

Я кивнул и бегом на выход.

– Писатель! – крикнула вдогонку Нина. – Пусть Саша на мне женится…

Моя мать, Калякина-Каледина Тамара Георгиевна, до распада Союза переводила туркменов и азербайджанцев. На перекрестке веков фильм прервался, но маму по инерции чтили, и на ее юбилей из Ашхабада пришла красная правительственная телеграмма. «Уважаемая Тамара Георгиевна, Леночка Георгиевна, Сережа Георгиевич и Калякин Георгиевич! Мир вам и благословение Всевышнего!..» «Леночка Георгиевна» и «Сережа Георгиевич» – безусловно, мы с сестрой, хотя мы в то же время и «Евгеньевичи», ну а «Калякин Георгиевич» – стало быть, мамин второй муж Иванов Аркадий Дмитриевич, умерший двадцать лет назад.

Я спешил к маме, чтобы заделать телеграмму навечно в рамочку под стекло. По дороге заехал к жильцам, которым жена последние годы сдавала свою квартиру, – тихой пожилой интеллигентной чете Гафуровых: востоковеду Алиму и его жене с цыганско-гитарным именем Сурента. На них поступила жалоба от соседей: чета буянит.

На хозяйстве была одна Сура, воздушный зеленоглазый эльф, легкого, бесбытийного нрава. Мне нравились ее веселость, молодое остроумие, финансовая неунываемость и очаровательное кокетство. Но Суру настиг Альцгеймер, болезнь прогрессировала – она стала называть меня Юрой.

В квартире был погром: паркет выбит, мебель сдвинута, книги на полу. Буйствовал сын, Тимур, феноменально способный марксист-философ. Недавно он резко сошел с ума и стал жить на два дома – родительский и сумасшедший. В последнем он сейчас и пребывал. Алим тоже оказался в кардиологии – от переживаний.

Растерянная Сура смотрела на меня виноватыми глазами, я молча топтался, не зная, что сказать. Сура, вдруг спохватившись, вручила мне увесистую книгу – Коран в переводе мужа, улыбнулась и заплакала.

Трехцветная кошка Соня косилась на меня злобно, как на обидчика: иди отсюда. Я вспомнил, как Алим деликатно просил меня купить ему письменный стол, а я отбрыкивался от ненужных трат. Значит, он все время работал на приступке, как Ленин в Разливе.

Коран я переподарил маме. Ей было с чем сравнить: существовавшие переводы священной книги казались ей невнятными, недоделанными, а последний – стихотворный – обескуражил: «Дожили… Мухаммад заговорил как Джамбул».

Перевод Алима мама прочитала на одном дыхании и поздравила коллегу с долгожданной удачей.

При Советах Коран полвека не издавался. В 88-м году я отыскал в Париже в «подрывном центре» при издательстве «Имка-пресс» нечитаемый экземпляр Корана на слепом ротапринте и, потея от страха, пронес на груди мимо шереметьевского таможенника.

Читать тот Коран можно было только с лупой и под софитом. Я было взялся за него, ничего не понял и плюнул. Теперь же мама в приказном порядке, через мое «не хочу» ткнула меня в Коран носом.

Алима я знал давно, но незаинтересованно: он всегда был очень вежливый, исправно платил за квартиру, чисто, без акцента изъяснялся профессорско-ингеллигентским слогом, обходя, по-восточному, не только грубые, но и просто резкие слова. Невысокий, плотный, смугло-розовощекий, нестарый человек с голубой сединой – все прекрасно, но немного дистиллированно.

За переводом Корана стоял другой человек, с которым хотелось говорить. Я позвонил Алиму.

И мой прадед, Михаил Семенович Каледин, был знаменитым ткацким мастером в Иванове. Лентяем, правда, не был, зато слыл легендарным самодуром.

Стоп. Что за чудеса! Мать Алима – начальный учитель в нищем кишлаке и нате: поэтесса, член правления Союза писателей СССР! Нужно Алима спросить.

Опять Бободжан! Что за птица?

Вон оно что! Лезу в Энциклопедический словарь: «Гафуров Бободжан Гафурович (1908–1977), сов. парт. деятель, историк, акад. АН СССР. В 1946–1956 1-й секр. ЦК КП Таджикистана. С 1956 г. дир-р Ин-та востоковедения АН СССР…»

И ниже: «Гафуров (до 1978 г. Советабад), город…»

Стало быть, брат Алима Бободжан, партийный выдвиженец, сталинский кочет, хромой Гарун-аль-Рашид, был хозяином Таджикистана. Теперь понятно, почему маманя на старости лет стала секретарем СП СССР. Сынок назначил. Ох не люблю я коммуняк, с души рвет. Я пожалел, что напряг Алима воспоминать. И поехал за ключами – Гафуровы возвращались на свой Кутузовский проспект.

В разоренной квартире громоздились тюки, коробки… Запыленный Алим, подперев голову, обреченно сидел на чемодане, похожий на скульптуру Шадра «Сезонник». Кошка Соня забилась в корзину. Тимур, выпущенный на побывку из Кащенко, тревожным маятником сновал перед глазами. Спросил, называя меня по фамилии жены: «Господин Ляуэр, за кого вы будете голосовать: за коммунистов или демократов? Я предполагаю создать новую партию – марксистскую. Не желаете примкнуть?..»

– Уйди, Тимур, – вяло отгонял его Алим.

– Вы когда родились? – не отставал Тимур.

– Двадцать восьмого августа, сорок девятого года.

– В воскресенье, – безошибочно уточнил Тимур, не напрягаясь, как Дастин Хофман в «Человеке дождя». – А сто лет вам будет в среду.

– ?..

– Не проверяй, Сережа, – устало махнул рукой Алим. – Он никогда не ошибается.

Сура пыталась помогать мужу, но только мешала, все забывала и путала. Алим мягко запихнул ее в кресло, на колени подушку, на подушку Соню. Дал мне деньги на грядущий ремонт. Мы выпили на посошок, он подарил свою книжку «Афоризмы и притчи» и, извинившись, попросил захватить по дороге мусор – два тюка, перевязанных бечевкой. В них оказалась и коробка из-под обуви… с украшениями Суры, в числе которых – старинный изумрудный перстень.

С Алимом тогда, в 2001 году, я не встретился – полетел в Сеул с театром Додина. И в первый же вечер, убегая из нехорошего района от мнимой погони, винтообразно сломал ногу. Очнулся я в общей палате муниципальной больницы на двадцатом этаже. Богатые в Сеуле, как выяснилось, болеют в низкорослых лечебницах. Тяжелая нога в гипсе лежала рядом на подставке.

Возле меня сидела Маша Никифорова, артистка. Это с ней мы вчера в сказочной харчевне на полу перед огнедышащей жаровней угощались наоборот: ели сырую холодную рыбу, запивая горячей водкой. Это она уговаривала меня угомониться, но я решил погулять…

Через стеклянную стену-окно был виден промытый сказочный город, засаженный в центре небоскребами. На горизонте Сеул подбирался к мшистой бирюзовой пологой горе, увенчанной буддийским храмом. На крышу ближайшего дома сел канареечный мини-вертолет. Из него вышла крошечная бизнес-леди в черном костюме, не оборачиваясь протянула руку назад – вертолетик моргнул, и кореяночка, прижав папку к груди, на кривеньких ножках ускакала.

– По-гу-лял? – поправляя невесомое одеяло, спросила Маша Никифорова и по-бабьи сложила руки на пышной груди. – Слава богу, живой. Пописать хочешь, мудила? Где утка?

В благовонной свежей палате на восемь душ бесшумно работали телевизоры – у каждого больного был персональный звук в ушах. Горбатый старичок, единственный «ходок» в палате, на вычурном костыле, улыбаясь, приковылял на помощь, коснулся красной кнопки: в палате соткался белоснежный херувим с фарфоровым личиком, за нежное ушко зацеплен микрофон, над еле заметной грудкой щебетала рация – милосердная сестра. Она, улыбаясь, протянула Маше голубую утицу миниатюрного объема: «Икскьюз ми, мэм». Затем вытянула из-под кровати гостевое спальное место: «Плиз, мэм».

В Москве ногу мою свинтили и через полгода, опираясь на палку, с бутылкой водки, в которой плавала изящная корейская змейка, я топтался у подъезда Алима на Кутузовском проспекте, забыв код.

– Сура, это Сережа. Какой у вас код?

– Вы забыли, Юрочка, трехцветный. И потом, она кошечка, Соня.

Я выключил мобильник и стал палкой долбить железную дверь.

Мне открыл недовольный консьерж, от смущения я задел невысокую пальму в вестибюле.

Алим в костюме с галстуком и фартуке готовил. Разложенный стол ломился. Само собой, картошка, селедка, квашеная капуста, соленые огурцы, помидоры, трава. Редек было пять (черная, красная, зеленая, желтая, белая); три долмы (в виноградных листьях, помидорах, баклажанах); бастурма, конская колбаса (ее я знал в лицо); салат оливье и неожиданные рыба-фиш и форшмак (неужели дань моей одной четвертой еврейскости?). Алкоголь отсутствовал. Я задумался: может, Алим завязал, а я тут?.. Но, потеснив снедь, все-таки воткнул змеиную бутылку в центр стола. Сура обложила меня подушками, как раненого, вместе с сыном поспешила на кухню мешать мужу. На письменном столе урчал компьютер – на экране мелькали разноцветные графики. После того как Алим вернулся в свою квартиру, которую раньше сдавал, – надвинулась бедность. И тогда он вспомнил юность: стал играть, но не в карты, а на бирже, проводя у компьютера по нескольку часов в день. Он был способный – биржа его кормила.

С кухни доносились тяжкие вздохи и вежливая ругань хозяина. Стуча копытами, я поспешил на помощь. Алим по-новому – после Суры – перелеплял манты. Я оттянул домочадцев на корейские байки:

– …Мне предоставили инвалидное кресло с мотором, и поехал я в туалет. Очень красивый, но очень маленький, проблемный. Высаживали меня на горшок четыре девы, воркуя: «Ноу проблем, сэр». Из туалета я поехал не в палату, а в больничный обход. Полулежа, нога на кронштейне – чистый космонавт! Все улыбаются, кланяются. Пахнет как в раю. В лифте медбрат журнал протягивает: «Плиз, сэр, автограф». А на обложке Шон Коннери, лысый, бородатый, типа я…

Я замял напряг и вернулся в комнату, чтобы не маячить.

В скором времени Алим в фартуке, накренившись, внес в комнату блюдо грубой деревенской работы с горой дымящегося плова, усыпанного зернами граната. Макушку горы венчала почерневшая – отработанная – с кулак величиной головка чеснока.

– Алим… Что ты затеял?!

– А что такого? – пожал плечами Алим. – Все скромно, по-кишлачному. Вот поедем с тобой на столетие Бободжана – там-то будет стол достойный. – И подхватил мой рассказ: – А Бободжан на инвалидном кресле в Мекку ездил, колеса руками вертел – мотора не было…

– Господин Ляуэр, – перебил отца Тимур, – почему вы один в гости к нам пришли, где ваша супруга?

– Моя жена… – обстоятельно, как нерусскому, начал я, – в настоящее время разъезжает по Европе. Она полька и поехала на Пасху в Рим, повидать папу римского, ибо он тоже поляк, хотя она, правда, и лютеранка, потому что мать у нее финка…

Тимур вопросительно наморщил лоб, Алим замер над пловом с деревянной ложкой в руке. Лишь Сура отрешенно гладила Соню.

– …но через три дня она вернется и будет красить яйца на нашу Пасху, православную.

Великое дело восточная дипломатия! Ни Алим, ни Тимур не стали приставать ко мне с уточнениями.

– …Так вот, – продолжил Алим, – Брежнев послал Бободжана восстановить отношения с Саудовской Аравией. А король Фейсал и отношений не хочет, и выгнать Бободжана не может, ибо сам звал его в гости на приеме у Сталина, когда был принцем. И тогда Фейсал предложил Бободжану совершить хадж – для подтверждения правоверности. А Бободжан – член ЦК, какой ему хадж! И согласовать с Москвой нет времени. Нога, говорит, у меня больная, еле хожу. А Фейсал ему – инвалидное кресло. Куда деться! Сел Бободжан – колеса в руки и поехал в Мекку, а я пойду принесу манты…

На стене висела большая пожелтевшая фотография полнолицего короткостриженого мужчины, то ли в феске, то ли в тюбетейке, с величавым выражением лица.

– Бободжан? – неуверенно спросил я.

– Это мама Алима, – привычно улыбнулась Сура.

А хозяин уже нес дымящиеся манты на расписном блюде размером с велосипедное колесо. Но и это было не все, впереди маячил лагман и вареная баранина… Я не рассчитал дыхания и сошел с лыжни. Алим вытряхнул из пустой корейской бутылки пружинистую черную змейку и запустил ее в непочатый литровый пузырь ледяной «Столичной».

Я ощущал вину перед «мамой».

– А ты не помнишь, какие стихи мама читала в кишлаке?

Алим снял фартук, взялся за бутылку.

– Сурочка, тебе налить немножко?

– Как скажешь, Аурелио, – по-девичьи засмеялась Сура. Присказку из трофейного фильма любила повторять и моя мама. Мне нестерпимо стало жалко Суру: СПИД затормозили, ну неужели с Альцгеймером сраным справиться нельзя?!

Алим прочитал на фарси короткое стихотворение, перевел:

– «Зашей себе глаза. Пусть сердце будет глазом. И этим глазом мир увидишь ты иной. От самомнения решительным отказом ты мненью своему укажешь путь прямой». Комол, мой предок.

– Это Джалал-ад-Дин Руми, тринадцатый век, – сказал Тимур, сосредоточенно глядя в тарелку.

Сура погладила сына по плечу.

– Юра, не спорь с папой.

– Я не Юра. Юра – Сергей Евгеньевич.

Сура, проверяя услышанное, посмотрела на меня, потом на сына, снова на меня.

– Мальчики, а что же вы совсем не пьете? – сказала она не свое (ей не нравилось, когда Алим выпивает), задумалась, глядя на нас чистыми глазами, и ушла полежать.

Непривычная загородная свежесть с Москвы-реки пахнула в комнату, подсвеченный Белый дом на том берегу казался сказочным дворцом.

Мне хотелось поговорить о Коране, но пороху на умный разговор не было.

На прощание Алим подарил мне книгу Бободжана «Таджики».

– Господин Ляуэр, ваша трость. – Тимур подал мне забытую палку, как жезл, двумя руками.

– Благодарствую. Вообще-то я не Ляуэр, а Каледин. На худой конец, Беркенгейм – если по отцу.

– Как вы сказали?.. Беркенгейм?.. Значит, вы родственник Карла Маркса.

– В смысле?..

– Московский купец первой гильдии Моисей Соломонович Беркенгейм женился на девице Коган – родственнице матери Карла Маркса. От брака родились пять сыновей и две дочери: Леон, Абрам, Григорий…

– Это деды мои! – воскликнул я. – Двоюродные…

– Сведения почерпнуты из генеалогической таблицы музея Карла Маркса, город Трир, Германия.

– Сереженька… – сочувственно вздохнул Алим, – он никогда не ошибается. Поедем лучше на столетие Бободжана. Попьем-покушаем… На шестидесятилетие к нему Индира Ганди приезжала…

– Индира к дяде не ездила! – сказал Тимур. – Он к ней летал.

Я стал прощаться. Алим протянул мне нерусские деньги.

– Посмотри.

На новой банкноте – Бободжан, полный, важный, чрезвычайно похожий на маму.

– Ишь ты как его чтут! Алим, скажи мне как коммунист марксисту, почему ты не испохабился при таком братане?

– «Не вечный для времен, я вечен для себя. Я не для них бренчу незвонкими струнами…»

– Тоже Руми?

– Баратынский.

Нога под алкогольной анестезией не болела, я похромал к метро.

– До свидания, Юрочка!..

Я обернулся: Сура из окна махала мне рукой.

«Таджиков» я читал до утра, как «Тысячу и одну ночь», пропуская лишь марксистско-ленинские выводы о смене исторических формаций.

Под утро приснился мне сон: я в раю на ковре под яблоней-китайкой, земля усыпана падалицей, источающей винный дух, – всё как осенью на даче. Вокруг восточные красавицы в прозрачных шальварах… Журчит ручей… Звучат любимые стихи Сельвинского:

Но почему-то рай трещал… И я проснулся.

