— А ты точно попал? В темноте-то поди прицелься… Может, в молоко дал все ж таки?

Я еще раз огляделся по сторонам. Двор-колодец — узкий, темный, глухой, четыре стены в пять этажей, и наверху квадрат неба, затянутого тучами. Поленница, чье-то тряпье на веревках, дворницкая с кривой дверью — и ни единого места, куда мог бы спрятаться душегуб.

Так что по всему выходило — удрал, собака такая. Выбил стекло вместе с рамой. Спрыгнул — а тут сажени две, не меньше — и просто ушел. Вместо того, чтобы валяться и причитать, как положено порядочному гражданину с пулей в… ну, где там у него — эта пуля?

— Да не может такого быть, ваше благородие! — обиженно отозвался Тихон и хлопнул по висевшей на боку кобуре. — Я с двадцати шагов в карту промаху не дам, а тут целый человек!

— Это если человек. — Матвей поправил ремень и перекрестился. — Я с семьдесят третьего года на службе, и ни разу не видал…

— Чего ты там бормочешь? — проворчал я.

Городовой тут же осекся — и отвечать не стал. Может, и хорошо — таких разговоров мне сейчас только и не хватало. И так ясное дело, что дело темное.

Из арки мы вышли на Малую Морскую. Два часа пополуночи. Ни извозчиков, ни прохожих — ни единой живой души. Только фонари горели через каждые полсотни шагов, и в их мутном свете лужи на мостовой блестели яркими желтоватыми кляксами. Дождь закончился еще вечером, но воды налило столько, что она и сейчас будто нарочно скрывала следы на земле.

Но кое-что все-таки осталось. Я едва не прозевал в спешке, и лишь краем глаза успел заметить отпечаток на стене. Темный, длинный — явно мазнули рукой на ходу.

— Значит, тут он и шел. — Я опустился на корточки, достал из кармана спички и чиркнул. — Правда, попал Тихон… И куда надо попал.

Дрожащий огонек осветил алые пятна. Четкие, будто душегуб нарочно ткнулся. На кирпиче отпечаталась ладонь и пальцы — тощие, но длинные… слишком длинные. Я поднял руку и приложил рядом.

Ну да, так и есть — мои как бы не в полтора раза короче. А эти вытянутые, будто у паскуды на одну косточку больше положенного… а то и на две.

Спичка догорела, лизнув кожу жаром, я тряхнул рукой, и стало опять темно.

— Это что ж это за образина такая? — едва слышно выдохнул Матвей.

Хороший вопрос. И ответа у меня не имелось. Пуля в брюхе — не упал. Со второго этажа сиганул — не поломался, дальше пошел. Пальцы растут не так.

Три факта, и один к другому никак не пришьешь. У сумасшедшего такой силы нет. После опиума, говорят, боли не чуешь, однако и далеко не убежишь — ноги ватные сделаются. Акробат из цирка удрал, что ли?.. Этот, пожалуй, мог бы — но у него руки как руки.

Должны быть, во всяком случае.

Оставалось только признать: кого бы мы с Тихоном и Матвеем ни ловили, я понятия не имею, что это такое. Паршивое, надо сказать, ощущение.

Городовые молчали. И у обоих на лицах явственно читалась одна и та же мысль — что незачем служивому человеку по ночам ловить какую-то дрянь, которую и человеком-то назвать сложно. Что надо бы выждать до утра, собрать людей и без всякой лишней суеты прочесать околоток. С пулей из «смита» в организме все одно далеко не уйти. Найдем голубчика где-нибудь в канаве холодного — и дело с концом.

Только вот не будет он в канаве. Знать я, понятное дело, не мог, однако нутром чуял — не помрет эта дрянь к утру. Никак не помрет, раз до сих пор ходит. Отлежится у себя в берлоге, заживет — а через месяц опять вылезет на улицу ночью, и тогда…

Вот уж дудки. Сейчас его брать надо, пока след свежий. Поймаем — а там уж сообразим, кто таков.

— Значит, так. Тихон, ты пошустрее — давай бегом к околоточному. — Я выпрямился и поправил фуражку. — Пусть поднимает всех, кто есть, и сюда. А ты, Матвей, со мной.

Старший городовой состроил страдальческую мину, однако спорить не стал — не положено, даже если очень хочется. А Тихона, ясное дело, упрашивать не пришлось — развернулся и рванул так, что пятки засверкали.

— Смотри под ноги. — Я зашагал в сторону проспекта. — Найдем. С такой дыркой в животе самому черту далеко не уйти.

Черт, пожалуй, и правда бы уже свалился с копыт — но душегуб пока держался. Еще одно пятно обнаружилось на углу Воскресенского, а за ним и третье, четвертое… Кровь не кончалась — тянулась вдоль стен и по водосточным трубам, по цоколям домов. Густая, темная, и чем дальше, тем больше. И по-хорошему давно бы уже надо было нашему сударику прилечь да лежать — но нет.

Шел себе и шел, не падал.

Матвей мрачно сопел за спиной, однако молчал. Я тоже — говорить было не о чем, и даже думать не хотелось. Слишком уж мрачная оттого рисовалась першпектива.

Адмиралтейский проспект открылся впереди — широкий, пустой, с тусклой золотой иглой шпиля над деревьями. Справа и слева дома, и даже подворотен до самого перекрестка будто бы уже не было — прятаться негде. И я почти не удивился, разглядев на углу темную фигуру.

Высокий худой мужчина, облаченный то ли в плащ, то ли в длинное пальто стоял к нам спиной, опираясь правой рукой на стену. И почти не двигался, только едва заметно покачивался из стороны в сторону — сил, видимо, уже не осталось.

— Вот он, голубчик, — сказал я тихо и на ходу взвел курок. — Берем. А дернется — стреляй.

До душегуба оставалось всего ничего, и стоял он чуть ли не прямо под фонарем, но я почему-то никак не мог толком разглядеть даже одежду. Только силуэт — угловатый, странный, будто наспех вырезанный из картона, да еще и приклеенный на панораму абы как, без всякого вкуса.

Между нами оставалось всего три-четыре десятка шагов, когда из-за туч выползла луна. Круглая, яркая — и проспект тут же залило светом. Лужи заблестели ртутью, и тени упали на мостовую, как ножом отрезанные.

А душегуб, который только что еле на ногах стоял, вдруг отлип от стены — и опустился на четвереньки. Не упал, не свалился лицом вперед — а явно нарочно, будто на двух ногах ему было неудобно, а так — в самый раз.

И не успел я поднять револьвер, как он рванул прочь, на ходу превращаясь из хоть какого-то подобия человека в черную тень. Спина ходила вверх-вниз, локти торчали, плечи выворачивались — и все это неслось по булыжнику с такой скоростью, что полы одежды хлестали за спиной облезлыми вороньими крыльями.

— Господи Иисусе! Ваше благородие, это…

Я обернулся. Матвей стоял, схватившись за фонарный столб, а свободной рукой крестился — мелко, часто, отчаянно колошматя себя сложенными пальцами то в лоб, то в прочие положенные места. И бежать никуда уж точно не собирался — ноги не держали.

— Матвей!

Городовой не двинулся. Только еще сильнее побелел, и я вдруг услышал, как у него стучат зубы. И от этого звука злость поднялась разом, горячая и злая, как перед дракой. Не на Матвея — на себя. Надо было Тихона брать, тот бы не испугался, хоть и на службе не больше моего. Хотя…

Да и черт с ними, с обоими! Один — так один.

Я сплюнул и рванул через проспект — за душегубом, который уже почти добрался до сада на той стороне. Ни одна сволочь от меня еще не уходила, и этот не уйдет. Хоть на двух ногах, хоть на четырех.

Александровский сад. Ну конечно — куда тут еще бежать?

Я перемахнул через чугунную ограду и помчался следом. Деревья стояли черными палками, голые, без единого листа, и в просветах между ними мелькала темная фигура — низко, у самой земли. Душегуб уходил влево, к Неве, а я чесал за ним изо всех сил, то и дело скользя подошвами по мокрым корням.

Нутро жгло огнем, ветки хлестали по лицу, «смит» в руке стал как бы не впятеро тяжелее, но и душегуб будто слегка поубавил прыть, хоть до этого и казался двужильным. Хруст веток слышался уже в каких-то двух десятках шагов впереди, потом раздался топот — и вдруг все стихло.

Я продрался через кусты, чуть не нырнув головой вперед, и прошлогодняя листва под ногами снова сменилась булыжной мостовой. Сенатская площадь. Медный всадник на Гром-камне, тусклые фонари и Нева вдалеке за набережной. Ни души, ничего — и прятаться тут негде.

Душегуб сидел у самого памятника. Скрючился у подножия, прижался — темная клякса на светлом граните — и не двигался. Если бы не едва заметный пар над головой — я бы подумал, что он уже готов. Но нет — дышит.

— Сидишь? Вот там и сиди, сучий потрох. — Я облизал пересохшие от бега губы и с щелчком взвел курок. — Дернешься — богом клянусь, сразу башку прострелю.

Из-за облаков выглянула луна. Неторопливо, вальяжно — будто кто-то наверху нарочно решил подсветить мне сцену, как в балагане. Тень поползла по мостовой, спустилась с Гром-камня к подножью — и душегуб повернул голову.

А я вдруг подумал, что может, и правильно Матвей крестился. И лучше бы мне было составить ему компанию, а не ломиться одному через сад в погоне за тварью, которая даже с пулей в брюхе почему-то не спешила умирать.

Глаза у душегуба сверкали, как два желтых фонарика. А лицо… будто из воска сделанное у него оказалось лицо. Поплыло книзу и так вытянулось — хорошо даже, что разглядывать некогда.

Кожу на затылке продрало холодом, ноги сами шагнули назад, а рука с револьвером подпрыгнула, выцеливая размазавшуюся в воздухе фигуру. Она прыгнула в тот же миг — одновременно с выстрелом. Я видел вспышку, слышал грохот, почувствовал, как «Смит» лягнул отдачей в локоть — и вдруг ноги будто сами по себе оторвались от земли. Сложения душегуб был не богатырского, но силищу имел такую, что меня швырнуло и протащило спиной по мостовой до самого Гром-камня.

Подняться я кое-как успел, а вот взвести курок — уже нет. Тощее тело с воем налетело, щелкая пастью и вцепившись обеими руками мне в ворот шинели. Я ударил — с размаху, изо всей силы — и угодил в челюсть. Голова мотнулась, что-то хрустнуло, а душегуб будто и не заметил. Ни кулаки, ни рукоять «Смита», которой я орудовал, будто молотком.

Длинные тощие пальцы вцепились мне в грудь и рванули. Я кое-как вывернулся, врезал локтем, и тут паскуда меня достала. Поперек живота, наотмашь, не иначе ножом или еще чем-то — рукой так не ударишь. Колени подломились сами, я медленно сполз по гранитному боку Гром-камня — и сел.

Странно. Совсем не больно. То есть — было больно, а теперь перестало.

«Смит» лежал на мостовой, в полутора аршинах. Я завалился, протянул руку — и не достал. Пальцы скребли по мокрому булыжнику, и не хватило всего ничего.

Глупость какая. Совершеннейшая, несусветная глупость — в Туркестане уцелел, на Черной речке уцелел, а душу богу отдам, получается, тут. В самом центре города, на Сенатской, прямо у памятника Петру Великому. Хоть бы к Неве отползти, что ли — не дело государю на такое безобразие смотреть.

Не отполз.

Тело лежало у подножья Гром-камня, запрокинув голову. Шинель, задравшаяся до пояса, набухла темным — в лунном свете не разобрать, кровь это или грязь, но по запаху любой живой человек тут же бы догадался. Живых, впрочем, поблизости не было.

Людей тоже.

Тварь с желтыми глазами втянула носом воздух и подалась вперед. Осторожно — будто боялась, что упрямый сыскарь не упокоился окончательно, а сейчас снова встанет драться. Потом все-таки подошла поближе, принюхалась, снова опустилась на четвереньки… И вдруг подняла голову. Заскулила, попятилась, скользя на мокрых камнях. Развернулась, неуклюже путаясь в собственных конечностях, и бросилась прочь. В три прыжка пересекла площадь, махнула через решетку Александровского сада и пропала в темноте между деревьями.

А фонари на Адмиралтейском проспекте будто отодвинулись, стали дальше и тусклее, и свет их уже не доставал до памятника. Нева, которая только что плескалась за гранитным парапетом, затихла. Даже ветер, тянувший с залива всю ночь, унялся — оборвался на полувздохе и стих, уронив на мостовую влажный газетный листок.

Сыскарь остался один. Лежал, как лежат только мертвые — бесформенно, неаккуратно, без всякого достоинства. Только рука, простертая по мостовой, все так же тянулась к оружию, будто обычный полицейский «смит-вессон» еще мог чем-то помочь.

Со стороны Невы послышался скрип, и по волнам к берегу скользнула небольшая лодка, сидящая в воде чуть ли не по самые кромки бортов. Ни весел, ни шеста, ни паруса — она шла против течения сама по себе, и след за кормой затягивался мгновенно, словно сама река не хотела помнить, что здесь кто-то проплыл.

Лодка ткнулась носом в гранитную стенку, замерла, из нее на набережную поднялся человек. Невысокий сухонький старик в темно-сером сюртуке — видавшем виды, но аккуратном. Из тех что, хозяева носят долго, берегут и не меняют, пока ткань на локтях не протрется до сквозных дыр.

А беречь определенно стоило, потому как ни шинели, ни даже какого-нибудь прохудившегося пальтишка у странного господина не имелось. Что его, впрочем, нисколько не смущало, хоть ночь выдалась и не из теплых. Старик подхватил невесть откуда взявшийся саквояж и поднялся по гранитным ступенькам наверх.

Должен был шаркать подошвами по камню, в его-то возрасте — но нет. Ни звука. Ни шороха, ни скрипа, ни стука каблуков. Он пересек мостовую, обошел памятник — без спешки, на почтительном расстоянии — и остановился у тела.

Саквояж с тихим стуком опустился на мостовую. Прямо рядом с вытянутой рукой — между пальцами сыскаря и потертой кожей не набралось бы и пяди. Старик щелкнул замками и достал толстую пачку бумаг, перехваченную серой тесьмой. Развязал, послюнявил пальцы и начал перебирать листы.

— Булатов… Булатов… — бормотал он, неспешно водя пальцами по строчкам. — Ну где же… Ага, вот. Булатов, Петр Алексеевич, одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года рождения. Коллежский секретарь, сыскная полиция.

Старик поднял глаза от бумаг. Посмотрел на тело. Потом на руку, которая тянулась к револьверу и не дотянулась, на темное пятно на мостовой. И покачал головой.

— Жить бы еще тебе и жить. Двадцать пять лет от роду — и зачем полез-то, голубчик? Зачем?

На несколько мгновений на площади воцарилась тишина, будто старик ждал ответа — хотя кому тут было отвечать? И только потом засунул бумаги обратно, но саквояж не закрыл.

— Ну да чего уж теперь. Пора, Петр Алексеевич. Собирайся.

Он потянулся к телу, словно собирался взять сыскаря за руку, чтобы помочь встать.

И вдруг замер.

— Никуда он с тобой не пойдет.

Старик дернулся. Не испугался — бояться ему было нечего и некого — но явно занервничал. Выпрямился, оглядываясь, и только потом негромко спросил:

— Кто здесь?

— А ты сам-то как думаешь?

Голос шел сверху. Низкий, густой и глубокий — совсем не похожий на человеческий. Так звучит металл, когда по нему бьют. То ли колокольный звон, то ли суровый рокот пушечной бронзы, по которой к казеннику катится ядро. И дрожь от него шла не по воздуху, а через камень, через булыжную мостовую, через подошвы — прямо в кости.

Старик поднял взгляд.

Медный всадник стоял на своей гранитной скале — так, как стоял сотню с лишним лет. Конь с поднятыми передними копытами, и давно почивший государь на его спине. Лавровый венок, протянутая рука, взгляд на запад. Бронза, гранит и лунный свет.

Памятник. Просто памятник.

Но голос шел оттуда.

— А-а-а… это вы. Доброй ночи, ваше величество, — вздохнул старик. Уже без особого удивления, но с осторожностью — так обычно говорят с высоким начальством, нагрянувшим без предупреждения. И тут же продолжил, разом сменив тон на тоскливо-канцелярский: — Вынужден огорчить. Путь этого достойного молодого человека, увы, завершен. И я имею полное право…

— Нет у тебя тут никаких прав.

Снова сердитая бронза — как молотом по наковальне. По мостовой вдруг хлестнуло ветром, и даже саквояж у тела сыскаря будто бы сам собой захлопнулся, проглотив бумаги. Старик осекся на полуслове, чуть втянув голову в плечи.

Но тут же снова взял себя в руки.

— Помилуйте, ваше величество, — сказал он, и в голосе появилось что-то вроде обиды. Учтивое, но вполне осязаемое недовольство служивого человека, которому вдруг решили помешать делать его работу. — Так нельзя. Я пришел за ним. Бумаги оформлены…

— Не разрешаю.

Огромная фигура наверху дернулась. Не сдвинулась с места, нет. Но что-то изменилось — едва уловимо, так, что можно и вовсе не заметить. Тень памятника, лежавшая на мостовой, качнулась, хотя луна стояла неподвижно. Протянутая рука всадника — та самая, указующая на запад — то ли сжалась в кулак, то ли всегда была такая, и просто свет лег иначе.

Старик сделал шаг назад. Маленький, аккуратный, почти незаметный шажок. Глаза его скользнули к набережной — туда, где за гранитным парапетом покачивалась на темной воде лодка.

— Правильно мыслишь, — сказал Всадник, и в лязгающем металлом голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. — Садись в свое корыто — и давай отсюда. Покуда я не осерчал.

На несколько мгновений над Сенатской площадью повисла тишина. Такая густая и тягучая, что когда старик аккуратно, не торопясь наклонился к саквояжу и щелкнул замками, звук получился неожиданно громким.

— Как вам будет угодно, — проговорил он.

Одернул сюртук, изобразил учтивый поклон и зашагал обратно к набережной. Бесшумно, как и пришел. Но перед лестницей, ведущей вниз к Неве, вдруг замедлил шаг, развернулся и снова посмотрел на тело у подножья Гром-камня.

— Порядок вещей не нарушить, — сказал он тихо. То ли Всаднику, то ли самому себе. — Кто умер — тот умер. И иначе — никак.

Старик спустился по ступенькам к воде, его лодка отошла от гранитного берега — тихо, без единого всплеска. И тут же пропала, растворившись в тумане над Невой, будто ее тут и вовсе не было.

И стало тихо. Еще тише, чем прежде — ни волн, ни ветра, ни города. Только тело у камня и памятник над ним.

— Не слушай старого дурака, — сказал Всадник.

Голос изменился. Грозный гул ушел — осталась только глубина. Негромкая, спокойная и почти теплая. Так, может быть, звучит город, когда разговаривает сам с собой ночью на пустых набережных.

— Мне виднее. А раз уж так — не окончилась твоя служба, сыскарь Булатов. И не окончится, покуда я не скажу.

Тело у подножья Гром-камня дрогнуло. Грудь поднялась — медленно, с хрипом, а пальцы руки, что до сих пор тянулась к револьверу на мостовой, сжались в кулак. Рот открылся, и из него вышел звук — не стон, не слово.

Вздох.

А с ним вернулись и другие звуки — разом, будто кто-то отдернул занавес. Нева снова зашелестела волной о гранит, ветер рванул с залива, а фонари на Адмиралтейском проспекте вспыхнули тем белесым, неровным и живым светом, каким им и положено гореть. Луна вышла из-за облаков и снова поплыла по небу, неторопливая и равнодушная ко всему, что случилось внизу.

И только Медный всадник на своем камне остался неподвижным. Конь, змея, протянутая рука. Бронза и гранит.

Памятник — просто памятник.

Топот послышался со стороны Адмиралтейства — громкий, тяжелый стук сапог вперемежку с сердитым бряцанием всего того, что служивому люду положено носить на портупее. Краснолицый усатый городовой в расстегнутой шинели выбежал на площадь — и тут же рванул к распростертому у подножья Гром-камня телу.

— Ваше благородие! — позвал он, наклоняясь над сыскарем. — Голубчик, ты как? Живой? Господи Иисусе, да что же…

Городовой отпрянул, будто ошпаренный, потом судорожно нашарил свисток на шнурке и прижал к губам. Через мгновение откуда-то издалека откликнулся второй свисток, потом третий, и где-то за фонарями замелькали плечистые фигуры.

— Сюда! — заорал городовой, срывая голос. — Сюда, братцы! Сыскаря ранили! Карету — подайте карету!

Часы — здоровенные, с маятником в полруки и потертой позолотой — висели на стене, и в тишине их тиканье разносилось эхом по всей комнате. Кое-как разлепив глаза, я скользнул взглядом по бордовым портьерам на окнах, задернутым до половины. Темные обои, бюро у стены — чернильница, стопка бумаг и бронзовый подсвечник с огарком. Книжный шкаф до потолка.

В комнате пахло табаком, чаем и чем-то еще — то ли воском, то ли лекарством. Чужая квартира, богатая и обжитая, хоть убранство и не первой свежести. Самые настоящие барские апартаменты — в самый раз для купца. Или чиновника. И не из мелких, а серьезного человека.

Вот только… Я-то какого черта тут делаю?

Последнее, что осталось в памяти: проходные дворы, луна, Сенатская площадь. Гром-камень и памятник наверху. Желтые глаза в темноте и лицо — совсем не похожее на человеческое. Боль поперек живота. А потом — ничего.

И по всему выходило, что лежать мне полагалось или там, на мостовой, или где-нибудь в покойницкой при больнице, но уж точно не на диване.

А я — здесь. Живой, под одеялом, в чужой квартире.

Привиделось мне все это, что ли?.. Зашел в трактир на Сенной после службы, хватил через край, вот и мерещится. Чудища, глаза желтые… Не дело сыскарю так гулять, что потом просыпаться абы где — ну, так оно со всеми бывает.

А вот чего не бывает — что человека пуля не берет. И драка мне точно приснилась, не иначе с усталости. Если бы и правда так покромсали, даже к хирургу не повезли бы. Ни в Мариинскую, ни в Обуховскую, ни еще куда. Чего везти, спрашивается, если человека, считай, надвое порвало?

Верно? Верно, как же иначе. Вот она — логика. Чтобы успокоиться окончательно, я приподнял одеяло.

И едва не подпрыгнул.

— Едре-е-ена мать…

Два шрама с уродливо-неровными краями тянулись поперек живота, от бока к боку. Третий расположился чуть повыше, и выглядел не так жутко — что-то острое прошло вскользь. И над ним еще всякая мелочь — уже скорее царапины, затянувшиеся свежей кожей. Розовые, плотные, гладкие, будто недели три назад поранило, не меньше. И как раз там, где меня вскрыла неведомая желтоглазая тварь.

Так, значит, взаправду все случилось? И погоня, и чудище, и остальное? Так это сколько ж я тут провалялся?

Часы подсказывали время — десять, но о прочем, как и положено часам, сообщать не спешили. Я покосился на окно. Свет за портьерами ровный, теплый. С улицы — голоса, стук колес по мостовой, где-то далеко свистел городовой.

Утро. Десять утра.

Я огляделся в поисках одежды — и выругался покрепче, чем минуту назад.

Одежда-то была. На кресле, аккуратно сложенная: брюки, ботинки рядом на полу. Шинель в едва заметных на темном сукне бурых пятнах — кровь, понятное дело. Не чужая, моя. На груди и вороте — мелкие дыры, будто шрапнелью прошило.

И прямо на шинели сидело нечто.

Размером с охотничью собаку, лохматое и косое — одним блестящим глазом оно таращилось на дверь, другим, кажется, на меня. В одной лапке мой бумажник, в другой — пуговица от бог знает чего. Физиономия — не то чтобы страшная, скорее нелепая: длинный нос, рот до ушей и сами уши — здоровенные и обвисшие, как у дворняги.

Ну все. Точно допился. До белой горячки, до чертиков… Ну, или что это вообще такое?

Неведома зверушка тем временем уставилась на меня уже обоими бесстыжими глазами. Сгорбилась, поджав уши — но рыться в карманах шинели все равно не прекратила.

Такого я стерпеть не мог. Даже от галлюцинации — и заорал на всю квартиру.

— А ну положь!

Создание подпрыгнуло, выронило бумажник, заверещало — и сигануло с кресла на ковер сразу через полкомнаты. И уже оттуда оттуда рвануло за дверь, сверкая пятками. Через мгновение топот ног стих, и чужие апартаменты тут же вновь обрели вполне нормальный вид.

Будто никакого лохматого ворюги тут и вовсе не было.

Я подобрал бумажник и натянул брюки. Револьвера не нашлось ни в кресле, ни на полу, так что я снял с бюро подсвечник — бронзовый, тяжелый, фунта на три. Так себе замена, но огреть того любителя порыться по чужим карманам, если вздумает вернуться — пожалуй, сойдет.

Дверь из комнаты вела, как оказалось, не в коридор, а прямиком в гостиную — просторную, светлую, с высокими окнами на улицу. Паркет, лепные карнизы, камин с изразцами. Живут же люди…

— Вижу, вы уже проснулись, Петр Алексеевич? Рад видеть вас в добром здравии. Хоть и, признаться, немного удивлен.

— Шайтан! — выругался я — на этот раз от неожиданности.

Когда глаза привыкли к свету, я разглядел сидящего в кресле господина лет сорока пяти-пятидесяти. Еще нисколько не старого, но седеющего, с аккуратными баками. Ни бороды, ни усов, лицо будто с портрета — крупный нос, глубоко посаженные глаза, подбородок — как из камня вырезанный. Породистую внешность слегка портила только растительность в неположенном месте — волосы, помимо прочего, торчали прямо из ушей, будто цирюльник почему-то забыл их подстричь.

В остальном же господин вид имел весьма благообразный и строгий, и то ли из-за сюртука, то ли из-за прямой как лом спины в нем чувствовалось что-то казенное.

— Шайтан? Занятное словечко. — Он приподнял седую косматую бровь. — Это ж где вы такому научились, Петр Алексеевич? В Туркестане?

Последнее слово господин бросил будто невзначай — но явно не без умысла. То ли дал понять, что уже успел выяснить кое-какие детали моей весьма обширной биографии, то ли наоборот — прощупывал… Но грубовато, без изыска. Да и в целом он казался скорее человеком военным, а не из статских чинов.

Подполковник, не меньше. А может, и целый полковник — больно рожа серьезная.

Большой начальник, одном словом — я таких уже встречал. А вот чего не видел раньше — в смысле, до этого дня — так это косоглазых воришек с загребущими лапами. Но сколько я ни оглядывался украдкой, лохматого нигде не наблюдалось — будто сквозь пол провалился, паскудник.

И правда, что ли — померещилось?..

«Полковник» проследил за моим взглядом и улыбнулся. Почти незаметно, одним уголком рта — но так, будто происходящее его почему-то изрядно веселило.

— Доброго дня, сударь. Утра, точнее. — Я опустил подсвечник. Убрал было за спину — но передумал. И так, небось, выглядел, нелепее некуда — здоровый мужик, босой, в одних брюках. Еще и морда наверняка такая, будто не в своем уме. — А вы, собственно, кто такой бу?..

— Кто такой буду? Полоцкий, Сергей Иванович. Статский советник. — Господин перебил, не дав договорить. И, усмехнувшись, добавил: — И по совместительству хозяин этих, с позволения сказать, апартаментов.