Трещал не рай: горел под моим низким первоэтажным окном огромный деревянный ящик, куда ремонтеры, меняющие в доме лифты, бросали изработанные детали и промасленную ветошь. Накануне я тщетно просил работяг не придвигать ящик близко к окну, даже грозил красным удостоверением с золотым тиснением «ПРЕССА».

…Огонь захватил оконный переплет. Сполохи пожара метались по потолку, стенам… Я схватил таз, в котором мокли трусы-носки… С хрустом лопнуло стекло – огонь лизнул комнату. Я, забыв про халат, голый, бился с огнем изнутри, не успевая вызвать помощь. Но спасатели приехали, распустили рукава… Комната пришла в упадок: паркет вспучивался на глазах, побуревшая тахта хлюпала… А послезавтра приезжает жена.

Утром пришел председатель ЖСК, принес картонную упаковку от телевизора – забить погубленное окно, уныло посоветовал подать на ремонтеров в суд. Я забил окно и сел думать, как жить дальше. Позвонил товарищу. Умному. Товарищ сказал, что я дурак: надо было не пожар тушить, а последовательно тягать ящик с огнем под другие окна, чтобы погорело малёк и во второй комнате и на кухне. В суд жаловаться не надо – волына может длиться годами. Надо лифтарей пугануть. По-умному. Кстати, где Олька?

– В Риме… Надо вешаться…

– Рано… Где говоришь, в Ри-име?.. Это хорошо-о… Значит так! Лифтари будут крутить яйца: мол, не по их вине, дворники виноваты и так далее. Не перечь, кивай – претензий нет. Вот только жена… От нее, мол, сам папа римский воет, она ему житья не дает: каждый год ездит – он от нее уже прячется… Э-эх! Под другие окна огнище надо было таскать…

Возник начальник по лифтам, пожилой, солидный: виноваты дворники. Я запахнул обхезанный халат и, опустив голову, послушно соглашался: конечно – дворники. Предложил кофе. Он утешал меня, наставлял по будущему ремонту. Компенсацией не пахло. Я удрученно молчал, а напоследок тихо, как бы невзначай, произнес сокровенные слова умного товарища про жену и папу римского…

– …А так она женщина… положительная, – неуверенно закончил я, – даже, можно сказать, хорошая.

Бред был услышан.

Двое суток турецкие работяги в роскошных оранжевых комбинезонах курочили сталинскую метровую стену – вставляли бесшумное окно; сушили ветродуем нутро; меняли, циклевали, покрывали многажды моментальным суперлаком паркет, клеили обои… И в последнюю ночь перед женой две уборщицы довели квартиру до ума, перемыв всё: книги, лампы, пузырьки-флакончики, кольца, бусы…

Далась Востоку эта девственность! Помню, на смотрины моей жены мама пригласила двух подруг – литературных дам, и известного азербайджанского писателя, человека интеллигентного и современного. Он по-светски ухаживал за моей невестой – редактором «Совписа», развлекая рассказами о Швеции, откуда только что вернулся, а когда мы с ним курили на кухне, понизив голос, строго спросил: «Она девушка?»

Сура упала и под натиском инсульта, совокупленного с Альцгеймером, скоро умерла.

На тахте Суры лежала одинокая мрачная Соня, нечесаная, в колтунах. Я присел рядом – она зарычала.

Тимур переселился в Кащенко насовсем. А Алим ушел в двойное равнодушие: обычное стариковское и в особую восточную отстраненность. Я стал тормошить его пуще прежнего, чтобы он не увяз в одиночестве: «Пиши больше, подробнее: ты же уникальный человек, Курская магнитная аномалия. В тебе смыкнулись Восток и Запад». На что он горестно усмехнулся: «80 лет – ничего нового, всё по кругу, надоело». И сказал неправильную фразу: «Оптимист отматывает клубок с начала, а пессимист – с конца».

После взрыва башен-близнецов тихий Алим стал творить угары. Опубликовал в «Известиях» статью «Я знаю, что такое ислам». «…Ислам правит на Востоке более тринадцати веков и не принес ему ничего, кроме упадка, одичания и деградации… Это не религия, а особая организация с жесточайшей дисциплиной, которая ставит своей целью подчинение всего рода человеческого. Ислам в переводе с арабского – подчинение, покорность…»

В интернете разразилась буря. На сайте «islam.ru» появилась статья «Где похоронят Гафуровых?» и т. п. Одни предлагали Алиму за блистательный перевод Корана поставить памятник, другие – посадить на кол. Вторых было больше. На него подали в суд за поношение религии. Защитников ислама набился полный зал – Алима хотели порвать. Он был один, в качестве охраны – Сура.

Он заявил, что он, переводчик Корана, с ответственностью заявляет, что Коран сформулировал, утвердил и инициировал военную доктрину ислама – войну с неверными, а неверных три четверти человечества. По Корану тот, кто противится войне, не только впадает в грех ослушания, но и лишается рассудка, ибо не может понять справедливость и мудрость предписанного Аллахом. Мир на земле приведет только к плохому – тесноте и голоду. И потому он, Алим Гафуров, «считает ислам ошибочной религией». Что же касается божественного происхождения Корана, то здесь Мухаммад, мягко говоря, лукавил, и тому есть неоспоримые научные доказательства.

Алим суд выиграл.

Я спросил его, как он на такое решился, помнит ли он про Салмана Рушди?.. Он процитировал себя: «Думай, прежде чем делать; делай, прежде чем испугаться».

Но кислород ему перекрыли. Саудовская Аравия, Иран и Арабские Эмираты единодушно раздумали печатать его перевод массовым тиражом. А узнав, что у него вдобавок и жена бухарская еврейка, раздумали вдвойне.

Зачем Алим накуролесил под старость, куда его понесло в рисковое разоблачение?.. Не спасать же страждущее человечество – ведь не дурак. Жил бы себе тихо-мирно, попивал для расслабухи. Выдумывал бы афоризмы, занимался любимым делом: писал книжки о происхождении имен – скажи плохо… Меня озолоти – я бы на такое судилище не подписался: страшно!

…Осенью, когда дачный народ разъезжается по домам, приходит благодать. Журавли проторенным маршрутом – через мой участок – неровным клином тянут на юг, хотя компас упрямо показывает запад. Гусей крикливых караван… Ржавая осень, поля облысели… Большая Медведица наконец возвратилась из-за леса на свое место – над моим сараем.

Каждый вечер, собираясь в лес, боюсь, что в сумерках меня примут за кабана удалые охотники, и потому поверх телогрейки надеваю оранжевый жилет, в каких наши бабы клали асфальт. Вооружаюсь топориком, ибо кроме охотников опасаюсь бандюганов – на днях приезжала ментура, предупреждала об аккуратности: из Можайской малолетки побег – два пацана по району шарашатся. Есть у меня и травматический пистолет, но его я не беру – как бы не подстрелить кого-нито со страху.

…За горбатым полем – подсвеченная желтым электричеством церковь, в которой я когда-то служил кочегаром. Над головой, тяжко работая крыльями, проплыла преждевременная головастая сова. Сослепу с треском вломилась в облетевший орешник, испугалась и затихла. Заспанная мышь перебежала дорогу.

Я позвонил Алиму:

– Здравствуй, брат! Ты знаешь…

– «…что изрек, – подхватил Алим, – прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек? Рабом родится человек, рабом в могилу ляжет, и смерть ему едва ли скажет, зачем он шел долиной чудной слез, страдал, рыдал, терпел, исчез».[8]

Начитался я в детстве Ремарка и размечтался… Старинная таверна в горах Шварцвальда: зима, пурга, Германия – зимняя сказка… За стойкой, обитой полированной медью, толстый кабатчик в переднике, на полу душистые опилки, у камина дремлет многопудовый сенбернар. В углу пьянствуют три товарища. Вот один, худой, рыжий, Ленц, махнул мне: иди к нам…

Ночью 20 июня 41-го Гуревич прыгнул плохо. Главный купол с вытяжным парашютом вклинился под ранец, контровой виток стропы застрял в чехле, его обмотало, понесло, приземлялся на запасном и коряво пришел на шоссе, растянув голеностоп.

До работы не добрался.

– Я вызову карету скорой помощи, – сказала мать. – Иначе прогул. Последствия, думаю, тебе известны…

– При отсутствии достоверности правилом умного должна быть наибольшая вероятность, – не отрываясь от писанины, прогундосил Гуревич себе под разбитый нос, заткнутый ватными тампонами. И, продолжая писать отчет о прыжке, добавил: – А вероятность очевидна: не сегодня завтра – война.

В воскресенье объявили мобилизацию, и Леонид Гуревич двадцати шести лет похромал воевать. Второй раз. Первый – Финская.

Дворник Серафим в белом фартуке с бляхой шоркал метлой сухой тротуар возле гостиницы «Националь».

– Допрыгался… – буркнул дворник. – Чего лыбишься, плакать надо.

…Кругом суббота. На знаменитых часах Театра кукол, по соседству с нашим домом, лязгнув железом, повернул башку петух. Забил крыльями, заорал. На призыв пахана из клетушек выбралось музыкальное зверье – начался полуденный концерт. А у меня вечером свой концерт. Сегодня придут Владимир Соломонович Рабинович, Гена Алимов и Марк Соломонович Нейфельд. Состыковал я их с трудом: у всех дела, а Гена вдобавок не пьет и не любит застолий.

Подарки гостям – песни Высоцкого в моем исполнении. Рабиновичу – «Як-истребитель», Гене Алимову – «Охоту на волков», Нейфельду – «Баньку по-белому», ибо парились по полной его отец перед расстрелом и мама, к которой Марк перед войной исхитрился съездить на свидание в АЛЖИР: Акмолинск, пос. Карталы, п/я 12.

Надо репетировать. Я вылез из-под душа и в халате перед окном – для света – открыл Высоцкого на «Волках».

Живем мы на первом очень низком этаже. Мимо наших окон, почти вплотную, спешат на дневной спектакль мамы с детками.

Я распелся за себя и за того парня в полный мах, закрыв глаза, помогая руками…

– Сережа-а!.. – вдруг закричала жена. – Сережа-а!..

Оля просто так голосить не станет. Я вернул глаза на место. Пояс от халата был на полу. Сам же халат разошелся от чувств, и, таким образом, перед улицей я выступал в первородном виде. Прохожие у окна с любопытством притормаживали.

Первым прибыл Гена с женой. Гена, художник, культурист, люб мне необъяснимо. Вроде ничего такого, а вот прописан в сердце. Генке – девяносто. Валечка – красавица, фея, ангел небесный – подруга Оли, двадцать лет заведовала библиотекой в «Совписе». Она поначалу показалась очень строгой. Распогодилось – с годами, и я жалею, что упустил десять лет общения. Ныне Валечка великодушно берет на содержание котят-приблуду, урожай моего огорода. Последнего, рыжего, мне принес бухой сторож в подарок на Новый год – почти неживого. Валечка его выходила. Мартын разжирел, обнаглел: без стука входит в ванную, когда Валечка моется, ложится, вытянув лапы, как сфинкс, и смотрит не моргая, тяжелым мужским взглядом.

Алимовы принесли мне подарки: свитер, две рубашки, майки. Все фирменное, ненадеванное. Гена, художник, недавно продал мастерскую, Валя чистила закрома и обнаружила бесценную справу, принадлежащую товарищу Гены знаменитому журналисту Алику Булатову. Держал он ее у Гены тайно – для культурных связей.

– Оль, а ты знаешь, что Гена надумал? – задушевно спросила Валя. – Зюганова убить. Ге-на! Чем тебе Зюганов мешает?!

– Морда больно противная.

Гена Алимов похож на артиста Гостюхина, который играл в «Смиренном кладбище» Воробья, одевается по-простому, как я, спит на полу. В конце войны его посадили, и после лагеря он уже никогда не служил – работал в свое удовольствие.

О!.. Марк Нейфельд загородил окно своим «мерсом» – зеленым, под цвет глаз жены Зиночки. Менты его не тормозят, а если и остановят сдуру, видят: ветеран, красавец, барин!.. Ну поддатый. Бывает… Отпускают. Подарил мне книгу «Евреи Москвы», где есть и о нем. У Марка – небольшое КБ. Работает он без выходных с полдевятого до… Во времена оны СССР был покрыт шифером, изготовленным на его автоматических линиях. Сейчас Марк выдумал наноагрегат для экологического сжигания пакости, в том числе устаревших деревянных шпал, пропитанных ядовитым креозотом. Он богатый, а скоро станет миллионером: на «чудо-печь» зарятся иностранцы. Полвека назад Марк был моим начальником в СКБ «Асбоцеммаш». Как-то я напился, прогулял. Он вызвал меня, страшно молчал – хотелось повеситься. «Нехорошо, Сережа». Вот и вся его выволочка.

…Я принял у него пальто. Марку девяносто один, Зиночка, жена, осталась дома, она чуток постарше. В Москве у нее есть своя «улица Максимова», доставшаяся ей от расстрелянного отца. Она бывшая красавица с судьбой, балованная капризуля, остроумная, гривуазная, легко въезжает в любую тему: болтать с ней – наслаждение. Последний раз забавлял ее историей одноклассника, который задолбал свою немолодую жену: «…И носится за ней с горящим хером наперевес – у него стоит всю дорогу…» – «А у нее?» – сосредоточенно перебила меня Зиночка.

Марк достался мне по наследству от папы Жени, хотя знаком я с ним шестьдесят лет. Тогда по моей просьбе мама Тома родила сестренку. Мы с папой Женей и Нейфельдом пришли в роддом. Туда же приплелся и дядя Володя Львов, поэт-фронтовик, считавший себя не без основания отцом девочки. Обошлось без мордобоя. Дядя Володя даже приехал к нам на дачу в Кратово. Все шло спокойно, дядя Володя умывался под рукомойником. А под конец помывки папа Женя ударил его детской алюминиевой лейкой по голове. Окровавленного поэта увели в дом лечить. Мама Тома вскричала: «Уйди, Женя!» Мы с папой ушли, папа зачем-то прихватил лопату. Потом я понял: папа боится. Липкий безотчетный страх передался и мне по наследству. После смерти папы Жени Марк стал приглашать нас с Олей на пьянки четыре раза в год: дни рождения, свадьба плюс именины у Зиночки. В ресторане Дома актера играл рояль, а в роскошном предбаннике давали аперитивы. Иногда пьянствовали в синагоге у Берл Лазара, где Марку делали бешеные скидки по числу прожитых лет. В синагоге, правда, был дефект: по ресторану с визгом носилась неуправляемая родителями пейсатая детвора. На последнем юбилее, где Марка вконец захвалили, Зиночка через стол крикнула Оле: «Не слушай! Вот у меня первый муж был!.. Синеглазый! Летчик! Блондин!.. Садись поближе… Он встретил меня в Ялте, улыбнулся и – уничтожил».

…Марк выпытывал у Гены отчество, но тот небрежно отмахнулся: «Просто Гена». И заинтересовался шрамом Нейфельда, уползающим от запястья наискосок под крахмальную манжету.

– Осколком, – пояснил Марк. – От «Эрликона».

– И меня «Эрликоном» – по ногам. Коллеги.

Полковник Рабинович Владимир Соломонович, авиационный оружейник, появился, как всегда, с дымящей сигаретой во рту. Мы познакомились в бассейне. Плыли навстречу друг другу кролем, оба подслепые, – сшиблись: он чуть не выбил мне око. Ему девяносто два. Хрупкий, сухонький, лысый элегант, неуловимо старомодный. От резких движений его слегка заносило, но он старался не терять равновесия и, опираясь на воздух, поцеловал дамам руки. Марк, заметив, что я им любуюсь, – заревновал. А Рабиновичу до фонаря:

– О! Трио бандуристов! «И немедленно выпить», как сказал бы Веничка Ерофеев. А Соломонычей упраздним, дабы не засорять эфир: просто Володя, Марк и?..

– Гена, – улыбнулась Валечка. – Погромче – он плохо слышит.

Я любовался стариками.

Рабинович достал желтую медаль на ленточке.

– Золото взял в Лионе. Чемпионат Европы. Кролем. Возрастная группа.

– Ух ты-ы!.. – Нейфельд шустро, по-молодому, сдвинул очки на лоб, перехватил медаль. – Я в сороковом на Москве второе место занял, брассом.

Переместились за стол: заливное, пирог с капустой, форшмак. Рабинович удивился отказом Гены от спиртного: никогда не пил? А как же на фронте?

– Не пьет, это ладно, он Зюганова хочет убить, – встрял я, повышая ставки Гены.