Статский советник. Пятый класс — можно сказать, генеральский разряд. С чином я попал близко, а вот со службой все же не угадал: не военный, а штатский, при серьезной должности. И разглядывает меня, будто под лупой.

— Видимо, я должен поблагодарить вас за гостеприимство. — Я на всякий случай еще раз огляделся, выискивая глазами календарь на стене или хоть что-то, похожее на подсказку. И, не обнаружив, все же решил поинтересоваться. — Какой сейчас день?

— Вторник, восемнадцатое число — ответил Полоцкий. И, будто сжалившись, все же уточнил: — Апреля месяца.

Восемнадцатое. Вчера было семнадцатое.

Это что ж получается? Кишки едва наружу не вынули — и за одну ночь заросло. Люди с такими ранами месяц пластом лежат! И потом еле ходят — это если вообще встают. А я…

А я вроде ничего. Падать, во всяком случае, точно не собираюсь. И выспался хорошо, и нога не болит — хоть вчера и набегался, как обычно за полгода. Будто и не было шрапнели под коленом. А шрамы… Нет, точно не привиделись — вот же они, на месте, никуда не делись.

Видимо, я сам не заметил, как принялся щупать живот — и от внимания Полоцкого это не ускользнуло.

— Что, хорошо подлатали вас наши умельцы? — усмехнулся он. — Ничего, потом спасибо скажете. А сейчас — присаживайтесь Петр Алексеевич, чайку попьем. Это, кстати, можете оставить. Даю слово, здесь вам ничего не угрожает.

Полоцкий указал взглядом на подсвечник в моей руке. И сразу — на столик между креслами. Чай, калачи на тарелке, холодная телятина ломтями, фарфоровая масленка и варенье в розетке. Не завтрак, конечно, для него поздновато, но перекус солидный. Хозяин явно намекал, что разговор если и не затянется до обеда, то уж точно будет не из коротких.

Одеться он мне, впрочем, не предложил. Так что я сначала покосился на дверь, за которой остались ботинки. Потом на другую — ту, что по всей видимости вела в коридор, а уже оттуда — не лестницу.

— И все же попрошу ненадолго задержаться, Петр Алексеевич. — Полоцкий явно истолковал мой взгляд по-своему. — Вопрос с вашим руководством уже решен — так что можете не беспокоиться. На Гороховой вас в ближайшее время не ждут.

Я нахмурился. Кому понравится, когда тебя вот так… загребают. И темнил его высокородие, еще как темнил: и про умельцев, и про все остальное. А уж как я оказался у него на квартире, а не в больнице — само по себе тот еще фокус. Над которым и стоило бы подумать — только очередь из фокусов и без того уже выстроилась такая, что у кого угодно голова кругом пойдет.

А вот насчет службы Полоцкий, пожалуй, не врал. Я почему-то нисколько не сомневался, что такому человеку достаточно одного слова — и Крапивин, и даже сам Николай Фомич забудут о моем существовании. Недели на две, не меньше.

Ну, или сколько там положено отдыхать человеку, которому вчера выпустили кишки.

Я положил подсвечник на ковер рядом с креслом. Сел. Взял калач — и сам не заметил, как сжевал его в три укуса. Потом второй. Потом потянулся к телятине.

Голод навалился разом — тяжелый и злой, будто неделю не ел. Руки сами хватали со стола, и я глотал, почти не чувствуя вкуса — калачи, мясо, масло, едва успевая намазать его на хлеб. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что воспитанному человеку так жрать в гостях у статского советника, пожалуй, неприлично. Мелькнула — и пропала, потому как телятина оказалась чудо как хороша, а калачи — еще лучше.

Полоцкий молча подвинул тарелку ближе, а за ней и розетку с вареньем. Потом долил чаю. На трапезу — если, конечно, это можно было так назвать — он смотрел все с тем же спокойным интересом, но я краем глаза заметил, как его взгляд задержался то ли на руках, то ли на второй чашке, которую я осушил в три глотка.

Ничего не сказал. Но явно что-то для себя запомнил — и не только про манеры, которые я определенно демонстрировал не с лучшей стороны.

— Статский советник, значит. — Я заставил себя хотя бы ради приличия оставить на столе последний калач и сел поудобнее. — И по какому же ведомству, ваше высокородие? Если у вас такие умельцы, что мертвого, считай, человека за ночь на ноги ставят?

— Давай уж по-простому — Сергей Иванович. Не люблю я эти политесы.

Полоцкий перешел на «ты». Так же, как вдруг вспомнил про Туркестан — словно и без умысла, но неспроста. То ли прощупывал, то ли зачем-то подбирался поближе, будто кошка к воробью. И второй вариант мне, признаться, нравился куда меньше: такого подпустишь — сожрет и не подавится.

Полоцкий улыбнулся — а глаза его не улыбались. И на вопрос про ведомство не ответил.

— Как пожелаете. — Я чуть склонил голову. И тут же отвернулся, чтобы не смотреть на сиротливо скучавший на тарелке калач. — Так по какому?..

— По важному, Петр Алексеевич. Всему свое время. А пока вопросы здесь задаю я — с твоего позволения.

Позволение мое, конечно же, никого не беспокоило. Только деваться все равно было некуда — не бежать же на улицу в одних брюках.

— Интересный ты человек, Петр Алексеевич. И образование какое-никакое имеется, и повоевать успел — целый георгиевский кавалер. А все в простых сыскарях болтаешься. — Полоцкий посмотрел куда-то вдаль, будто сквозь стену напротив. — Почему из армии ушел?

Я поморщился. Не оттого, что воспоминание было неприятное — к нему я давно привык. Полоцкий, чтоб его, и так уже все знал. И ковырять ему вздумалось не биографию, а меня самого.

— Климат не понравился. — Я пожал плечами. — Обратно захотелось, на родные болота.

— Болота, говоришь? — Седые брови приподнялись вверх. — А я-то другое слышал. Про одно досадное недоразумение… Зачем капитана на дуэль вызвал?

— Много вопросов задавал, ваше высокородие.

Слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. И впору было бы откусить себе язык — тут же, на месте, чтобы не болтал лишнего. Но Полоцкий почему-то нисколько не разозлился. Наоборот — снова заулыбался, и в глазах его мелькнуло…

Нет, не одобрение, конечно — откуда бы ему там взяться?

— И как тебя еще и из сыска не выперли, с таким-то норовом? — задумчиво проговорил он. И вдруг посерьезнел. — Я слышал, ты вчера душегуба ловил. Как догадался?

От неожиданности я едва не поперхнулся чаем. Круто сменилась беседа, еще как круто. И вроде безо всякой на то причины.

Но, видимо, для этого-то меня сюда и… Доставили — иначе не скажешь.

— Да чего там догадываться, Сергей Иванович, — вздохнул я. — Эта паскуда людей рвала. Раз в месяц, на полнолуние, как по календарю. Только февраль пропустил.

— Не пропустил. Как выяснилось. — Полоцкий еще сильнее помрачнел. Потом вдруг тряхнул головой, будто одергивая себя — и снова повернулся ко мне. — Так кто ж тебя покалечил? Видел? Описать сможешь?

Такое попробуй опиши… Не человек, хоть в одежде ходит — но и не зверь. Что-то между. От одного воспоминания о желтоглазой твари пальцы сами вцепились в подлокотники кресла, а желудок сжался, еще крепче обнимая съеденные недавно калачи.

— Смогу, — ответил я. — Только вы мне, пожалуй, не поверите.

— А ты попробуй, Петр Алексеевич. Чего раньше времени-то решать?

И я вдруг почему-то сразу понял — поверит. Ну, или хотя бы дослушает до конца. И не из учтивости или природной доброты, а потому, что сам за жизнь повидал всякое. В том числе и такое, чего с точки зрения нормального человека и вовсе быть не может.

Вроде людей, что бегают на четвереньках.

— Чертовщина там была, Сергей Иванович. Форменная чертовщина. — Я отставил чашку. — Сам бы подумал, что вранье, так ведь своими глазами видел — вот прямо как вас сейчас вижу. По всему выходит, что и бедолаг тех, и меня один и тот же душегуб порвал. И не человек, а нечисть какая-то! Морда страшная, ручищи — вот такие. — Я жестом изобразил пальцы вдвое длиннее своих. — И глазищи желтые.

— Нечисть — это ты, Петр Алексеевич, самую суть ухватил. По всем признакам — дикий волколак.

— Скажете тоже. — Я невольно хмыкнул. — Волколак. Это как в сказках, что ли?

— Нет, Петр Алексеевич. Не в сказках. — Полоцкий протяжно вздохнул и откинулся обратно на спинку кресла. — К моему глубочайшему сожалению — совсем не в сказках.

Я почему-то даже не удивился.

Не потому, что и сам догадывался — хотя, положа руку на сердце, что-то такое в голове уже крутилось. Просто, видимо, истратил весь положенный человеку запас недоумения где-то между шрамами, которых вчера не было, и лохматым ворюгой, что пытался стащить мой бумажник.

Удивился бы — да нечем уже оказалось.

— Волколак, — повторил я, пробуя слово на вкус. Странное, то ли из байки, то ли из дешевых книжонок, которые приличному человеку даже открывать не положено. А вот поди ж ты — сидишь в кресле на квартире у статского советника, и он говорит это слово с таким лицом, будто речь о погоде. — Получается — наполовину человек, наполовину дикий зверь… Они что — и правда?..

— Существуют, — кивнул Полоцкий.

Не «возможно», не «есть основания полагать» — просто «существуют», как если бы я спросил, бывают ли на свете кошки. Или, там, мыши какие-нибудь. Для его высокородия наличие в Петербурге зубастых чудищ не только самим собой разумелось, но и, похоже, уже давно успело стать чем-то обыденным и привычным.

— И они, — продолжил Полоцкий, — и остальные… скажем так, особые граждане.

Особые. Это он, видимо, про этого… лохматого. Который чуть не спер мой бумажник. Стало быть, список столичной нечисти на зубастых и когтистых душегубах не заканчивался, а наоборот — только начинался.

— Ага. А ваше ведомство, стало быть, как раз их и ловит? — догадался, я. — Волколаков и прочих… граждан?

— Молодец, соображаешь. — Полоцкий усмехнулся. И усмешка у него вышла усталая — не злая, не снисходительная, а именно усталая. Будто он эту беседу вел уже не в первый раз и заранее знал, какие вопросы последуют. — Нечистью мы и занимаемся. Только чего их ловить-то? Живут себе спокойно, никого не трогают, законов не нарушают — и пусть себе живут.

Не нарушают?

— Это волколаки-то — спокойно? — Я аж привстал в кресле. — Да он троих людей насмерть загрыз… То есть, четверых, если с февралем считать. И меня чуть на тот свет не отправил — полицейского сыщика, государева человека, между прочим!

— Верно говоришь, государев человек. — Полоцкий перестал улыбаться и снова сдвинул седеющие брови. — Вот потому нам, Петр Алексеевич, надо этого нехорошего господина отыскать, и как можно быстрее. Так что давай выкладывай, чего ты там успел накопать.

Подробностями его высокородие делиться явно не собирался. Впрочем, я в этом уже и не нуждался. И так ясно: в родном Петербурге, городе, который я исходил вдоль и поперек и который знал… думал, что знал, как свои пять пальцев — живут не только люди. А может, и всегда жили, с самого основания без малого два века назад.

И никто ни сном ни духом! Ни дворники, ни городовые, ни приставы, ни даже сыскное отделение на Гороховой, которому, казалось бы, положено знать все и про всех. Четыре года полицейской службы я ходил по ночам — на Сенной, на Лиговке, по тесным и мокрым дворам — и каждый раз мог нарваться не на беглого каторжанина или извозчика, перебравшего в трактире за углом, а на такое, от чего не спасет ни револьвер, ни крепкие кулаки, ни нож за голенищем сапога.

И в конце концов нарвался — да так, что чуть богу душу не отдал.

— Выкладывай… А сами-то чего, Сергей Иванович? — Меня понесло — я чувствовал, но остановиться уже не мог. — Знаете, что нечисть на свете бывает. Целый статский советник — стало быть, и люди в подчинении имеются. И как же так вышло, что этого вашего волколака до сих пор за хвост не поймали?

Полоцкий снова нахмурился. Сердито, но все же без особой злобы. Совсем не так, как положено хмуриться чиновнику без пяти минут генеральского разряда, которого вдруг вздумал отчитывать какой-то там сыскарь.

— А ты сам-то как думаешь, Петр Алексеевич? — Он скривился и покачал головой. — Город большой, и ночами всякое творится. И если вдруг человека собаки загрызут, как думаешь — станут городовые разбираться, что там на самом деле случилось?

Тут мне крыть было нечем. И злость как-то сразу отступила. Не ушла целиком, пожалуй, но теперь вновь нацелилась на волколака — куда ей, в общем, и положено.

— Не станут, — вздохнул я. — Особенно если пьяница или бродяга какой — точно не станут. Отвезут в покойницкую, составят протокол — и дело с концом. Я и сам-то случайно сообразил, можно сказать. Когда девчонку ту нашли…

— Гувернантку, — поправил Полоцкий. И добавил тише уже: — А наши, выходит, не сообразили. Или приставы не доложили, как положено. Сам понимаешь.

Я молча кивнул — понимаю. Миллион душ в городе, как бы не больше — за каждым не уследишь. А уже если волколак поначалу бродил по окраинам, там и вовсе концов не найдешь. По всему выходило, что Полоцкий со своей загадочной конторой знал не больше моего.

А может, и поменьше.

— В центре он охотился, Сергей Иванович, — сказал я. — Можно сказать, у сыскного отделения под самым носом. Фонтанка, Апрашка, Троицкая…

— Загородный еще. — Полоцкий явно давал понять, что делом занялся не вчера. А если даже и так, то времени зря не терял. — Свидетелей опрашивал?

— У гувернантки — никого. Ее под утро извозчик нашел, уже холодную. А остальные — зима, сколько времени прошло, искать некого. — Я развел руками. — Одни записи в журнале остались, и тех — кот наплакал.

— Понятно. — Полоцкий в очередной раз нахмурился. Потом хлопнул ладонями по коленям и встал — рывком, будто все это время только и ждал, когда можно будет подняться из кресла. — Ладно, Петр Алексеевич. Собирайся.

— Куда?

— Куда надо. — Полоцкий поправил ворот рубашки и одернул сюртук. — Значит, так: с сегодняшнего дня состоишь при мне. На Гороховую я сообщил.

Сообщил. Не узнал, не спросил разрешения — сообщил. Как о деле решенном, которое и обсуждать-то незачем. Ни с Николаем Фомичем, ни уж тем более со мной.

— При вас — это как, Сергей Иванович? — Я поднялся следом. — Я на службе или… как это вообще понимать?

Полоцкий обернулся. Постоял немного с каменным лицом — и вдруг заулыбался. Хоть и без особого тепла, но с любопытством. Видимо, чего-чего, а таких вопросов он от меня не ожидал.

— На службе, Петр Алексеевич. На самой что ни на есть действительной государевой службе. Временно прикомандирован — с сохранением чина и довольствия… Устраивает?

Устраивает — не то слово. Я, конечно, для порядка еще немного посмотрел исподлобья, но внутри все пело. Чутье сыскаря, которое за четыре с лишним года не подвело меня ни разу, подсказывало: впереди настоящее дело! Не карманники на Сенной и не пьяная поножовщина по трактирам — а серьезное следствие. Да еще и с целым статским советником, который, похоже, искал себе не просто мальчика на побегушках. И выбрал — вот уж чудеса! — почему-то именно меня.

Хотя… нет, не почему-то. А потому, что я единственный, кто видел волколака и выжил — так что обольщаться тут пока явно не стоило. И кивнул я сдержанно, без особого ликования, будто меня чуть ли не каждый день прикрепляли к тайному ведомству по делам нечисти.

— Довольствие — это хорошо. Но мне бы одеться, Сергей Иванович. От рубашки, полагаю, одни тряпки остались.

— Да, про рубашку я как-то не подумал…

Полоцкий почесал затылок. Неуклюже и совершенно по домашнему. Видимо, чинам такого ранга полагалось думать исключительно о делах серьезных, а уж такие мелочи, как рубашки… Впрочем, долго соображать его высокородие не стал — тут же повернулся к двери и рявкнул на всю квартиру:

— Тришка!

В коридоре что-то зашуршало, потом я услышал шлепанье босых ног по паркету — суетливое и неровное, как только что начавшийся дождь по крыше — и в дверном проеме возникла знакомая физиономия.

На этот раз я разглядел странное создание получше. Ростом оно — то есть, Тришка — оказался повыше, чем показался сначала — где-то в аршин. А может, и в полтора — он изрядно сутулился, будто никак не мог решить, стоять ему ровно, или все-таки опереться на лапы. Нескладные, длинные — чуть ли не по колено! — с тонкими цепкими пальцами.

В самый раз чтобы рыться по чужим карманам.

Вытянутая морда — другого слова я подобрать не мог — чем-то напоминало человеческое лицо, однако нос Тришка отрастил впятеро больше моего, а уши… Здоровенные у него были уши, иначе и не скажешь. Все тело нечисти покрывала короткая бурая шерсть, и из-за которой его можно было бы принять за собаку… или скорее даже за очень странного вида обезьяну.

Правда, обезьяна посимпатичнее будет.

Тришка стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Полоцкого с готовностью — подобострастной, нетерпеливой и слегка плутоватой, как у дворового пса, который точно знает, что за послушание полагается угощение с хозяйского стола.

— Подай Петру Алексеевичу мою рубашку. И сюртук заодно, — скомандовал Полоцкий. И подумав, добавил: — Шинель тоже неси. А то своя у него… прохудилась.

— Сделаю, ваше высокородие!

Тришка умел говорить. Писклявым, резким голосом, похожим то ли на вороний грай, то ли вообще бог знает на что. Правда, умел так себе — подобающее пятому разряду обращение вышло у него скорее похожим на «вашсокродь», и то не слишком разборчиво. Может, оттого, что говорил он уже на ходу, развернувшись и шлепая по полу босыми ногами… ну, или что там у него было?

Я посмотрел на дверь. Потом на Полоцкого.

— Шиш. Самый обыкновенный, — усмехнулся тот. Спохватился — видимо, вспомнил, что для меня это слово пока ничего не значило — и тут же пояснил: — Тришка у меня вроде как заместо прислуги.

— Он… они — шиши — разумны?

— Да кто ж их разберет. — Полоцкий пожал плечами. — Чего-то вроде соображают. Для простой работы годятся, только путают вечно. И тащат все, что не приколочено.

В этом я уже успел убедиться.

Умом Тришка явно не блистал, однако службу свою нес исправно. И даже с огоньком — назад примчался быстрее, чем я успел стянуть с тарелки и дожевать последний калач. Влетел в гостиную, чуть не споткнувшись о порог, и с гордым видом протянул мне скомканную, но явно чистую рубашку и сюртук из темного сукна. Про шинель шиш, разумеется, забыл, зато притащил сразу четыре галстука: два черных, коричневый и еще один такой расцветки, которую я, пожалуй, затруднился бы описать.

— Шинель, — напомнил Полоцкий, — дурья твоя башка.

Тришка моргнул. Посмотрел на галстуки в руках. Потом на хозяина. Потом снова на галстуки, будто надеялся, что среди них каким-то чудом обнаружится шинель. И когда она закономерно не обнаружилась — убежал и через минуту вернулся с моей — побитой, в бурых пятнах.

Полоцкий негромко выругался себе под нос и, вздохнув, сам отправился на поиски. А я принялся одеваться. Рубашка — из мягкой белой ткани, явно не из дешевых — пахла мылом и чужим шкафом. Сюртук оказался чуть коротковат в рукавах — Полоцкий был пониже меня, хоть и покрепче в плечах — но носить можно. Галстук я выбрал черный, единственный приличный из четырех, и повязал. Благо, зеркало в гостиной имелось.

И уже через несколько минут на меня оттуда смотрел вполне приличного вида темноволосый молодой человек, который нисколько не напоминал того, кому сейчас полагалось лежать в покойницкой в подвале Мариинской больницы. Разве что лицо чуть бледное — ну так оно и немудрено, после такого-то.

Закончив с галстуком, я обул поданные Тришкой ботинки, поправил шевелюру и на всякий случай снова глянул в зеркало. Ничего, сойдет. Побриться бы только — за ночь щетина успела отрасти так, будто я не трогал ее дня три, не меньше.

Тришка, который терпеливо дожидался у двери, протянул лапу.

— Дай копеечку!

— Обойдешься. — Полоцкий легонько щелкнул его по торчащему уху. — Иди экипаж готовить. Едем.

Шиш метнулся к двери, но у порога обернулся. Посмотрел жалостливо — и одновременно сердито, будто ему задолжали не крохотную монетку, а целый рубль.

— Дай копеечку!

И удрал, не дожидаясь ответа.

— Вечно клянчит. — Полоцкий надел фуражку. — Ты ему не давай — нечего шишей баловать.

Мы спустились по лестнице — широкой, с чугунными перилами и стертыми каменными ступенями — и вышли во двор. Почище тех, что я за четыре года в сыске обошел не одну сотню, но такой же тесный, колодцем. Обычный петербургский двор, и выглядел он до того нормально, до того привычно, что на мгновение все утро показалось мне долгим и путаным сном.

А потом мы вышли через арку на набережную — и сон не кончился.

Солнце ударило в глаза. После полумрака двора-колодца свет казался ослепительным — я зажмурился и на мгновение остановился, придерживаясь рукой за стену. Полоцкий шагнул вперед — видимо, уже давно привык выходить так каждое утро.

Фонтанка в гранитных берегах искрилась под апрельским солнцем. Слева, примерно в сотне шагов, виднелись клодтовские кони на Аничковом — и по мосту уже тянулась вереница экипажей, крошечных отсюда, будто игрушечных. Справа — дома, дома, бесконечная линия фасадов вдоль набережной. Серые, желтые, бурые, один к одному, как гвардейцы на параде. Напротив, через воду, стояло тяжелое пятиэтажное здание — его я тоже знал, проходил мимо не раз.

Литейная часть. Хороший район, спокойный. Не Сенная и не Лиговка, где мне обычно приходилось бывать по службе. Впрочем — а где еще жить господину статскому советнику?

— Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий обернулся, не сбавляя шага. — Дела ждать не будут.

У тротуара чуть в стороне стояла коляска — некогда черная, а теперь скорее темно-серая. Самая обычная, ничем не примечательная — в меру грязи на колесах, в меру зелени на латунных деталях. По чину Полоцкому полагался экипаж посолиднее, однако его высокородие явно был не из тех, кто любит пустить пыль в глаза. Поэтому же, видимо, и лошадь его возила, хоть и крепкая, но всего одна. И около нее с упряжью возился…

Я не сразу узнал Тришку. Теперь на нем красовался кафтан, перетянутый широким ремнем из кожи — коротенький, будто сшитый на ребенка. Зато сапожищи были здоровенные, такого размера, что шиш запросто поместился бы в каждый из них целиком. Под стать оказались и огромные перчатки, и фуражка на голове. Видавшая виды, потертая по краям, но еще крепкая. Похоже, Полоцкий когда-то отдал слуге свою, и она скрывала физиономию целиком — только нос торчал.

Ну и уши, ясное дело — такие разве спрячешь?

Когда Тришка вскарабкался на козлы, я даже улыбнулся. Настолько деловитым он вдруг показался, разбирая поводья ловкими лапами. Самый настоящий кучер. Разве что ростом не вышел — ну так и люди ж разные бывают.

Я снова посмотрел на Тришку. Потом на набережную — на извозчиков, на дворника, махавшего метлой вдоль чугунной ограды.

А сколько их тут вообще? Дворник, извозчик, нищий на паперти — любой из них мог оказаться «особым гражданином». И я бы прошел мимо, как проходил всегда.

Целый город. Миллион душ — и бог знает сколько из них не совсем… души.

— Давай, залезай. — Полоцкий распахнул дверцу коляски. — Поехали.

Внутри было тесновато. Вдвоем в самый раз, а вот будь нас больше — пожалуй, пришлось бы сидеть плечом к плечу. С Фонтанки изрядно задувало, но коляска все равно пахла кожей, конским потом и чем-то еще.

Может быть — Тришкой.

Я устроился напротив Полоцкого, скрипнув сиденьем.

— А куда мы едем-то, Сергей Иванович?

— На Апрашку, — ответил тот, поправляя фуражку. — Посмотрим, чего там да как.

— Ну, съездить-то можно. — Я с сомнением покачал головой. — Только там уже ничего не найдешь. И спросить некого.

— Тебе, может, и некого. — Полоцкий улыбнулся. Мягко, но как-то неровно, одной стороной лица. — А мне один господин чего-нибудь да непременно расскажет.

Я хотел спросить — какой еще господин? — Но промолчал. Полоцкий и так сказал явно побольше, чем собирался.

Тришка по-хозяйски щелкнул поводьями, и каурая взяла с места ровной рысью. Я привычно вытянул правую ногу, устраиваясь поудобнее. На здоровье жаловаться мне, слава богу, грех — двадцать пять лет, не старик. Но порой колено все же давало о себе знать. Тупая, ноющая дрянь — напоминание о шрапнели, которую я таскал с собой уже шестой год. Стоило побегать, потопать по мостовой, особенно по холоду — и назавтра нога гудела так, что хотелось сесть и не вставать.

Должна болеть. Вчера я отбегал столько, сколько обычно и за полгода не набиралось.

Должна — но не болела.

Коляска ехала вдоль Фонтанки, а я все смотрел на знакомый город — и не узнавал.

Точнее, узнавал заново. Те же дома, те же фасады в четыре-пять этажей, та же набережная в граните, по которой я за четыре года в сыскном исходил, наверное, не одну сотню верст. Все на месте — и все не так. Будто кто-то вынул из рамы репродукцию, провисевшую на стене четверть века — и тайком заменил на подлинник.

С первого взгляда не отличишь — но если знать…

Навстречу по тротуару шагала богато одетая дама — короткое пальто с меховой отделкой, перчатки, сапожки на каблуке. Ее обходили. Сначала я решил, что из-за здоровенного шелкового зонта, который она зачем-то прихватила с собой на прогулку. Но нет — обходили заранее, а кто-то и за целый десяток шагов начинал принимать чуть в сторону. Не глядя, не думая — ноги несли сами.

Я присмотрелся. Самая обычная женщина лет сорока с небольшим — то ли купчиха, то ли супруга какого-нибудь важного чиновника вроде Полоцкого. Ни хвоста под юбкой, ни копыт. Уши — обычные, человеческие, не чета Тришкиным. Разве что бледная уж больно и худосочная — может, болеет чем?

И тут меня будто из ведра окатили.

Она не отражалась в витрине. Стекло бакалейной лавки поймало кусок тротуара — я видел людей, видел низ нашей коляски и ноги лошади. Видел мальчишку-разносчика с корзиной. А ее — нет. Женщина шла рядом с остальными, шуршала юбками, придерживала зонт — а витрина в упор отказывалась ее замечать.

— Что, сообразил? — Полоцкий ухмыльнулся, перехватив мой взгляд. И с явным любопытством добавил: — Еще найдешь?

Я уже и так искал вовсю. Глаз наметан — карманника в толпе на раз вычислю, на Сенной и Лиговке и не такому научишься. Но тут задачка посложнее. Одно дело высматривать рожу, которая шарит взглядом по чужим карманам и сумкам, и совсем другое — искать невесть что, когда даже не знаешь, куда именно надо смотреть.