Марк откинулся в кресле, сигарета дымилась в его красивых длинных, женственных пальцах:

– …Идея, собственно, неплохая. Не совсем, правда, христианская…

– Позвольте, господа! – Рабинович резко сбрызнул пепел мимо пепельницы. – Я за коммунистов голосовал…

– Тихо-спокойно… – забеспокоилась Валечка, с укором взглянув на меня. – Сережа пошутил.

Рабинович погладил ее по руке.

– Не волнуйтесь, милая. Мы драться не будем. Просто реперные точки обозначим. Я и Сталина, хоть он и сволочь порядочная, считал необходимым во время войны. Иначе бы не победили. Лэ хаим!

– А мы победили? – усмехнулся Марк Нейфельд, чокаясь с ним. – Вы уверены?

– Зыбкая тема. – Рабинович положил свои сухонькие ладони на плечи Марка и Гены – справа и слева. – Давайте на «ты». Как здоровье, братья?

Гена, улыбаясь, пожал плечами.

– А ты, Марк?

– …Тут… сложности… – с паузой отозвался Нейфельд. – Сереженька, ты только не бойся. Рак желудка нашли. Ложусь на операцию. Приняли как Гагарина.

– И правильно, – кивнул Рабинович. – Чем скорей, тем лучше. У меня был, отрезали четыре пятых, и – как рукой. Главное, не волынить.

Я был ошарашен легкостью, с какой они стали обсуждать лечебу, будто разговор шел о грыже. Вспомнил, как нащупал у себя в груди лишнюю кость – рак? – потерял рассудок, сон и аппетит. Пока мой товарищ-врач не устыдил: «Ты же могильщик! Вспомни скелет: обычная грудина, мечевидный отросток».

– А вы… совсем не боитесь? – спросила Оля.

– Совсем, – помотал головой Марк. – Как Зиночка говорит: «На печального и вошь лезет».

Соломонычи перекинулись на другие темы: что пишу, как мой сын, что у него с благотворительным фондом?..

– А мне Димку жалко, – вздохнула Валечка. – Один, на отшибе…

– …в Барселоне… – нарочито заунывно продолжил я, – … жена-красавица, трое детей…

Валечка спорить не стала.

– Марк Соломонович, а у вас дети есть?

– Дети – дело сложное, Валентина. И работа моя сложная. А два сложных дела делать хорошо одновременно нельзя. Не получится.

– К сожалению, это верно, – кивнул Рабинович и повел носом. – А ведь горит чего-то?..

– Нога баранья! – Оля помчалась на кухню.

У Рабиновича сын и дочь, без внуков, сыном он недоволен, корит себя: упустил. В середине жизни жена, покойная, уговорила Рабиновича приблизиться к семье. Он ушел в отставку и три года был военруком в школе. Считал их потерянными. И снова улетел на свои возлюбленные полигоны внедрять новейшее вооружение.

– Главное – не дети, – мягко сказал Гена. – Главное – дружба и творчество.

– А любовь? – улыбнулась Валечка.

– Ну какая там у русского человека любовь? Одно расстройство.

У Гены вместо детей рисование, Валечка, коты и рыбалка, хотя рыбы он не ест из-за костей. Валечка один раз поехала с ним – ничего не поняла: зайдет в воду, смотрит целый день на поплавок, весь улов раздаст. Надо думать, Гена рыбалкой башку чистил – и от войны, и от тюрьмы, и от советской скверны. Недавно уговорил Валечку креститься, чтобы там быть вместе, если что…

К евреям я тянулся с детства. Помню: дедушка везет меня на трамвае в детский сад. Недавно умер Сталин. В трамвае ругают евреев. Я ем мороженое, мне можно даже зимой: я толстый и поэтому не болею. Очень хочется говорить, говорить хочется всегда. Но перебивать старших неприлично. А я и не буду перебивать, просто скажу и не буду. Я отдал палочку от эскимо дедушке и громко объявил: «Мы всех победим, потому что индейцы и еврейцы за нас». Дедушка по фамилии и облику Беркенгейм втянул носатую голову в каракулевый воротник. Но – обошлось.

– Мне так стыдно, хлопцы, – вздохнул Рабинович. – Вы всю войну воевали. А я только тридцать дней – на стажировке в академии. Всего одиннадцать вылетов, «Ил-2», стрелок…

– «Всего-о!..» – передразнил Марк. – «Ил-2» – гроб фанерный! Летчик броней прикрыт, а стрелок – голый. «Илюшка» летит: пулемет ствол задрал – значит, стрелок готов.

Рабинович почесал лысину.

– Когда «мессер» сзади – беда… Его из пулемета только через хвост возьмешь. А свой киль размолотил и…

– А страшно было? – спросил я.

– Страшно было товарища подвести.

– Какие награды? – Марк изготовился к соревнованию, обязательно ему во всем быть первым.

– Какие там награды!.. Адъютанта эскадрильи, капитана, – в штрафбат, нам – молчать. Оказывается, мы, курсанты, должны были только на аэродроме присудыркивать, а в небо – упаси господи.

– Для меня все, кто воевал, – вне критики, – сказала Оля.

Владимир Соломонович замял недокуренную сигарету, а Марк – свое:

– И зря: «вне критики»! Сколько сволоты на войне было! И сколько прекрасных людей в тылу сгинуло!

– Тихо-спокойно… – снова улыбнулась Валечка. – Сережа, ты петь хотел.

Я пел громко, чтобы забить спор.

– Какие безошибочные у него интонации… – задумчиво сказал Рабинович.

– Не может он ткнуться лицом в стекло, – поморщился Марк. – До стекла тянуться надо. Не может.

Рабинович задумался.

– …В принципе – может. Но не в лобовое, а в боковое…

– Володя, а почему ты все-таки за коммунистов голосовал? – гнул свое Марк. – У вас никто не пострадал?

– Какое!.. Дядьку, по матери, расстреляли, брата отца… Просто идея нравится, в теории…

– А дохлый Вова на площади нравится? – спросил Марк.

Ох, сейчас схлестнутся пацаны за политику. Но Гена, дуркуя, ситуацию размагнитил:

– Я бы президентом выбрал Джанни Версаче. Он владел чувством прекрасного, гармонией и умел всем ее навязать. Вот бы и рулил. Зачем убили?

– Марк Соломонович, теперь вам презент, – сказал я и затянул «Баньку»:

Марка проняло: глаза его увлажнились.

– До сих пор не могу смотреть довоенную хронику, – сказала Валечка. – Такие молодые, веселые, и всех их убьют…

Я оборвал песню, налил Марку виски, Рабиновичу водки, Гене Алимову томатного соку.

– Милые дамы, будьте добры, расскажите, пожалуйста, а вы войну помните? – спросил Рабинович.

– Войну?.. – Оля слегка оторопела. – Я… вообще-то после войны родилась.

– Ах, ну да, – Рабинович без смущения передернул затвор: – А вы, Валечка?

– А я прекрасно помню, как папа пришел с фронта! Незнакомый дядька, высокий, в колючей шинели. Жевательную резинку – в подарок. Мы не знали, что ее жевать надо. Мы ее тянули. У нас в коммуналке длинный коридор – по всему коридору… Больше ничего не привез.

– Сереженька, а ведь ты про нас рассказ хочешь написать? – догадался Марк.

– Уже пишу – «Мир вашему дому».

– А не слишком пафосно?

– Надо бы попро-още… – поддержал Марка Гена. – Полегче… Может, «За Вислой сонной»?..

– За этой Вислой сонной такое творилось… – сказал Марк. – Мы две недели на берегу груши околачивали, пока немцы поляков молотили… А песня хорошая.

– Сережа, ты говорил, что знал Збигнева Цибульского, – уверенно сказал Рабинович. Я открыл рот, но возразить не успел… – Жалко. Так я его любил: «Пепел и алмаз», «Поезд»…

Тут позвонила Зиночка: ей скучно. И Марк послушно снялся с насеста.

– Где моя пидораска с правами?..

Оля подала ему барсетку с золотой монограммой, я – пальто.

На прощание Марк погудел под окном. Я приложил раскрытую ладонь к оконному стеклу, за которым отчаливал «мерс»:

– Его зимой сорок первого, думали убитый, бросили к трупам – до весны. Выжил… А тетки у Марка какие были!.. Красавицы! Убойные! Фотки видел.

– Признаться, и меня Бог не обнес, – сдержанно похвастался Рабинович.

– Гена, а тебя обнес? – Валечка засмеялась, легко, и я понял, почему Генка с ней уже пятьдесят лет. – Он меня углядел в ГУМе, я плащами торговала, изъял из торговли, велел поступить в иняз. Писал мне с рыбалки письма – с рисунками. Мы замечательно жили… Меня в рок-н-ролле так через голову кидали!.. Как я только ноги не поломала?.. А Гена думал, что я все умею… Правда, я спортивная была, фехтованием занималась.

– Ты так одного Гену всю жизнь и любила? – И Оля туда же, финка моя сдержанная. Работает водчонка.

Гена оживился:

– Витька Ахломов ее для «Огонька» снимал. С задранной юбкой. Как у Мэрилин Монро.

– У меня были очень строгие родители, и вдруг в меня влюбился один парень – у него был мотоцикл. Я не помню, любила его или нет. Я садилась на заднее сиденье, мы неслись по Москве – это было счастье…

– Гена, а за что тебя все-таки посадили? – спросил я.

– Ерунда, – махнул рукой Гена.

– У него отец, полковник НКВД, в конце войны застрелился, – сказала Валя.

Гена продолжил невпопад:

– …Висла мелкая, берег пологий, для танков удобный. Переправы навести – суток хватит. На кураже: победители!.. И Рокоссовский к нему на доклад ходил. Почему он ему в рябую башку пулю не вбил?.. У него в Варшаве мать с сестрой погибли…

– Гена, а ты бы Сталина застрелил? – спросила Валечка.

Генка задумался, но не по существу вопроса, а по формальности.

– Был бы случай… Случая не было.

Когда старики засобирались, кольнуло: увижу ли снова?

Сначала умер Гена, потом Марк. Но Рабинович по-прежнему запускает мощную волну на дорожке бассейна. Он опять привез медаль – на этот раз бронзу. Кажется, из Мюнхена.

Вольфсон. Я представляю его так: в брезентовом плаще, резиновых сапогах, сутулый, он брел по Карельскому перешейку, уточняя трассу высоковольтной линии, которую тянул. Возле ручья белобрысая девка палила костерок. Он подошел. Девица вскочила, ногой зашерудила в огне, стараясь что-то утаить. Вольфсон оттеснил ее в сторону, сапогом выковырнул обгоревший паспорт. Разлепил страницы, сличил девушку с документом, полистал дальше, сообщил, что в деревне, где жила Ида, снимает дачу. И сказал, что возьмет ее на работу. Дело было осенью 45-го. В конце восьмидесятых Ида Юхановна, моя теща, просила разыскать благодетеля. Вольфсон отыскался, но был уже немощен и безучастен.

…Родилась Ида Сокко в финской деревне Марково под Ленинградом, у станции Мга. Отец работал на железной дороге. Перед обедом читал Библию. Мать пела в церковном хоре. Отец был отчасти самодур: по его арифметике первая беременность жены совпала с его пленом на Германской войне. И потому старший сын Юхан был изгнан из его сердца. Иду отец любил за смешливость, редкую у финнов, трудолюбие и своенравную самостоятельность, похожую на его упрямство. Он любил расчесывать ей косы: «Какие у тебя золотые волосы, Илли».

Зимой дом заносило снегом по уши. Корова Лиза, овцы, свинья и сивый мерин Рихо особых забот не требовали, тогда вся семья вязала, даже братья. Тикали ходики, кот Мури аккуратно играл с клубком шерсти, глухо позвякивали многочисленные спицы, дом заполнялся бормотанием: «Юкси, какси, колма, нелли…» (один, два, три, четыре…) – вязальщики считали петли.

Юхан не выдержал ненависти отца и ушел к русской бабе с ребенком. Отец проклял его. Разлом в семье ударил по младшему сыну: он заболел милиарным туберкулезом и умирал на гладкоструганом прохладном полу (так ему было легче). Перед концом к нему прискакал со двора белый веселый козленок и пописал ему на грудь теплой прозрачной струйкой – мальчик засмеялся. Но даже смерть младшего сына не смягчила отношения отца к старшему.

НЭП кончился. Отец упрямо отказывался вступать в колхоз и даже получил от Жданова сочувственный ответ на свою жалобу. Жили единолично, пока советская власть не наехала повторно. Но отец опять переиграл коммунистов: ночью исчез, наказав жене его не искать, а дочерям – не жить с мужчинами вне брака. Когда пришли его забирать, мать сказала, что муж уехал на Урал к брату и уже умер, подтвердив сказанное поддельной телеграммой. Осиротевшую семью в колхоз загонять не стали, из дома не выгнали, но все отобрали. Пока мать, как могла, отвлекала грабителей, Ида по-тихому повела мерина в лес, но сзади стрельнули, и она вернулась. Рихо был недоволен, когда его уводили, выкручивал тяжелую башку назад, недоуменно моргая светлыми ресницами. Послушная тихая свинья, сокрытая матерью в сене, под самый конец разбоя хрюкнула. Забрали и ее. Бог помог пережить горе, один только раз Ида заплакала, увидев на чужих материн фартук и носки, связанные братом, с буквой «Ю», Юхан. Она плакала, а кот Мури слизывал слезы. Со временем печаль рассосалась, и Ида с сестрой даже бегали в русскую деревню на танцы.

У русских было проще, чем дома, одного Ида понять не могла, почему они не любят порядок и разводят таракайнен. Один раз веселый гармонист пристал к ней и порвал платье. Ида пожаловалась брату. Юхан надел кастет и поговорил с гармонистом: больше Иду не обижали.

Перед Финской у Иды завелся ухажер. Она ездила в Ленинград за покупками и в кино. Ей нравился фильм «Свинарка и пастух». Особенно песня, а вот красивый джигит Зельдин казался глуповатым. Как-то ее окликнул парень из их деревни, Людвиг. Он учился в Ленинграде на летчика. Ида приехала к нему на свидание в Ленинград, но белесый правильный Людвиг ей не приглянулся. На следующее свидание Ида позвала Людвига в церковь, где они с мамой пели на Рождество. Он отказался: курсант и комсомолец. Ида решила не выходить за него замуж, ей больше нравились темноглазые.

Юхана призвали на войну, но в особом обмундировании, в котором сведущий человек мог опознать в нем финна. Вернувшись без двух пальцев на ноге, он рассказывал: в захваченной деревне попросил у пацаненка воды. Малец воды не дал, только шипел: «Пуна, пуна…» (красный, красный…). Воды принесла старуха. И на глазах Юхана разбила пустой стакан о камень. Еще брат сказал, что скоро начнется война с немцами, потому что теперь – после Финской – Гитлер знает, что русские слабые.

И большая война началась. Средний брат Петери служил срочную под Гродно, его убило в первый же день на аэродроме. Юхана мобилизовали, теперь в трудармию. Деревню разнесла немецкая авиация, выживших переправили через Ладогу, где в землянке мать и сестра Иды умерли от голода. Ида отнесла их на себе в штабель из обледеневших ремесленников. Прямой родни не осталось. От голода Ида слепла, но не ослепла. Весной 42-го ее вместе с подругой Хильмой, тоже Сокко, спешно эвакуировали в Сибирь, но привезли на Кавказ. По дороге, длиной в два месяца, они чуть не умерли от цинги и дизентерии. Трупы выносили на редких остановках. Ида с Хильмой не хотели ползти умирать в дальний конец вагона, в вонючий куток, где доходили обгаженные больные и старики, из здоровых, за руки вывешивали их, бесплотных, по беспрестанной нужде на ходу из вагона. Ида ждала, когда однажды немощные деды ее не удержат, и она улетит вниз, а потом – вверх, где вся родня. Смерть ее пугала не очень. Их привезли в Нальчик. Здесь войны не было. После санобработки им выдали жеваную одежду и повели на концерт Ляли Черной под открытым солнечным небом. Подруги еле волоклись, тем не менее к ним подкатили местные парни: «Видать, лихо девочки ночку провели!..» После концерта эвакуированных повезли на дальнейшее житье в чужие опасные горы.

Вблизи горы оказались нестрашными, пологими, обросшими душистым незнакомым кустарником; колючие снежные шапки были далеко, как на картине; выше всех двугорбый Эльбрус. Солнце неспешно перекатывалось по пустому небу – горы все время меняли цвет. В хрустальном воздухе звенела тишина, бесшумно падала вода из-под снега с дальней скалы, переходя в прозрачную речку, ржавую на поворотах от избыточного железа. На деревьях зрели бесплатные фрукты. Ида не могла в это поверить – так не бывает! У нее заломило сердце.

Плоские сакли лепились к горам. Изредка заполошно орали ослики. Хозяева – беззубый дед в папахе, черном бешмете, галифе, в ичигах и хмурая молодуха в глухом длинном платье – отвели им угол в сарае на земляном полу. Советская власть из аула ушла. Ждали немцев. В саклях висели черно-красные портреты Гитлера: «Да здравствуют свободные кавказцы в союзе и под защитой великой Германской империи». Фюрер был похож на легендарного финского генерала Маннергейма, которого отец Иды боготворил, потому что воевал вместе с ним против германцев на первой войне. Но Гитлера, несмотря на схожесть с Маннергеймом, Ида не любила.

Первым делом Ида нашла чахлый дубок, надрала коры и сварила пойло для окончательного закрепления живота, так делала мама, когда детей несло. Оклемавшись бесповоротно, уяснила местную проблему – топливо, и они с Хильмой рыскали по округе, воровали кизяки даже из чужих аулов. Хозяйка стала приветливей, кроме затирухи из кукурузной муки стала давать по куску мамалыги. На крыше сарая устроил гнездо козел Бяшка. Вечером он приводил трех овец и, как уполномоченный, у загона пересчитывал их, затем в два прыжка взлетал на крышу. Ида дразнила Бяшку через потолок – козел бил копытом, хозяйка была недовольна. Ида выпросила у нее бросовую, в репьях, шерсть, спряла и на кленовых веточках вместо спиц связала гетры с помпонами. В благодарность хозяйка подарила ей спицы и выделила подругам персональный кумган – позеленевший медный кувшин для гигиены, с такими местные ходили в уборную.

Пришли немцы, но не воевать, а на отдых. Среди них были пожилые. Вблизи фашистов Ида увидела впервые, если не считать мертвого летчика, вцепившегося в штурвал самолета, который упал на поле возле их деревни и не взорвался. Летчик был целый, в живой позе, угрожающе скалил любопытной Иде зубы, а вытаращенные глаза его были запорошены пылью. До бомбежек они махали самолетам платками, а мать Хильмы даже считала Гитлера «интересным мужчиной».

Иду с Хильмой взяли стирать и чинить прохуду. Нижнее белье у немцев оказалось шелковое. Голод кончился: солдаты отдавали им остатки еды, показывали семейные фотографии. Вскоре Иде привезли из Нальчика швейную машинку, и теперь она тарахтела на ней. Исподний шелковый неликвид немцы разрешали брать домой. Из него Ида сшила деду подштанники с оторочкой, правда, забыв про ширинку, а кормящей грудью хозяйке – ночную рубашку с прорезями на боках, чтобы кормить без проблем, такая была у мамы. Хозяйка стала звать подруг по именам, а дед сколотил узкий топчан, до конца войны они спали на нем валетом. Теперь Ида беспокоилась только за прибившегося еще в эшелоне пятилетнего рыжего Абрама. Немцы его почему-то не трогали. И вдруг он пропал. Отыскался Абрашка возле походной кухни. Перепачканный шоколадом, он скакал на палочке вокруг котла, подпевая на своем, похожем на немецкий, языке. Солдаты смеялись, повар выудил из автоклава недоразрубленную переднюю баранью ногу, обмотанную макаронами, протянул Иде. Более всего Ида боялась кабардинцев, даже не самих кабардинцев, а летящего от них по воздуху сифилиса, из-за которого у многих не было носов.

В августе в аул, тоже на отдых, прибыли молчаливые эсэсовцы в черных мундирах, высокие блондины с отсутствующими лицами. От них шел страх и холод. Иде в то время проходу не давал липучий чернявый румын в кургузой шинели. Утром полуголый эсэсовец бежал к ледяной реке. Поравнявшись с румыном, цепляющимся к Иде, не останавливаясь, без замаха коротко и страшно ударил его, будто перерезал шею, под мышкой у немца мелькнула татуировка. Румын упал, хватая воздух ртом. Абрама эсэсовцы почему-то не замечали.

Вскоре к Иде подобралась напасть почище румына. Шалва, грузин из кавалерийского полка изменников, расквартированного в Нальчике, искал по заданию начальства белого коня для подарка немецкому командованию на праздник Курбан-байрам. Нужного коня не нашел, нашел Иду на дороге с хворостом: «Вай, какой белий!..» – и поднял на дыбы своего коня. «Зарежет», – обреченно решила Ида. Но тот неожиданно мягко предложил ей: «Садыс покатай». Деликатно, не лапая, помог забраться в седло, подтянул стремена. Ида шустро поскакала по тропинке… Шалва был высокий, красивый, черноглазый, но уж очень опасный. В другой раз он завез ее высоко в горы, показал в бинокль фашистский флаг на Эльбрусе, который поставил «его близкий друг из «Эдельвейса», и по дороге в аул сказал Иде, чтобы шла за него замуж. Шалва Иде нравился, но она знала, что он предатель, и отказалась. Ночью Шалва ворвался в сарай, наставил на Хильму пистолет: «Хильма, уйди, убью!» Хильма закрылась от грядущего выстрела одеялом, но не ушла. На крыше заворочался Бяшка. Шалва пнул ногой кумган, выкрикнул русский мат и скрылся. Позже Ида в осколке зеркала долго рассматривала себя по частям, но так и не поняла: чего Шалва в ней нашел – красивой она себя не считала. Потом хозяйка призналась: Шалва подкупил ее, чтобы не шумела: обижать местных, в том числе эвакуированных, возбранялось.

В январе 43-го немцы ушли. На прощание Шалва приволок подругам велосипед, барана и мешок муки, помог спрятать. Утром в аул вошли наши. Уставшие, заморенные, в обмотках. Велосипед, барана и муку отобрали. В НКВД финок допытывали, зачем были в оккупации, почему не ушли в партизаны, не покончили с собой? Но отпустили. Опять началась голодуха. Спас третий секретарь райкома, кабардинец. Он устроил их в библиотеку, там было тихо, но голодно; тогда он перевел их на молочную ферму. На дойку Ида звала с собой местного кота – скидывала ему пену с молока. Мама тоже всегда звала с собой на дойку Мури. Секретарь был темноглазый, говорил смешное, с Идой был любезен, но велел на людях, когда он на коне, идти сзади. Такой кавалер Иду не устраивал. Позже выяснилось, что секретарь не кабардинец, а балкарец, и, стало быть, сотрудничал с немцами, и весной 44-го его вместе с другими балкарцами куда-то увезли.

А 9 мая 45-го утром, как обычно, на ферму приковылял заведующий на деревянной ноге:

– Де-евки-и!.. Война кончилась!

Хильма поехала в Эстонию, там обнаружилась ее родная сестра Сайма, дурочка от энцефалитного клеща, взятая после расстрела отца в детдом. Ида решила ехать домой. Перед отъездом попрощалась с горами.

…Вместо деревни торчали печные трубы. Побираясь, она добрела до Карельского перешейка, где на нее и наткнулся Леонид Вольфсон. Он определил ее учетчицей, чтобы не сидела на одном месте, и велел побольше молчать. На дальние участки Ида ездила на полуторке, на близкие добиралась пешком. Вольфсон предупредил, чтобы в лес ни ногой – неподалеку проходила линия Маннергейма и грибные бабы порой подрывались на минах. Ида была счастлива: она в настоящей Финляндии! Работяг Вольфсон держал в строгости, но один крановой пристал к новой учетчице. Вольфсон дознался, и крановой все понял. Впрочем, баб и без Иды на трассе работало в достатке. Как-то она подобрала барахтающуюся в разлитом мазуте птицу и заночевала у обходчика узкоколейки. Пока чистила головастую разноцветную сойку керосином, старик бормотал жалостливые слова. Под утро сойка оправилась, заорала дурным голосом, дед выпустил ее на волю и подвел итог: «Дочка, у меня сын без руки, да и ты ведь нерусская, – поженитесь, все лучше, чем на особицу…» – погладил по голове. Но Ида необидно отвела его руку, подняла мокрые глаза к небу за ржавой кровлей продувной халупы, сцепила пальцы на груди и сказала строгому финскому Богу: «Отче наш!..»

И через месяц Ида вышла замуж. Несла воду. Чтобы не ходить пустой, при ней всегда была корзинка на шее – вдруг какая ягода. В тот раз отвлеклась на бруснику. Прораб Станислав Ляуэр возвращался с работы. Он давно приметил улыбчивую неразговорчивую блондинку, но по скромности не знал, как к ней подступиться. Он поднял ведра, намереваясь помочь.

– Положите воду на землю, – твердо сказала Ида. – Положите.

Инженер удивился, но послушно положил ведра на бок – первой засмеялась Ида: русский язык до конца ей не давался. Мать Стасика, усомнившись в выборе сына, заслала на Карельский перешеек шпионку, подругу еще по Варшаве. Та отчиталась: «У нее белые волосы, стройная, скачет по камням как горная серна. Стах счастлив». На свадьбу Вольфсон выкатил бочку спирта. Ида, как велели, выпила стакан: рельсы узкоколейки разползлись в разные стороны. Теперь она стала Идой Ивановной Ляуэр, без огрехов, – Вольфсон помог с паспортом. И выделил молодым брошенный финнами домик. Про любовь Ида не думала, завела хозяйство: огород, кроликов… Вольфсон гарантировал Стасику служебный рост, уговаривал остаться, но тот уже шесть лет не видел мать, и за неделю до родов молодые перебрались в Москву на улицу Грановского – до Кремля рукой подать. Свекровь встретила Иду без ласки: все-таки отец Стасика окончил Сорбонну, сама она – университет в Цюрихе. Правда, отца Стасика расстреляли, сама же Елена Маврикиевна, чудом уцелев благодаря разводу с мужем, работала за копейки в подвале у слепых. Да и квартира была хоть и хорошая, но коммунальная, густозаселенная.

Ида хотела мальчика, чтобы назвать Иваном в память сгинувшего брата Юхана. Родилась девочка. Но акушер, армянин с волосатыми, как положено, руками, остался недоволен, надавил кулаком ей в живот, и на свет выскочила вторая девочка. Ида испугалась: что скажет Стасик? Но Стасик прислал записку: «Хорошо, что двое, будут дружными. Завтра принесу хлеб, полбутылки молока и яблоко».

В бесконечном коридоре коммуналки стояла волшебная арфа. Еще в квартире был рояль. За хозяйкой арфы красавицей Таней Шереметьевской ухаживал артист Кадочников. К визиту звезды Таня договаривалась с соседями – на время легендарных свиданий они замирали. Все. Кроме Марьи Дмитриевны. Скрюченная и скособоченная, в белом мужском белье, она умудрялась почувствовать естественную нужду Кадочникова и неизменно настигала его на пути из туалета в ванную, где делала ему комплимент и желала счастья. Несчастная же Таня лишь тщетно стонала сквозь зубы, приложив роскошную руку к белоснежному лбу: «Уйди-ите, Марья Дмитриевна». Сосед, владелец рояля Левон Хачатурян, брат автора будущего «Спартака», порой успевал выхватить Марью Дмитриевну из-под носа Кадочникова и на весу уволакивал упрямую старуху.

Иде придали няньку, старательную и жалостливую, она все время тихонько подвывала. Прислушавшись, Ида разобрала: «Помру-уть девьки – с меня спр-о-осють…»

…В конце 47-го ночью раздалось пять звонков – к ним. Ида открыла.

– Терве. Здравствуй, Ида. – На пороге стоял Юхан.

С изъеденным, в гное, лицом, беззубый, страшный. Чтобы не закричать, Ида закрыла ладонью рот. Нашел по справке через Хильму, та ведь тоже Сокко. О себе сказал: было тяжело. В доме уже водилась еда (недавно отменили карточки). Юхан ел медленно. Ида помогала ему – крошила котлеты и рассказывала… Перед рассветом брат ушел: «Ты меня не видела, меня не ищи». Так же сказал когда-то отец. Ида сидела в темноте, гадала, не померещилось ли: этого быть не могло. В соседнем доме жило правительство: Булганин, Буденный, Ворошилов… Через Манеж – Кремль, Сталин… Этого быть не могло. Но это было. На рассвете она вернулась в разум, поставила точку и стала жить дальше.

Кончив кормить грудью, Ида пошла в вечернюю школу и на курсы кройки и шитья, которые окончила с отличием. Ее дипломный костюм, брусничного цвета, отороченный шелковой лентой, был выставлен в Доме моделей на Кузнецком Мосту. Ида валилась от усталости, но, восполняя свою жизнь, баловала дочек. Поэтому они плохо ели. Им было тесно в коляске, и они рано пошли своим ходом.

Стасик пропадал в командировках. Дочки его забывали, дичились и пятились при встрече, как кошки. Он окончил второй институт – мехмат МГУ, в который его первоначально не взяли как сына врага. Занимался он гидроэлектростанциями, но мечтал об атомной энергии. Вечерами играл сам с собой в шахматы, чертил карты путешествий под розовым абажуром, в которые мечтал отправиться с Идой, в том числе на Кавказ, который в начале тридцатых вместе с отцом исходил от и до. Они мечтали, как найдут благодетелей Иды – деда и молодуху. Но пока было не до того. Отношения Иды со свекровью по-прежнему были тяжелые. Бабушка занялась культурным воспитанием внучек, говорила с ними по-польски, много читала. Во рту торчала неизменная папироса «Север». Нянька вместо Александровского сада водила девочек «смотреть красивое» в церковь в Брюсовом переулке. Большим праздником для нее были похороны в Колонном зале – очень близко и очень красиво: хрустальные люстры были затянуты черным газом, а нарядный румяный покойный лежал в море цветов на красном постаменте. А для свежего воздуха – чтобы не гулять попусту – няня сажала девочек на парапет набережной Москва-реки. От гулянья няню безболезненно отстранили: на прогулки с нарядными послевоенными близнецами в квартире и без нее была очередь.

На Рождество 1952 года Ида поехала в Эстонию. Шел дождь со снегом, но по тревожному морю плавали белые лебеди. Хильме повезло. Ее сестру-полудурку Сайму, убежавшую из детдома, подобрала на вокзале состоятельная эстонка, в работницы. Дала объявление на поиск родни. Пустила и Хильму, устроив ее грузчицей в порту. Благодетельница была очень строгая, улыбаться не умела. Как-то в мороз Сайма в уборной подложила под попу рукавицы для тепла, одна рукавица упала вниз. Сайма сказала, что украла собака. Весной выгребали яму – рукавица нашлась, Сайму наказали. На ночь сестры должны были целовать старуху и делать книксен. Отыскались и две другие сестры Хильмы и младший брат Каллэ, тяжелый заика с детства, – при нем арестовали отца. Хильма бросилась в ноги эстонке: Каллэ пустили в дом, сестры устроились на работу с общежитием. А главное – старуха дала Хильме длинную ссуду на обустройство общего дома возле своего хутора: от былых времен там остался запущенный низкорослый трактир из огромных валунов. Почти одновремено Хильмины сестры вышли замуж за «русских» – белорусов-сверхсрочников, шоферов стройбата. Восстановление «трактира» при помощи Советской армии шло быстро и недорого.

…В огромном камине-очаге пылал торф, на подоконниках Хильма расставила свечи. Ида с Хильмой не виделись семь лет. Хильма угощала непьющую подругу «соками на спирту», вернее, на самогоне белорусской выделки. Вспомнили Абрашу, Бяшку на крыше, Шалву с пистолетом… Хильма достала нечеткую фотографию, сдержанно всхлипнула – вот: похороны, жених, он повесился… Ида не поняла: «Зачем он тебе в гробу-то нужен?» Про Юхана сил рассказывать не было. Хильма и не настаивала. Дурочка Сайма весь вечер простояла возле Иды, робко касаясь ее плеча, как бы проверяя, что это настоящая Ида. Заика Каллэ тоже хотел говорить: тужился, краснел, плевался, но ничего не получалось. Вечером стройбатовский грузовик привез сестер с мужьями-белорусами. Каллэ перебрался к ним на дальний конец стола и стал активно нагнетать «соки». К ночи из церкви на велосипеде с фонариком невзирая на хлябь прикатила старая эстонка знакомиться с московской гостьей, все встали, кроме белорусов: они попытались подняться, подталкиваемые женами, но не смогли.

– Спать иттите! – приказала им эстонка. – Как вы сеппя воозите!.. Так сеппя вессти нельзя!