На тротуаре — никого. То есть, конечно, народ мимо шел — обычный петербургский люд, и ни в ком из них я не мог разглядеть ничего такого. Поднял взгляд выше — по окнам. Блестят, отсвечивают — не видно. Только одно открыто нараспашку, несмотря на апрельский холодок — и на подоконнике сидит котяра. Здоровенный, рыжий, как бы не в полтора раза больше обычного. Смотрит на нашу коляску и провожает взглядом — медленно, внимательно, будто считает что-то про себя.

Присмотреться я не успел — проехали.

Коляска повернула на Аничков мост, и я зацепил взглядом фигурку на крыше четырехэтажного дома. Вроде обычный малец — ну мало ли зачем ему понадобилось забраться на крышу, я и сам в его годы лазил будь здоров.

Только бородища — чуть ли не по пояс. Как у дьякона.

Почуял. Сверкнули зеленые глаза — два огонька, яркие даже при дневном свете — и странный коротышка исчез. Не убежал, не спрятался за печной трубой, а просто пропал, будто провалился сквозь кровлю. Был — и нету. Только голуби, сидевшие рядком на коньке, шарахнулись в стороны.

— Домовой, — пояснил Полоцкий, заметив, как я таращусь назад. — Шею не сверни, Петр Алексеевич.

Он откинулся на сиденье, развалился и наблюдал со мной с интересом, который даже не пытался скрыть. То ли просто развлекался, то ли экзамен устроил — а если так, то его непременно надо пройти.

Я снова уставился во все глаза.

И увидел. На набережной — внизу, где обычно причаливают баржи и лодки. Отражение в реке рябило, волны искрились в лучах солнца — так, что глазам становилось больно — но я все-таки разглядел тонкие силуэты. Изящные, хрупкие — слишком легкие для людей, будто прозрачные. У самой воды.

— Вот там! — Я вытянул руку и ткнул пальцем. Неприлично, конечно — но тут уж не до манер. — Кто это, Сергей Иванович… русалки?

— Да какие же это русалки? Они утром не вылезают, — рассмеялся Полоцкий. Но разочарования я в его голосе не услышал — только веселье. — Но хороши барышни, спору нет.

Мы проехали чуть дальше — и наваждение рассеялось. Пар изо рта, замерзшие красные руки, белье на чугунной ограде. Никакие не русалки — обычные прачки. Тоненькие, молоденькие — лет по семнадцать. У одной косынка сбилась на шею, и длинные волосы рассыпались по плечам. Девчонка убирала прядь тыльной стороной ладони, не выпуская мокрой тряпки. Заметила, что я пялюсь с коляски — и вдруг показала язык и засмеялась. Звонко, на всю набережную.

Вот ведь…

Я отвернулся, стараясь не встретиться взглядом с Полоцким, и принялся снова разглядывать народ вокруг — и как назло, больше никого интересного не попадалось. Особые граждане то ли прятались, то ли их тут и правда не водилось. Оно и понятно — нечего всякой нечисти у дворца делать, у бывшей государевой резиденции.

Повезло уже дальше, когда коляска свернула на площадь, к Министерству. Тут народу было втрое больше, чем на набережной. Городовые, извозчики, солидные господа с портфелями. Гимназисты в серых шинелях высыпали из дверей справа и шли нестройной толпой, толкаясь. Среди лошадиных ног расхаживала стайка голубей — серых, жирных и наглых, каких в Петербурге тысячи.

А с голубями — старичок.

Ростом с ладонь. В сизом фраке, при крохотной трости и в цилиндре. Он достал что-то из кармана — карман-то у него был не больше наперстка! — скормил ближайшей птице и потрепал ее по шее, будто лошадь. Голубь забавно дернул головой, глотая угощение, и пошел дальше. А старичок — за ним, неслышно постукивая тростью по булыжнику.

Он даже не прятался. Ходил среди людских и лошадиных ног — а его не замечали. То ли принимали за еще одного голубя, то ли просто отказывались видеть.

А я ведь тоже — отказывался. Почему сразу вспомнился горбатый дед у Гостиного двора, который торговал калеными орехами. Сколько он там сидит? Десять лет? Двадцать? Я ходил туда еще с отцом, а горбун уже тогда был на том же месте, в том же драном тулупе зимой и летом — и с тех пор не постарел ни на день.

Я откинулся в кресло и вытер пот со лба — выступил, хоть и не жарко.

— Ты как, Петр Алексеевич? — Полоцкий усмехнулся. — Здоров? Или голова закружилась?

— А у вас будто не так было. Тут у кого угодно закружится, — огрызнулся я. И тут же подобрался, выпрямившись. — Ну как — всех я нашел? Этих ваших особых граждан?

— Ну, половину точно. — Полоцкий кивнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на удивление — будто ожидал меньшего. — Глаз у тебя что надо. Сразу видно, не зря в сыскное пошел. А всех даже я не найду. Нечисть — она ж разная бывает. Кто-то как Тришка, а кто-то вроде нас с тобой — не отличишь.

— И волколак, значит, днем — тоже?..

— Тоже. — Полоцкий вздохнул, чуть склонив голову. — Обычный с виду, обычнее некуда. Я, может, и узнаю шагов с десяти — а ты мимо пройдешь.

Я прикусил губу. Правда, конечно, но все равно приятного мало. Впрочем, обижаться я могу и потом, а сейчас голова уже работала сама — привычно, как заведенная.

— Так… А их вообще в городе — сколько? Волколаков этих? Каждый ведь на учете должен быть. — Я подался вперед. — Это, получается, опросить надо — и заодно разузнать, нет ли заезжих господ. Даже у шпаны старшие есть, значит, и у волков найдется — вожак, или как там правильно? Вот его бы взять за шкирку — и тряхнуть как следует.

— Волки — это тебе не шпана. — Полоцкий усмехнулся. Коротко, одним уголком рта — и усмешка вышла уж очень нехорошая. — Но в целом мыслишь верно, Петр Алексеевич, — добавил он уже мягче. — Ими уже люди занимаются. А мы пока на рынке кое-кого навестим.

— Тоже особого гражданина? — догадался я.

— А то как же. — Полоцкий поднял с колен фуражку. — Кто, по-твоему, на рынке дела делает? Днем — люди, а ночью… — Он махнул рукой. — Впрочем, сам увидишь.

Тришка натянул поводья, останавливая коляску у тротуара из уложенных в три слоя мокрых досок. Спрыгнул с козел, подбежал к дверце и рванул ее на себя — с таким усердием, что петли жалобно скрипнули. Потом замер, вытянувшись в свой аршин с небольшим и уставился на меня снизу вверх.

— Дай копеечку!

— Не велено, — буркнул я. — Уйди с дороги, пока не наступил.

Тришка протяжно вздохнул, повесил уши — но сдвинулся, освобождая проход — и мы выбрались.

В переулке у рынка пахло навозом, мокрой землей и чем-то слегка подгоревшим — рядом, за углом, дымилась жаровня с пирожками. Полоцкий взял трость из коляски, поправил фуражку и пошел вперед, похрустывая ботинками по разбросанной под ногами соломе. Я — за ним, на полшага позади, на всякий случай поглядывая, чтобы никому не взбрело в голову проверить содержимое начальственных карманов.

Апрашка со стороны Чернышева переулка — это не центральные ряды, где приличная публика щупает сукно и торгуется за серебряные ложки. Тут все попроще: ряды с обувью и рукавицами, лавки со скобяным товаром, лотки с сушеной рыбой и баранками. Народу поменьше, чем у Садовой, но достаточно, чтобы в толпе потерять кого угодно.

Торговка у ближнего лотка — старуха в цветастом платке, краснощекая, с обветренными руками — поклонилась шагавшему впереди Полоцкому. И, кажется, даже заулыбалась, но завидев меня, вдруг подобрала подол и отступила на полшага, а потом и вовсе спряталась за ящиками, бормоча что-то себе под нос.

— Чего это с ней такое? — Я проводил ее взглядом, но особо всматриваться не стал — некогда. — А кого мы хоть ищем-то, Сергей Иванович?

— Черта. Он на рынке днюет и ночует — может, видел, кто купца задрал. — Полоцкий развернулся и, заметив мою недоумевающую физиономию, пояснил: — Да, тоже существуют. Их тут на Апрашке не один десяток. Кто-то торгует, кто-то по чужим карманам шарится…

— Вроде вашего Тришки?

Я даже оглянулся туда, где за углом осталась коляска.

— Ну скажешь тоже. — Полоцкий фыркнул. — Шиши — они ж не со зла. Просто тащат, как сороки, все блестящее. А черти — вот эти да, натуральное ворье. Встречаются, конечно, толковые, но редко.

— Ну да. Порядочного гражданина чертом не назовут. — Я осмотрелся, прикидывая расклад. Привычная работа — на Апрашке я бывал столько раз, что мог бы ходить с закрытыми глазами. — Если карманника или жулье — это у главных ворот искать надо. — Я указал в сторону Садовой улицы. — Или на центральных рядах — там как раз публика побогаче пасется. Значит, и наш голубчик…

— Он сейчас не высунется — больно рожа приметная. — Полоцкий покачал головой. — К вечеру выйдет, как темнеть начнет. А сейчас где-то тут болтается, с краю.

— Понял. Значит, ищем черта.

Здесь народу было не так густо — хватает, конечно, но видно каждого. Барышни с корзинами, плечистый мужик с закатанными по локоть рукавами — грузит бочку на телегу. Двое приказчиков у лавки курят, переговариваются. Старуха торгует семечками. Нищий у стены в старой солдатской шинели без погон — спит или притворяется.

Я не заметил, как ушел вперед — и теперь уже сам вел Полоцкого, а не он меня. Ноги несли меня привычной дорогой — мимо знакомых лавок, мимо крытых рядов и хромого старика с посудой из жести. Я знал тут каждый проход, каждую щель и каждый закуток, где можно спрятаться. Плыл, как рыба в воде.

И вдруг остановился.

Мужичок на углу. Невысокий, с бородкой, одет просто — в поддевке, латаной на локтях, бесформенных штанах и грязных сапогах из юфти. Картуз, кашне — вроде тех, что любит мелкая шпана, только не броское, серое. Мужичок стоял, привалившись плечом к столбу навеса, и лузгал семечки — лениво, сплевывая шелуху себе под ноги. Ничего особенного. Мало ли таких по Апрашке слоняется — целый день стоят, глазеют, ждут невесть чего.

Я сам не понял, почему взгляд зацепился.

А потом сообразил.

— Вот, Сергей Иванович, — сказал я негромко. — И правда — черт натуральный.

Мы подошли чуть ближе. Шагов с пятнадцати — еще ничего, а с десяти уже стало видно, что лицо не совсем человеческое. Кожа красноватая сама по себе, не загар — откуда загару в апреле взяться? Бородка — как у козла, клинышком, а усов нет. И щетины нет, будто отродясь не росла. Нос — не совсем нос, если присмотреться. Что-то вроде пятака. Широкий, плоский — считай, свиное рыло. А глаза не карие, а совсем черные. У людей таких не бывает.

— Точно, он, — тихо подтвердил Полоцкий. — Васька зовут, а прозвище — Хромой. Только если побежит — не поймаешь. Так что давай осторожно…

Осторожно не вышло. Черт поднял голову. Посмотрел сначала на Полоцкого — и чуть отлепился от столба. Потом на меня — и вытаращился. Глаза стали еще чернее, если такое вообще возможно. Семечки посыпались из ладони.

И не успели они нырнуть в солому — а черт уже мчался прочь.

Я рванул следом, не раздумывая — как срывался за карманниками на Сенной.

— Стой! — крикнул Полоцкий. — Все равно не догонишь!

Это я-то не догоню? Посмотрим!

Васька, хоть и Хромой, бегал и правда что твой заяц. Петлял между лотками, нырял под прилавки, огибал бочки и тележки. Первый ряд — мимо сапожника, мимо скобянки. Черт вильнул влево, я за ним. Едва не сшиб лоток с баранками, и торговка заорала в спину что-то такое, чего в приличном обществе повторять не стоит.

Ну простите, сударыня — такая уж у нас служба.

Васька выскочил на открытое место между рядами — и тут я увидел, как с него слетел сапог. Левый — а за ним и второй, и по доскам настила застучали уже оба…

И правда — копыта. Теперь, когда черт уже не прятался, видно стало и остальное: колени гнулись не в ту сторону, спина сгорбилась, и бежал он уже чуть ли не на четвереньках, то и дело помогая себе руками и чем-то еще — кажется, длиннющим хвостом с кисточкой на конце. Скакал лихо, будто до этого ходил на двух ногах через силу, а теперь наконец вспомнил, как надо — и дал жару.

А я держался с ним наравне, сам не понимая — как. Васька несся так, что обычному человеку за ним и на лошади не угнаться. Копыта стучали все быстрее, мелкая фигурка впереди перемахнула через ящик, не задев, и ушла в узкий проход между палатками. Я — следом, протиснулся боком, выскочил. И увидел спину в замызганной поддевке — куда ближе, чем сам ожидал.

Выходит, не отстаю! И прыгаю не хуже, хоть во мне и весу как бы не вдвое больше. Ноги работают, дыхание ровное — будто и не бегу вовсе, а так, на прогулку вышел.

Васька ломился к набережной, но я уже сообразил, куда он уходит — и знал дорогу покороче. Нырнул за угол, пролетел насквозь чью-то палатку под грохот посуды и вопли хозяина — и выскочил наперерез.

Прыгнул, вытянулся — и пальцы вцепились в ворот поддевки. Васька рванулся, ткань жалобно затрещала, но выдержала, и мы покатились по земле, поднимая в воздух пыль и ошметки соломы.

Я навалилися сверху, однако черт вывернулся — мелкий, но силищи в нем было, как в грузчике. Или как в двух грузчиках — руки тонкие, а хватка железная. Вцепился мне в запястье и сжал так, что кости хрустнули.

— Пусти! — Голос у Васьки оказался визгливый и тонкий. — Пусти, кому сказано!

— Дернешься — рога обломаю!

Картуз слетел, и теперь я видел не только пятак и красную морду, но и рожки, торчавшие из черной кучерявой шевелюры. Черт, натуральнейший, прямо как в сказках, которые мне нянька рассказывала. Только в сказках они были пострашнее.

Васька лягался, как норовистая лошадь, и пару раз даже попал мне в бедро. Хорошо через шинель, а то мог и покалечить. Увернувшись от очередного удара, я поймал его за кончик хвоста, подтянул к себе — и врезал кулаком в пятак.

Что-то хрустнуло под костяшками, и потекла юшка — густая, темная, совсем не похожая на обычную кровь. Черт тут же потерял весь пыл — обмяк, захныкал, и дергался уже скорее для порядка, по привычке.

Я вдавил его мордой в грязь, пахнущую навозом и прошлогодней капустой, и завернул руку за спину, как учили. На чертях, как выяснилось знакомые приемы работали ничуть не хуже, чем на карманниках.

— Хватит, хватит, ваше благородие! — прогундосил Васька в землю. — Все косточки поломаете — а они у меня хрупкие!

— Раньше думать надо было. — Я на всякий случай навалился на него боком, переводя дыхание. — Теперь лежи смирно!

Лежать-то он лежал — сообразил, что силы неравны. И даже дергаться почти перестал, зато голосил теперь на весь Апраксин двор. Да так, что уши закладывало.

— Караул! Грабят! — Васька набрал воздуху. — Душегуб! Среди бела дня человека жизни лишают!

Насчет человека я бы, пожалуй, поспорил. А вот в остальном черт не ошибся: мысль лишить его жизни меня уже посетила, и происходило все это и правда среди бела дня. Между зданием со стороны набережной и лотками лежала тень — длинная и густая — но все же не настолько, чтобы скрыть нас полностью. И кто-нибудь глазастый из зевак вполне мог разглядеть, что у пойманного мною господина имеется хвост вполтора аршина длиной, а вместо ног самые что ни на есть натуральные копыта.

Тем более что Васька как раз снова решил брыкаться.

— Спасите! — заверещал он. И, сообразив, что помощь явно не спешит, тут же сменил тон. Голос стал жалобным, с надрывом, будто у опытного попрошайки. — Отпустите, ваше благородие! Я у мамы единственный сирота!

Народу набежало, как водится на Апрашке, много и сразу. Торговки привстали из-за лотков, приказчик с окладистой бородой вытянул шею, а двое мальчишек-оборванцев подобрались совсем близко — один даже присел на корточки, разглядывая Ваську с тем восторженным любопытством, с которым обычно разглядывают дохлых кошек или нищих, уснувших на паперти.

Заметит. Ну точно заметит, вот прямо сейчас!

На мое счастье в толпе мелькнула знакомая фуражка. Полоцкий не торопился — словно с самого начала знал, чем все закончится. Раздвинул зевак плечами, негромко сказал что-то — и публика тут же рассосалась, будто никого и не было. Торговки попрятались, приказчик ушел обратно за мешки, а мальчишки растворились среди рядов. Сердить целого статского советника им, надо думать, не захотелось — хоть его высокородие наверняка и не потрудился представиться.

Минуты не прошло, как даже шаги стихли. Не знай я, как оно все было — непременно подумал бы, что рынок и вовсе закрыт. То ли по случаю большого праздника, то ли еще почему.

Васька и тот присмирел. Только вывернул голову так, что щека прижалась к земле, а один глаз уставился на Полоцкого снизу вверх.

— Доброго дня, ваше высокородие. — Голос черта мгновенно стал медовым и зазвучал чуть ли не впятеро тише — горланить при высоком начальстве, видимо, не полагалось. — Смотрите, чего делается. Из честного человека всю душу вытрясли!

— Нет у тебя никакой души. — Полоцкий подошел ближе и остановился в двух шагах. — Да и не человек ты.

— Вот чего вы так сразу? — Васька всхлипнул. Так убедительно, что я бы, пожалуй, даже поверил, если бы не слышал что-то такое порой по три раза на дню. — Я, может, и черт, но достоинство свое имею. А вы на меня господина этого натравили! — Он покосился на меня из-под моего же локтя, и я увидел в маленьком черном глазу не злость и не обиду, а страх. Самый натуральный — такой не подделаешь. — Он же ведь…

— Цыц! — Полоцкий легонько стукнул тростью об землю. Негромко — но Васька тут же захлопнул пасть, будто его за горло взяли. — Говорить будешь, когда я велю. Зачем побежал?

— Да попробуй тут не побеги, когда… — Черт снова скосил на меня глаз и тут же отвел, — Когда такое творится. Чуть ногу не оторвал клещами своими!

Визиты Полоцкого на Апрашку, судя по Васькиной морде, давно уже были чем-то если не обыденным, то уж точно не исключительным. А вот мое присутствие черту явно пришлось не по душе… То есть, не по вкусу.

— Надо будет — обе оторву. — Я кое-как поднялся, не выпуская ворота Васькиной поддевки. — Куда его, Сергей Иванович?

— Это он сам покажет. — Полоцкий ткнул тростью в проход между зданиями. Узкий, темный, заваленный ящиками и чем-то, что в тени могло сойти и за тряпье, и за дохлую собаку. — Только держи крепче. А то вырвется.

— У этого попробуй вырвись. — Васька дернулся для приличия. — Где ж так тебя откормили, голубчик? Силищи как у лешего!

— Не твоего ума дело. Веди давай!

Я тряхнул черта за ворот — так, что зубы щелкнули — и потащил, куда указал Полоцкий. Тот, видимо, знал, где у Васьки берлога, поэтому и пришел без спешки, напрямик, пока мы носились по рынку, как угорелые.

В проходе между зданиями пахло кислой капустой, сеном и навозом — видимо натащили сапогами с конюшни неподалеку. Под ногами хлюпало, из водосточной трубы капала ржавая вода, и Васька, которого я тащил за шиворот, старательно обходил лужи. Хотя, казалось бы — чего его копытам сделается?

Наверное, вредничал.

— Полегче! — Он покосился на Полоцкого. — Ну хоть вы повлияйте, ваше высокородие. Не на каторгу же тащите!

— Не положено тебе каторги. Будешь много трепаться — я тебя в Фонтанку выброшу, и дело с концом.

Похоже, перегнул. Васька задрожал — мелко, от рогов до копыт — и на мгновение обмяк, едва не повиснув у меня на руке. Впрочем, подзатыльник тут же вернул его в чувство. Черт встряхнулся, закивал и потащился дальше — мимо штабелей ящиков, вдоль облупленной стены, к углу, за которым показалась лесенка под деревянным навесом.

Васька направился к ступенькам, ведущим вниз, в подвал. Дверца была такая низенькая, что даже ему наверняка приходилось пригибаться, а грязи оказалось хорошо если не по колено — будто тут лет пять никто не убирался. Сыскарю жаловаться не положено, однако спускаться не хотелось совершенно. Я даже обернулся на Полоцкого, но тот кивнул — туда.

Черт простучал копытами по каменным ступеням, возился с замком, сопя и бормоча что-то себе под нос, потом наконец открыл и провалился внутрь. Я — за ним, сгибаясь чуть ли вдвое, чтобы не приложиться лбом. Полоцкий спустился следом и брезгливо покосился на ботинки, уже покрытые соломой и тем, что в приличном обществе называть не принято.

— Сейчас. — Васька шарился в полумраке, звякал чем-то и шуршал. — Сейчас, милсдари… Минуточку.

Чиркнула спичка, и в темноте подвала загорелась закопченная керосинка со сколотым наискось стеклом. Света она давала ровно столько, чтобы увидеть Васькину берлогу.

И пожалеть, что увидел.

Каморка была аршин пять в длину и три в ширину. Потолок низкий — Полоцкий почти доставал макушкой, а мне так и не удалось выпрямиться целиком. Стены — голый камень, то ли закопченный, то ли покрытый плесенью — выяснять не хотелось. В углу лежал ворох тряпья, который, видимо, служил черту постелью, рядом стояло жестяное ведро с водой, на стене висел крюк, на крюке — поддевка, точная копия той, за которую я минуту назад тащил хозяина. Такая же замызганная, выцветшая и протертая на локтях чуть ли не до дыр.

Вдоль стены шла полка, заваленная барахлом: медный подсвечник, осколок зеркала в две моих ладони, связка ключей непонятно от чего, три фарфоровые чашки разной масти, стопка замусоленных карт и еще куча непонятного барахла. Половина точно краденая.

Да вторая, наверное, тоже.

Косой столик у стены — три ноги и подпорка вместо четвертой — служил, видимо, и обеденным, и рабочим, и парадным. На нем лежал огрызок свечи на блюдце, початая бутылка чего-то мутного и пара пластин жевательного табака. Васька первым делом отломил кусок, закинул за щеку и принялся чавкать, понемногу приходя в себя после беготни и оплеух.

— Чайку изволите, милсдари? — поинтересовался он. Уже чуть вальяжнее, будто родные стены каким-то образом могли защитить его от начальственного гнева. — Если надо — я мигом соображу. У меня и сушки где-то были, вот тут…

— Твоим чаем только тараканов травить. — Я огляделся, но садиться не стал — косой засаленный табурет доверия не внушал. Да и незачем: на того, кого допрашиваешь, лучше смотреть сверху вниз. — Давай к делу, рогатый.

Васька снова занервничал. Глазки забегали от меня к Полоцкому и обратно, а короткие узловатые пальцы принялись теребить край поддевки.

— Так это, вашбродие… — Черт попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая и совсем не веселая. — К какому такому делу? Если вы про те часишки, то я и знать не знал, откуда они у шантрапы взялись! За хорошую цену взял, все по чести.

Я покосился на Полоцкого. Часишки его явно не интересовали. Он стоял у двери, привалившись к косяку, и не говорил ни слова. Трость в одной руке, другая в кармане. И по всему выходило, что допрашивать черта предстоит мне.

Ну и хорошо. Это мы умеем.

— Ты присядь, любезный. В ногах правды нету. — Я покосился на покрытые грязью копыта. — Особенно в твоих.

Черт попятился и плюхнулся на табурет. Тот жалобно скрипнул, но выдержал. Я чуть подождал еще, шагнул ближе и навис сверху. Чтобы точно понятно было: деваться некуда.

— Кто купца погрыз — знаешь?

Васька дернулся на табурете, чуть не опрокинув.

— Это не я! Богом клянусь! — выпалил он. И в очередной раз уставился на Полоцкого. — Отец родной, ну хоть вы скажите, что я не душегуб, а честный черт!

И когда я успел стать таким… убедительным? Васька наверняка всяких сердитых господ видал. И особых, и нашего, человеческого роду — на Апрашке чего только не насмотришься. Но сейчас он глядел на меня так, будто перед ним стоял не бывший сыскарь с Гороховой, а что-то совсем другое. То, от чего хотелось забиться в щель и не вылезать до самой Троицы.

Я даже оглянулся — может, за спиной кто стоит?

Никого.

Васька выронил табак из пасти, отполз вместе с табуретом, стуча копытами по каменному полу, и завопил:

— Не губите, ваше благородие! Расскажу! Все расскажу!

— Вот так бы сразу. — Я сложил руки на груди. — Выкладывай.

— Да тут и выкладывать-то особо нечего, милсдари. — Васька шмыгнул носом… ну, то есть пятаком — и неуклюже вытер ладонью. Немного успокоился, однако на меня по-прежнему поглядывал опасливо, исподлобья, будто ожидал то ли удара, то ли еще чего похуже. — Слышал я, что зимой один купчина сильно нехорошей смертью помер как раз неподалеку. Но что там было — кто ж знает? О таких делах сверх меры болтать не принято.

— А ты — видел что-нибудь?

— Матушкой клянусь — ничего! — Васька сложил пальцы, дернул руку ко лбу, но креститься все-таки не стал — видимо, чертям не положено. — Я в тот день вообще отсюда носа не высовывал — больно уж холодно было.

Он не врал. Но и правды целиком не говорил — я это чуял. За столько лет службы хочешь, не хочешь, а научишься различать, когда врут, а когда… так.

Глазки у Васьки бегали — от двери к оконцу, потом от меня к Полоцкому — и обратно. Боится. И не нас, а еще чего-то… или кого-то. Я не знал, кто тут у нечисти ходит под кем, но у людей на Апрашке хватало тех, кого шпана боялась побольше полиции.

И если у чертей так же устроено — вытягивать придется клещами. И ведь не факт, что вытянешь.

— Что-то голубчик у нас неразговорчивый. Надо бы его отвезти… куда положено. — Я посмотрел на Полоцкого. Тот подсказывать не спешил. Только улыбнулся уголками рта — похоже, происходящее его изрядно развлекало. — А там уж мы с ним потолкуем. С толком, с расстановкой. Может, и вспомнит чего.

Вот тут то Ваську и проняло. Я до сих пор не знал, в каком ведомстве служит Полоцкий, но по всему выходило, что визит в это самое казенное заведение для черта вполне мог оказаться дорогой в один конец. И выглядел он теперь так, что его на мгновение даже стало жалко.

— Не надо, ваше благородие! Не надо — куда положено! — Васька в очередной раз всхлипнул, вытер пятак рукавом, и его голос тут же переменился. Стал тихим и вкрадчивым, как у лавочника, который решился продать краденое из-под полы. — Вспомнил я тут кое-что. Только дело такое, что рассказать-то нельзя. Иначе с меня голову снимут. Стало быть, мне гарантия нужна, ваше благородие, что…

— Я тебе рога с копытами местами поменяю. С гарантией.

Я шагнул вперед и демонстративно сдвинул рукав шинели. Васька захныкал и отпрянул, только как-то не так, как пятятся от кулака. И смотрел куда-то мимо — на меня, но не в глаза.

Ну, может, я и правда страшный… самую малость. Рожа сердитая, шинель в грязи, костяшки сбитые. Кого хочешь напугаешь.

— Понял, ваше благородие. — Голос упал до шепота. — Только рога не трогайте уж пожалуйста. Они у бедного черта, можно сказать, единственное богатство. Ни капиталов, ни угла своего не досталось от маменьки, только вот…

— Давай говори уже. — Полоцкий отлепился от косяка. Впервые за весь допрос он шагнул ближе — не ко мне, к черту. — А то Петр Алексеевич, конечно, человек терпеливый, но всякое случается.

Васька тоскливо вздохнул. Посмотрел на дверь за моим плечом, потом на крохотное низенькое оконце под потолком, заросшее паутиной. Будто прикидывал, сможет ли протиснуться.

И благоразумно рассудил — не сможет.

— Ходили тут одни господа. — Черт понизил голос, будто стены могли подслушать. А может, и правда могли — откуда мне знать. — Из тех, что днем на двух ногах, а ночью очень даже на четырех.

— Волколаки?

Васька вздрогнул и заозирался. Видимо, здесь, на Апрашке даже называть вслух этих самых господ было не принято.

— Они самые, ваше высокородие, — прошипел он. — Четверо. Вот как раз третьего дня заглядывали.

— Кто такие? — Полоцкий подался вперед, опираясь на трость. — Откуда?

— Да разве ж я знаю. — Васька развел руками. — Но думается мне — с Петербургской стороны. Тамошние. А им тут, сами понимаете, делать нечего.

— Ну скажешь тоже. — Полоцкий хмыкнул. — Рынок. Здесь у каждого дело найдется.

— Так-то оно так, ваше высокородие. Только они сюда не за калачами пришли. — В Васькиних черных глазках мелькнуло что-то новое — не страх, а почти деловой интерес. — Ходили, вынюхивали, будто искали кого-то. А это уже совсем другое дело, выходит. Если господа узнают…

— Довольно. Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий надел фуражку. — А ты — рот на замок. Понял?

Я поморщился. Только-только черт разговорился — и на тебе, довольно. На Гороховой в этот момент допрос бы только начинался, а Полоцкий — собрался и пошел. И ведь не просто так обрезал, не по лени. И не потому, что устал. Услышал то, что надо было — а вот остальное слышать уже не полагалось.

Мне, конечно же, не полагалось — кому ж еще.

— Да как же тут не понять, ваше высокородие. Я вас не видел и знать не знаю. — Васька закивал так, что еще немного — и рога бы отвалились. И, привстав, осторожно потянулся следом. — Только мне бы это…

Я зыркнул — и черта будто приморозило к месту. Застыл на полушаге, постоял так секунду — и тихонько сел обратно на табурет.

Мы поднялись по ступенькам и вышли во двор. После подвала даже апрашкинский воздух, пропитанный навозом и конским потом, показался свежим. Я вдохнул полной грудью, одернул шинель и огляделся — по привычке.

Волколаки на чужой территории. Четверо, вместе. Ищут кого-то. Третьего дня — значит, совсем недавно. И кому-то из местных — особых граждан, надо думать — это может изрядно не понравиться.

— А что это за господа такие, Сергей Иванович? — Я чуть ускорил шаг, чтобы не отставать. — Про которых Васька сказал?

— Этого тебе знать пока не положено. — Полоцкий нахмурился, оборачиваясь, помолчал, но потом вдруг заулыбался, будто вспомнив что-то забавное. — А ловко ты его. Вот уж не думал, что человеку по силам черта догнать и скрутить. Не зря тебя на Гороховой ценили.

Знать пока не положено — видимо, как и многое другое. Впрочем, расспрашивать я и не собирался. Главным образом потому, что как ни пытался его высокородие хранить тайны неведомого мне доселе Петербурга, тот сам делился ими. Куда охотнее, чем новоиспеченный начальник, и при этом аккуратно, понемногу — видимо, чтобы у меня ум за разум не зашел раньше времени.

— Ну так… И не таких ловили. — Я пожал плечами. — А теперь куда? Волколаков этих искать?

— Успеется. — Полоцкий достал часы на цепочке — серебряные, старые, с двуглавым орлом на крышке. — Полдень уж скоро. А не пора ли нам отобедать, Петр Алексеевич?

Я задумался. Чуть больше часа назад сожрал целую тарелку калачей и прочей снеди, и в другое время хватило до самого вечера. Но стоило подумать — и в животе тут же заурчало.

— Можно и отобедать. Я тут как раз пару заведений знаю…

— Пойдем. — Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу. — Я тебе такое заведение покажу, что ты точно даже не слышал ни разу.

Сначала я подумал, мы пойдем к трактиру на Чернышевом переулке. Заведение известное, и от рынка рукой подать. Но его высокородие свернул в другую сторону, к площади, откуда мы приехали час назад. Апрашка остался за спиной, только шум еще догонял — гомон торговок, стук колес, чей-то визгливый смех и ругань. Впереди вместо торговых рядов вырастали обычные дома, а повозок становилось все больше. Полоцкий шагал уверенно, не оглядываясь, и я за ним едва поспевал.

Длинное двухэтажное здание приткнулось под боком у громадины Министерства. Я бывал тут, наверное, раз сто, если не больше, всегда проходил мимо, не разглядывая — хотя бы потому, что разглядывать было нечего. Мы уже не спеша прошагали вдоль стены с облупленной штукатуркой, и Полоцкий толкнул неприметную дверь. Без вывески — на заведение тут ничего даже не намекало. Петли скрипнули, и в лицо пахнуло теплом.

Внутри оказалось тесно и темно — зато ароматы были такие, что я едва не споткнулся на пороге.

Щи — настоящие, густые, не обычная трактирная бурда. Пироги — явно из печи, не с лотка. И еще что-то мясное и пряное, чего я, пожалуй, и назвать бы не сумел. Желудок тут же напомнил о себе, хотя калачи я ел каких-то часа полтора-два назад.

Наверное, набегался — вот и оголодал.

Заведение было скромное — дюжина столов, не больше. Лавки вдоль стен, потолок низкий, с темными балками, стены то ли закопченные, то ли отродясь не беленые. Свет пробивался из двух оконцев, маленьких и мутных, да еще пара сальных свечек мерцала на стойке — хозяин, видимо, экономил. Из кухни доносился стук ножа по доске, где-то звякнула посуда, и в полумраке за столами негромко переговаривались. Не ресторация и даже не трактир в привычном смысле — скорее нечто среднее между чайной и кабаком для тех, кто знает дорогу. Чужих тут явно не ждали.

И я сразу сообразил — почему.

Глаз у меня после сегодняшнего утра уже был наметан. Черти — двое, за столиком у стены — опознались сразу: копыта под лавкой и хвост из-под полы. Держались тихо, косились на нас, но не дергались. Рядом какая-то мелочь, голов семь — ростом с аршин, лохматые и одетые во что попало. Один как раз стащил ложку с соседнего стола и прятал за пазуху, озираясь.

Тришкина родня, не иначе.

Дальше, ближе к окну, сидели трое мужиков в рабочих блузах. Похожие друг на друга, как колосья из одного снопа — скуластые, низкорослые, с руками темными и заскорузлыми, будто земля въелась в кожу намертво, так, что уже и не отмыть. Волосы у всех троих торчали сухой соломой, одного цвета — выгоревшие, белесые, и даже в полумраке трактира казалось, что в них застряли какие-то семена. Мужики едва слышно шушукались, склонив головы, и на нас не обернулись — то ли не заметили, то ли старательно делали вид.

Соседний стол оказался еще интересней. Двое в рабочей одежде и здоровенных сапогах. Тоже похожи на людей, только ростом пониже, руки чересчур длинные, а кожа блестит тусклым металлом. Жаром от странных господ тянуло через весь зал, и воздух рядом с ними подрагивал, как над раскаленной крышей в июле. Оба молчали, ели не торопясь, и ни на кого не смотрели. Вокруг пусто — соседние лавки так и не заняли. Мало кому охота обедать у печки, когда на улице и без того не холодно.

Обычными здесь казались только двое: плечистый мужик в углу у дальней стены, сосредоточенно ковырявший ложкой кашу, и барышня примерно моих лет. Тоненькая, в цветастом платье, а волосы — как огонь. Рыжие, густые, яркие. Не убраны, только лентой перехвачены — в городе так не ходят. В полумраке трактира они горели так, что хоть свечу гаси.

Красивая — таких даже среди благородного сословия нечасто увидишь. Сидела с кружкой, не пила, не разглядывала, словно каждый день сюда ходила.

Неужели, нашего, людского роду?

Нет. Простому человеку тут делать нечего.

Трактирщик стоял за стойкой. И по тому, как стоял, сразу видно — хозяин, не наемный. Плечистый, рослый, борода лопатой, на голове — бурые космы. Рукава засучены, а под ними — будто войлок. Не руки, а медвежьи лапы в рубахе. Прежде я бы, пожалуй, не обратил внимания — мало ли на свете волосатых мужиков — но после сегодняшнего утра у меня появилась дурная привычка присматриваться. И выдала хозяина не внешность, а взгляд. Внимательный, тяжелый — и направленный не на Полоцкого.

На меня.

Его высокородию хозяин кивнул коротко — и тот кивнул в ответ, снимая фуражку. Вроде ничего особенного, но такой чести больше никому в зале не досталось.

— Пойдем. — Полоцкий указал тростью в угол. — Вон там я обычно сижу.

Стол в тени, подальше от входа. Я на ходу снял шинель, повесил на крючок и по привычке сел так, чтобы видеть весь зал. Спиной к стене у прохода за стойку, лицом к двери — как на Гороховой учили. Правда, обычно я так устраивался, чтобы не получить нож между лопаток — а тут, пожалуй, и поинтересней причины найдутся.

И только усевшись, я сообразил, что занял чужое место — Полоцкий ведь тоже наверняка выбрал этот стол не случайно.

Его это, впрочем, нисколько не смутило. Разоблачился не торопясь и устроился напротив, спиной к рыжеволосой барышне. И не успел он поставить трость у стены, как рядом вырос хозяин. Большой — а не слышно, будто нарочно подкрался.

— Доброго дня, ваше высокородие. Чего на обед изволите?

— Здравствуй, Михаил Иванович. — Полоцкий оглядел зал и прищурился. — Мне как обычно. А господину Булатову — щей и каши с мясом. Побольше.

Откуда, интересно, его высокородие знает, что мне — побольше?

Хозяин кивнул и ушел за дверь на кухню, на мгновение закрыв могучими плечами весь проем. Половицы скрипнули, хотя шагов я так и не расслышал.

— Сергей Иванович, — Я проводил хозяина взглядом. — А он что — тоже?..

— Не болтай. — Полоцкий приложил палец к губам и чуть сдвинул брови. Потом едва заметно кивнул. — Они тут все. Ну, или почти все.

Нечисть заметила нас, едва мы вошли. Кто-то успел удрать — пока я рассматривал зал, за одним столом стало пусто, только миска сиротливо стояла, и ложка покачивалась на краю. Кто-то отсел подальше. Черти вжались в лавку и старательно прятали глаза. Даже мелкий воришка с ложкой притих и забился под стол. Только здоровенный мужик в углу и рыжая не шевельнулись — видимо, за ними грехов не водилось.

Обед подали быстро, будто заранее знали, кто пожалует. Но не разогретое — с пылу с жару, из печи. Миски, конечно, не для ресторации — глиняные, с щербатыми краями, зато щи густые и наваристые, а пшенная каша — рассыпчатая, и мяса к ней столько, что хватило бы на двоих. Хлеб — темный, ноздреватый, с хрустящей коркой, и резан как бы не в два пальца, будто хозяин другой толщины не признавал.

Полоцкий ел не спеша. Ложку подносил аккуратно, промокал рот салфеткой, которую достал из кармана. Временами поглядывал на зал, временами — на меня, и ничего не говорил. Видимо, ждал, пока наемся.

А я ел и остановиться не мог. Ложка за ложкой, кусок за куском — и все мало. Миска опустела, я подобрал остатки хлебной коркой, потянулся за очередным ломтем и вдруг поймал себя на том, что за это утро съел, пожалуй, больше, чем обычно съедаю за целый день.

Ну так оно и понятно — бегал, дрался… еще и черта тащил за шиворот. Есть с чего проголодаться, а значит, и поесть надо как следует. Особенно за казенный счет — Полоцкий расплатился сразу, когда подали. Достал рублевую монету, положил на стол, и хозяин забрал молча, без сдачи и без благодарности.

Наевшись, я откинулся к стене и вытер рот тыльной стороной ладони. Полоцкий покосился, но промолчал — в трактире салфеток не имелось, а я свою — уж простите — в кармане не носил.

В зале стало тише. Двое чертей давно ушли. Мелкий воришка все так же сидел под столом и не высовывался. Мужики у окна в жарком мареве доедали молча. Трое в рабочих блузах по-прежнему шушукались, и один поглядывал в нашу сторону — исподтишка, украдкой.

— А это кто, Сергей Иванович?

Я кивнул в их сторону.

— Полевики. Интересно, чего это они тут, да еще и втроем?.. — Полоцкий покосился, задумался было, но тут же одернул себя — и меня заодно. — Да не смотри ты так, Петр Алексеевич. Не принято.

Я отвернулся. Не принято — так не принято. Хотя не разглядывать публику вокруг оказалось труднее, чем я думал. Видимо, оттого, что на Гороховой глазеть было частью ремесла.

— Полевики, значит… — Я взял с тарелки еще кусок хлеба. — И они, стало быть, тоже существуют? А драконы какие-нибудь? Змей-Горыныч?

— Очень надеюсь, что нет. Перевелись — как всяким ящерам и положено.

Полоцкий даже ложку отложил. И лицо сделал серьезное — такое, что поди пойми, шутит или нет. Только в глазах искорки. Я открыл было рот, чтобы переспросить — и не успел.

Дверь распахнулась, и в трактир ввалилась стайка чертей.

Пятеро. Громкие, суетливые — та же апрашкинская шпана, только с рогами и при хвостах. С порога загалдели, захохотали, и Полоцкий поморщился, будто щи вдруг прогоркли, а Михаил Иванович за стойкой насупился так, что брови едва не слились с бородой.

Заметив нас, черти слегка притихли — но разве что на миг. К тем двоим в рабочей одежде, от которых несло жаром, соваться не стали — обошли стороной. Зато полевиков согнали не церемонясь: уселись за стол, хлопнули ладонью, гоготнули, и трое тихих мужиков поднялись и пересели к двери, забрав свои кружки. Молча — видно, уже привыкли.

Среди чертей особенно выделялся один — самый рослый. Блестящий цилиндр, жилетка с чужого плеча, сапоги начищены до блеска. Ну прямо франт. Еще и перстни на пальцах — наверняка краденые. Он развернулся, обвел зал взглядом, задержался на мне — всего на мгновение — и направился к мужику в углу. Остальные четверо устроились за отвоеванным столом и загалдели, требуя выпивки.

— Чего расселся, Тотошка? — Черт толкнул мужика в бок. — Господа кушать изволят. А пока — принеси-ка водички.

Имя — а скорее кличка — тут явно не подходила. Когда мужик поднялся, едва не ткнувшись макушкой в низкий потолок, я на мгновение даже пожалел черта, который решил вот так нелепо завершить свой жизненный путь.

Росту в мужике оказалось как бы не три аршина. Плечи — с дверной проем, побольше, чем у хозяина, хоть и тот не из изящных господ. Лицо грубое и скуластое, нос широкий, перебитый — и явно не единожды. Армяк на внушительной фигуре сидел так, будто шили его на кого-то вдвое меньше, и сапоги явно были тесноваты — видно, нужного размера в лавках попросту не бывает. Ручищи как бревна, каждый кулак — с голову.

Одного удара такого кулака хватило бы, пожалуй, и для лошади.

Но вместо того, чтобы вломить рогатому, великан протяжно вздохнул и потопал в сторону кухни, скрипя половицами на каждом шагу.

Без слов, без споров. Только глубоко, на самом дне маленьких светлых глаз, плескалось что-то. Не злоба — те, кого вот гоняют каждый день, злиться разучиваются. Обида. Старая, привычная. Притоптанная — но все-таки не стертая до конца.

А черти не унимались.

Великан вернулся с ведром, поставил молча. И кто-то тут же пнул ведро ногой — вода плеснула на носки здоровенных сапог и растеклась по полу.

— Криворукий! — загоготал мелкий. — Ну-ка, убирай!

Великан опустился на корточки, потом встал на одно колено прямо в лужу и принялся вытирать. Рукавом армяка — тряпки поблизости не нашлось. Черти ржали — все, кроме главного. Тот сидел, развалившись, и наблюдал с ленивым удовольствием, как хозяин наблюдает за собачьей дрессировкой.

— Пошевеливайся, Тотошка!

Кто-то швырнул хлебную корку — попал в макушку. Великан даже не обернулся. Только плечи чуть поднялись — и опустились. Привык. И от такой привычки было тошнее, чем от самих чертей.

Я посмотрел на Полоцкого. Его высокородие сидел, скрестив руки, и наблюдал — за мной, не за залом. Михаил Иванович за стойкой нахмурился так, что, казалось, сейчас гаркнет и вышвырнет всю компанию за дверь — но нет, не шевельнулся. Только тряпку сжал в кулаке. Рыжая барышня подалась вперед — чуть-чуть, на вершок — и тут же откинулась обратно, будто одернула себя.

Меня одергивать было некому. Может, господам начальникам и не к лицу со всяким сбродом связываться. А я — не гордый. Шпана при мне тише воды сидела, и самый наглый карманник с Сенной знал, что если Петр Булатов пожаловал, надо вести себя прилично.

Когда черт замахнулся второй коркой, я отодвинул лавку. Ножки скрипнули по полу, и в трактире разом стало тихо. Все развернулись — рогатые за столом, барышня, великан на корточках.

Я поднялся, и один из мелких чертей дернулся к выходу. Не побежал, скользнул по лавке, будто невзначай. Второй замер, третий вцепился в стол. Уж не знаю, чего во мне такого — Васька тоже вот так вот дергался.

Только главный все так же сидел, не двигаясь — хотя голову в плечи втянул.

— Эй, любезный. — Я остановился перед ним. — Ты чего мужику поесть спокойно не дал?

На мгновение показалось, что и этот сломается. Что-то дрогнуло в его лице — на долю мгновения, как рябь по воде. Но нет. Черт медленно снял цилиндр, положил на стол — и стало понятно, почему он не выбрал картуз или котелок.

Рога оказались здоровенные, покрупнее Васькиных раза в два, крученые и темные. Да и сам хозяин их явно не мелкий жулик с Апрашки. Матерый — глаза не бегают, руки не дрожат. И смотрит на меня внимательно. С осторожностью, с опаской даже — но все же без страха.

— Хочу — дам поесть, хочу — не дам. — Черт положил ладони на стол. — А тебе что за дело? Сам-то кто такой будешь?

Наглый. Не имя спрашивает, а в каком я праве. Видел, что обедаем с Полоцким, видел шинель на крючке, и все равно — кто такой будешь? Дать бы в морду за такие разговоры. Но, видать, нельзя… пока что.

— Я? Государев человек. — Я чуть подался вперед. — А ты?

— Конторский, значит? — Мой вопрос черт пропустил мимо ушей. — Ну и чего тебе от меня надобно? Не видишь — отобедать мы зашли. Сидим тихо, никому не мешаем. И ты нам не мешай.

Великан так и стоял на корточках у ведра, не смея подняться.

— Это ты-то тихо сидишь?

Я покосился на Полоцкого — осторожно, чтобы не выпустить черта из виду. Его высокородие сидел, откинувшись к стене, с лицом, как из камня вырезанным. Уж не знаю, что он там думал, но останавливать этот балаган явно не собирался. Хотя, пожалуй, и мог — целый статский советник, как-никак, еще и по особому ведомству.

Опять проверяет? Или?..

— Галдите, как сороки. Еще и мужика этого гоняете, — Я кивнул в сторону великана, — как вшивого по бане. По какому праву?

— По законному. — Голос вдруг стал ровным и деловым, будто передо мной сидел не рогатый в краденом цилиндре, а стряпчий при суде. — Должник он мой. Сам слово сказал — никто за язык не тянул. — Черт обернулся к великану. — Верно я говорю, Тотошка?

Великан медленно поднялся с корточек. Выпрямился — насколько потолок позволял.

— Верно.

Я до этого думал — он вообще немой. А голос нашелся, и еще какой: низкий, густой, будто камни перекатываются в груди. Одно слово всего — и даже пол под ногами дрогнул.

И по всему выходило, что такого богатыря к ногтю прижали не силой. Обманом. То ли деньгами привязали, то ли словом. А может, еще чем — и деться ему некуда. А значит, и возражений ни у кого не имелось. Ни у хозяина, ни у Полоцкого, ни у самого великана.

Такие у нечисти, видимо, порядки.

— Ну вот и я говорю — верно. — Черт снова осклабился. — А раз верно, так иди, благородие, и хлебай свои щи. Пока плохого чего не вышло.

— Пугать меня вздумал? — Я уперся ладонями, нависая над столом. — Да я за такие разговоры тебе рога обломаю.

Черти шарахнулись — кто-то полез под лавку, кто-то уже торчал в дверном проеме, готовый рвануть на улицу. Мелкий, который швырял корки, сидел белый, вцепившись в край стола, и челюсть у него мелко тряслась. Даже главного проняло: он отпрянул, стиснул зубы, и я увидел — на одно короткое мгновение, но увидел — в его глазах то же самое, что было у Васьки в подвале.

Не испуг перед кулаком — другое. Будто не человек перед ним стоит, а что-то, чему и названия нет.

Но черт держался. Сглотнул, выпрямился, и даже руки на столе не убрал. Покрепче Васьки — это точно.

— Ладно, ладно, не серчай, благородие. И не смотри так — у меня аж кишки промерзли! — Черт подался вперед — осторожно, будто щупал рылом воздух между нами. — Вижу, добрый ты человек. Пожалел Тотошку. Да я его и сам жалею, дурака такого.

— Жалеешь — отпусти, — нахмурился я. — Не дело ему у вашего брата в слугах ходить.

— Не могу отпустить, благородие. Вот право слово — не могу.

Черт развел руками, и в голос его вдруг послышалось сочувствие. Такое, что кто угодно бы поверил… Вот только мне почему-то не верилось.

— У каждого долга своя цена есть — так уж заведено. — Черт покосился на Полоцкого, и вдруг заулыбался. Медленно, но широко — так, что я увидел мелкие и острые желтые зубы до самых десен. — А вот что я тебе скажу, благородие. Давай-ка мы лучше с тобой картишки раскинем? Если выиграешь — так и быть, отдам тебе Тотошку. Мне от него все равно пользы особой нету. — Прямо из воздуха, будто по волшебству, в пальцах у черта появилась засаленная колода, и легла на стол с тихим шлепком. — А если моя возьмет — тогда ты мне должен будешь. По-честному. Идет?

В трактире снова повисла тишина — такая, что стало слышно, как где-то за стойкой тикают ходики и потрескивает свечной фитиль.

Полевики поднялись. Не оглядываясь скрипнули дверью и убрались, оставив кружки на столе. Заводские не сдвинулись с места, но из тарелок хлебать перестали — бесплатный балаган, видимо, интересовал их куда больше щей. Даже хозяин за стойкой замер, положив тряпку. Все уставились — кто на меня, кто на черта, а Тришкина родня — сразу на обоих, разными глазами. Так, пожалуй, умели только шиши.

А рыжая барышня смотрела на меня, как на дурака. Не улыбалась — морщилась. И когда я поймал ее взгляд, едва заметно покачала головой. Будто хотел сказать — нет! Даже думать не смей!

Да я и сам понимал, чего уж там. Садиться в карты с чертом, который наверняка обул в этом трактире не один десяток бедняг — и нечисти, и людского роду, и своих соплеменников — затея глупейшая. Нелепая до невозможности. Только великан все стоял у ведра с мокрым рукавом, почти подпирая головой потолок, черти вокруг скалились, и деться ему было некуда.

— Сыграем, благородие? — Карты порхнули в ловких пальцах. — Ты не бойся, я тебя в кабалу брать не стану. Не годишься ты воду и сапоги таскать — норовистый больно. Проиграешь — на мелочи сойдемся, ты и не заметишь. Метнем штоссик, а? — Черт раскинул колоду веером по столу — ловко, лицом вверх. — В штоссе-то, благородие, голова ни к чему. Знай понтируй да на фарт уповай — авось карта и ляжет.

Я украдкой покосился на Полоцкого. Его высокородие хмурился, как грозовая туча, однако прекращать устроенное мною безобразие не спешил. То ли рассудил, что раз уж бестолковый сыскарь влез, куда не просили, то и выбираться ему самому, то ли продолжал свой странный экзамен. А может, и сам давно хотел поставить на место зарвавшегося черта — только не знал, как.

А я вот уже сообразил.

Потому как шулеров на своем веку навидался. На Сенной каждый второй играл краплеными, и мы с городовыми раз в месяц обходили притоны — не столько ловить, сколько приглядываться. Трюки я знал наперечет: передергивание, наколку, зеркальце в перстне. Половину даже сам пробовал — не ради корысти, а так, понять, что к чему.

А практики набрался еще в Туркестане, на гарнизонных вечерах. Нижние чины играли по большей части в штосс, а офицеры — в пикет и преферанс. Там везение не всегда поможет — надо и думать уметь.

— В штосс? — Я собрал карты со стола и сложил обратно в колоду. — Понтируй да молись — так, что ли? Нет уж, любезный. Если такой умный — давай тогда в пикет. Посмотрим, как твоя рогатая голова соображает.

Черт поморщился. Всего на одно мгновение — и тут же снова широко оскалился, будто только этого и ждал.

— Как скажешь, благородие. В пикет так в пикет. — Черт обернулся к своим и хлопнул ладонью по столу. — А ну-ка, брысь! Господа играть изволят.

Четверо мелких шарахнулись в стороны, освобождая место. Я сел напротив. Лавка скрипнула, свечной огарок на краю стола мигнул и едва не потух. Полоцкий за моей спиной молчал — но я нутром чуял, что его высокородие сердится. И наверняка уже решил про себя, что не такой уж и я толковый, раз с чертом в карты сел.

А рыжая барышня подалась вперед. Теребила ленту в волосах, и в полутьме трактира на мгновение показалось, что она побледнела. За меня волнуется, что ли?.. Ну уж точно не за черта — много ему чести, рылу свиному, чтобы такая красота переживала.

Я вдруг подумал, что не будь ее здесь — может, и не стал бы так намертво закусываться с тем, кто явно соображал в карточных трюках побольше моего. Но теперь уж чего. На попятный пойдешь — позору не оберешься.

— Ладно, хватит языком трепать. — Я расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. — Сдавай.

И тут случилось то, чего не ожидал никто. Даже, наверное, Полоцкий — хотя он за сегодняшний день удивляться уже устал.

Хозяин вышел из-за стойки. Прошагал через зал, подтащил свободный табурет и, поставив его во главу стола, сел от меня по правую руку. Уперся локтями в столешницу и подался вперед.

— А давайте-ка я, господа хорошие, с вами тут посижу. Погляжу, как играете. Уж больно любопытно стало.

— Да чего тут глядеть, Михаил Иваныч? — Черт встрепенулся, и его голос едва заметно дрогнул. — Дело обычное, пикет раскинуть. Но ежели изволите, то милости прошу-с. Может, велите водочки подать — чтобы повеселее?

— Обойдемся. — Хозяин положил обе ладони на стол — широкие, волосатые, каждая с хорошую сковороду. — Сдавай уже. И чтобы честно оба играли. — Он повернулся сначала ко мне, потом обратно к черту. — А если увижу, кто жульничать вздумает — сразу за дверь выставлю.