Белорусы исчезли, эстонка прочла короткую молитву, и все вместе запели Рождественский гимн: «Тихая ночь, светлая ночь…» Пьяный Каллэ заплакал.

…С Идой я познакомился в 82-м. У меня со скрипом шла книга в «Совписе». Редакторшу я, видно, достал, она от меня скрывалась, велела матери: «Если позвонит Каледин – меня нет». Однако врать Ида не умела, в результате я напросился в гости и от смущения привел трех товарищей. Сестры-близнецы растерялись, а Ида Ивановна прикидывала, хватит ли голубцов, в уме пересчитала гостей по головам: «Юкси, какси, колма, нелли…» Я занял у редакторши денег и сбегал за дополнительным алкоголем. Сестры от ситуации явно страдали, а Ида Ивановна веселилась. Для экономии она иногда звала дочерей – Олю и Аню – Оней. Я закусывал килькой без потрошения. «Сережа, так нельзя, надо голову снять и хвост». Спросила, есть ли у меня кастет? У ее брата Юхана был. У Иды плохо видел один глаз, она прикрывала его ладонью: «Когда он совсем потухнет, я его сниму». Рыжий толстый кот Мури был возмущен нашествием и от злости перекусил телефонный провод. Я вызвался восстановить связь и удивился стерильной чистоте телефонного аппарата. Мы активно выпивали, кто-то пошел искать гитару, а Ида Ивановна, чтобы не терять времени даром, дочитывала вслух письмо от Хильмы по-русски, но без запятых: «Хелена растолстела в связи родов боится перевес. Сайма моет посуду в столовой получает гарнир на дом. Арвид выстрелил себе в рот похоронили Каллэ стал пяницей укусил Анну ей поставили руку на гипс от вина перестал заикать. Я стала старая из порта ушла теперь продаю квас но мне хватает голову…» Дело, однако, было уже к ночи. Я прикинул сквозь хмель: редакторша видная, сестра культурная, тоже редактор, телефон чистый, маманя – вообще атас! Какого ж еще рожна!.. И позвал редакторшу замуж. Ольга Станиславовна устало подала мне куртку: «Хорошо, хорошо, все завтра…» Однако я заявил, что, раз она согласна быть моей женой, я остаюсь ночевать. Но «невеста» заартачилась. Обошлось без милиции, и с пятеркой на такси меня выпроводили. На скором браке я тем не менее настоял, а книга тормознулась еще на четыре года.

…Тридцать лет Ида провожала мужа на работу: «Ты пошла?» Он, улыбаясь, привычно кивал: «Пошла, пошла», – и прыскал астматическим баллончиком в рот. Но однажды ушел на год к другой женщине. Ида уехала в больницу с инфарктом, а оправившись, просила у дочерей папиросу. В то время она работала в аптеке. Дочери настаивали, чтобы она бросила работу, но заведующий встал перед нею на колени, и она осталась на полставке. На работе она забывала о плохом, хотя легкодоступные яды порой навеивали нехорошие мысли… Но глубокого уныния у нее не получалось: она вдруг хватала дочерей и начинала кружить с ними по комнате – хотела танцевать. Или решала переставлять мебель. Дочери двигали шкафы и обреченно стенали: тяжело. «Чего там тяжелого!.. – возмущалась Ида. – Была бы я здорова…»

Стасик вернулся, его астма обострилась. Дочки отца не простили. Когда он умер, Ида кричала дочерям: «Вы никто!.. Вы никогда не ответите мне ни на один вопрос. Вы не знаете, как называется эта звезда! А папа знал!..»

Оставшись одна после разбора замуж дочерей, Ида пустила квартирантку – аспирантку. Аспирантка была средних кондиций, с проблемными волосами, но уверенная, водила образованного негра, который Иде нравился, – она пекла ему пирожки и уговаривала постоялицу выйти за него замуж. Но квартирантка экстренно полетела в Париж, где вышла замуж за невысокого француза. И первым делом прислала Иде приглашение, но самолет Иде был уже не по плечу.

За два года до путча Иду разбил крутой инсульт. Но Бог отмерил ей еще четыре года. Русский язык она вспомнила, но финский забыла. И смертельно захотела на родину: станция Мга, деревня Марково. Через Таллин, чтобы захватить Хильму. Машина у меня была старая, жоркая: восемь канистр на багажнике еле хватило до ближайшей заправки в Эстонии. Но бензиновая тетя, русская, углядев из своего дупла московские номера, топлива не дала. Я вынул сухой пистолет из горловины бака, передал молодому эстонцу, подъехавшему на ЗИЛе:

– Не дает.

Тот равнодушно пожал плечами.

И тут Ида, опираясь одной рукой на дочь, другой – на воздух, шагнула к парню: «Терве… Суоми…»

– Не смей давать!.. – заорала баба по радио. – Милицию вызову!.. На базу сообщу!.. Номера записала!..

– Туттаа, – парень кивнул мне на сосновый бор. – Туттаа ехай.

На последнем издыхании я вполз в прозрачный лес. Подъехал ЗИЛ, шофер, не торопясь, надел рыжие перчатки из выворотки, достал шланг…

К этому времени старая эстонка умерла. «Белорусские» сестры построили свои дома и в «трактире» остались Каллэ с семьей, Хильма и Сайма. Каллэ спивался, затюкал жену. Племянников вырастила Хильма. Каллэ пьянствовал четверть века, но потом резко завязал без помощи медицины. На десятом году трезвости он объявил Хильму «ленивой проституткой» и выгнал из дома вместе с Саймой, сказав, что в доме мало места. Насчет «ленивой проститутки» Хильма была не согласна вдвойне, ибо была девицей, а вот места действительно стало маловато. Деньги у сестер были, порт выделил кооперативную квартиру в Таллине. Туда-то мы и привезли Иду.

…Дома была Сайма. Она приникала к Иде, замирая, гладила волосы, не дотрагиваясь, и тихо мычала. Целоваться-обниматься не умела. «Где Хильма?» – спросила Ида. Сайма мелко кивала и крестила воздух. «Хильма в церкви», – сказала Ида и опустилась на софу. И вот хлопнула дверь. В длинном черном пальто колоколом, в шляпе, из-под которой выбивались незабранные седые волосы, зонт-трость наперевес, – в столовую, тяжело дыша, вошла толстая Хильма.

– Са-айма!.. – увидев меня, не здороваясь, возмущенно произнесла Хильма, оглядев накрытый стол. – Где водка?!

– Куда поедем? – спросила Хильма Иду на следующий день. – Хочешь в церковь?

– Я хочу-у… – Ида задумалась. – Я хочу… У вас девушки голые танцуют. Хочу посмотреть.

В варьете гостиницы «Виру» нас посадили за стол к трем здоровенным финнам, инженерам по лифтам, они возвращались домой из Бразилии и заехали в Таллин оторваться. На столе стояли три пустые бутылки из-под водки. Официант принес еще три. Финны предложили нам, Ида невзирая на запрет доктора выпила рюмку. Начались танцы, мимо столиков пошли полуголые длинноногие красавицы. Финны активно убирали алкоголь. Наконец самый толстый вытер салфеткой рот и протянул руку Иде, приглашая на танец.

– Не надо, мама! – взмолилась моя жена.

Но Ида встала, финн застегнул разъехавшуюся на животе рубашку. Второй вытянул Хильму – та было заупрямилась, но сдалась. А худенькую Сайму третий выдернул из-за стола как морковку.

С эстрады лилось: «Бе-са-ме-е… Бесаме мучо-о…»

На станции Мга сплошняком стояли товарняки. За составами возле леса когда-то была ее деревня Марково, потом печные трубы, а сейчас?.. Хильма позвала Иду в туалет, но та не пошла, обиженная на подругу: дала ей рваный зонтик из экономии, хотя в доме были целые. Жена сказала Иде: «Стой здесь, никуда не уходи, я за водой». Я отправился в другую сторону – у машины вскрикнула сигнализация. Когда вернулся на перрон, Хильма свекольного цвета, раскинув руки, стояла с открытым беззвучным ртом. С другой стороны бежала жена. Иды на низком перроне не было. Она на карачках пролезала под вагоном… Состав лязгнул, сотрясся всеми членами и медленно тронулся…

– Ма-ма-а! – закричала жена, хватаясь за голову.

Состав ушел. На той стороне стояла живая Ида. К ней бежал мужик в черной шинели. Прикрыв ладонью слабый глаз, Ида смотрела в пустое поле под низким небом…

– А где?.. Здесь люди жили …

– Какие еще на хер люди!.. – заорал было мужик, но врубился, что Ида не совсем в себе и сбросил газ: – Здесь никто никогда не жил.

Разбирая бумаги отца после его смерти, я наткнулся на фотографию голой женщины с распущенными волосами. Разглядывая снимок, я с запоздалым интересом узнал своего тренера по плаванию во Дворце водного спорта на Мироновской, куда папа Женя определил меня в первом классе, потому что сам плавать не умел. Тренерша была строгая, дочь мирового рекордсмена по баттерфляю, героя войны.

9 мая он пришел к нам, пошатываясь, на тренировку посмотреть, как работает дочь. Остался недоволен. Разделся до длинных трусов и огромный, пузатый, с искалеченной рукой нырнул в воду. Пролетел полбассейна под водой, а на вторую половину истратил лишь несколько взмахов волосатых ручищ, залезая всем туловом на воду, как на твердь. Скорость его была против физики. Какая там бабочка-баттерфляй! Чудище морское, разверзающее хляби океанские! По дороге он потерял трусы, они осели на дно. Я нырнул за ними. На суше он равнодушно принял их, побарабал толстым пальцем в ухе и прорычал напоследок: «Не спать в воде! Р-работать!»

Через год мы с папой Женей и с тренершей Ниной Семеновной поехали на Тишковское водохранилище. Она сказала, что теперь научит плавать и папу, и они уплыли на лодке учиться, оставив меня помешивать уху.

– Слушайся Нину Семеновну! – крикнул я им вслед. – Главное – надо поставить дыхание!..

Учение затянулось – мы опаздывали на электричку.

– Быстрей, Серьга! – весело кричал папа, на бегу голосуя поезду.

– Быстрей, Серьга! – радостно вторила ему Нина Семеновна.

Электричка тронулась, но вдруг раздумала, остановилась.

– Быстрей, Серьга! – высунулся из окна машинист и открыл двери по новой.

В те времена наша махонькая квартирка в Басманном переполнилась: мама Тома, несмотря на развод с папой Женей, родила незапланированную дочку, а бабушка Липа прописала вернувшуюся с Колымы племянницу из Собинки. Почти лысая, беззубая, она рассказывала бабушке Липе, как в лагере весной на первом солнышке двумя нитками подкручивала себе ресницы, чтобы быть красивой, зная, что красивой ей никогда уже не быть. Ее положили на моей раскладушке под столом, а меня мама Тома попросила пожить у папы Жени в Уланском.

В Уланском мы с папой Женей спали валетом на диване в темной половине комнаты, а в светлой, за сюзане с голубыми павлинами, жила тетя Зоя с мужем. Вечерами у них, потрескивая, тихо бормотал на иностранном языке трофейный приемник – дядя слушал новости. Ночью по потолку одной и той же тропинкой бежали блики от фар проезжавших глубоко внизу редких бесшумных машин.

На чердаке под древними черными стропилами папа Женя устроил тир для меня со товарищи, пока нас не выгнала лифтерша. Но и без тира жизнь была распрекрасной: дача в Зеленоградской с изразцовой печью и старинной фисгармонией, на которой папа Женя умудрялся играть «Осень выкрасила клены колдовским каким-то цветом…», лыжи, коньки на Чистых прудах… Папа Женя баловал меня по первому разряду. Завтрак накрывал на табуретке, но какой завтрак! Икра, осетрина, буженина и кофе с молоком, сваренный в гнутой кастрюльке. Когда я опаздывал в школу, папа Женя брал такси. Я просил его быть осторожным, чтоб не попал под машину. А после школы, соревнуясь с папой Женей, меня закармливала бабушка Липа в Басманном и с удовлетворением расставляла на швейной ножной машинке «Гритцнер» мне форменные брюки сзади клином другого цвета. Вечером папа приносил пирожные безе, еще теплые, которые пекли в кондитерской на Кировской. Я утаптывал три пирожных в пол-литровую банку столовой ложкой с гравировкой «Гренадерский Астраханский полкъ. Полковникъ М. И. Пестржецкий. 1911 г. Мая 17», брал бессменную книгу «Без семьи» Гектора Мало и блаженствовал. Я толстел и был счастлив.

Тетя Зоя не работала, сидела дома, штопала носки, читала мне вслух «Мифы Древней Греции». В соседней комнате за ширмой жила бабушка Саша, а напротив ширмы, на диване – дедушка Саша. Бабушка Саша была постоянно занята – по доброй воле расшифровывала стенограммы партсобраний ЖЭКа. В начале жизни бабушка Саша любила царя и в Первую мировую как сестра милосердия летучего отряда получила немецкую пулю в «верхнюю треть бедра». Потом любила меньшевиков, Троцкого. Но это оказалось ошибкой. Тогда она стала любить правильно – Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева. Помню ее в старинном английском неудобном кресле с прямой спинкой, в пенсне, со старомодными буклями, как у Вольтера. Скрипело перо… Иногда она отрывалась от писанины – вспоминала, что меня надо приучать к трудолюбию примерами из собственной жизни.

– Саша!..

На ее оклик на диване с валиками покорно оживал дедушка Саша. Включал старинную лампу под оранжевым абажуром – обнаженную женщину в гривуазной позе.

– Саша, ты помнишь, как я мыла полы у нас в Трубниковском?..

Дедушка спросонья не ухватывал педагогическую суть вопроса.

– Да-да, Шурочка, конечно. Полы в Трубниковском… Наборный паркет… Вестибюль, где у вас стоял белый рояль. И сенбернар кусал свой хвост. Чарльз, если не ошибаюсь.

Как-то в Уланский пришла заморенная женщина в толстых очках на веревочках, с клюкой.

– Папа, дай рубль, там нищенка пришла!..

Папа Женя вынес милостыню и вдруг засуетился… Помог нищенке снять телогрейку, пригласил в комнату родителей. «Нищенка» оказалась нашей соседкой Миррой Абрамовной, раньше проживавшей в комнате напротив, где теперь жил майор милиции, мой друг, дядя Толя.

Бабушка Саша ушла в консерваторию, а дедушка Саша, как обычно, дремал на диване.

Папа достал бутылку «Салхино», и тут вернулась бабушка Саша.

Гостья встала.

– Здравствуйте, Александра Сергеевна.

– Женя, – ровным голосом сказала бабушка Саша. – Я не разрешаю принимать в моей комнате врагов народа.

– Мама!..

– Женя, оставим пререкания.

…Учился я плохо, хотя папа вовсю дрессировал меня по математике, физике и даже химии. Тетя Зоя предлагала маме Томе отдать меня в колонию ученика Макаренко, о которой ее подруга по ИФЛИ Фрида Вигдорова написала замечательную книгу «Дорога в жизнь». Я тоже умолял маму отдать меня в эту удивительную колонию, но она не решилась.

С папой Женей и дядей Толей милиционером мы ходили в зоопарк. При входе в просторной клетке сидела небольшая серая птица – сыч. У сыча никто не останавливался, все шли к красивым шерстистым зверям. Угрюмый сыч сидел, нахохлившись, как бесплатный привратник зоопарка. Я кинул ему соевый батончик «Рот Фронт». Папа Женя с дядей Толей пили пиво, папа пил за компанию, из дружбы, – в жизни он пива не любил. Дядя Толя рассказывал, как во время войны был связистом-кавалеристом, грел замерзшие руки в гриве лошади. Лошади не умели ложиться под огнем – гибли. Поступало пополнение лошадей из Монголии, но они не понимали русских команд.

Потом я кормил слона теплыми бубликами, предварительно объедая гнутые поджаристые корочки. В мутной воде плавал желтый белый медведь. Дальше – по клетке метались волки. У них были страшные глаза, казалось, им тяжелее всех превозмогать неволю. Потом мы шли в планетарий. После жаркого солнечного дня – завораживающая бездонная чернота звездного холодного неба. Дядя Толя звал папу Женю Евгешей.

А под конец воскресенья отправлялись в Староконюшенный к родне пить чай. За огромным круглым столом под абажуром, заставленным вазочками с разноцветным вареньем, серебряными сахарницей, конфетницей и молочником, сидели многочисленные старушки в кружевных воротничках. Они шелестели о своем, не совсем мне понятном. Их родственные пересуды были неизменно доброжелательны. После переполненного событиями дня я в этой Христовой пазухе начинал засыпать.