Намек оказался яснее некуда. Черт занервничал — но пальцы работали как и прежде ловко. Блеснули перстни, он перетасовал колоду и снял. Тридцать две карты легли на стол — по двенадцать нам и восемь в прикуп.

Я взял свои и разложил по мастям. Начал по привычке с подсчета. Сколько старших, сколько мелочи, какой масти больше, какой нет вовсе. Черт напротив ерзал, поглядывая то на карты, то на хозяина, то на меня — и ухмылялся. Считал не хуже моего, это я по глазам видел.

Первую сдачу я забрал быстро — черт вышел мелочью, я накрыл старшими и добил тузом. Ничего хитрого — арифметика.

— Бывает, бывает, — черт покрутил головой. — Первый блин комом, благородие. Еще пять сдач впереди.

Вокруг тем временем стало тесно. Тришкина родня повылезала из-под стола и теперь вытягивала шеи в нескольких шагах — ближе подойти, видимо, побоялись. Один из мужиков в рабочем — тот, что пониже — повернулся к нам. Смотрел, не мигая, и жаром от него тянуло так, что губы сохли. Великан глядел поверх чужих макушек, и лицо его будто окаменело. Не поймешь, что внутри творится.

Вторую сдачу раскидывал уже я. Взял свои двенадцать карт: пять червей, среди них старшие. Бубны послабее, зато пиковый туз. Черт объявил пойнт, я перебил. Он скривился и вышел с трефовой семерки.

Мелочь вперед — значит, крупных треф нет или бережет. А король — вот он, у меня между пиковым тузом и бубновой десяткой.

Нет у тебя короля, морда рогатая. И быть не может.

Я принял семерку тузом и пошел с червовой десятки. Черт сбросил мелкую пику. Я пустил валета — снова сброс. На четвертый ход он выложил бубновую даму, решил перехватить. Я накрыл тузом.

— Что ж ты все выигрываешь, благородие? — Черт недовольно оскалился. — Может, у тебя свои фокусы имеются?

— Считать умею. Вот и весь фокус.

— Считать, значит… — Черт хлопнул ладонью по столу. — Ну давай третью, а то засиделись.

Хозяин молчал. Сидел, скрестив руки, и смотрел. Борода чуть подрагивала — то ли жевал что-то, то ли усмехался в усы.

Третья сдача. Карты легли на стол с сухим щелчком. Я взял свои — средний расклад. Ничего особенного: не сказать, чтобы хорошо, но бывает и похуже. Сбросил три мелкие, взял другие — бубновый валет, дама, десятка. Черту осталось пять. Он сбросил свои и потянулся за прикупом — небрежно, привычным движением, будто и не задумывал никакой пакости.

И вот тут-то я и увидел.

Перстень на среднем пальце шевельнулся, ловя тусклым металлом огонек свечи. Указательный и безымянный сдвинулись — нижняя карта из прикупа ушла не на стол, а в ладонь, под рукав. И на ее место легла другая, из-под манжеты.

— Вот ведь незадача, — усмехнулся я. И, потянувшись через стол, схватил черта за запястье. — Попался, голубчик.

— Да что ты такое творишь, благородие! — заверещал тот, вырываясь. — Я честно играю!

— Честно, говоришь? А это что?

Я отвернул рукав, и на стол из-под ткани скользнула карта. Трефовая десятка.

Все произошло разом. Черти загрохотали копытами по полу, кто-то вскочил, уронив на пол кружку. Тришкина родня заверещала тонкими голосами. Даже мужики в рабочем, до этого похожие на статуи из потемневшего металла, вдруг поднялись — оба разом, одновременно.

— А ну тихо!

Хозяин врезал кулаком по столу так, что подпрыгнули миски на стойке, а свечные огарки мигнули, и один едва не потух. Нечисть тут же смолкла, и даже черти дружно попадали обратно на лавку, будто только что и не были готовы наброситься на меня всей сворой.

— Предупреждал я? Было такое? Вот и нечего теперь галдеть. Его благородие выиграл. — Хозяин кивнул мне и повернулся к черту. — А ты — пошел вон отсюда. Пока морда цела.

Тот сидел бледный. Не от страха — от злости. Губы стянулись в нитку, на щеках застыли желваки, а ноздри раздувались, с шумом выпуская воздух. Он будто никак не мог поверить, что проиграл, еще и попавшись с картой в рукаве — поэтому, наверное, и сидел.

Четверо мелких уже торчали у двери — сообразили раньше.

И только когда хозяин сдвинул брови, черт, наконец, поднялся. Подобрал цилиндр, надел, уже шагая к выходу — и вдруг обернулся.

— Свидимся еще, благородие. Тогда и поглядим, кто улыбаться будет.

Дверь хлопнула, и в трактире тут же стало просторнее и тише. Шиши — ну, или кто там был? — снова уселись за стол. Мужики в рабочем вернулись к тарелкам, как ни в чем не бывало. Хозяин поднялся, легонько хлопнул меня по плечу — и ушел обратно за стойку, больше не сказав ни слова.

Рыжая барышня тоже собралась. Одернула платье, закинула волосы за плечо, и огненные пряди на мгновение осветили полутемный угол. Прошла мимо, не посмотрела, не остановилась. И только на самом пороге обернулась — и подмигнула.

Подмигнула же? Или показалось?..

А мне оставалось только вернуться к Полоцкому. Тот терпеливо дожидался, и на лице его — я мог бы поклясться — выражение было в высшей степени довольное. Однако вслух он сказал совсем другое.

— Дурак ты, Петр Алексеевич. Умный, но дурак. Это ж надо было придумать — с чертом в карты сесть. К нему в должники попадешь, так небо с овчинку покажется.

— Да я уж сообразил. — Я опустился на лавку и покосился в угол, где великан снова устроился на прежнем месте. Только теперь сидел иначе — прямее, что ли. — А что это вообще за долг такой, Сергей Иванович?

— Долг, Петр Алексеевич — у нечисти главный закон. — Полоцкий чуть сдвинул брови. — Наши, людские, они тоже признают, куда деваться, но этот постарше, чем все государство Российское. Это у человека случается так, что слово дал — и обратно забрать можно, если совести нет. А у особых граждан иначе. Во все времена так было: если кто из них пообещал — то сделает.

— Даже черти?

— И они тоже. Врать-то мастера, черт обманет и дорого не возьмет. Но если слово дал — уже не нарушит. Не потому что честный, а потому что иначе не может.

— Вот оно как. — Я взял со стола последний кусок хлеба. — Занятно. А если все-таки нарушит?

— Не бывает такого. — Полоцкий поморщился и отвел взгляд к окну. — Я, во всяком случае, не слышал. Так что встрял ты, Петр Алексеевич, по самое не хочу.

— Полноте, Сергей Иванович. — Я махнул рукой. — Чего я — какую-то шпану рогатую бояться буду?

— Ты — не будешь, — вздохнул Полоцкий. — Хотя, может, и стоило бы. Только я не про черта.

О чем он говорил, я сообразил уже позже, когда мы вышли на улицу.

После полутемного трактира свет ударил по глазам. Солнце висело еще высоко, и улица шумела по-дневному — стучали колеса, кричали извозчики — и я не сразу услышал за спиной тяжелые шаги.

Великан шел за нами. Не прячась, не таясь — просто шел, заложив ручищи за спину и опустив голову, будто желал спрятать лицо под козырком надвинутого на нос картуза — но такое разве спрячешь?

— Чего тебе надо? — проворчал я, разворачивась.

Великан остановился в трех шагах, и при дневном свете я разглядел то, чего не видел в полумраке трактира. Кожа у него была не грязная и не загорелая, как показалось сначала, а сама себе серая. Шершавая, как камень. И жилы на руках — не синие, как у людей. Темные, будто трещины в скале.

— Михаил Иваныч сказал, — великан говорил медленно, доставая каждое слово, как из колодца, — вы выиграл.

Чухонец — это я расслышал сразу, как по первым же словам угадывал ярославских и тверских. Чуть тянет слова, путает. Не коверкает нарочно — просто по другому пока не научился. По-русски говорит, а голова складывает по-своему.

Интересно. На севере, выходит, тоже своя нечисть.

— Значит, я вам должен теперь. — Великан чуть наклонил голову. — Работать буду. Лошадь знаю. Тяжелое носить могу. Сапог чистить.

— Да я уж как-нибудь сам справлюсь, — рассмеялся я. — Как тебя зовут-то хоть? Тотошка? Антон?

— Тойво.

— Тойво, — кивнул я. Ну да — точно чухонец, это у них имена такие чудные. — А по фамилии-отчеству?

— Тойво, — повторил великан, и лицо его не изменилось.

Судя по всему, у чухонской нечисти — или именно у этого — отчества не водилось вовсе. А может, и отца не было, кто его разберет. Выглядел Тойво так, будто кусок скалы отвалился от горы где-нибудь в Карелии, полежал, полежал — а потом ни с того ни с сего собрался в двухметрового богатыря и направился прямиком в столицу. Непременно пешком — такого не то что лошадь — не всякая повозка выдержит.

Кто он вообще такой? Спросить бы у Полоцкого, только неудобно при самом Тойво… А его высокородие стоял чуть в стороне и улыбался — уже не таясь. Ну конечно. Я его сегодня целый день развлекаю. С десяти утра — форменный балаган.

— Ну как, не рад уже, что эту образину выиграл?

Черт стоял в десятке шагов. Подпирал стену, засунув руки в карманы жилетки, и скалился. Не ушел, значит, ждал. Остальные тоже никуда не делись, но держались подальше — подойти смелости не хватило.

— Еще разок сыграть не желаешь, благородие? — Черт черт оттолкнулся спиной от штукатурки. — А нет — так давай я у тебя Тотошку обратно выкуплю. У меня всякого добра хватает. Даже для человека вроде тебя, поди, что-нибудь особенное найдется.

В трактире рогатый соврал. Тойво был ему нужен позарез. И охрана, и слуга. да и дверь с петель снимет, если приспичит. Жалко терять — вот и задержался.

— Особенное — это краденое, что ли? — Я шагнул вперед. — Топай отсюда, пока рога целы.

— Ну зачем же так сразу, благородие… — Черт поднял ладони, будто сдаваясь, но не отступил. — Ты подумай хорошенько. Ежели передумаешь, так я в тот же миг…

Тойво появился из-за моего плеча. И встал между мной и чертом.

— Сказано — иди. — Говорил он негромко, но от его голоса вдоль стены прокатилось эхо. — Хозяин занят, не мешать.

— Ты-то куда лезешь? Уйди с дороги!

Черт сердито оскалился — и пнул Тойво сапогом в колено. По привычке — как пинал каждый день, походя, не задумываясь. Хитрости ему хватало, а вот памяти, похоже, недоставало — забыл, что Тойво больше ему не служит.

А вот Тойво не забыл. И это, и все остальное.

Он размахнулся — и врезал черту такую затрещину, что тот трижды перевернулся в воздухе, потеряв по пути оба сапога, и с грохотом влетел в штабель ящиков у стены. Человека такой удар, пожалуй, отправил бы на тот свет, но особый гражданин оказался покрепче. Через несколько мгновений копыта задергались, хвост хлестнул по переломанным доскам, и черт выбрался, ругаясь на чем свет стоит. Ощупал смятый цилиндр, нахлобучил обратно и похромал следом за своей братией, которая уже неслась по переулку в сторону набережной, не оглядываясь.

— Ничего себе. — Полоцкий покачал головой. — Может, и впрямь будет от такого помощника польза.

— Не по чину простому сыскарю слугу держать, Сергей Иванович. — Я обернулся к Тойво. — Так что ничего ты мне не должен. Ступай.

Тойво не двинулся. Стоял, как раньше — руки за спиной, голова вниз. Только глаза сузились.

— Нельзя, ваше благородие. Вы выиграл — значит, долг. Куда я пойду?

— Да куда хочешь. — Я махнул рукой. — Ты теперь свободный… особый гражданин. Хочешь — в извозчики иди, хочешь — к Михаилу Ивановичу обратно. У него, небось, работы хватит.

— Нельзя так. — Тойво насупился еще сильнее. — Долг.

— Да что ты заладил — долг, долг… — Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. — Ничего ты мне не должен. Иди, кому сказано!

Тойво дернулся, будто я его ударил. Что-то мелькнуло в маленьких светлых глазах — и тут же погасло. Он опустил голову, развернулся и побрел прочь, шаркая подошвами сапог по булыжнику. Через десяток шагов обернулся, посмотрел — и двинул дальше, уже не оглядываясь.

— Отвязался, наконец. — Я проводил его взглядом. — И чего пристал?

— Удивительный ты человек, Петр Алексеевич. Так ведь… — Полоцкий явно хотел сказать что-то еще, но все же не стал. То ли решил повременить, то ли как обычно — пока не положено. — Ладно. Поехали уже потихоньку.

— Куда, Сергей Иванович?

— Куда куда… Домой тебя повезу. Хватит нам на сегодня приключений, — вздохнул Полоцкий.

И, развернувшись, зашагал в сторону Чернышева переулка — к Тришке с коляской. Я двинул следом, а над крышами заорали вороны — три штуки, черные, горластые. Одна снялась с карниза и потянулась за нами, низко, над самой мостовой.

Я вдруг поймал себя на мысли, что нисколько бы не удивился, вздумай птица сейчас опустится мне на плечо и заговорить.

Странный выдался денек.

Коляска спустилась с моста и не торопясь покатилась по переулку. Ехали мы всего ничего — от Апрашки до моего околотка и пешком-то минут двадцать — но почему-то казалось, что дорога заняла чуть ли не целый день. Может, оттого, что погода успела испортиться, и небо стемнело раньше положенного. Тучи наползли со всех сторон разом — серые, набухшие дождем.

Чему удивляться — солнце у нас надолго не задерживается. Даже в апреле.

Тришка ерзал на козлах, то и дело поглядывая наверх. Ему, видимо, мокнуть совершенно не хотелось. Полоцкий откинулся на сиденье и всю дорогу ехал молча. То ли думал о чем-то важном, то ли просто успел утомиться за день.

— Куда дальше, Петр Алексеевич? — спросил он, не поворачивая головы.

— Вот сюда, на Казначейскую. — Я махнул рукой. — Я на углу как раз и живу.

Тришка щелкнул вожжами, и впереди показался мой дом. Четыре этажа серого камня, облезлая штукатурка — по весне всегда проступали темные пятна, будто стена потела от натуги. Чуть дальше по улице — арка с чугунными воротами на одну створку.

Не то что у его высокородия на Фонтанке, конечно. И сам дом попроще, и моя берлога — не барские апартаменты. Да и публика тут живет точно не генеральского разряда. Акушерка на втором этаже, по соседству с отставным штабс-капитаном, который каждое утро так кашляет, что на весь околоток слышно. Прямо надо мной, на четвертом — приказчик с Гостиного двора. Человек тихий и аккуратный, только сапогами по вечерам гремит, будто нарочно.

Обычные люди, да и место — самое обычное. Не случайно покойный Федор Михайлович своего студента — того, что старуху зарубил — как раз здесь и поселил. На угол Гражданской, отсюда два дома.

Тришка остановил коляску.

— Ну, вот ты и дома, Петр Алексеевич, — Полоцкий чуть кивнул. — Отдыхай.

— А завтра-то как? — Я помедлил, не вылезая. — Мне явиться куда положено, или?..

— А завтра будь готов. — Полоцкий чуть сдвинул брови. — В девять утра за тобой приедем — и на службу. Дальше будем душегуба искать.

Я выдохнул про себя. Всю дорогу опасался, что после выкрутасов с картами его высокородие спишет меня обратно на Гороховую. А то и подальше — чтобы не разболтал лишнего про особых граждан.

Но нет. Обошлось. То ли Полоцкий все же оценил мою молодецкую удаль, хоть и не сказал, то ли просто решил последовать заветам государыни Екатерины. В смысле — что победителей не судят.

— Волков этих искать пойдем, Сергей Иванович?

Полоцкий задумался. И, судя по лицу — крепко задумался. Уж не знаю, что там обычно делало его тайное ведомство в таких случаях, но я бы именно так и поступил. Иначе, получается, зря мы черта по Апрашке ловили.

— Может, и пойдем, — наконец сказал Полоцкий. — Но ты пока лошадей не гони. Успеется.

— Так точно, не гоню. — Я спрыгнул на мостовую. — Ну, до завтра, стало быть.

Полоцкий прощаться не стал — только коротко кивнул. Тришка поправил фуражку, сдвигая на затылок, стеганул лошадь — и не успел я дойти до арки, как коляска уже пролетела мимо, как бы не вдвое быстрее, чем ехала сюда. Шиш то ли спешил доставить хозяина домой до дождя, то ли просто решил полихачить — раз уж опустевшая из-за непогоды улица позволяла.

Я постоял, глядя вслед, и нырнул в подворотню. Двор-колодец встретил как всегда: сыростью и привычным запахом жареного лука из чьего-то окна. Тесные стены, наверху — серое небо в прямоугольнике крыш. Все до того привычное, что я на мгновение даже успел подумать, что сегодняшний день мне просто приснился, пока я дремал в пролетке извозчика, возвращаясь домой со службы.

Но нет. Город, в котором я родился и прожил без малого четверть века, изменился. И становиться прежним явно не собирался. А может, уже и не мог — однажды увидев скрытое, я теперь продолжал высматривать его повсюду. В темных углах, в нишах подворотен, у кромки крыш наверху.

А нашел еще ближе. Прямо перед собой.

Дворник Степаныч как раз убирал двор. Сметал сор в угол — мерно, неторопливо, и метла скребла по булыжнику с таким привычным звуком, что хотелось зевнуть. Невысокий, худой, жилистый — из той породы мужичков, что с виду соломинкой перешибешь, а потом удивляешься, как он в одиночку целый воз дров перетаскал и даже не запыхался.

Борода клинышком, уже с проседью. Фуражка надвинута на лоб. На груди — медная дворницкая бляха, начищенная, как и положено, хотя сам фартук давно просил замены.

Обычный дворник. Пять лет в одном доме — я и задумываться перестал, когда здоровался по утрам, уходя. Иногда даже просто кивал в ответ, слушая ворчание про погоду.

А Степаныч, по всему выходило, меня жаловал. То ли из-за службы, то ли оттого, что сам человек добрый. Бывало, вернешься с облавы за полночь, мокрый, злой — а на столе кружка и крынка молока. Не всегда, конечно, но раз в месяц, пожалуй, случалось. А я когда слег зимой — простуда, третий этаж, печь-голландка еле тянет — он четыре дня таскал дрова чаще обычного. И горшок каши оставил у двери.

Я потом сунул полтинник — Степаныч взял, но с таким лицом, будто его не отблагодарили, а обидели, и еще как крепко. Хороший дворник. Не друг, не товарищ, конечно — но уже вроде как и не чужой человек.

А сейчас он вдруг посмотрел на меня — и дернулся. Метла замерла в воздухе, Степаныч отступил на шаг, потом на второй — и без единого слова исчез в полумраке у дальней стены, напоследок сверкнув из тени глазами. Здоровенными, блестящими и зелеными — прямо как у кошки.

Может, и показалось, конечно. И вроде бы ничего такого — мало ли у кого день не задался.

Вот только я точно знал, что ни двери, ни лестницы в подвал в том углу не имелось. Да и вообще ничего не имелось — глухая стена. Дворник просто исчез.

Странное дело, еще какое странное. Но после того, что я сегодня успел повидать и услышать на Апрашке, Степаныч меня удивить, пожалуй, уже и не мог. Подумаешь, исчез в тени. Зато ни хвоста, ни копыт. Рогов тоже как будто не имеется — значит, порядочный гражданин, хоть и особый.

Я покачал головой, прошагал через двор и поднялся по черной лестнице к себе. Вошел и первым делом снял и повесил на крючок шинель. Хорошая, офицерского сукна. Надо отдать Полоцкому — маловата все же будет, пожалуй.

Да и не по чину простому сыскарю с генеральского плеча одеваться. У меня тут все попроще — зато свое. Две комнатки, и обе можно обойти в пять шагов. В первой — стол и диван с продавленной серединой. Во второй — кровать, комод и стул. Голландка в углу, на подоконнике жестяная банка с чаем. На стене над комодом — трофейная текинская сабля — клыч из Закаспия. Единственное, можно сказать, украшение, не считая иконы напротив. Бабушка повесила. А я, хоть и не набожный, снимать не стал — зачем человека расстраивать?

Я стащил рубашку, подошел к рукомойнику и плеснул в лицо воды — холодной, с привкусом ржавчины. Грязные ручейки потекли в подставленный снизу на табуретке таз, а я возился, пока руки не онемели — и только тогда заметил, что едва чувствую холод.

Потом вытерся полотенцем и мельком взглянул в зеркальце с отколотым углом. Маленькое, мутное — такое только побриться сойдет, перед выходом на службу. Рассматривать в него без толку вроде как… А я все равно смотрел, сам не понимая, зачем.

Щетина отросла — ну, бывает. Волосы на месте, торчат во все стороны. Рожа знакомая, чуть смуглая — татарская кровь по материнской линии. Глаза мои, карие, с прищуром.

А вот взгляд — не мой.

Другой какой-то, сосредоточенный и тяжелый, будто не я смотрю на отражение, а оно на меня. Мы стояли друг напротив друга — я и тот, в зеркале — и откуда-то вдруг взялось ощущение, что он даже глядит не в глаза, а в сторону. То ли мне за спину, то ли еще куда — в саму комнату. Изучает, как я живу.

Я зажмурился, тряхнул головой — и когда открыл глаза, все вернулось на место. Наваждение исчезло, и второй Булатов в зеркале смотрел ровно, как ему и положено. Разве что улыбался самую малость, хотя веселиться было не с чего.

Раздумья прервал стук. Осторожный, робкий — будто барышня пожаловала. Только откуда бы ей взяться? Давненько тут барышень не бывало, как бы не с самой зимы. Скоро вообще забуду, как они выглядят, с этой службой.

— Открывайте, — Я натянул чистую рубашку и застегнул пару пуговиц на груди, — не заперто.

Дверь приотворилась на вершок, и в щели показалась знакомая борода. Глаза снова блеснули из темноты, как тогда во дворе — и на этот раз я и не подумал, что такое могло померещиться.

Степаныч наверняка уже сообразил, что я увидел куда больше положенного. И теперь стоял в коридоре и смотрел на меня — долго, пристально, будто никак не мог решить, что ему делать — то ли зайти, то ли убраться к себе в дворницкую от греха подальше.

— Я тут это… — он переступил с ноги на ногу и осторожно протянул через порог сверток из газетной бумаги и жестяной чайник. — Калачей принес, ваше благородие. И кипяточку.

Знакомится пришел, что ли?.. Второй раз — уже по-настоящему. Только все равно сомневался, и еще как сомневался, что оно ему вообще надо. Да и мне… Бог его знает, кто такой в гости пожаловал. В тени прячется, глаза как у кошки, а с виду обычный дворник. Пока не приглядишься — и не поймешь.

Значит, надо приглядеться.

— Заходи, Егор Степаныч. — Я посторонился. — Чайку попьем.

На лице дворника мелькнул испуг — будто я не чай предложил, а пройти в кабинет для дознания на Гороховой. Но спорить не стал. Переступил порог, постоял и огляделся. Осторожно, но внимательно, словно искал что-то.

И только потом прошел в комнату и сел. На краешек стула, положив сверток на стол. Я достал жестяную банку с заваркой. Степаныч молча разлил кипяток по кружкам, разломил калач — половину мне, половину себе, а рядом поставил крынку молока. Откуда он ее достал, я не уследил — только что обе руки были заняты.

Ничего себе фокусы.

Несколько минут мы сидели молча. Степаныч пил чай, осторожно касаясь губами кружки, чтобы не обжечься, а я разглядывал. Не таясь — чего тут стесняться, раз уж такое дело…

При свете лампы дворник выглядел… иначе. Может, и похожим на обычного мужика за пятьдесят, однако не совсем. Морщины на лице лежали слишком ровно — будто их не время наработало, а кистью нарисовали. Кожа на руках сухая, в трещинах, но трещины какие-то неживые, ненастоящие. А лицо…

Вот оно-то и было самым странным. Словно под бородой и морщинами пряталось совсем другое — простое, гладкое, с мелкими чертами. Как у ребенка, который враз состарился, не успев побывать моим ровесником.

Я пять лет видел дворника каждое утро — и не замечал. А сейчас сидел напротив и не мог понять, как такое вообще можно не заметить.

Степаныч поежился, чуть втянув голову в плечи. Потом отвел глаза, но заговорил первым — видимо, ждать ему было совсем уж невмоготу.

— Так что ж получается, ваше благородие, — Он уставился в кружку, — видите теперь?

— Видеть-то вижу, — усмехнулся я. — Только понять не могу, что ты за особый гражданин. Я из вашего брата пока мало кого встречал. На полевика не похож, на черта, слава богу, тоже. — Я помолчал, отламывая кусок калача, и почти наугад бросил. — Домовой?

— Так и есть, ваше благородие, — Степаныч кивнул. — Как построили дом в сорок восьмом — так тут службу и несу. А до того у купца в Тобольской губернии жил.

Значит, угадал. И с этим особым гражданином — в отличие от всех прочих — мне повезло. Домовой — не хищная тварь и не вредная. А судя по тому, как Степаныч помогал все пять лет, что я здесь жил — даже полезная.

Интересно, много их тут таких?

— Скажи, — Я поставил кружку и облокотился на стол, — а ты один дворником служишь? Или вы… все?

— Ну, один не один, — Степаныч почесал бороду, — но на весь околоток таких и пяти не наберется. Среди людей жить — это ж и силу иметь надо, ваше благородие, и опыт. Те, что постарше, умеют такое обличие держать. А остальные… — Он качнул головой. — Кто котами по крышам ходит, кто вообще прячется. Сидят себе за печкой, как деды завещали, и без надобности не вылезет даже.

Я тут же вспомнил рыжего котяру, который уже третий год жил где-то на чердаке и по весне орал так, что штабс-капитан грозился его застрелить. Интересно…

— Только как по мне — не дело так. Если уж взялся большой дом беречь — значит, делай, не отлынивай. — Степаныч вдруг улыбнулся — пожалуй, в первый раз на моей памяти. — Иначе ж какая это служба. Верно я говорю, ваше благородие?

— Верно, — Я кивнул. — Служба — дело такое. И чем ты занимаешься? Не только же двор метешь?

— Да всякое делаю. — Степаныч пожал плечами. — Двор в порядке держать положено — еще и лестницу, и подвал. Где в печке трещина — знаю раньше, чем все дымом затянет. Где крыша подгнила — слышу, она стонет. А ночью, когда тихо — весь дом слышу. Кто спит, кто не спит. Когда кто болеет тяжело — сам места не нахожу, пока не отпустит.

Я снова вспомнил ту зиму, когда лежал с простудой, а дрова появлялись как по волшебству. Вот, значит, откуда это берется. Не просто доброта, а другое что-то, не наше, не человеческое.

— И от дома мне не отойти. — Степаныч посмотрел в окно. — До ворот — легко. До угла — еще ничего. И то тянет обратно, и тяжелеть начинает. Так что я, ваше благородие, дальше двора и не хожу почти.

Он смолк — и несколько минут мы сидели и просто потягивали чай. Вопросов у меня, конечно же, имелось в избытке, но дальше выпытывать у домового было как-то неловко — не в отделении все ж таки. Да и чего узнаешь, если Степанычу от дома и не отойти толком? Сам, небось, про все дела в городе только из газет и узнает, если грамоте обучен.