Папа Женя коммунистов не чтил, но личной обиды на них в семье не было – сидел три года только один дальний родственник за анекдот, – и в партию папа Женя вступил по просьбе бабушки Саши, походя. Преференций от партии никаких не возымел.

…На Новый 2000 год папа Женя к нам в гости прибыл в длинном кожаном пальто с енотовой подпушкой и в роскошной соболиной тиаре. О происхождении умопомрачительной обновы умолчал. Бессмысленное подвирание папы Жени – «на всякий случай» – всю жизнь бесило маму Тому и было одной из причин их развода; отваживало и меня.

Откуда у него боярский прикид, я догадывался, не иначе от дорогого покойника, дяди Левы, не одолевшего старость, случайную смерть молодой жены и победу демократов в 93-м. У него долго не отвечал телефон, папа Женя вызвал меня. Дядя Лева мирно спал на спине в костюме с галстуком. На груди у него работал приемник – стреляли из танков по Белому дому, который был виден из окна: по радио взрывы опаздывали от живой картины.

На столе – записка: «Я прекращаю жизнь при помощи снотворного по собственной воле. Распоряжение имуществом оставляю своему двоюродному брату Жене Беркенгейму. Женька, дорогой, будь здоров. Лева».

Я рвался смотреть танки, но отец не хотел меня отпускать, говоря, что боится покойников. Я знал, что это ложь: усопших папа Женя чтил без страха и упрека. Но он все-таки принудил меня к послушанию, выделив из наследственной массы весь эксклюзивный алкоголь дяди Левы, старинные графинчики и полуметровую кипу запечатанных колготок – для жены.

Дядя Лева был семейным раритетом: на фото – мальчиком стоял возле американского трактора; на плечо ему положил руку Ленин, а с трибуны выступал отец дяди Левы, которого в тридцатых расстреляли. Дядя Лева, седой барин-еврей в шевиотовом пиджаке, работал референтом министра по цветным металлам. Он смешил меня письмами в стройбат: «Сержик, я в Замбии. Здесь одна половина населения добывает медь, а вторая кушает первую». Папу Женю дядя Лева обожал с младенчества: они вместе играли в домашнем спектакле, который ставила бабушка Саша: дядя Лева – Тома Сойера, а папа Женя – Бекки Тэтчер. Под самый конец дядя Лева просил папу переехать к нему на доживку; папа Женя было согласился, но не спешил – прикидывал, не ограничит ли это его свободу, и – припозднился.

…В ожидании новогодних гостей папа Женя прошелся по квартире, вступил на весы – остался доволен: «Пока вес выносимый». Я вышел проверить почтовый ящик. Окольными путями – через издательство – пришло письмо.

«Здравствуйте, уважаемый Сергей Каледин. Меня зовут Максим Голиков. Я прочитал ваш рассказ про стройбат, мне понравилось. Мой брат тоже служил в дисциплинарном батальоне в Совгавани. Я отбываю наказание на Можайке за драку. Сначала я был злой на суд, потом раскаялся, я виноват. И брат тоже сидит по ошибке в Соликамске. Моего отца убили в тюрьме. У брата открылся большой таберкулез, он может скоро умереть. У него нет достойного лечения. У мамы рак, но она ездиет к брату и всю дорогу плачет. Очень прошу вас достать медвежье сало для таберкулеза…»

Папа Женя поморщился:

– Не связывайся, сынок, с бандитами…

А на исходе зимы вдруг позвонил:

– Достал медвежье сало, в морозильник не лезет. Забери.

– Где взял? На охоту ходил?..

Но папа Женя, как всегда, уклонился от ответа.

К тому времени мне расхотелось писать, я маялся от безделья.

– Иди в школу, – сказала мама Тома. – Лучше в ПТУ. Расскажешь что-нибудь детям. Иначе сопьешься.

Пошел в школу, из которой меня когда-то выгнали, но оказался не нужен. Я приоделся, надушился, нацепил перстень для солидности и – в ПТУ, где девочки учились на швей. Там предположили нехорошее.

– Бесплатно! – орал я. – За так!..

Директриса пригрозила милицией.

– Ну, тогда в тюрьму тебе дорога, – вынесла вердикт моя подруга, знаменитая писательница.

Окончательно решил вопрос Достоевский, которого я тогда перечитывал.

«…Я давно порывался туда, но не удавалось, а тут вдруг и свободное время, и добрые люди, которые вызвались все показать. Мы… въехали в лес; в этом лесу и колония. Что за прелесть лес зимой, засыпанный снегом; как свежо, какой чистый воздух и как здесь уединенно»[12].

Я ждал в приемной, а в кабинете начальник Можайской воспитательной колонии полковник Шатохин мучил ребенка: «Кто слезу набил?! Говори: кто?!» Пытуемого увели – зареванное малахольное дитя в черной робе, на груди белая нашивка «Коля Сарафанов. 2 отряд».

Полковник Шатохин меня не читал, но смотрел фильм «Смиренное кладбище» – знакомство упростилось. Я достал паспорт и членский билет Союза писателей. Шатохин, прикрывая ладонью блокнот, переписал документы.

– Беда-а… – Он почесал лысину, один глаз у него подергивался тиком. – Новенький. Опустили в СИЗО по ошибке и пометили – «слезку» кольнули. А малец здесь скрыл и ел со всеми. Дознались, негодяи, чуть не убили, если бы не заступник один…

– А как заступника зовут?..

– Максим Голиков.

Шатохин повел меня в узилище. Лязгнули четыре смыка – железная дверь распахнулась, и я шагнул в зазеркалье…

Раньше Шатохин командовал Карлагом. В начале перестройки его послали из Караганды в Польшу набраться опыта. По возвращении он начал переделывать тюрьму на демократический лад. И ходить бы ему в генералах, но подвело незнание казахского языка – пришлось менять страну.

До него Можайка была «красной» и сидела на кулаке. Переростков после восемнадцати на взрослую зону не переводили – оставляли досиживать здесь. Из них формировался актив, который следил за порядком – мордовал малолеток. Летом активисты помогали начальству на дачах по хозяйству.

Первым делом Шатохин отправил актив досиживать «на взросло». Там их за беспредел наказали по полной, и на Можайку обратной связью пришел наказ от старших – жить по понятиям. «Красная» Можайка стала темнеть, но мордобой прекратился, прекратились и жалобы родителей в прокуратуру. Шатохина командировали в Норвегию. Там он набрался прогрессивных блох и по приезде вконец разошелся: распахнул колонию правозащитникам и религии – православной, протестантской, вплоть до кришнаитов и баптистов, кроме католиков, которых считал вроде прокаженных. Завел выгодных кроликов (мясо – в котел, шкурки – на продажу), но неудачно: кроликовод запил, кролики сдохли. Двум сидельцам-студентам продолжил учебу заочно с выездом на сессии; оживил поощрительные отпуска.

Шатохина начали шугать. В ГУИНе ему присвоили сомнительное погоняло Гуманист и объяснили, что мировые стандарты – это хорошо, но есть и отечественные традиции, которые нарушать не след.

…Из сугробов по обеим сторонам лысой аллеи росли портреты усатых генералов – героев Бородина. Ребята конопатили свежесрубленную душистую церковь. Вдоль забора основного ограждения по проволоке бродила кудлатая неопасная собака.

– Шатоха! – позвал Шатохин. Собака завиляла толстой попой. – Тезка моя.

В спортзале пацаны репетировали «Битлов» в странной для русского глаза военной форме с гербом Норвегии на рукаве. Готовили под руководством отца Даниила, молодого монаха в подряснике, настоятеля Никольского храма в Можайске, подарочный концерт на 8 Марта в женской колонии по соседству.

Отца Даниила я знал давно, он сослуживал у нас в алексинской церкви, когда я там работал истопником. Я собирался у него креститься. Под баскетбольным кольцом норвежский пастор Бьёрн из тюрьмы-побратима Уллершмо в черной рубашке с белой вставочкой-коларом – общался с узниками. Прежним начальником колонии старый варяг был недоволен, прознав о нецелевом использовании пожертвований, и отношения прекратил. Шатохин, хитрый лис, в Норвегии дружбу возобновил. Но теперь пастор стал возить помощь самолично.

– Дэни! – позвал он отца Даниила. – Хелп ми!

Отец Даниил передал электрогитару высокому пареньку с пронзительными синими глазами и поспешил помочь коллеге с переводом.

– А вот и Голиков, – указал на гитариста Шатохин.

– Привет, Макс. Сало медвежье заказывал? Папа Женя достал.

– Спасибо. Не надо. Брат умер.

– Максим Голиков! – громко сказал репродуктор женским бархатным властным голосом. – Срочно зайди к психологам.

Я подошел к пастору.

– Гутен таг.

Пастор кивнул и продолжил разговор с пацанами в переводе отца Даниила.

– Бог вас всех любит. И тебя, и тебя.

– Покрестите меня в лютеранство, пастор Бьёрн, – неожиданно для себя брякнул я. – У меня жена финка. Отец Даниил, переведите, пожалуйста.

– Сергей! – одернул меня отец Даниил, но перевел.

– Сейчас? – не удивился старик. – Не будем торопиться. В следующий раз. Гут?

– А я все-таки не понял, вы чего от нас-то хотите? – спросил Шатохин на выходе из спортзала. – Школу желаете посмотреть? Капремонт сделали.

– …Может, кружок литературный?.. – запоздало пожал я плечами, ибо сам толком еще не знал, что забыл в этой колонии, но Шатохин меня уже не слышал.

В школе Шатохин меня бросил – спешил проводить пастора. Я попал на урок математики – сборный. Пожилая толстая учительница виртуозно рулила разнокалиберными учениками. Кто плюсовал палочки, кто делил-множил, а Коля Сарафанов у доски переводил обычные дроби в десятичные.

– Давай помогу, – шепнул я ушастому неласковому соседу по парте. Он пихнул мне тетрадь. Все пальцы его были в перстнях-татуировках.

Я бодро взялся делить в столбик 910 532 на 13,5… Не делилось. Я полез за мобильником – там калькулятор. Но забыл, что сдал его на вахте.

К нам вперевалочку подошла бабушка-учительница.

– Сейчас поде-елим. Все у нас полу-учится. Сарафанов!

Коля, стуча мелом по доске, мигом поделил все как надо.

– Надо бы у вас компьютерный класс открыть… – подумал я вслух. – Вы компьютер знаете?

– Узна-аю, – улыбнулась бабушка. – Было бы болото – лягушки напрыгают.

После школы я, уже без сопровождения, завернул в отряд Макса посмотреть, где он живет.

«Все… воспитатели… живут с воспитанниками совсем вместе, даже носят с ними почти одинаковый костюм – нечто вроде блузы, подпоясанной ремнем… Гуманное и до тонкости предупредительное обращение с мальчиками воспитателей… мне кажется, не совсем достигает… до сердца этих мальчиков… Им говорят «вы», даже самым маленьким. Это вы показалось мне здесь несколько как бы натянутым, немного как бы чем-то излишним… Каждый воспитатель… не только наблюдает за тем, чтобы воспитанники убирали камеру, мыли и чистили ее, но и участвует вместе с ними в работе…»[13]

…В отряде шло дежурное построение. Воспитатель, прыщавый лейтенант-недомерок в преувеличенной фуражке меня не видел.

– Голиков… Голиков!.. Где он, козел-мудиль?!

– Метлу помой! – раздалось из строя. – Пивень зарыганный!

– Кто пасть открыл?!

– Он у психологов, – всунулся я. – Добрый день.

– Здравия желаем, – буркнул недомерок и продолжил перекличку.

…На стене кабинета психологической разгрузки по фотообоям среди кувшинок плавали пыльные лебеди – для релаксации. Макс за высоким фикусом чинил компьютер. В ободранном авиакресле без подлокотника сидела белая крыса с красными, как у неправильной фотографии, глазами и грызла ванильный сухарь с изюмом, придерживая его, по-беличьи, обеими лапками.

– Крыся, дай, – сказал Макс.

Крыся послушно протянула мне обглодок, но испугалась и юркнула Максу в рукав, оставив хвост снаружи. Он вытряс ее, погладил.

– Не бойся. – И запер в накладной карман куртки. – Компьютер работает.

– Спасибо, Макс, – сказала хозяйка кабинета капитан Ирина знакомым бархатным радиоголосом, подправляя губы перед зеркалом.

В лабораторию всунулся негритенок, очень черный, натуральный.

– Злой, тебя поп нерусский ищет, хочет гитару прислать.

Ирина одернула юбку.

– Макс у нас нарасхват.

– «Жизнь моя кинематограф, черно-белое кино…» Откуда чудо заморское?

– Из Камеруна. – Ирина снова мазнула зеркало взглядом. – Пол-Калуги на иглу посадил. А у самого ВИЧ, чему он несказанно рад – освобожден от работы во избежание травматизма.

В кармане Макса уже в дверях вякнул запрещенный мобильник.

– Ма-акс! – нервно дернулась Ирина, бросив на меня быстрый взгляд. – Концы заметай.

– Все понял, – кивнул Макс и исчез.

– А давайте Макса усыновим, на пару?

– Какой вы сензитивный, однако, – покачала головой Ирина, собирая бумаги со стола. – У него мать есть… Маркитанка вечная, острожная жена… Не вздумайте кого-нибудь усыновлять из наших.

– Почему?

– Потому что не справитесь, – с нажимом сказала Ирина. – Они – не шалуны, а преступники. С изуродованной психикой. Хотите помочь – помогайте, но без судорожных телодвижений. И не думайте, что у вас душа, а у нас – балалайка.

Ирина подошла к зарешеченному окну, за которым медленно падал идиллический снег.

– Как от вас, Ирина, хорошо духами пахнет, запах резкий, но женственный…

Ирина хмыкнула, хотела сдержаться, но не смогла, рассмеялась:

– Это не от меня, а от вас… Руками машете – не продохнуть. В тюрьме душиться нельзя – поймут неверно. И совет на будущее: не пишите про тюрьму – не получится.

Я зачастил в колонию. Шатохин выдал мне постоянный пропуск и сказал, что могу привозить, кого хочу, лишь бы – прок. Литературный кружок не задался. Пацаны, слушая меня, зевали, чесались, глаза их заволакивало тусклой пленкой, как у зимних курей. Им нравилось только фэнтези и про бандитов. Я говорил приподнятым неестественным голосом, стараясь их расшевелить, а на личиках их читалось: «Чего ты сюда приполз, козел лысый?»

Я попросил по телевизору помочь Можайке – меня завалили книгами. Привез в колонию. Библиотекарша схватилась за голову: куда ставить? Но бодаться не стала. Два года назад пацаны, бунтуя, взяли ее в заложницы, с ней случился удар, теперь она старалась избегать волнений.

– Да не читают они, – лишь вяло сказала она.

«Я видел их “библиотеку” – … Тургенев, Островский, Лермонтов, Пушкин и т. д… Ни Пушкин, ни «Севастопольские рассказы», ни «Вечера на хуторе», ни сказка про Калашникова, ни Кольцов (Кольцов даже особенно) непонятны совсем народу. Конечно, эти мальчики не народ, а, так сказать, бог знает кто, такая особь человеческих существ, что и определить трудно…»[14]

Математическая бабушка-учительница поспешила донести школьной директрисе про компьютерный класс, о котором я трепанул не подумав, и та теперь смотрела на меня вопросительно: за базар отвечаешь? Я кинулся искать спонсоров, привез поочередно пять богатеев приятелей. Основные надежды возлагал на женщин: грузинку, которая по-матерински, со слезой, слушала мои тюремные байки, и итальянку – русскую еврейку из Милана, которая в Москве раскрутила ювелирию. «Миллионеры» глядели-охали и отчаливали с концами.

– А ты Ходорковского попроси, – задумчиво посоветовал папа Женя, но тут же осекся.

«Открытая Россия» Ходорковского без пререканий открыла на Можайке компьютерный класс, хотя сам хозяин одной ногой уже был в тюрьме. Над дверью класса я прибил табличку: «Подарок М. Б. Ходорковского». На следующий день табличка исчезла, но авторитет мой в колонии вырос. Подобрела даже учительница литературы, которая до того смотрела на меня волком, полагая, что я покушаюсь на ее место.

Я выбирал день, когда дежурила Ирина, и она водила меня по колонии, стараясь держаться впереди, чтобы я мог оценить ее стати. Меня занимал Макс. «Погоняло – Злой, а на самом деле очень добрый парень, – сказала Ирина, – вернее, справедливый. Составил правила, регламентирующие жизнь малолетки. Сейчас их утверждает “взросляк”. Если старшие одобрят, у ребят будет законодательство».

– А вас-то как сюда занесло? – поинтересовалась она. – По сердоболию или душеньку потешить?

– Во всяком случае, не из голимой филантропии. Скорее, из эгоизма. Обрыдло все в одночасье; подумал: может, это заинтересует. А спасать страждущее человечество?.. Нет. Про это хорошо читать у Достоевского. Кстати, а что в остроге самое страшное?

– Проверяете, – усмехнулась она. – Не трудитесь. Отсутствие одиночества.

Ирину, «ндравную» красавицу, занесло в зону сдуру, но уйти на свободу на хорошие деньги и спокойную жизнь по собственной воле она была не в силах. Тюрьма была для нее наркотиком. Работу она любила и творила чудеса, выправляя самые запущенные безнадежные мозги. Пацаны ее ценили, но все равно, когда она проходила мимо строя, ее сопровождал совокупный шелест: «Кис-кис-кис…» Она постоянно долбила лысину Шатохину, что малолетка – не исправительная колония, а воспитательная. Мое любопытство она пресекала на корню, не комментируя: «Здесь не кладбище – ничего не накопаете. Здесь жизнь ночная, дневному глазу не видная и – страшная. Заканчивайте экскурсию, а то засосет».

А я прилип к Можайке, как в детстве языком к медной заиндевевшей дверной ручке на даче в Зеленоградской. Тогда меня отлепил папа Женя – полив горячей водой на ручку. Сейчас папа Женя, как всегда, опасался последствий, но от тюрьмы меня не отваживал – ему нравилось, что я споспешествую бросовым детям. В былые времена нашей соседкой по Уланскому была Танька-полупроститутка. Она родила девочку-хромоножку, очень смышленую. Потом Таньку лишили материнства, а девочку отдали в детдом. Папа Женя втихаря навещал ее. Так длилось годы, пока заведующая не заподозрила, что он и есть отец ребенка. Папа Женя струхнул и девочку бросил, что долго переживал, и, переживая, проболтался маме Томе. Мама Тома матом объяснила ему, кто он после этого. Позже папа просил меня разыскать девочку. Я пошел в детдом, но там сказали, что она в колонии в Новом Осколе.

К лету я разгулялся и завлек на Можайку Валерия Золотухина. И позвал папу Женю. Он привычно испугался, но поехал. И даже напек пирожков с рисом и капустой.

Клуб был набит до предела – огромный, советский, с потолком таким обветшалым, что через него проглядывало голубое небо. Персонала оказалось больше, чем узников. Золотухин пел, рассказывал про Высоцкого… Пацаны внимали слабо. Я сидел в зале среди них и диву давался: ничего их не интересует! Лица равнодушные. Только затаенная злоба на весь мир в глазах. Папа Женя опасливо посматривал по сторонам. Я подумал, а если они сейчас вдруг взбунуются, ведь порвут нас с папаней в два счета, никакой персонал не поможет. По ходу дела ребята слегка повеселели.

Нежданно пошел дождь, клуб потек – концерт погас. На выходе голубоглазый крохотный пацаненок сунул папе Жене записку: «Я глухонемой, прошу печенья и защепки для белья…»

Папа Женя суетливо полез за деньгами.

– Не надо! – одернула его Ирина и сказала глухонемому мальцу пальцами, чтобы не приставал.

Она отвела папу Женю в сторону и что-то ему сказала. Папа Женя побледнел и заторопился домой. Я окликнул Макса:

– Познакомься с папой Женей!

– Спасибо… папа Женя, – сказал Макс. – За сало.

Вечером позвонил папа Женя и срывающимся голосом попросил меня больше в тюрьму не ходить. Ирина сказала ему, что я в эйфории, я неадекватен, может что-нибудь произойти непоправимое. А про глухонемого рассказала, что он изнасиловал второклассницу, испугался, что расскажет, и палкой выдавил ей глаза. Убежал, вернулся и на всякий случай перерезал ей горло.

– Не ходи больше в тюрьму, сынок.

С трубкой в руке я подошел к зеркалу: мне пятьдесят. Я лысый, знаменитый. Кто еще меня учить будет! Я сам всех могу научить!

– Хорошо, папа. Я подумаю.

…Завещания отец не оставил. Я опасался склоки с сестрой из-за невеликого наследства: квартира, скарб, коллекция открыток, которую начала собирать еще прабабушка. Но раздора не вышло. В памятке на двери шифоньера значилось: «Носки парные, носки разрозненные – вторая полка. Пальто зимнее перелицованное без воротника – в шкафу. Пальто кожаное меховое Левино, соболья шапка – фанерный баул на антресолях. Письмо – под сорочками».

В письме: «…Квартиру и открытки продать и поделить поровну. Чур, не жулить! Открытки желательно – в одни руки (так просила бабушка Саша). Левино меховое пальто – Максу, когда выйдет». И схема родственной могилы на Ваганькове, куда захоронить его урну.

В старинном дубовом шкафу с цаплей на одной ноге, державшей в клюве виноградную гроздь, как всегда, был полный набор – коньяк, вино, дорогой шоколадный набор, подернутый сединой, престижное курево, хотя сам папа Женя не курил. В холодильнике: красная икра-перестарок розового цвета, окаменевшая сырокопченая колбаса, водка из прошлого века…

Смерть папа Женя допускал у других, своей же сторонился. Он практически не болел и к чужим хворям относился скептически. Пока человек не умирал. Вот тут он вставал в полный рост, отодвигал меня, профессионального могильщика со связями, и все черные хлопоты брал на себя.

Когда меня выгнали из школы, он устроил меня в платный экстернат для взрослых и в конструкторское бюро, где работал. Я думал, что он чертит на кульмане, но, оказалось, он проверял чертежи. Я стеснялся его и жался к настоящим конструкторам. Папу Женю это не задевало, у него напрочь были атрофированы ревность и зависть. Более того, он даже преувеличивал заслуги коллег. Но зато папа Женя верховодил на вечерах с лотереями, шарадами, переодеваниями в женское платье и анекдотами из потайной записной книжки.

Однажды его выбрали освобожденным профоргом. У папы Жени вдруг появилась незнакомая мне ранее спесь, изменился тембр голоса, добавился начальственный росчерк в подписи. Слава богу, бюрократ он оказался никудышный, дармовые путевки распределял без согласования с начальством – его переизбрали.

Много лет мне мешало любить отца то, что он не воевал: учился в институте и на фронт не просился. Хотя сам рассказывал, что в военкомат стояла длиннющая очередь, как в застой за водкой. Сейчас я думаю, а рвался бы я на ту войну по своей воле? Чтобы обязательно быть убитым, как убило всех вначале, кого смертью, кого пленом, кого после войны тюрьмой за плен?

Всю жизнь папу Женю беспокоили мои некачественные товарищи.

– Не с теми дружишь, сынок, – вздыхал он, переживая, как бы я в конце концов, когда товарищи сгорят от вина, не оказался в одинаре.

Он хотел, чтобы я дружил с дядей Толей, который уже давно был полковником. Дядю Толю я любил с детства. Мне нравилось, как он разминал изящными, как у Печорина, пальцами папиросы «Герцеговина Флор», как выпивал всегда ровно четыре рюмки водки, а самое главное, безропотно давал мне пистолет, предварительно вынимая обойму, который носил при себе во внутреннем кармане двубортного пиджака. Ему разрешалось носить оружие.

Папа Женя показывал мне своих красивых веселых непроблемных теть, слегка траченных провинциальностью, навещавших его в Москве, – прививал вкус. Он вербовал их в пансионатах, домах отдыха, на турбазах – всюду, куда мы с ним летом ездили отдыхать.

…На Селигере я в плавках забрался на восьмиметровую вышку – любозреть дали. Папа Женя внизу в костюме с галстуком выгуливал под ручку двух дам в кримпленовых платьях.

– Мой сын! – похвастался папа Женя. – Пловец. Первый разряд.

Я оцепенел. Разряд благодаря Нине Семеновне у меня когда-то был, но – юношеский, то есть, никакой. Дамы внизу призывно захлопали: «Просим-просим!..» Я с ужасом понял, что спуститься вниз ногами по крутой лестнице уже нельзя. Ненавидя папу Женю, я прыгнул. Отбил всё. Лежал на воде, не шевелясь, как медуза, вздохнуть не мог – ждал смерть.

– Молодец, Серьга! – кричал папа.

– Молодец, Серьга! – вторили кримпленовые тети.

– Ничего хорошего, – мрачно сказал пожилой дядька в шортах, со шкиперской бородкой, похожий на профессора. – Спину мог сломать.

Дядька действительно оказался профессором и капитаном маленькой двухпарусной яхты – швертбота, на которой он только что вернулся из кругосветного путешествия по Селигеру. Он видел мое геройство, и папа Женя легко уговорил его взять меня в следующее плавание.

…Швертбот, накренясь, неделю бесшумно носился по Селигеру навстречу ветру, солнцу и счастью… Шипящая вода за бортом, убаюкивая, почесывала бока яхты. Я загорал на носу, читая «Трех товарищей» Ремарка и обожал папу Женю. Это был последний наш с ним совместный отпуск – я перебирался в другой возраст.

Спустя годы я попытался в санатории повторить его опыт курортного Ловласа, но ничего из этого не получилось: все дамы были глубоко пенсионные, обремененные болезнями. Лишь одна очаровательная миниатюрная барышня с ямочкой на щеке, стриженная под седого ежика, обратила на меня внимание, но оказалась лесбиянкой и умоляла меня на коленях, чтобы я, используя свой писательский статус, свел ее с солисткой филармонии Кисловодска, которая пела по средам в столовой нашего санатория после ужина.

Но одного своего товарища папа Женя скрывал от меня всю жизнь – артиста Михаила Глузского, с которым учился в школе. Наконец я был приглашен на бенефис Михаила Андреевича – в честь его восьмидесятилетия. Опаздывал. Звенел третий звонок…

– Я Сережа Каледин, сын Жени Беркенгейма! – рванулся я к пожилой даме, по всей видимости, жене Глузского, протягивая руку за пригласительным билетом.

– А кто такой Женя Беркенгейм?!.

– Папа мой! – опешил я. – Евгений Александрович Беркенгейм… Они с Михаилом Андреевичем за одной партой сидели…

– За одной партой с Михаилом Андреевичем сидел наш друг Женя Щёкин, – раздраженно отчеканила дама. – Он уже в зале. Вы кто?

Выяснилось: папа семьдесят лет, на всякий случай, таил от знаменитого друга свою настоящую сомнительную фамилию, в школе обучался под нейтральной фамилией бабушки Саши.

Отец читал мало, но мои опусы одолевал, потирая уставшие глаза под очками. Итогом всегда было опасение, что на меня обрушатся кары властей – за скрытую антисоветчину.

После окончания экстерната я поступил в Институт связи к товарищу папы Жени – декану. Правда, со второго курса я сбежал в армию за солдатской дружбой и возмужанием. Когда я стал в стройбате доходить и прощался с жизнью, он откопал в Москве старого еврея – главного строителя Ангарска, на окраине которого притулился наш свирепый 698-й ВСО. И ученик еврея, командир дивизии, перевел меня в штаб чертежником. Благодеяниям папы Жени несть числа. Почему-то я все воспринимал как должное – без благодарений, до которых так охоча была его нетребовательная душа. Может быть, потому, что первый толчок к действию ему всегда давала мама Тома, он лишь тщательно исполнял ее пожелания.

– А чего ты с ним все-таки развелась? – спросил я как-то ее.

– Маловат он для меня стал.

Но перед смертью успела покаяться: «Прости, Женька. Спасибо тебе за все. Дети-внуки тебя любят. Только вида не показывают – моя вина: не научила. Но ты не зазнавайся, помни, что все равно ты сволочь».

– Почему, Тома? Приведи пример.

– Пожалуйста… – Мама Тома начала было вспоминать, но ей тут же стало скучно. – Да ну тебя к черту!..

А вот я покаяться перед папой Женей за то, что рано потерял к нему интерес и один раз на него даже замахнулся за мелкое вранье, так и не успел.

…Выйдя на пенсию, папа Женя устроился лифтером в больницу. В белом халате поверх костюма с галстуком командовал служебным лифтом с лязгающими решетками. Но лифтом не ограничивался, бескорыстно развозил каталки с немощными. Врачи в нем души не чаяли, страстно желая полечить. Нашли у него сердечную недостаточность и уложили… Прошел месяц. Папа Женя, человек абсолютно здоровый, но мнительный, уверившись, что серьезно болен, на глазах сходил на нет. Потерял аппетит, скорбно глядел в потолок – прощался с жизнью. Под видом посетителя я привел своего товарища-врача. Тот прошептал: «Домой немедленно – уморят». Врачи наотрез: «Если вы его заберете, мы его потеряем!..» Папа Женя в дебатах не участвовал, осеняя нас вялой исхудавшей рукой: «Не надо спорить, мои дорогие…» Редко о нем так заботились. Наперекор врачам мы усадили его в машину.

Первым делом он съел тарелку харчо и попросил добавки.

– А винца? – предложил я.

– Лучше водочки, – все еще безжизненно прошелестел папа Женя.

Два дня он еще «поболел» по инерции, принимая обеспокоенную родню с визитами, на третий – вылечился.

…У Макса Голикова умерла мать, горемыка. Шатохин отпустил его на похороны под надзором Ирины. Ирина принесла ему одежду сына. Белую Крысю Макс оставил на попечение Коли Сарафанова.

Хоронил, как водится, папа Женя, я лишь дал деньжат. Облезлая однокомнатная квартира на Щелковской, электричество отключено за неуплату. Красный гроб на столе… Зеркало в пошарпанном шифоньере завешано полотенцем. На продавленном диване из засаленной подушки без наволочки торчали остья. На похороны пришла соседка с вялыми гвоздиками и два другана Макса, которых он на суде отмазал, взяв вину на себя.

Когда стали выносить гроб, он предательски заскрипел…

– Сэкономил? – прошипел я папе Жене на ухо. – Развалится.

– Других не было, – без заминки соврал он.

– Папа Жень, а что надо говорить на похоронах? – тихо спросил Макс.

– Можно ничего, сынок.

На следующий день мы возвратились в колонию.

– У тебя УДО на носу, – напомнила Максу Ирина. – Веди себя хорошо.

Но ее напутствие оказалось зряшным. Макса в колонии встретила беда. Его отрядный, прыщавый лейтенант-недомерок, приказал Коле Сарафанову выставить белую Крысю на бой против Крысюка, чемпиона зоны. Крысюк победил без драки – Крыся умерла от страха. Макс похоронил Крысю в цветочной клумбе, поставил крестик, избил Колю Сарафанова и сломал отрядному нос.

Дело замять не удалось. Максу добавили срок. Шатохину припомнили былые заслуги и отправили на пенсию. Ирине дали понять, что и ей тоже пора «с вещами на выход», – она уволилась. В зону меня больше не пускали.

…Когда-то я купил маме однокомнатную квартиру на Коровинском шоссе. Она доживала в охотку, любуясь индустриальным пейзажем: вдалеке парили градирни, скрежетали экскаваторы, по Окружной бежали крохотные машинки…

На высоченном тополе против ее балкона свила гнездо ворона. А тут некстати вернулась зима, пошел снег. Ворона, поспешившая снести яйца, сидела на них недовольная, запорошенная снегом. К ней прилетал муж – приносил корм. Мама с тревогой наблюдала за птичьим семейством. Папа Женя привез семечки – мама Тома привадила кормильца. Он прилетал на балкон, требовательно каркал. Мама открывала дверь в комнату, семечками делала дорожку внутрь – тот заходил погреться-погадить и, сытый, улетал с монеткой в клюве.

Потом мама Тома заболела и захотела поближе к дочери, внучкам…

И папа Женя снова отличился. Больше всего ценя уважение бывшей жены, он взял низкий старт и сменял мамину однокомнатную железобетонную квартиру на двухкомнатную в кирпичном доме возле метро «Аэропорт», по соседству с дочерью. И продолжил пасти маму Тому до конца. Делал ей творог для диеты: квасил молоко, переливал, отцеживал и каждый раз изумленно изучал выход продукции – получалась кроха.

Но и чудо-операция с обменом оказалась не последней. Он вошел в раж. Ему шел восемьдесят третий год, он шутливо поговаривал о финише. В то время мы с женой и сестра с семьей теснились, взаимно недовольные, на даче под Можайском. Папа Женя поглядел, послушал наши распри, взял у меня отступного за сестрину часть участка и купил ей другую дачу – в Вербилках. Я помогал с переездом. Дачка была не ахти, сестра скорбно поджимала губы.