А если нет… Ну, тут только если кто из соседей заглянет. По крыше, на четырех лапах.

Не знаю, часто ли домовые ходили друг к другу в гости, но в моих апартаментах Степанычу явно было не по себе. Он ерзал, то и дело косясь в сторону двери, и на меня смотрел…

Не как Васька на Апрашке, конечно. И не как черти в трактире, но тоже — с опаской.

Из-за службы? Видел, что я с Полоцким приехал, и теперь осторожничает? А может, и в другом дело — попробуй тут разбери.

— Я это… Пойду, наверное, ваше благородие, — Степаныч поднялся и забрал со стола наполовину опустевший чайник. — Еще двор мести надо, то да се…

Я взглянул в окно. Дождь уже лил вовсю, так что никто в своем уме — ни человек, ни даже особый гражданин — на улицу бы не сунулся. Но у домового, похоже, имелись свои причины не засиживаться в гостях, и задерживать я его не стал.

Степаныч ушел — тихо, будто его и не было, а я плюхнулся на диван с недопитой кружкой и уставился в потолок.

Что ж за день со мной приключился? Утром проснулся у его высокородия статского советника, хотя по всему должен был лежать в покойницкой. Потом — Апрашка, карты с чертом, великан-чухонец… А под вечер — чай с домовым в собственной квартире.

А завтра что будет? Хотя, пожалуй, лучше не загадывать.

Но главное — Полоцкий. Его высокородию по чину полагалось знать об особых гражданах все или почти все, однако делиться он явно не спешил. И не из вредности, не потому, что жалко было, а потому…

Да кто ж его знает — на то и целый статский советник, чтобы соображать в тех вещах, о которых нам, простым сыскарям, даже думать не положено. И вроде ничего особенного — на Гороховой тоже так было — но меня не покидало ощущение, что Полоцкий где-то кривил душой. Не просто промолчал, а сказал не то. Может, и не обманул, но…

Но что-то не складывалось, и понять я пока никак не мог. Это по шпане сразу видно, когда врет — рожу кривит, глаза бегают. А Полоцкий — не шпана, а без пяти минут генеральского разряда чин. Такой, если и соврет — не заметишь.

Задумавшись, я не заметил, как задремал. Только вместо того чтобы просто уснуть — вдруг будто провалился сквозь пол куда-то вниз. И разом почувствовал дом — весь, от подвала до чердака. Каждую стену, каждую балку, каждый ржавый гвоздь.

Штабс-капитан кашлял на втором этаже, и кашель отдавался у меня в ребрах. Приказчик наверху стянул сапоги, уронил один — и будто прямо тут, в комнате.

Соседний дом я тоже чувствовал — как чужое плечо в толпе. Видел мокрую мостовую, подворотню и водосток. Только вроде как не глазами, а чем-то другим, для чего у меня слова не нашлось.

Газовый фонарь горел на углу. Огонек мерцал за пеленой дождя, маленький и упрямый — и я потянулся к нему. Из чистого баловства, как мальчишка тянется к яблоку за чужим забором. Просто потрогать — а то и сорвать, если хозяин не заметит.

Огонек дрогнул.

Проснулся я, когда кружка свалилась с дивана.

Бурая лужица расползлась по полу, но так и осталась размером с пятак — выливаться было уже, можно сказать, и нечему. Я то ли допил чай еще за столом, то ли прямо тут. А потом заснул, и кружка в конце концов выпала из рук — будто решила вздремнуть вместе с хозяином, да не удержалась.

Но разбудила меня, похоже, все-таки не она.

А голоса с улицы. Эхо бродило по двору-колодцу, отражаясь от стен и гулко перекатываясь между этажами — кто-то спорил внизу, в подворотне. С одной стороны, ничего особенного — мало ли кому приспичило поругаться с утра пораньше. Тем более что неведомые господа, хоть и сердились, но все же беседовали не слишком громко, явно с уважением к тем, кому еще полагалось спать в…

А во сколько?

Часов на стене у меня отродясь не водилось — вместо них уже какой год висел клыч. Так что пришлось искать хронометр по карманам сюртука, который я вчера бросил на спинку стула да так и оставил.

Восемь с четвертью.

Это сколько ж я продрых? Выходило в полтора раза против обычного — за четыре с лишним года в сыске привык вставать затемно, и просыпался обычно еще до того, как Степаныч начинал возиться во дворе.

Уже скоро Тришка с Полоцким приедут, а я… Брюки мятые, и сам не лучше.

Я заметался по квартире, собираясь впопыхах. Умылся над жестяным тазом, плеснув холодной водой в лицо, чтобы прогнать остатки сна. Брился торопливо, на ощупь, уставившись в стену над рукомойником. Зеркальце висело тут же, на гвозде.

Но смотреться в него мне сегодня почему-то не хотелось.

А голоса внизу между тем становились все громче. И я уже узнал Степаныча — тот был чем-то явно недоволен. А точнее — кем-то, явившимся ни свет ни заря. И ведь наверняка по мою душу. Разумеется, дворник вполне мог ругаться и на торгаша, и на какого-нибудь бродягу, облюбовавшего неположенное место. Однако я почему-то изрядно сомневался.

Слишком уж много за последние дни странностей.

Я глянул во двор. Никого — только стены в четыре этажа, веревки с бельем наверху и кот на крыше напротив. На Казначейскую выходило оконце из спальни, но и на тротуаре было пусто. Значит, сражение кипело где-то за аркой, в подворотне — туда отсюда не заглянешь.

Перед тем как мчаться вниз, я все же глянул на фонарь. Тот самый, на углу, с которым я возился в странном сне. Он стоял, где ему и положено и, ясное дело, уже не горел — фонарщик прошел часа три назад.

Привидится же ерунда. Наверное, оттого, что перед сном с домовым чаи гонял.

Я застегнул сюртук, накинул на плечи шинель Полоцкого, уже на ходу схватил с крючка у двери фуражку и выскочил на лестницу. Спустился во двор, прыгая через ступеньки, пересек его в пять шагов и нырнул в арку.

Степаныч стоял поперек подворотни с метлой в руках. И стоял так, будто за ним не двор доходного дома на Казначейской, а крепость, которую непременно следовало защитить от врага.

Напротив дворника, заслоняя утренний свет с улицы, возвышался Тойво.

Три аршина с лишним — Степаныч, хоть и раздулся, как бойцовый петух перед схваткой, доставал ему хорошо если до груди. Чухонец стоял молча, не шевелился, только голову наклонил чуть вбок — и на лице его застыло терпение.

Такое же безграничное, как сам Тойво.

— Сказано — нельзя! — сердито повторил Степаныч — и перехватил метлу так, будто всерьез собирался ею кого-нибудь огреть. — Его благородие почивают. И нечего тут бродить!

— Надо, — отозвался Тойво. Совсем негромко, но это «надо» прокатилось по подворотне, как колокольный звон. — Не могу уйти.

— Не можешь — стой, — отрезал Степаныч. — А лезть не смей! Пока его благородие не проснутся — через мой двор никто ходить не будет.

Вчера вечером Степаныч сидел у меня на кухне и косился на дверь с опаской, будто готовился в любую секунду юркнуть в щель. А сегодня стоял посреди подворотни с метлой наперевес — и не думал отступать.

Домовой есть домовой. И двор — его двор.

— Степаныч! — окликнул я из-за спины. — Ладно тебе ругаться. Встал я уже.

Дворник обернулся. Глянул на меня, потом снова на Тойво, хмыкнул — но метлу все же опустил.

— Доброе утро, ваше благородие. А к вам тут… пришли.

— Вижу, — вздохнул я, разглядывая незваного гостя. — Ну чего тебе не спится, любезный? Чего приперся?

Тойво моргнул.

— Долг, ваше благородие.

— Да что ж ты никак не уймешься? — Я покосился на метлу в руках Степаныча. — Ничего мне от тебя не надо.

— Нельзя так. — Тойво насупился. — Вы выиграл. Значит — долг. Сказал буду, значит, буду.

По-хорошему — то есть, на обычном русском языке — чухонец, похоже, не понимал. И я уже вдохнул, чтобы объяснить ему на том наречии, что было в ходу на Сенной и Лиговке…

Вдохнул — и выдохнул, не сказав ни слова. При высоком начальстве ругаться не положено.

Полоцкий стоял у самого выхода из подворотни, привалившись плечом к стене. Шинель, фуражка, трость у ноги — его высокородие выглядел так, будто наблюдал за уличным представлением, которое ему решительно нравилось. Не знаю, когда он успел приехать, но явно еще до того, как я спустился — коляска выглядывала из-за широкой спины Тойво.

— Доброе утро, Сергей Иванович. А этот… гражданин, — Мне очень хотелось сказать покрепче — еле сдержался — опять заявился. С самого утра.

— Удивительное дело. — Полоцкий понимающе кивнул. — Я думал, и до ночи не дождется. А он вон какой терпеливый. Богатырского, можно сказать, духа господин.

Я прищурился.

— Вы знали⁈

— А чего тут знать-то? — Полоцкий выпрямился, отлипая от стены, и пожал плечами. — Говорил же тебе — у особых граждан долг считай что святое. Крепче любой цепи привяжет.

Говорил. Только вчера мне казалось, что это все… так. Ну, правила, традиции, мало ли как там у нечисти принято. Что любой долг можно простить или отменить на словах. Казалось даже, что великан-чухонец, хоть и не сразу, но сообразил, что в слугах я не нуждаюсь, да и вообще…

Выходит, не сообразил.

— Ну и зачем мне вот этот? — Я мотнул головой в сторону Тойво, который стоял молча. И, кажется, старался занимать как можно меньше места, что при его размерах выходило скверно. — На цепи тем более?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий усмехнулся — мягко, чуть ли не по отечески. — Раньше надо было думать, Петр Алексеевич. Когда с чертом в пикет садился.

— Чего ж не предупредили, Сергей Иванович?

— А предупредил бы — что, не сел бы играть? — Полоцкий прищурился. — Оставил бы его рогатым воду подносить?

И ведь крыть-то и нечем. Не тот Петр Булатов человек, чтобы при нем всякая шпана порядочных людей мучила. Ну, или порядочную нечисть. Они ж тоже граждане, хоть и особые.

— Ну и что мне с ним делать? — вздохнул я.

— Придется взять, Петр Алексеевич. Пока при коляске будет — не тащить же его к тебе в апартаменты. — Полоцкий перехватил набалдашник трости второй рукой и чуть подался вперед. — А там уж решите промеж себя, сколько его служба продлится.

Тойво едва заметно улыбнулся. Плечи чуть расправились, голова поднялась на полвершка. Он хоть и был не самого большого ума, похоже, сообразил: с начальством я спорить не стану.

Да и чего спорить-то? Все равно эту махину от меня теперь палкой не прогонишь.

— Кучер, говоришь? — Я окинул Тойво взглядом с ног до головы вспоминая вчерашнюю беседу — не самую, надо сказать, продолжительную. И покосился на Полоцкого. — С лошадью он, пожалуй, управится… А Тришку вашего куда девать?

— Ну, это мы сейчас вмиг решим. — Его высокородие повернулся к улице и рявкнул на всю подворотню: — Тришка!

Что-то загрохотало, коляска дернулась, и шиш тут же появился перед хозяином, прогрохотав по булыжнику здоровенными сапожищами.

— Сегодня гуляешь, — объявил Полоцкий. — Ступай.

— Гуляю, вашсокродие? — Тришка захлопал глазами. Само слово он наверняка знал, однако осмыслить происходящее почему-то не смог. Поэтому, видимо, и выпалил по привычке: — Дай копеечку!

Я думал, Полоцкий в очередной раз обойдется щелчком по уху, которое как раз кстати торчало из-под фуражки. Но вместо этого его высокородие вдруг хмыкнул, полез в карман и, порывшись, достал монету.

И не какую-нибудь, а целый гривенник — десять копеек серебром.

Тришка вытаращился. Поймал подачку прямо на лету, прижал к груди и уставился на хозяина снизу вверх — с восторгом, но одновременно и с подозрением, будто ждал, что тот сейчас передумает и отберет.

— Ну, беги уже, — буркнул Полоцкий. — И чтоб к вечеру был как штык. Не то…

Договорить он не успел. Тришка сорвался с места и понесся по улице так, что едва не потерял оба сапога. Мелькнул за углом и исчез, подхватив слетевшую с головы фуражку.

— Много дал… Напьется ведь дурак, — тоскливо вздохнул Полоцкий. И повернулся к Тойво. — Ладно. Показывай, чего умеешь.

Чухонец подошел к лошади. Та покосилась на него — сперва одним глазом, потом развернула голову и уставилась обоими. Ноздри раздулись, ухо дернулось. Я уже приготовился к тому, что каурая встанет на дыбы — попробуй тут не испугаться, когда рядом такая громадина! — но Тойво положил ладонь ей на шею.

И погладил — широкой, темной, шершавой рукой, похожей на кусок гранита. Каурая замерла, снова дернув ухом, потом фыркнула, мотнула головой — и успокоилась.

— Ну, может, и ничего. — Полоцкий улыбнулся и покачал головой. — Авось не перевернемся.

Тойво походя провел ладонью по лошадиной спине и полез на козлы. Коляска скрипнула, проседая на рессорах, что-то жалобно хрустнуло — но, похоже, все-таки выдержало. А новоиспеченный кучер устроился, выпрямился и разобрал вожжи — видно было, что сидел так не раз.

— А куда поедем-то, Сергей Иванович? — Я забрался в коляску следом за Полоцким и сел напротив. — На Гороховую, может, надо? Или?..

— Тут вот какое дело, Петр Алексеевич. Я и сам пока не знаю, куда именно. Но ты меня вчера на дельную мысль натолкнул. Помнишь — говорил, что искать надо не как попало, а по полнолуниям?

— Так точно, — кивнул я, — помню.

Еще бы не помнить — сам же и предложил.

— Ну вот. — Полоцкий вытащил откуда-то из-под сиденья картонную папку на тесемках, с казенным штампом и полустертым гербом. — Я и велел своим по участковым приставам прогуляться. Везде, от Выборгской до Коломны.

Ничего себе. Я, конечно, догадывался, что у его высокородия имеются люди в подчинении. Но и подумать не мог, что они за один вечер обойдут два десятка полицейских начальников. А ведь кого-то, должно быть, и ночью подняли — не всякий пристав допоздна на месте сидит.

И ни один не отказал. Меня бы с такой просьбой послали куда подальше. Еще бы и на Гороховую сообщили, что, дескать, ваш человек в чужие бумаги нос сует. А тут — пожалуйста, милости просим.

Серьезная контора у Полоцкого. Как бы не посерьезнее, чем я думал.

— Вот это правильно, Сергей Иванович! — Я почувствовал, как внутри шевельнулось что-то знакомое — азарт. — И как? Нашли чего?

— Всякого нашли. — Полоцкий протянул мне папку. — Только ведь сразу и не разберешь. Бумаг много, а голова у меня одна. Ты своим глазом погляди, Петр Алексеевич — может, сообразишь.

Я развязал тесемки, вдыхая знакомый запах чернил и канцелярского клея. Внутри ожидали где-то три десятка листов с разными почерками — от аккуратного писарского с завитушками до такого, что слов не разберешь.

Заключения врачей, рапорты и протоколы осмотра на гербовой бумаге с печатями. Эти документы я знал, сам мог бы составить, даже не просыпаясь. Поэтому и видел сразу, куда смотреть — а куда и незачем.

— Тойво, — скомандовал Полоцкий, — давай-ка трогай. Потише только — а то его благородию тут читать надо.

Великан щелкнул вожжами, и каурая взяла с места ровным шагом. Коляска качнулась на булыжнике, свернула в переулок к каналу, и мимо потянулись знакомые фасады: лавка зеленщика, ворота с облупившейся краской, тумба с афишами — оперы какие-то, все сплошь итальянские фамилии.

— Это, — Я отложил первый лист, — явно не то, Сергей Иванович. Далеко, за Обводным нашли. А наш душегуб в центре охотится. Видать, на окраинах публика невкусная.

Полоцкий хмыкнул, но промолчал. Ждал.

Второй лист. Третий. Ножевые, ножевые — раны ровные, гладкие. Явно не когти, эту дрянь ни с чем не спутаешь. Четвертый — пьяная драка, околоточный даже место осмотра толком не описал. Пятый… Нет, тоже мимо — петля, висельник, другая история.

Коляска подпрыгнула на ухабе, и я чуть не выронил папку. Ухватился, сложил листы обратно и взялся за следующую стопку — рапорты городовых. Кто нашел, когда, при каких обстоятельствах. Коротко и до того безграмотно, что плакать хотелось. Но именно среди этого канцелярского хлама и попадалось иногда настоящее.

Вот оно!

— Сходится, — сказал я и подался вперед, перевернув документ. — Нашли во дворе между Разъезжей и Большой Московской. Месяц назад — и число совпадает с гувернанткой. Тот же самый день.

— Верно говоришь. Соседний от Гороховой околоток, поэтому тебе эта бумага и не попадалась. — Полоцкий прищурился, вглядываясь. — Там еще написано — городовой кого-то заметил.

— Поблизости видел высокого мужчину в шинели… так… убежал в подворотню, — прочел я вслух, водя пальцем по строчке. И перед глазами сразу мелькнула уже почти забытая картину: темнота и вытянутый угловатый силуэт на фоне фонаря. — Вот он, голубчик.

— Фамилия городового есть, околоток есть. Поехали, Петр Алексеевич, потолкуем со служивым. — Полоцкий откинулся на спинку. — Тойво! Где Большая Московская — знаешь?

— Знаю, барин, — отозвался тот, щелкнув вожжами.

Слово проскочило ровно, без запинки. Видать, великан и правда немало трудился извозчиком, раз успел привыкнуть: кто в коляске сидит, тот и барин. Полоцкий, разумеется, поправлять не стал — больно ему надо учить манерам какого-то там… особого гражданина.

Каурая прибавила ходу. Снова замелькали фасады — серые, желтые, бурые — а потом справа блеснула Фонтанка, и на том берегу показался знакомый дом с лепниной на углу — я там когда-то брал показания у ювелира, которого обчистили через чердак.

Года с тех пор не прошло — а будто сто лет назад.

— Сергей Иванович, а волки эти? — Я спрятал бумаги обратно в папку и завязал тесемки. — С ними-то как быть? Опросить бы надо по-хорошему.

— Да чего там опрашивать? — Полоцкий поморщился. — Я самому волчьему старосте вчера вечером с Тришкой записку отправлял.

— Это у них, получается, целый староста есть? — Я почему-то тут же представил себе крупного седого мужика. Здоровенного, с Тойво ростом — только с желтыми глазами и вытянутой звериной мордой. — Вроде как самый главный волколак в городе?

— Главный? — Полоцкий приподнял бровь и улыбнулся, будто я сказал что-то забавное. — Ну… вроде того.

— И чего он?..

— Да ничего. Пишет — приезжих сейчас нет. Местные тихо сидят. — Полоцкий вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. — А что какие-то господа на рынке вчетвером были — так это регламентом не воспрещается.

— Брешет, — буркнул я. И тут же поправился: — То есть… врет он, Сергей Иванович. Своих покрывает. Вы говорили — волки не шпана. А нравы те же самые. Пока за руку не поймаешь — все без толку.

— Может, и врет. — Полоцкий развалился на сиденье. — Но что ты с ним сделаешь? Пока за руку не поймал… Так что нам теперь только к городовому и остается.

Я молча кивнул. Понятно — значит, работаем. А придет время, разберемся и с волками, и со старостой их зубастым.

Коляска свернула с Загородного на Разъезжую. И вокруг сразу стало тише — улица узкая, да и народу поменьше, хоть город уже и успел проснуться. Окраина центра — не Сенная площадь, не Лиговка, но уже и не Фонтанка с ее набережными.

Тойво правил молча, не оглядываясь. Широкая спина легонько покачивалась, когда коляска переваливалась по булыжной мостовой, здоровенные ручищи держали вожжи, и каурая шла ровно, не дергаясь. Что бы там ни было с этим чухонцем, с лошадьми он и правда ладил.

И Полоцкий будто даже успел чуть задремать, когда впереди, за поворотом на Большую Московскую, вдруг раздался шум. Только не тот, что бывает, когда две телеги не могут разъехаться в подворотне.

Резче, злее. Крик, потом второй, потом сразу несколько, вразнобой. То ли драка, то ли еще чего похуже. Народу на улице было немного, и я увидел, как впереди, шагах в ста, кто-то метнулся с тротуара и нырнул под арку. Быстро нырнул, не оглядываясь.

И в руке у него что-то блеснуло. Далековато, чтобы разглядеть, но я, по правде, и не нуждался: с бутылкой в гости так не спешат — даже если совсем уже не терпится.

— А ну-ка прибавь ходу! — Я привстал и хлопнул Тойво по плечу. — Гони!

Великана не пришлось просить дважды.

Он не закричал, не щелкнул вожжами — только сказал что-то негромко, по-чухонски, и каурая рванула с места так, будто в оглобли поставили целую четверку. Коляску подбросило на булыжнике, меня мотнуло к борту — еле удержался.

А мимо уже летели стены домов с вывесками и фонарными столбами. Народ шарахался в стороны. Цыганка в цветастом платке прижала ребенка к подолу, мужик с тележкой отпрянул к стене, какой-то малый выронил корзину — яблоки посыпались по мостовой, прыгая по булыжникам. Тойво обогнул его, даже не шелохнувшись на козлах, и коляска каким-то чудом вписалась в просвет между тележкой и фонарным столбом.

Хороша лошадка. Да и кучер наш новый — колдун, не иначе.

Выстрел ударил сердито и гулко. Из подворотни, той самой, куда нырнул человек с ножом. Голос «смита» я узнал сразу. Серьезный калибр — не какой-нибудь пугач, которым только собак отгонять. Эхо от грохота ушло вверх, к крышам, теряясь за воплями почтенной публики вокруг, и я на мгновение замер на сиденье, ожидая.

Но так и не дождался. То ли второго выстрела не понадобилось, то ли стрелять было уже некому.

— Стой!

Я снова хлопнул Тойво по плечу. И не дожидаясь, пока он натянет вожжи, махнул через дверцу коляски. Прямо на ходу, едва не заехав в лоб ботинком какому-то перепуганному господину. Мостовая ударила в подошвы, и я рванул к подворотне. Народ тут же расступился на пути, за спиной заорал Полоцкий — велел не лезть, наверное… Или просто ругался.

Я не расслышал — не до того было. Подворотня встретила меня полумраком, запахом сырого камня и чего-то кислого. Двор проходной: взгляд сразу зацепил арку в дальнем конце, а за ней серый прямоугольник соседней улицы, шагах в сорока.

Но случилось все прямо здесь. У стены справа застыла фигура в темно-зеленом форменном кафтане. Городовой — оранжевый кант по воротнику и обшлагам, шаровары, сапоги и шашка на поясе. Он стоял, держась руками за живот, но голова уже свесилась на грудь. Рядом у подкосившихся ног валялся револьвер — из него-то, видимо, и стреляли.

И стреляли мимо.

Пятеро парней в поддевках и картузах стояли ко мне боком, будто нарочно выстроившись у поверженного городового полукругом. И уже прямо над сползающей по стене фигурой — шестой. Чуть постарше остальных, да и одет побогаче — в суконную тужурку военного кроя, с мягкой фетровой шляпой на голове.

Он-то и держал в руке нож. И держал правильно — низко, у бедра. Наверняка достал из-за спины уже подходя. Так, что бедняга городовой едва успел заметить, как остро отточенное лезвие вошло ему в живот по самую рукоять.

— Стоять! — заорал я. — Полиция!

Крикнул — и тут же сообразил, что один. Коляска с Тойво и Полоцким осталась на улице. Без револьвера, даже без трости или палки какой-нибудь — куда уж тут драться.

А ведь придется. Порою в подворотнях одно только слово «полиция» работало не хуже кулака, но тут господа попались не из пугливых. И сразу видно, что не шпана: обычные мазурики с Сенной или Лиговки городовых не трогали, даже когда совсем прижимало — знали, что за такое положено.

А эти полезли.

Главарь с ножом без спешки развернулся в мою сторону. Ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла уж очень нехорошая.

— Полиция, говоришь? — Он оглядел меня с головы до ног, будто прицениваясь. — Ну давай, полиция. Лови, если смелый.

Он еще не успел даже кивнуть своим, как все пятеро тут же рванули к арке напротив. Разом, слаженно — видно, что не впервой. Главарь тоже развернулся и побежал, но как-то без спешки, чуть ли не вразвалочку — видимо, решил, что один сыскарь без оружия ему не страшен.

Ну, это мы еще посмотрим!

Я бросился за ним. Старшего бери первым, остальные сами приползут, если нажать как следует. Привычка оказалась крепче здравого смысла, и слава богу — думать мне сейчас было некогда.

Догнал я главаря в три прыжка. Вцепился в рукав тужурки и рванул на себя, стараясь ненароком не напороться на лезвие, вот только и левая рука у парня оказалась как бы не пострашнее той, что с ножом. Ударил он снизу, под ребра — коротко и точно, явно со знанием дела. Как кувалдой врезал, хотя с виду не богатырь, да и ростом пониже меня.

Аж в глазах потемнело. Что-то под шинелью хрустнуло, и я думал, упаду — а нет, стою. И сила никуда не делась, только в боку горит, будто каленым прутом приложили. Я ударил в ответ — правой в челюсть. От бедра, по-деревенски, какой уж тут английский бокс. Зато крепко ударил, и попал, как положено — после такого не встают.

А этот едва дернулся. Мотнул головой, сплюнул и уставился на меня — а глаза уже желтые. Не карие, не серые, не зеленые даже — янтарные, и не двигаются почти. Даже взгляд другой стал, у человека такого не бывает.

Ну, понятно. Особый гражданин. В прошлый раз кто-то из его родни едва не выпустил мне кишки на Сенатской, и по уму надо бы было испугаться, а не почему-то не вышло. То ли оттого, что страх куда-то подевался с той самой ночи, то ли потому, что этот волколак пока еще выглядел, как человек. И дрался по-человечески.

А уж с людьми-то мы работать обучены.

Я заметил, как пальцы на его левой руке дернулись — ногти будто поплыли и потемнели, удлиняясь. Хотел когти выпустить, но передумал — или не позволил себе. Перехватил нож поудобнее и шагнул вперед. Тоже скверно, но тут хотя бы понятно, что делать: не первый раз и, будем надеяться, не последний.

Я сдернул с плеч шинель — ту самую, что так и не вернул Полоцкому — и бросил на руку с ножом. Ткань повисла на лезвии, клинок увяз, и я кое-как перехватил запястье через складки и дернул вниз.

Уж простите, ваше высокородие — мне своя шкура генеральского сукна дороже.

Волколак сердито зарычал — низко, утробно, будто уже и не человеческой глоткой, а звериной — и рванул руку. Нож прошелся по шинели, ткань затрещала, но все-таки удержала, не выпустила смертоносную сталь, и дальше мы дрались уже на равных.

Хотя легче, надо сказать, не стало. Пальцы у волколака держали, как клещи, а бил он так, что дюймовая доска бы пополам треснула. Я получил по скуле, по уху, сам попал ему локтем в горло, и мы покатились по земле, поднимая пыль и оставив где-то по пути фуражку со шляпой.

До самой стены, и там волколак оказался сверху. Навалился, прижал коленом, и я увидел совсем близко лицо, уже мало похожее на человеческое: клыки длинные, белые, десны набухшие, а пахло из пасти чем-то густым и звериным, от чего хотелось держаться подальше.