Мы с зятем корячились с холодильником, как вдруг за спиной звонким знакомым голосом Олега Ануфриева зазвучала песня:

Я обернулся и выронил холодильник… По прозрачному сосновому бору за полем действительно плыл белый пароход!.. Я кинулся смотреть. Трехпалубный «Михаил Калинин» по каналу Москва – Волга пилил в Астрахань. Я протяжно взвыл: «Хочу-у!.. Меняюсь!..», но сестра уже въехала в тему – вцепилась в дачу. Папа Женя ликовал.

А осенью он поехал к дальней родственнице заклеивать окна и на подоконнике легко умер от разрыва аневризмы аорты.

Я орал: «Винни Пух сраный!.. Хлопотун Полоний… Куда поперся?.. Какие на хер окна!..»

Девяностолетняя тетя Зоя, которую папа Женя в письме-завещании категорически велел в богадельню не сдавать, увязалась с нами в крематорий, но не разобралась, куда съездила, улыбалась: «А я не поняла, у кого мы в гостях были?»

В похоронной суете я наткнулся на странную сумку: шерстяные носки, кальсоны, чеснок, сгущенка, чай, сигареты… Потом догадался: он собирался к Максу в Тамбов на взрослую зону. И как всегда – тишком.

В гробу папа Женя выглядел франтом. В синем блейзере с золотыми пуговицами, который я привез ему из Англии и который он при жизни не носил – берег на достойный случай. И – улыбался, не сомневаясь, что прожил жизнь лучше всех.

И вдруг звонок из Австралии: Анька, моя любимица. Боевая, мастер спорта по акробатике, бесстрашная. Сам-то я трусоват, только вида не подаю, хорохорюсь. А она по природе страха лишена. Правда, глупая: учиться не хотела. Теперь наверстывает изо всех сил: учится на медсестру. А ведь и лет ей уже немало, и муж, и дети, и работа. Молодец девка! Написать бы про нее, да я уже двадцать лет тому написал. Да что ж такое! Кого ни вспомню, про того уже настряпал, всю колоду перебрал. Есть, правда, в загашнике три непочатые козырные дамы, замечательные во многих отношениях. Я сделал им предложение: совокуплю вас в одну, ибо на каждую в отдельности чернил не хватит. И покажу читателю во всей красе, без глумливости и скабрезности, под придуманным именем. Дамы заартачились: не смей. Я плюнул: хотел сделать из вас русскую красавицу, а коль не хотите – доживайте старыми дурами. И весь сказ до копейки! Про что еще написать? А не писать – скучно: привык. Никаким чтением не заменишь. Есть, правда, один компенсатор – благотворительность, я ею несколько лет занимался, когда был в творческом простое, помогал Можайской колонии перевоспитывать юных бандюганов. И божественный вкус этой необязательной деятельности помню до сих пор. Хотя дело довольно бессмысленное – плетью обуха не перешибешь: власть пенитенциарную систему крепко держит в стальных ржавых зубах.

– Дядила, прилетай скорей. С такой теткой познакомлю!

Я опешил.

– Какая мне еще тетка! Мне семьдесят лет. Мне прохладная клизма показана да о Боге думать.

– …Да ты послушай! Я тебя не в сексы с ней зову. Для рассказа. (Как Анька догадалась, что у меня затор творческий?) Я у нее работаю в мебельном магазине бухгалтером. Взяла с одним условием, чтоб я ее не обманывала. Ей семьдесят лет, зовут Макси. Магазин ее – это ерунда. Она потомственный овцевод. У них с мужем сорок тысяч овец. Ранчо в двухстах километрах от Канберры. Это сказка, ты такого не видел. А отпуск с мужем знаешь, как проводят?.. Летят в Европу, берут мотоцикл и на нем рассекают. А этим летом на Бали собираются, тоже на мотоцикле. Сейчас фото ее пришлю. А тебе дергаться не надо: и визу сделаю, и билет закажу, и переводить тебе буду. Отец у нее – алкан, от водки помер. У сына рак ноги, отрезали. Он чемпион Австралии по водным лыжам среди калек. Шлю фотку Макси и Ричарда.

Прилетела фотка. Курносая румяная стройная тетка, не бабка. Смеется. Ричард посерьезнее.

В Австралии я был сто лет назад с театром Додина. Возле нашей гостиницы росло огромное белоснежное дерево. Вблизи выяснилось, что это не цветы, а попугаи – тысячи. Сказка! Утром сказка превратилась в пыталово: в пять утра попугаи начинали орать истошными голосами. Никакие беруши с их ором не справлялись. Оказалось, в Австралии все другое. Даже вода в раковине, уходя, вращалась против солнца. И кондукторы в трамваях старательно артикулировали, будто с ними занимался Валерий Галендеев – профессор сценической речи в додинском театре.

Решил я к семидесятилетию разобраться наконец в сарае на даче. Уж больно хлам в нем залежался, пустил корень. Вот стекловата – утеплитель, к примеру, целый угол занимает, осталась от строительства бани. К ней страшно подойти: попадет на тело – и чешись как шелудивый. И что теперь, выкидывать? А морозильник тоже на выброс? Завел я его в голодные годы, когда ездил с прицепом в Орловскую губернию за мясом. На холодильнике телевизор, модный, плоский, тоже работающий, правда без звука. Подарочным телевизором меня заманил один лихой банк, который вскоре лопнул. Я год через суд выковыривал из него деньги, изрядно поиздержавшись на адвоката.

Уборку начал со старых гвоздей, четверть века об ящик спотыкаюсь. Стал распрямлять их на доске… Мелкие поддавались, если не ломались на сгибе, где их проела ржа; толстые же упирались, выкручиваясь с кровью из пальцев.

– Хозяин, бензин надо, – золотозубый таджик Хусейн показал на заглохшую газонокосилку и покачал головой. – Ржавый гвоздь плохой. Новый надо покупить.

– Много чего надо покупить, – проворчал я, посасывая пораненный палец. – Не напокупаешься.

Дал я Хусейну бензин, взял палки (не модные скандинавские – на них я жмусь), простые лыжные, и – вокруг нашего СНТ «Сокол».

Лет двадцать назад на наших участках росли ветхие халабуды, а по заборам!.. Не приведи господи!.. Ржавое кровельное железо, полусгнившие шпалы, пропитанные ядовитым креозотом, мешки с окаменевшим цементом… И мнилось мне: спустится с небес всеядный магнитище – всеобъемлющий железный блин – и за один отсос освободит наш «Сокол» от всей скверны. Обошлось без магнита: теперь у садовых товарищей разноцветные домики, стриженая травка, иномарки… В одном дворе даже ротвейлеров разводят. Призовая раскормленная мамаша отдыхает в тенечке, а щенята, поскуливая, стоят как просители – лапки на загончик. Народ, однако, нынче не то чтобы смурной – недоверчивый: чужое слово на зуб проверяет – нет ли подвоха?

Иду, стучу палками по гравию, собак пугаю. Ходить мне врач велел до гробовой доски, ибо артроз, хондроз и прочее. Иду в прохладе, комары не донимают, только паутина к лысине липнет. Ать-два, левой!.. Я думаю. Думаю о главном: где мне отыскать приятеля, с кем на даче зиму коротать? Значительного, с биографией. Последний мой тутошний товарищ военный летчик полковник Кириллов, перевалив за восемьдесят, сошел с лыжни: стал путать педали, продал машину, меня не узнает. Теперь беда, прямо хоть объявление в местную газету подавай: «Ищу интересного собутыльника». Ать-два, левой!..

У сторожки Нина, жена сторожа.

– Ниночка, вам морозильник не нужен? И телевизор. Звук, правда, не работает.

– Нужен. Э-эдик!..

Эдик вылез из кустов, где варил водопровод, сдвинул маску на затылок.

– И морозильник возьму. А ты правильно, Евгеньич, подметки бьешь.

Стоп! Вранье полезло. Эдик много лет провел в неволе, образумился, за работу держится и старается говорить культурно, то есть никак. А если разговорится иной раз во хмелю по-человечески, Нина безошибочно вычисляет, где пьет, и изымает из общения.

А вот кто роскошно изъяснялся, так это другой сторож, первоначальный, златоуст незабвенный Дмитрий Абрамович Иванов.

В вечерний обход он отправлялся на собаках. Две свирепые малорослые шавки, прикованные цепями к тощему хлупу Абрамыча, хрипя, тащили его по нашему околотку. Если Абрамыч не поспешал за ними, падал, зверюги тянули его волоком.

Как-то он зазвал меня к себе покушать свиные щи с «гречневой подболткой».

– Хорошая свинья была: чурку кинешь – терзает клыками на лету. У меня желудок дряблый, а свинину терпит. Пошли, козлов-чародеев покажу. От холодов в избу загоняю – дорастать.

«Козлы-чародеи» – два очаровательных белоснежных козлика – мирно паслись в запущенном дому Абрамыча.

– Один живу, как пешка. Жена не хочет. Скучно ей. Так-то она женщина хорошая. Жилистая.

Тятя, бурый кот Абрамыча, с обрубленным, как у рыси, хвостом, обманно дремал на сундуке, потом бесшумно подошел к невинному козлику, встал на цыпочки и ударил его лапой по морде. Козлик истошно заорал, замотал головой и, спасаясь, запрыгнул на стол – копытцем в щи, потом – на шифоньер, далее – на шкаф пониже, оттуда в длинном грациозном полете – снова на пол и забился в угол, дрожит. Брат его испугался за компанию, замекал по-детски и прижался к Абрамычу. Два кенаря от страха забились в клетках и заголосили. Абрамыч приструнил Тятю и накинул тряпки на клетки с кенарями.

– Нервные стали. Это все Витька-полотер. Напился алкоголя – полез счетчик чинить, урод, – замкнул все электричество. Неделю без света сидели. Кенари чуть коптильным газом не задохлись. Да еще бахвалится, лабуда мещанская: «Я у Берии полы-ы натирал…» У какого еще Берии?.. Его мать в войну в Химках на базаре кошатиной торговала. Витька котов ловил, а она торговала, Сергей, ты знаешь… У Бе-ерии он полы натирал… Я вот подопью получше и в бубен ему выпишу. Чтоб не врал. А то: «У Бе-ерии…»

Абрамыч достал кисет, забил в нос зеленый табак, расчихался. Тятя в дреме вздернул ухо.

– А вот, к примеру, кота взять. Мышь летом съел негодную, болел – все на крыльце сидел, качался как пьяный, в лес глядел, душа с телом расставалась… Видать, отрава лихая. Ожил. Теперь умный: выследит грызуна, поймает жертву, сам не жрет – мне несет. Соображает, а ведь ничего не кончал. Да, Тятя?

– Какой же он «тятя» – козлят обижает?

– Не обижает, а острастку дает наперед, чтоб не забаловали. Всех надо в строгости держать, и козлов, и людей. Ох жизнь у меня интересная была-а, Сергей, ты знаешь… Кому рассказать…

А мне уже рассказали. Когда я работал кочегаром в церкви Покрова Божьей Матери в Алексине, по четвергам приезжал «Хлеб». В трапезную сползались местные старухи. Они много чего поведали мне про «уполномоченного» Дмитрия Абрамовича Иванова, как он раскулачивал окрестные деревни. Не самый лучший старичок, прямо скажем, душегуб, а вот поди ж ты: говорил – заслушаешься.

…Отходил я свое – и снова в сарай. Он у меня с биографией. Решил я в прошлом веке завести мастерскую – сарай-склад в одном флаконе. Нашел мужиков, потряс деньгой: шестьсот рублей – оклад министра. Мужики сделали основное: фундамент, обвязку, каркас, обрешетку. Остались пустяки: обшить досками, навесить двери и шифер на крышу.

– Завтра доделаем, – заверили мужики.

И ушли. Отыскать я их не мог. Через три месяца, по глубокой осени одного обнаружил – копал картошку.

– А сарай? – спросил я. – Там же дел на день осталось. Шестьсот рублей…

– Не-е… Картошка вот… Некогда.

Поехал я в Можайск за другими мужиками – по наводке, с рекомендациями. Они приехали на «москвиче», со своим электроинструментом. Я перевел дух, ибо дело шло к зиме. Мужики обшили сарай, навесили двери и стали собираться.

– А крышу?

– Завтра. Сегодня пораньше надо – у племянника день рождения.

– А сколько племяннику? – заискивая, елабызным голосом спросил я.

– Три года.

– ?

Однако инструмент оставили, значит, вернутся.

Но и эти сгинули. Крышу я покрывал самолично уже под снегом. За инструментом мужики приехали следующим летом. Не понять умом Россию.

Извел меня сарай: надо – не надо, выкинуть – оставить?.. Промудохался я с ним нещадно, но благодаря Эдику вычистил. Он даже покрышки старые забрал: «Нина клумбы сделает».

А вот друганы мои школьные в своих «сараях» не разобрались. Пришла перестройка – народ потянулся за рубеж. А они – ни с места, хотя в разговорах по молодости мечтали мир объездить. Я орал на них: «Не хотите в Италию-Францию, хоть в Польшу поезжайте!.. Что вы всё в Египет да Анталью претесь! Ведь подохнете, так и не повидав, как люди живут!..» Хотя вру, одно наблюдение классное Васька Козырев привез: «Девушки-турчанки одной ногой стоят в девятнадцатом веке, другой – в двадцать первом, как сам Стамбул – на двух континентах».

Понять их можно. Они технари, партийные, у них худо-бедно все сложилось, к прошлой жизни придолбились, другую начинать не хотят. Это у меня дело не шло – не печатали, – даже подумывал, не перебраться ли в Израиль?

Потом дела мои наладились – попер десятилетний прикуп, машинка пишущая запылилась. Поехал я как-то в баню к богатому товарищу, сценаристу, в Серебряный Бор. Попарились, попили, угомонились. Баня была за оградой из высоких колючих пик. Я долго не мог найти калитку и решил штурмовать забор. В результате сел ляжкой на пику. Железо прободало ногу и вылезло из нее с другой стороны. Я попытался сняться с кукана, но какое там… Я представил, что будет, если не удержу равновесие… И, балансируя, обеими руками стал дергать ногу вверх. Но гарпун крепко держал меня. Орать было бессмысленно: ночь, тишина, товарищ в отрубе, отдыхает. Из последних сил рванул ногу к небесам… и, освобожденный, упал физиономией в колючий шиповник. А калитка, оказывается, была в метре от моих мучений. Полил увечье мочой, сел в машину и поехал домой.

Мама Тома, куратор моей творческой жизни, покачала головой:

– Так дело не пойдет: бездельничаешь, пьяный ездишь… Слава у тебя есть, деньги есть – писать ты больше, по всей видимости, не будешь, а если и будешь, лучше прежнего не напишешь. И дальше будешь пьянствовать, позориться… Так я не хочу. Надо закрывать лавочку.

Насчет славы мама Тома переборщила: слава была у моего тезки, Довлатова, и то посмертная, у меня была известность, правда, лихая.

Мама Тома умерла, а я, как она и предполагала, заскучал. И по совету Люси Улицкой пошел в Можайскую воспитательную колонию, недалеко от дачи, где провел опекуном пять лет – наверное, лучших в жизни. Прока от меня тюрьме было мало, зато мне от нее – много. Выяснил, что благотворительность очень выгодна: наслаждение от филантропии, даже мизерной, несравнимо с любым другим: алкогольным, сексуальным, даже творческим. А я еще, дурак, Улицкую подкалывал: зачем, мол, она старух бесхозных обихаживает?

Из колонии новое руководство меня выперло, я опять оказался бездельным и вдруг… расписался по новой. Причем не на тюремную тему. И даже получил скромную премию с пышным названием «Золотое перо России». И хвалился крохотным перышком 585-й пробы, пока не потерял. Невелика потеря, а жалко. Пишу и по сей день, время нон-фикшн как раз подоспело. Так что в юбилей я – и с чистым сараем, и с новыми байками. Конечно, маловато написал для семидесяти, но ведь и не собирался в писатели, это мама Тома меня в заблуду вовлекла…

Скоро осень, за окнами август… Шестидесятилетняя корявая китайка, которой я уже треть века предвещаю смерть, усыпана райскими яблочками; перезревшие, они мягко шмякаются на землю, прыская винным благоуханием: тук-тук, тук-тук… А ближе к ночи в мой сад под упоительный аккомпанемент цикад будут падать звезды…