Вот только деваться было некуда: волколак сжал мне горло. Сильный, сволочь — и не как кузнец или грузчик, а совсем иначе, будто под тужуркой у него вместо мышц стальные канаты. Злобная морда уже расплывалась перед глазами, и я уперся плечом в стену, а ладонями — обеими сразу — волколаку в грудь, чтобы хоть немного ослабить хватку.

Тяжело. Как телегу поднимаю, и не простую, а кирпичом груженую. И вроде и не по силам такое человеку, и воздуха в груди уже не было — а справился. Всего на одно мгновение, но пальцы на горле разжались, и в янтарных глазах напротив мелькнуло удивление.

Я кое-как высвободил левую руку, вцепился волколаку в волосы на затылке — и приложил головой об стену. Со всей мочи, какая осталась. Что-то хрустнуло — то ли кирпич, то ли кости, попробуй тут разбери — и дышать тут же стало легче. Я ударил снова — послабее, как в первый раз не вышло.

Но и того хватило. Волколак обмяк и навалился на меня всем весом — тяжелый, мокрый и уже неподвижный. Я кое-как спихнул его, выбрался и сел у стены, привалившись спиной к кирпичу.

Ребра справа горели. Горло саднило. Костяшки на обеих руках сбиты в кровь, шинель — вон она, на булыжнике, в пыли, разрезана ножом от ворота как бы не до середины спины. Совсем пропала, тут и шить уже без толку — зато сам живой.

И только когда перед глазами, наконец, перестали лихо отплясывать цветастые кляксы, я сообразил, что дрался не один. Тойво добрался во двор позже меня, но, как и положено извозчику, запрягал долго, а ехал быстрее некуда. И пока я возился со старшим волколаком, он отбивался от троих разом.

И неплохо, надо сказать, отбивался. Один уже лежал на булыжнике, скрючившись. Второй отходил к арке, прихрамывая и волоча левую ногу, и видно было, что драться ему совсем уже не хочется. Но третий вдруг перестал кружить по двору и рванул вперед, на ходу доставая что-то из кармана поддевки.

— Тойво, берегись!

Я бросился было на помощь, но ноги не слушались — еле поднялся, куда там скакать. И волколак успел первым. Нырнул под здоровенную ручищу, ударил снизу, в бок, выцеливая острием печень — и достал-таки. Нож ушел под армяк чуть ли по самые пальцы.

И лязгнул — будто не в тело, а по камню попал. И некогда вроде было удивляться, но я успел заметить, как у волколака отвисла челюсть. Да и у меня, признаться, тоже.

А Тойво даже не поморщился. Отступил на полшага, размахнулся — и врезал так, что тощие ноги в яловых сапогах вдруг подлетели выше головы. Волколака швырнуло в сторону арки, за ним, прихрамывая, направился второй. А потом поднялся и третий и побежал — только подошвы простучали по булыжнику.

— Ты как? Живой? — Я кое-как доковылял до Тойво и принялся елозить руками по одежде, выискивая кровь. — Куда ткнул⁈

Великан глянул на меня сверху вниз — спокойно и даже с некоторым удивлением. А вот собственное здоровье его, похоже, нисколько не беспокоило.

— Да ничего, ваше благородие. Мой шкура крепкий. — Тойво провел ладонью по боку и добавил с чувством: — Армяк попортил, паскудник!

И правда, дыра получилась изрядная, два пальца пролезет. А под ней ничего — ни пореза, ни даже царапины, крови и следа не было. Только на булыжнике у моих ног валялся кусок ножа — лезвие обломилось у самой рукояти. Край неровный, будто железо не выдержало и лопнуло. Не лучшее оружие, стало быть, и заточка так себе — но ломаться об ребро нож никак не должен…

Это если им нормального человека тычут, конечно, а не особого гражданина.

— Догнать бы этих, — вздохнул я.

Сделал шаг к арке, второй и понял — нет, не догоню. Ноги держали как положено, но в боку что-то скрипело при каждом вдохе, а волков уже и не слышно. Пропали, затерялись на соседней улице — как не было.

— Удрали? Тьфу ты…

Из двери парадной с другой стороны двора вышел Полоцкий. Не выбежал — именно вышел, явно никуда уже не торопясь. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу, на плече серая пыль от стены, но сам как будто целый. Хотя подраться явно успел — раз уж прямо на ходу вытирал набалдашник трости платком.

— А вы, Сергей Иванович? — Я шагнул навстречу. — Поймали кого?

— Да куда там. — Полоцкий махнул рукой и спрятал платок. — Не те годы, чтобы за молодыми бегать.

Говорит — а сам даже не запыхался. Ни пятнышка на сюртуке, если не считать пыли. Ни царапины. От него, получается, двое на лестницу убегали — и ведь не убежали, сцепились. Молодые парни, наверняка у каждого или нож, или кастет, или еще чего похуже — вроде зубов с когтями. Я с одним-то еле справился, а Полоцкому — хоть бы что. Вон, стоит — чистенький, спокойный, трость под мышкой. И на годы жалуется.

Крут его высокородие, ничего не скажешь.

— Шустрые, заразы, — Я кивнул в сторону арки. — Хотя одного городовой подстрелить, никак, успел.

— Подстрелить-то, может, и подстрелил, — поморщился Полоцкий. — Да только помогло ему, сам видишь, не особо.

Я захромал к телу. Бедняга лежал у стены, скрючившись набок — так и сполз, как я его видел минуту назад, только руки уже не держались за живот. Форма спереди потемнела от крови, и снизу по булыжникам растекалась густая темная лужица. Две раны — одна на вершок ниже пупка, вторая правее, под ребро. Знали, куда колоть — и не наугад, а с расчетом, чтобы уж наверняка на тот свет отправить….

В случайной драке так не тычут.

Я присел и приложил два пальца к шее, под челюсть.

Пульса нет. Кожа теплая еще, но это ничего не значит — я знал. Глаза полуприкрыты, лицо белое, с тонкими усами. Не старый, лет тридцать пять на вид. А может, и того меньше.

Поэтому и заметил, успел схватиться за кобуру. Выстрелил раз, второй уже не дали. А попал ли — бог весть. Крови рядом с городовым, кроме его собственной, как будто не было. Впрочем, волколака пулей не больно-то возьмешь — в этом я уже успел убедиться.

На своей, кстати, шкуре.

— Что ж такое делается… — Сверху скрипнула рама, и испуганный женский голос запричитал: — Городового средь бела дня убили!

Окно захлопнулось, и во дворе снова стало тихо.

— Не успели. — Я выпрямился и отряхнул колени. — Теперь только вот этого допрашивать, — я кивнул в сторону волколака, которого приложил головой об стену.

— Да как ты его допросишь? — Полоцкий приподнял бровь и мрачно ухмыльнулся. — Он и не дышит.

Как не дышит? Я всего-то раз стукнул. Ну, может, два — крепко, спору нет… но не настолько же!

Я подошел. Волколак лежал на спине, как я его спихнул — так и остался. Тужурка задралась, волосы справа мокрые, на стене чуть выше моего колена — темное бурое пятно. Зубы спрятались, глаза вернули цвет и теперь не мигая глядели куда-то вверх, будто высматривая что-то в синем прямоугольнике неба над крышами.

Самое обычное лицо. Человеческое.

— Как же так, Сергей Иванович? — Я на всякий случай пощупал шею волколака и выпрямился. — Вы же сами говорили — их так просто не убьешь.

Полоцкий прищурился и посмотрел на меня. Не как прежде, а будто прикидывая что-то про себя. Потом перевел взгляд на стену, где осталось темное пятно — и снова на меня.

— Мало ли чего я говорил, Петр Алексеевич, — вздохнул он, отворачиваясь. — Ладно. Сейчас приставу дела сдадим — и поедем.

С улицы доносился шум — топот сапог, голоса. На стрельбу и шум уже сбегались городовые с соседних улиц, а за ними подтянется околоточный. Потом пристав — все как положено. Надолго задержать нас, пожалуй, не задержат — не по чину им статского советника бумагами всякими мурыжить. Да и допрашивать здесь уже, можно сказать, и некого.

Городовой мертв, волколак мертв. А остальные ушли, и лиц я не запомнил — не до того мне было, чтобы разглядывать.

— А куда ехать-то, Сергей Иванович? — Я подобрал с мостовой фуражку. — На Гороховую или?..

— А сам-то как думаешь? — Полоцкий, уже шагавший к подворотне, обернулся. — Шинель тебе купим. А потом в Контору поедем, рапорт писать. — Он застегнул верхнюю пуговицу на сюртуке и поправил ворот — аккуратно, не торопясь, будто и не стоял посреди двора с двумя покойниками. — Доложить надо, что зубастые совсем распоясались.

— Ну все, приехали. Слезаем, Петр Алексеевич.

Инженерный замок я, конечно, видел и раньше — не узнать его было бы сложно. Кирпичного цвета громадина с башней выглянула из-за деревьев справа, когда коляска свернула с набережной. Обычное здание, обжитое и степенное, без малейшего намека на что-то… этакое. Юнкера в черных мундирах с красным кантом топтали мостовую у ворот, покуривали, козырнули проходящему офицеру — все как всегда.

И вот в этом-то месте, стало быть, обретается ведомство, которое следит за чертями, волколаками и прочей нечистью, от одного вида которой у добропорядочного обывателя случился бы удар.

Впрочем, а чего я ожидал — черепов на кольях? Тут уже давно не одно учреждение сидело, замок-то казенный. Большой, добротный, разве что репутация у него с самого начала сомнительная — ну так оно, может, и лучше даже. Меньше лишние люди ходить будут.

Если вдуматься — для конторы Полоцкого самое то место.

— Это… В смысле — прямо здесь? — Я прищурился, старательно высматривая хоть что-то необычное. — Так, получается?

— Именно, Петр Алексеевич. С одна тысяча восемьсот первого года располагаемся.

— Так тут же Николаевское училище.

— Ну и что с того? — Полоцкий пожал плечами. — Замок большой. Всем места хватит. Мы, считай, только верхний этаж во флигеле со стороны Фонтанки занимаем. И то треть помещений пустые. А остальное — господам юнкерам.

Я покосился на ближайшую группу в черном. Парни как парни, по двадцать с хвостиком — сам не так давно был таким же. Один рассказывал что-то смешное, остальные хохотали. Выбрались подышать свежим воздухом между классами — а может, и прогуливали. Обычная жизнь казенного училища.

— И чего, не спрашивают лишнего? — поинтересовался я. — У вас, небось, такое встречается, чего в столице больше нигде не увидишь. А у юнкеров глаза молодые, любопытные. Неужели не замечают?

— У тебя тоже молодые и любопытные. — Полоцкий усмехнулся. — Какой год в сыске, и не из последних у себя на Гороховой. И что — много ты заметил?

Крыть было нечем. Я и правда всю сознательную жизнь прожил в этом городе, и даже не заподозрил, что мир устроен чуточку иначе, чем… в общем, иначе. Здоровался с домовым каждый день, гонял чертей по Апрашке — еще до того, как узнал, что они черти.

Может, даже Тойво уже встречал прежде, если он подвозил меня со службы, когда работал извозчиком. И ничего такого на ум не пришло — здоровый чухонец, подумаешь, тоже мне невидаль. Голова сама придумывала объяснения, простые и удобные, и глаз не цеплялся за то, за что не привык цепляться.

Обидно, между прочим. Для сыскаря — особенно.

— Пойдем уже. Тут самое интересное внутри. — Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу, потом повернулся к Тойво и выудил из кармана монету — гривенник. — А ты тут побудь пока что. Пообедай, если надо, но далеко не уходи. Чую, ненадолго мы сюда с Петром Алексеевичем.

Тойво взял монету, но с козел слезать не спешил. Нахмурился, перевел взгляд на меня — без всякой злобы, но будто ожидая чего-то. Одного слова статского советника ему, видимо, оказалось недостаточно.

— Иди, иди. Ешь. — Я кивнул и показал рукой в сторону Садовой. — Там как раз пирожками с ливером торгуют.

Тойво спустился — коляска приподнялась как бы не на пять вершков — и пошел, не оглядываясь. Огромный, на голову выше любого прохожего, с плечами, от которых на тротуаре становилось тесно. На углу присвистнул городовой, какая-то барышня шарахнулась с дорожки, но без особого испуга — столица большая, всякий народ встречается.

И ничего особенного люди вокруг, как всегда, не видели.

— Занятный… персонаж. — Полоцкий проводил Тойво взглядом и потер подбородок. — Чую, намучаешься ты с ним, Петр Алексеевич. — Он задумчиво помолчал, доставая трость из коляски, и добавил: — С другой стороны — зато не шиш. Вроде что-то соображает.

— Ага. И ест, небось, как целая рота шишей.

Его высокородие улыбнулся уголками рта, но ничего не ответил.

Вблизи здание выглядело еще обыденнее, чем издалека. Полоцкий толкнул дверь тростью, пропустил меня вперед, и через несколько мгновений мы оказались в полутемном коридоре, из которого пахло мелом, сапожной ваксой и едва заметно — потом. Как обычно в любом учебном заведении — я еще по гимназии помнил.

Но когда мы поднялись наверх по лестнице, запах переменился. К мелу примешалось что-то канцелярское — бумага, сургуч и старая пыль — а под ними, глубже, еще одна нота. Не то чтобы неприятная, но чуть залежавшаяся, будто где-то неподалеку открыли комод, в котором сто лет не копались.

Так, наверное, пахнет тайна. Или плесень. Или все вместе.

— Ну, пришли. — Полоцкий остановился у неприметной двери и взялся за ручку. — Только ты сверх меры не… того.

Первым, что бросилось в глаза, были шиши — десятка два, не меньше. Лохматые, глазастые, они сновали туда-сюда с папками, листами бумаги и прочей канцелярией. Сталкивались друг с другом, ругаясь на своем, и с завидным усердием путались под ногами.

Некоторые — те, что постарше и поушастее — щеголяли в мундирчиках с медными пуговицами. Форменных, вполне современного вида, но цвет я распознать не мог: не полицейский зеленый, не армейский, не флотский. Темно-синий, но не того оттенка, что у жандармов. Сразу видно, казенный, а чей — непонятно.

Тут любой поймет — отдельное ведомство. Остальные шиши обходились кто чем: один в рванине, другой, кажется, в солдатской шинели старого обрацза — а может их под протертым сукном трепыхалось сразу трое. Зрелище было… Нет, нисколько не жуткое, несмотря на обилие нечисти в коридоре впереди. Скорее нелепое — как если бы в приличное присутственное место запустили обезьян из зоологического сада и вручили им казенные бумаги.

— Тьфу ты, безрукие… — Я едва увернулся от шиша с тележкой, нагруженной чем-то громоздким и пыльным. — Потеряют же, Сергей Иванович!

— Не потеряют. Тут не только эти охламоны службу несут. Есть кому присмотреть.

И верно — среди мелкой лохматой суеты мелькали и другие фигуры. В мой рост, людские, в форме, некоторые даже при оружии. Младшие чины на ходу козыряли Полоцкому, не сбавляя шага, а на меня поглядывали без особого любопытства — мало ли кого начальство приведет.

Мы прошли через залу с высокими потолками — что-то вроде приемной, только без стульев и просителей — и в очередной раз свернули за угол. Я старался запомнить дорогу, но через полминуты бросил эту затею — коридоры были похожи друг на друга как братья-близнецы. Навстречу нам неспешно прошагал мужик явно восточной наружности — в тюбетейке, длинном расшитом халате и сафьяновых туфлях с загнутыми кверху носами. Он скользнул взглядом по Полоцкому, по мне, чуть кивнул, поворачивая к стене.

И ушел в нее. Как через открытую дверь — только никакой двери тут и в помине не было!

Я протер глаза. Стена на месте, штукатурка — целая, ни трещинки. И никакого мужика в тюбетейке.

— Сергей Иванович…

— Что? — Полоцкий даже не обернулся. — А, это?.. Привыкай, Петр Алексеевич.

Попробуй тут привыкни — особенно когда все вот так, сразу. Еще пару дней назад я был обычным сыскарем, а теперь шагаю по коридору казенного учреждения, где шиши в мундирчиках таскают бумаги, а люди ходят сквозь стены. И это у местных служивых, получается, нормальный рабочий день.

Полоцкий остановился, перехватил за шиворот пробегающего мимо шиша — тот был похож на Тришку как две капли воды, разве что поменьше и без одного уха — и отобрал у него папку. Вроде той, что с утра привез мне на Казначейскую, только потолще.

— Тут как будто еще у приставов насобирали, Петр Алексеевич. Изучай пока что.

— А вы куда? — поинтересовался я.

— Доложить. Скоро вернусь. — Полоцкий строго сдвинул брови. — А ты никуда не ходи. Тут у нас потеряться недолго.

Ушел. Быстрым шагом, постукивая тростью — и теперь, когда меня уже не было рядом, коридор будто расступался перед ним. Шиши почтительно обходили, а самые мелкие и вовсе прижимались к стенам, чтобы ненароком не угодить на глаза высокому начальству.

Я остался один. Не считая шишей, конечно. Они все так же сновали мимо как ни в чем не бывало. Один из них — мелкий и рыжий — налетел на меня с разгону, выругался на своем и уже было побежал дальше, но вдруг застыл.

Блестящие глаза-бусины стали еще круглее, и в них мелькнуло что-то, от чего шиша буквально перекосило. Будто его приморозило к месту — в самом прямом смысле. Несколько мгновений он стоял неподвижным чучелом, а потом рванул прочь, колошматя босыми пятками по полу, и через мгновение исчез за углом.

Занятно. Уже какой раз за два дня нечисть на меня реагировала, мягко говоря, нервно. Не любая, конечно, но Степаныч точно — который, как выяснилось, не только дворник, но еще и самый настоящий домовой. Черти на Апрашке, сейчас — шиш вот этот. Чем именно я их пугал, оставалось загадкой, но списать на совпадение уже не получалось.

С рожей что-то случилось?.. Да нет, нормальная у меня рожа. Некоторые барышни даже говорили — вполне себе симпатичная.

Я присел на диван в зале чуть в стороне от коридора и раскрыл папку. Наполовину она состояла из тех же копий сводок, что уже видел в коляске, только прибавилось еще с десяток листов. Рапорты, донесения от околоточных, показания дворников. Почерк разный, бумага казенная, чернила местами расплылись — обычная полицейская канцелярия. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз, я не нашел, но честно просмотрел все до конца — хотя бы руки занять, если больше нечем.

Сидеть и ждать я не умел. На Гороховой это знали все до последнего писаря, и обычно старались не оставлять меня без дела. Полоцкий, видимо, не знал. Или догадывался уже, но понадеялся… Зря.

Я отложил папку и пошел бродить — не сидеть же сиднем, когда вокруг столько всего.

Коридор, еще один коридор, лестничный пролет. Тишина тут стояла такая, что собственные шаги казались чуть ли не ружейной пальбой. Видимо, я забрел куда-то в сторону от обычных шишиных маршрутов — тут они попадались все реже. И одну полуоткрытую дверь обходили особенно старательно: по дуге, прижимаясь к противоположной стене и стараясь не шуметь.

Я остановился. Разумный человек тоже прошагал бы мимо, тем более после того, как его высокородие велел никуда не ходить. Но любопытство — штука посильнее разума, и я заглянул.

За дверью скрывался кабинет. Нет, даже не так — Кабинет. Большой, с окнами на Фонтанку, наполовину закрытыми тяжелыми шторами, из-за которых внутри царил мягкий полумрак. Книжные шкафы до потолка, здоровенное чучело медведя в углу, глобус на подставке чуть ли не в самой середине, и чуть дальше за ним — бюро из темного дерева.

За бюро сидел старик — сухой, маленький, с седыми волосами, прикрытыми на макушке черной бархатной шапочкой. Он что-то писал, спустив на кончик носа круглые очки в золотой оправе и макая перо в чернильницу с размеренностью часового механизма.

Не знаю как, но старик почувствовал мой взгляд. Поднял голову, и я на мгновение увидел, как за стеклами очков блеснуло что-то зеленое — коротко и холодно, будто болотный огонек.

И дверь захлопнулась. Сама собой, без руки, без ветра — раз, и все. Так резко, что я едва не получил по носу. Который, похоже, не следовало совать, куда не просят.

Понятно, почему шиши шарахаются.

— Вот ты где. — Полоцкий вырос за спиной будто из-под земли. — Сказано же было никуда не ходить. Зачем Владимиру Федоровичу работать мешаешь?

— Кому?..

— Кому надо… Начальству, в общем. — Полоцкий осторожно взял меня за локоть и повел прочь, подальше от двери. — Ладно, Петр Алексеевич. Дела не ждут.

— А теперь куда?

— К Игнату Карловичу. В цейхгауз.

Кто такой этот господин я, разумеется, понятия не имел, а вот слово было знакомое, армейское — так обычно называли склад. Я не раз его слышал и в Туркестане, и после. Но здесь, в замке со шишами и стариком, от одного взгляда которого дверь захлопнулась сама собой, оно прозвучало…

Да нормально, обычно оно прозвучало. Любой казенной конторе довольствие положено. А раз уж по нечистой части ведомство, и со всякой публикой работать приходится — значит, и оружие должно иметься. Не с тростью же на волколака идти.

Мы спустились вниз. Лестница уходила в подвал, и с каждым пролетом воздух становился холоднее. Керосиновые лампы горели через одну, но где-то на полпути я поймал себя на мысли, что вижу ступеньки куда лучше, чем должен бы. Не как наверху, где окна, но темнота все же казалась не такой густой.

Еще одна странность в копилку. Ладно, не до того сейчас — потом разберусь.

— Игнат Карлович! Ты тут? — Полоцкий остановился у полуоткрытой тяжелой двери, за которой в полумраке виднелся то ли длинный стол, то ли что-то вроде прилавка, и постучал тростью. — Игнат Карлович!

— Да куда ж я денусь, — раздалось из темноты. — Уже и подремать не дадут…

В низком ворчливом голосе проступал акцент — то ли немецкий, то ли похожий на него. Едва заметный, но все же вполне ощутимый. За полками что-то зашевелилось, звякнуло, и на свет керосинки к прилавку — ну, или как это тут называлось? — выступил хозяин цейхгауза.

Ростом он был от силы в два аршина с гаком — мне по грудь, не выше — зато плечи имел такие, что казался почти квадратным. Борода лопатой, здоровенные ручищи с короткими толстыми пальцами, кожаный фартук поверх рубахи. От него с десятка шагов пахло ружейным маслом, порохом и еще чем-то металлическим.

С виду — самый натуральный кузнец из какого-нибудь села, но слишком уж ухоженный и аккуратный для деревенского. И глаза необычные — блестят в полумраке, как два фонарика.

— Доброго дня, Сергей Иванович. Какими судьбами в нашем подземелье? Вы тут, считай, уж года три как не…

Игнат Карлович осекся, заметив меня. Прищурился, и глаза сверкнули еще ярче — будто насквозь светили. Я почувствовал его взгляд почти физически. Внимательный, цепкий. Чуть осторожный как будто, но без всякого недовольства — скорее любопытный.

Что-то удивило странного коротышку. Не испугало, пожалуй, но удивило сильно — я это сразу заметил по тому, как приподнялись кустистые брови, и как дрогнул уголок рта в бороде.

— Занятно, — пробормотал он. — Могу я полюбопытствовать?..

— Не сегодня, Игнат Карлович. У нас мало времени, — отрезал Полоцкий. Тем же самым уже знакомым мне тоном, каким обычно произносил свое фирменное «знать не положено». — Мы собираемся наведаться на Петербургскую сторону — так что молодого человека непременно следует вооружить.

— О… Волколаки. — Коротышка понимающе закивал. — Вопросов больше не имею. Значит, серебряные пули, не железо… Полагаю, вы уже имели дело с револьверами?

Последнее было обращено уже ко мне, и тон переменился: вальяжность куда-то делась, уступив место деловитому интересу.

— Куда ж без них, Игнат Карлович. Обычный «смит», британские «веблей» с «адамсом». Американцы тоже попадались. — Я чуть помедлил и усмехнулся. — Ну и велодоги, конечно же.

Усы на лице напротив тут же приподнялись вверх. Владыка цейхгауза мелкокалиберные игрушки, годные разве что отстреливаться от бродячих собак с велосипеда, за оружие тоже явно не признавал.

— Если есть — лучше «смита», — закончил я. — Система знакомая, надежная.

— И безнадежно устаревшая, друг мой.

Игнат Карлович покачал головой, но глаза его при этом еще разгорелись, и вся фигура как-то переменилась: спина выпрямилась, подбородок задрался, а голос обрел новые нотки — может, и не восторженные, но одухотворенные. Будто готовился не револьвер выдать служивому человеку, а стихи читать.

— Мы же вооружим вас по последнему слову техники. Сейчас принесу!

Развернулся на пятках и исчез за стеллажами. Быстро и почти бесшумно — для столь коренастого господина двигался Игнат Карлович удивительно ловко.

И тут же стало тихо. Только где-то капала вода и потрескивал фитиль керосинки. Стеллажи уходили в темноту, и на полках лежало не только оружие — я успел разглядеть пучки трав, склянки и что-то завернутое в промасленную мешковину. Подземелье Инженерного замка оказалось даже побольше, чем я ожидал — и цейхгауз тут явно был не единственным помещением.

— Серебро… — Я повернулся к Полоцкому. — Церковный металл против нечисти? Это… вроде святой воды, только пуля?

Что-то такое я уже слышал. Бабушка всегда говорила: серебряный крестик от нечистого, серебряная монетка в колодец — от дурного глаза. Но одно дело старушечьи присказки, и совсем другое — патроны в казенном арсенале.

— Можно и так сказать. — Полоцкий кивнул. — Хотя в некоторых случаях лучше подойдет сырое железо. Или соль. Но мы собираемся наведаться к волколакам. Так что…

Он полез в карман шинели, поискал — и высыпал мне на ладонь несколько тускло блеснувших цилиндриков. С виду — обычные патроны, револьверные, разве что калибр незнакомый, поменьше «смитовского» в четыре с лишним линии. Только головки пуль были аккуратно разрезаны кем-то крест-накрест, и в разрезах металл поблескивал куда ярче свинца

И правда — самое настоящее серебро.

И ведь не из цейхгауза Полоцкий их достал, не из ящика — из кармана. Таскает с собой, вместе с папиросами и носовым платком, хоть револьвера я у него так и не заметил. Хотя и положено его вроде как иметь человеку, который с зубастой нечистью работает как бы не каждый день.

— Убить, может, и не убьет, — пояснил Полоцкий, — но приложит крепко.

Я сжал патроны в кулаке. Холодные. И неожиданно тяжелые, хоть серебру вроде как положено весить поменьше свинца. То ли пороху в них было больше обычного, то ли конструкция какая-то особая — мало ли чего там Игнат Карлович наколдовал.

Впрочем, даже местное загадочное вооружение меня сейчас интересовало разве что во вторую очередь.

— Приложит крепко… По себе знаете, Сергей Иванович? — Я поднял голову и посмотрел Полоцкому прямо в глаза. — Вы ведь тоже… не совсем человек?

Его высокородие молчал. Смотрел на меня не мигая, и удивления в глазах не было — но что-то тяжелое там ворочалось. Будто Полоцкий прикидывал: соврать, отругать как следует зарвавшегося сыскаря — или все-таки…

Судя по тому, как он поморщился — выбрал третье. Хоть и без особой радости.

— Давно сообразил?

— Ну… мысли еще вчера имелись. — Я осторожно покосился туда, куда ушел Игнат Карлович, и понизил голос: — А сейчас уж точно. Вы патроны перчаткой взяли, Сергей Иванович. — Я помедлил, но все же спросил: — Как это? Больно, жжется, или?..

— И что с того? Холодно тут. — Полоцкий пожал плечами, но видно было, что отнекивается для порядка. То ли проверить меня хотел, то ли просто по привычке. — А у меня кости немолодые уже, мерзну. Вот и надел.

— Никак нет. Вот только что натянули, перед тем как в карман лезть. У меня ж на такое глаз наметан — сразу вижу… Особенно если знаю уже, куда смотреть. — Я улыбнулся. — И про старые кости можете не говорить. От вас волколаки еле удрали. У них силища ого-го какая, я одного-то еле уложил. А вы двоих тростью отходили — и даже не запыхались.

— Ну, это не особо какой подвиг… — Полоцкий снова поморщился — видимо, вспоминая сегодняшнее побоище — и протяжно вздохнул. — Ну вот откуда ты на мою голову взялся такой умный?

— С Гороховой, Сергей Иванович. Из полицейского сыска. Сами, можно сказать, забрали.

— Ты тут мне не это… — Полоцкий погрозил пальцем. — И не болтай лишнего. Кому надо — тот знает, а остальным знать не положено. Понял?

— Так точно. — Я помедлил. — Так вы…

— Тоже особый гражданин. Волколак. Оборотень, или верфольф — как уж тебе будет угодно, Петр Алексеевич.

Сказал, будто чин свой сообщил. Или домашний адрес. Сухой факт — и точка, как в рапорте.

— Да мне-то… Какое мне, в общем, дело? — отозвался я.

Отозвался — и сам себе не поверил. Было мне дело, и еще какое. Из тех, что ни забыть, ни на потом отложить. И хоть не хотелось спрашивать, но иначе я не мог, никак.

— Только… Мы же это… — Я попытался подобрать слово поаккуратнее, но на ум ничего не пришло — так что сказал, как есть. — Мы же вашего ловим. Так получается?

— Нет. Никакой он не наш, — отрезал Полоцкий. — Точнее, это я — не их. Ты столько лет на свете не живешь, Петр, сколько я на государевой службе.

Он почему-то обошелся без отчества, и хоть голос звучал как прежде ровно, я сразу понял — за живое задело.

— И буду служить, пока здоровье имеется. И никак иначе.

В глазах у Полоцкого я не увидел ни сожаления, ни тоски. Что-то другое — такое обычно бывает у тех, кто не просто всякого повидал, но и прожил долгую жизнь. И вот тогда-то я впервые и подумал, что ему, пожалуй, может быть и не сорок с гаком, а как бы не вдвое больше.

— Долг, Сергей Иванович? — спросил я, на всякий случай чуть втянув голову в плечи.

Полоцкий не ответил. Но уже и ни к чему было. Тут и гимназист запросто сложит, а сыскарю и складывать нечего. Мой новый начальник и покровитель оказался особым гражданином. Обладал необыкновенной силой. И мог, по всей видимости, превращаться в могучую желтоглазую тварь с самыми настоящими ножами вместо пальцев.

Но одного умения, доступного любому человеку, у него все-таки не было. Полоцкий не мог нарушить обещание, данное кому-то бог знает сколько лет назад. И оно держало старого волколака крепко, крепче любой цепи. А не будь ее…

— Что, думаешь — иначе тоже бы людей по ночам грыз? — усмехнулся Полоцкий.

Будто мысли мои прочитал, хотя тут и читать нечего. И не было в его голосе ни обиды, ни злости — привык уже, видимо, что к особому гражданину и отношение… особое. Полоцкий не ждал ни от кого доверия, и уж тем более не требовал.

И службу свою нес не из страха, не так, как по принуждению служат. И даже не за оклад, который статскому советнику по разряду положен — а по совести. Это я сразу почуял, еще вчера — оттого, что и сам той же породы был. Врать как угодно можно умеючи, а такое не изобразишь и не подделаешь. Оно если есть — значит, с самого рождения человеку досталось.

Особому гражданину, видимо, тоже.

— Нет, Сергей Иванович, — тихо ответил я. — Не думаю.

И вроде закончился разговор, и как надо закончился, но все равно в цейхгаузе вдруг повисла такая тишина, что я даже обрадовался, когда за стеллажами снова раздались шаги. Звякнуло железо, загрохотало дерево, и Игнат Карлович вынырнул из темноты с ящиком из струганых досок. Ящик был немаленький, но коротышка нес его одной рукой безо всякого усилия, а другой придерживая что-то сверху, чтобы не свалилось.

— Вот, судари. Я тут всякого сложил — сейчас разберемся, что к чему. И начнем, пожалуй, с главного… — Игнат Карлович водрузил ящик на прилавок, откинул крышку — и голос его вдруг переменился. Акцент, который до того едва проступал, полез наружу, а последнее слово и вовсе выскочило на чужом языке: — Masterwerk!

Впрочем, слова уже особого значения не имели — вместо них теперь говорила оружейная сталь.

— Знаю, Петер, — от невесть откуда взявшегося волнения Игнат Карлович исковеркал мое имя на свой манер, — вы привыкли к старине «Смит-Вессону». Но все же обратите внимание вот на этого красавца.

Короткие пальцы бережно развернули тряпицу — и на промасленном сукне появился револьвер.

Первое, что я отметил — размер. Не двухзарядный пистолетик из дамской сумочки, конечно, но все же заметно компактнее казенного «смита». Ствол чуть покороче, рамка уже, барабан — будто в нем четыре патрона, а не положенные шесть. Воронение свежее, без единой царапины, рукоять гладко отполированного ореха — и правда красавец, ничего не скажешь.

— Кольт, чистокровный американец, — пояснил Игнат Карлович. — Новая модель, прошлого года. В столице таких и двух дюжин не наберется.

Я протянул руку, и «кольт» лег в ладонь как влитой. Легче «смита» заметно, но все-таки не игрушка. И баланс правильный — стволом не клюет.

— Знаю, выглядит не слишком внушительно. Но обратите внимание на конструкцию, друг мой. Такого еще не делали.

Игнат Карлович мягко отобрал у меня револьвер, щелкнул — и барабан откинулся вбок, как дверца шкафа. Такого я и правда раньше не видел ни разу. У «смита» рамка переламывалась надвое, а старые «адамсы» и «энфилды» приходилось заряжать через окошко — всегда с морокой. А тут каморы открывались разом — и было их все-таки шесть, просто размером поменьше.

— Хитро. — Я покачал головой. — И рамка, получается, целая.

— Вот! Вот, вы понимаете! — Глаза напротив разгорелись так, что в полумраке цейхгауза стало заметно светлее. — Ломать надвое оружие — то, что создано воплощать собой силу и надежность — кощунство! Впрочем, если вы предпочтете «Веблей»… — Игнат Карлович нырнул рукой обратно в ящик и выставил на прилавок другой револьвер — тяжелый, угловатый и заметно крупнее «американца». — Он, конечно же, тоже имеется.

Эту модель я, конечно, уже встречал. Солидная машина — из такого и медведя завалишь, и еще кого покрупнее, если придется.

— Пожалуй. Сорок пятый калибр — весьма убедительный аргумент. — Я посмотрел на серебряные патроны, которые все еще сжимал в левом кулаке — заметно помельче «веблеевских». — Хватит ли этим мощности?

Игнат Карлович заулыбался, расцветая. Похоже, ему давно не попадался собеседник, который задавал правильные вопросы, а не просто расписывался в ведомости и уходил. На Полоцкого в этом плане никакой надежды не было точно — он стоял чуть в стороне, облокотившись на стойку. И на лице его высокородия читалось терпеливое равнодушие человека, которого вместо партии преферанс против воли затащили на скрипичный концерт.

Оно и понятно — ему, пожалуй, такие штуки вообще без надобности. Зачем тебе револьвер, когда сама природа наградила арсеналом, который всегда с собой и не нуждается ни в патронах, ни в смазке.

Вроде пяти ножей на каждой руке.

— Мощность, дорогой Петер, определяется не только калибром. И больше не всегда значит лучше. — Игнат Карлович поднял толстый палец, и голос его обрел профессорские нотки. — Даже обычный патрон из этого чудо-механизма пробьет три дюймовые доски. А уж мои пули… — Он усмехнулся, и усы его приподнялись. — Скажем так, верфольфу они не оставят ни единой возможности…

Игнат Карлович на мгновение осекся и покосился на Полоцкого. Тот и бровью не повел. Может, привык. А может, просто не считал нужным замечать — примерно так же, как не замечал шишей в коридорах.

— Не сомневайтесь, Петр, это надежное оружие.

Я снова взял «кольт», поднял и прицелился в дальнюю стенку. Легкий, хваткий, и таскать такой будет куда проще, чем «смита», который из-под шинели торчит так, что за версту видно. У Полоцкого если все же и был при себе револьвер, то наверняка именно такой.

— Беру, — решил я. — Попробую, что за игрушка. Впрочем, надеюсь, не придется.

— И я тоже надеюсь, Петр. Но если все же случится… казус, — Игнат Карлович подбирал слово, и по лицу было видно, что и это ему не слишком нравилось. — Тогда вам может пригодиться что-то, чтобы защитить себя вблизи.

— Это наш юный друг и так прекрасно умеет. — Полоцкий усмехнулся. — Но — показывайте. Лишним не будет.

Игнат Карлович достал из-под прилавка обтянутые потемневшей кожей ножны. С тонкой серебряной насечкой на устье и наконечнике — я такую видел у казаков на Кавказе, еще до Туркестана. Богатая работа, старая.

— Кинжал грузинской ковки. Ему лет триста, не меньше. Рука мастера — сами поглядите.

Я осторожно вытянул клинок из ножен. Прямой, обоюдоострый, ладони в полторы длиной — и тяжелый. Лезвие — бритвенной остроты. Без единой зазубрины, ясное дело — такого безобразия Игнат Карлович у себя в хозяйстве бы не потерпел — но по едва заметным следам на металле было видно: точили его не раз и не десять.

Рабочее оружие, не парадное, хотя серебра в клинке хватало. Только было оно не снаружи, а словно проступало прямо из стали изящными тонкими прожилками. И как именно его туда загнали, я понять не мог.

Тот, кто выковал кинжал несколько веков назад, знал свое ремесло. И будто нарочно сделал оружие на тот случай, если придется драться не с человеком, а с тем, для кого легкий и не самый прочный металл куда страшнее стали.

— Конечно, для… скажем так, официального визита клинок великоват, — задумчиво проговорил Игнат Карлович. — Однако…

— Берем. — На этот раз вместо меня ответил Полоцкий. — И часы. В нашем деле без них — никуда.

— Разумеется, Сергей Иванович. Я уже подготовил заранее, как вы и просили.

Заранее — я отметил про себя. Видимо, визит в цейхгауз не был внезапной идеей — Полоцкий планировал его загодя. Может, еще со вчерашнего дня.

Игнат Карлович выставил на прилавок плоскую коробочку, обтянутую темным бархатом. Внутри лежал хронометр: серебряный корпус, цепочка, откидная крышка с гравировкой. Солидный, добротный инструмент, однако без лишней роскоши — чиновничий, не купеческий шик.

На крышке красовалась гравировка в виде герба. На первый взгляд самого обычного, казенного: двуглавый орел со щитом, а на щите святой Георгий. Но что-то в изображении зацепило глаз, и я поднес хронометр ближе к керосинке.

Георгий держал копье наперевес — не замахивался и не бил. А змей у ног коня не корчился кверху брюхом, как на привычном образе. Спокойно расположился рядом, целый и невредимый, и смотрел туда же, куда и всадник. Святой воитель и чудовище будто шли бок о бок, каждый по своим делам.

Не союзники, но и не враги — попутчики.

— Ну что, насмотрелся? — Полоцкий тронул меня за плечо. — Пойдем уже — не будем мешать любезному хозяину.

— Что вы! Я всегда рад гостям — особенно тем, кто знает толк в оружии, — отозвался Игнат Карлович. И, когда мы уже вышли за дверь, крикнул вслед: — Непременно заходите еще, Петр. Особенно если понадобится что-то этакое!

— Похоже, ты ему пришелся по нраву. — Полоцкий ступил на лестницу и покосился на меня через плечо. — Уж не знаю, почему.

— А обычно?..

— Обычно у старика снега зимой не допросишься.

Старик. Полоцкий — который, как я теперь знал точно, был волколаком и наверняка жил на свете побольше, чем казалось на первый взгляд — назвал Игната Карловича стариком.

Это сколько ж тому лет, получается?

— Сергей Иванович, — осторожно начал я, — а он ведь… тоже?

— Ну, это вроде как сразу видно. — Полоцкий хмыкнул, будто я спросил, мокрая ли вода. — Из двергов он. Шведы — их в Петербурге и двух сотен не наберется. Хоть еще и до петровских времен жили.

— Что, и Игнат Карлович жил?

— Вот уж не знаю. Он, может, и нет, а вот отец его — запросто. — Полоцкий вышел на площадку. — Вольные мастера обычно сами по себе держатся, но эти давно в Конторе.

Я не стал уточнять, что значит — давно. Чтобы голова не закружилась.

— Дверги… — Я покрутил слово на языке. Откуда-то из пыльных закоулков памяти всплыл курс скандинавских древностей с историко-филологического. Два семестра не доучился, а кое-что все же осталось. — Ремесленники, кузнецы… Подземный народ. Это Игнат Карлович что — гном, получается?

— Тихо ты! — Полоцкий обернулся. — Услышит — мало не покажется. Сразу в лоб даст. И хорошо, если кулаком — хотя у него и кулак потяжелее молотка будет.

Я вспомнил ручищи Игната Карловича — короткопалые, широченные, с толстенными мозолями на ладонях. Такими впору металл из горна без щипцов доставать. И гнуть потом как угодно.

— Понятно. — Я достал из жилетного кармана полученные в цейхгаузе часы и повертел в пальцах. Тяжелые и будто чуть теплые — нагрелись от тела. — А это что за штуковина такая? Хороший хронометр — так у меня как будто и свой имеется.

— Твой только время показывает. А этот еще кое-что умеет. — Полоцкий остановился и обернулся. Голос его стал серьезнее. — К примеру — узнаешь, если кто-то из волколаков рядом.

Я щелкнул крышкой и поднес часы поближе. Стрелки, отметки — римские, не наши. Ничего особенного. Я вытянул руку и повернулся к Полоцкому — тот стоял в двух шагах, опираясь на трость.

Механизм в моей ладони ровно тикал. И все.

— Сергей Иванович, он поломался, что ли? Или почему не работает — вы же тоже вроде как…

Полоцкий не ответил. Но его глаза вдруг блеснули желтым — так, что по спине тут же продрало морозом. Мгновение назад передо мной стоял немолодой статский советник с усталым лицом, а теперь из-под того же лица смотрело что-то другое.

Часы подпрыгнули. Дернулись, будто живые, и задрожали мелкой лихорадочной дрожью — я едва не выронил.

А потом свет в глазах Полоцкого погас — и они тут же улеглись обратно на ладонь.

— Понял, ваше высокородие. Понял. Вопросов более не имею. — Я сунул хронометр обратно в карман и застегнул пуговицу. — И куда же мы теперь с этим богатством?

Такие вопросы, может, и не следовало задавать вслух — но тут уж не простое любопытство. Если мне в цейхгаузе выдали не только револьвер, но и древний кинжал с серебром, значит, его высокородие готовился к чему-то посерьезнее беготни за чертями по Апраксину двору.

— На Петербургскую сторону поедем. К волчьему старосте. — Полоцкий ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла какая-то очень нехорошая. — Как ты вчера сказал, Петр Алексеевич — взять за шкирку и тряхнуть как следует.

Доски наплавного моста загудели под копытами, и коляска неторопливо покатилась через Неву. В щелях между понтонами мелькала темная рябь, и ветер тянул оттуда сыростью и железом. Мост — не берег: здесь всегда чувствуешь, что под тобой вода, а не земля.

Крыши и трубы Петербургской стороны уже вырастали впереди. Я видел их столько раз, что не сосчитать, но теперь снова смотрел как в первый. Пытался отыскать взглядом хоть что-то необычное — и, конечно же, не находил. Знакомая панорама, и не скажешь, что за фасадами старых домов скрывается вотчина… особых граждан.

— Это что — вся Петербургская сторона за волками, получается? — спросил я, когда коляска съехала с моста и колеса застучали по мостовой.

— Ну, вся не вся, но этот остров уж точно. — Полоцкий сидел напротив, откинувшись на спинку, и щурился на закат. — Самый большой.

Я посмотрел налево. Шпиль Петропавловки горел золотом — будто иглу воткнули в розовое с серым небо. Солнце опускалось за крыши, но его лучи еще тянулись над мостовой, превращая булыжник из серого в рыжий.

— Сергей Иванович — а крепость тоже?..

— Ну ты глупости-то не говори. — Полоцкий поморщился и покачал головой. — Крепость — казенная, как ей и положено. А уже там… — Он показал вперед, где проспект уходил длинной прямой линией в сторону Черной речки. — Там по-разному.

— А много вообще в Петербурге волколаков?

— Восемьсот тридцать четыре головы. По официальным данным. — Полоцкий поднял перчатки с сиденья, но надевать пока не стал. Сунул за пазуху, под шинель — видимо, чтобы не забыть, когда приедем. — А на деле… сам понимаешь — граждане разные бывают, в том числе и особые. Не у всех документы.

— Восемьсот тридцать четыре. — Я помолчал, прикидывая. Мой дом на Казначейской — сорок жильцов, или около того. А тут двадцать с лишним таких домов — и все с клыками. — Это с вами или без, Сергей Иванович?

Спросил — и тут же пожалел. Полоцкий посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость. Однако все же ответил — хоть уже и другим голосом, суше.

— Это без меня. Я, Петр Алексеевич, в списках особых граждан не числюсь. И не числился никогда. Еще вопросы будут?

Вопросов было море. И не наше Балтийское, а покрупнее. Но задавать я их, ясное дело, не стал.

Коляска катила по Каменноостровскому, мимо доходных домов с чугунными балконами и подсвеченными витринами внизу, мимо аптеки на углу и бакалейной лавки — и ничего вокруг даже не намекало, что бог знает сколько из здешних жильцов по ночам бегает на четырех лапах.

— И все на Петербургском острове?

— К счастью, не все. — усмехнулся Полоцкий. И тут же задумался — видимо, высчитывал. — Но половина, пожалуй, будет. Еще один род на Охте обосновался уже лет сто как. Часть в городе, остальные в лесу — там охота получше.

— Значит, еще одна… стая. Всего две?

— Есть еще третья, в Рождественской части. Но их там всего ничего, и тихие. Мещане — они и есть мещане, хоть люди, хоть особые граждане. — Полоцкий развалился на сиденье, раскинув руки. — Ну, а самый большой род — эти как раз здесь. Давно уже, как бы не с самого основания города.

С самого основания.

Я снова огляделся. Каменноостровский — это, конечно, не Невский и не Фонтанка, но и не окраина. Центральная улица как-никак: широкие тротуары, фасады в три-четыре этажа, вывески модных лавок. Хребет Петербургской стороны. Не какая-нибудь Охта с ее пороховыми заводами и лесами по краям — парадный Петербург, с дворниками и городовыми. И все это, получается — волчья земля. Давно, прочно, и так, что с этим уже никто и не спорит. Даже Полоцкий, хоть ему такое, казалось бы, в первую очередь по должности положено.

Значит, крепко тут зубастые сидят. И захочешь выкурить — не выкуришь.

Мне, пожалуй, даже обидно стало. И не как сыскарю и государеву человеку, а как тому, кто родился и прожил в столице четверть века. Теперь узнать бы, за кем мой околоток с Казначейской улицей.

Хотя… Может, лучше и не знать.

— Скажите, Сергей Иванович. А как так вышло, что волки тут хозяйничают? Как… допустили?

Я хотел сказать «вы допустили», потом «мы допустили», потом одернул себя — и вышло, как вышло.

— А чего тут не допускать? — Полоцкий пожал плечами. — Все по закону. У их сиятельств князей Долгоруковых на одном только Каменноостровском проспекте четыре доходных дома. А если считать с теми, что волколаки рангом пониже держат — так они, считай, третью острова владеют.

— У князей? — удивился я. — Хотя, с такой-то фамилией… Сразу понятно, что не лавочники.

— Ну, а ты чего думал? Я же тебе еще вчера говорил, Петр Алексеевич. — Полоцкий чуть сдвинул брови и покачал головой. — Волки — это не шпана.

— Совсем не шпана, получается. Господа, еще с титулом.

— Столбовое дворянство. У Долгоруковых целая династия — все по военной линии. В кавалерии волколакам делать нечего, нас лошади вблизи всегда чуют, даже в человеческом виде. — Полоцкий едва заметно улыбнулся — уголками губ, глаза так и остались серьезными. — А для пехоты — в самый раз. Дед нынешнего князя в Отечественную войну аж до Парижа дошел.

Я почему-то тут же представил человека в офицерском мундире начала столетия, несущегося через пороховый дым на четвереньках. Ну, точнее, уже не совсем человека — но кто там будет разбирать?

Волколаки прошли Смоленск, Бородино, Березину — бок о бок с обычными людьми, под пулями и залпами орудий. Дрались в рукопашной, зубами и когтями против французских штыков и сабель. И значит, были среди них не только душегубы, но и достойные сыны Отечества. Вроде того же Полоцкого, только его высокородие по чиновничьей линии службу выбрал, а не военную.

Но это сейчас. А раньше…

— Сергей Иванович, а вы сами?.. — начал уже было я. Но тут же сообразил, что о таких вещах спрашивать пока не время — и выкрутился, придумал на ходу совсем другое: — А этот самый волчий староста — он тоже княжеского рода?

— Вот еще. Будто их сиятельствам больше делать нечего.

Полоцкий усмехнулся — мои слова явно его изрядно позабавили — но усмешка тут же исчезла с лица. Ноздри раздулись, глаза сощурились, и на мгновение я увидел напротив не статского советника, а зверя, который взял след.

Его высокородие почуял — еще до того, как хронометр ожил и задергался в кармане сюртука так, будто собирался выпрыгнуть и ускакать по мостовой обратно в цейхгауз. Каурая сбилась с шага, и только Тойво все так же сидел на козлах неподвижной статуей в старом армяке.

— Волколаки? — тихо спросил я, оглядываясь по сторонам.

— Они, голубчики — Полоцкий развернулся и кивнул вперед. — Стоят.

На углу Каменноостровского и Большой Монетной — как раз там, куда нам поворачивать — расположилась небольшая группа. Стояли по двое, по трое, кто на тротуаре, кто у стены. Поддевки, картузы, сапоги — на вид обычные мастеровые, каких в Петербурге тысячи. Разве что эти не курили, не переговаривались и не лузгали семечки. Просто молча смотрели в нашу сторону. Все как один — не мигая.

Одного я приметил сразу — рослый, с кучерявыми русыми волосами из-под картуза. Поддевка нараспашку, руки в карманах. Лица я не узнал, но заметил, что на скуле у парня красовался здоровенный кровоподтек. Синева уже начала сходить, и будь передо мной обычный человек — пожалуй, решил бы, что приложили недели две назад.

Но на особых гражданах все зарастает быстрее, так что я бы смело поставил месячный оклад, что утром кучерявый был на Большой Московской, где городового зарезали. Там и получил — не от меня, конечно, от Полоцкого. А скорее даже от Тойво — судя по размеру «бланша» и наполовину заплывшему глазу. Будто не кулаком, а оглоблей прошлись.

Наши взгляды встретились — и парень тут же отступил за чужие спины, а потом и вовсе исчез. Так проворно, что я даже не успел заметить, куда он подевался — то ли за угол, то ли вообще сквозь тротуар провалился.

Поймать бы — да куда там. На его месте тут же нарисовались сразу двое, и еще несколько шагали по той стороне улицы нам навстречу. Волколаки появлялись из-за углов, выходили на свет из подворотен. Без спешки, без суеты — так стая стягивается к чужаку на своей земле. Я насчитал восьмерых и дальше бросил — слишком уже нехорошая выходила цифра.

И половина двигалась за коляской по тротуару. Не обгоняли, не окликали — просто шли, держась в паре десятков шагов. Как конвой. Или как почетный караул, если хотите, только вот радости от такой встречи почему-то не было никакой.

Я проверил кинжал под шинелью — на месте. Потом достал «кольт» — осторожно, не поднимая рук выше борта коляски, чтобы снаружи не увидели — и с щелчком вытряхнул из рамки барабан. Американский тридцать восьмой калибр, шесть патронов, пули серебряные, из цейхгауза. И еще горсть по карманам. Не бог весть какой арсенал, конечно, но с ним как-то поспокойнее.

— Не суетись, Петр Алексеевич. — Полоцкий даже не повернул головы. — И раньше времени палить не вздумай.

Легко сказать — а волков по сторонам тем временем собралось уже как бы не целая дюжина. И даже пришло в голову — а чего это Полоцкий, зная, в какое осиное гнездо нам предстоит сунуться, не прихватил еще кого-нибудь? Хотя бы одного-двух младших чинов из Конторы.

Мысль оказалась до противного въедливая, но я тут же одернул себя. Правильно делает его высокородие. Мы тут государева власть, и нечего всякой шпане страх показывать. Пусть сколько влезет скалятся — тронуть все равно не посмеют. Ну, а уж если совсем у них головы нет…

Двоих свалю точно. А там разберемся.

Коляска свернула на Большую Монетную и остановилась у доходного дома — четыре этажа, штукатурка в подтеках, но парадная с улицы, и лепнина над окнами бельэтажа еще держится. Не Фонтанка, конечно, попроще, однако и не моя берлога на Казначейской. Сразу видно — не приказчики тут живут, не студенты и не солдатские вдовы.

Правда, и не князья точно — их сиятельствам совсем другие хоромы положены.

Полоцкий сошел первым — степенно и без всякой суеты, будто к старому знакомому приехал, а не к волкам в пасть. Я спрыгнул следом и застегнул сюртук поверх кобуры. Тойво слез с козел последним, молча встал за нами, и несколько фигур на тротуаре чуть замедлили шаг. Осторожничали — и правильно дело.

Рука у нашего кучера тяжелая.

По сторонам от двери в парадную стояли двое — ну прямо караульные на посту. То ли изнутри вышли, то ли с улицы — не разглядел. Один высокий, с окладистой светлой бородой, второй — пониже и потемнее, жилистый. Совсем разные на первый взгляд, но если присмотреться — похожие, будто от одного отца родились.

У обоих ноздри мелко подрагивали, и даже в движениях глаз было что-то общее — видимо, такое я уже различать научился.

— По какому вопросу, судари? — спросил высокий, загораживая вход.

Полоцкого он узнал наверняка — здесь его всем знать положено. И не то чтобы не пускал, а нарочно показывал: наша вотчина, и правила тоже наши, хоть бы из какой Конторы вы приехали, господа хорошие.

А вот второй смотрел не на его высокородие — на меня. Ноздри задергались чаще, глаза сузились. Будто почуял что-то необычное и теперь вынюхивал, разбираясь — и разобраться никак не мог. И оттого осторожничал, но бояться, пожалуй, не боялся.

Что ж. Волколаки — это тебе не шиши, и не черти с Апрашки. Видимо, на особых граждан калибром покрупнее мое сомнительное обаяние уже не действует.

— По государственному. Уйди с дороги, любезный, — сказал Полоцкий тем голосом, каким обычно велят подать шинель.

Волколак насупился, но когда его высокородие шагнул вперед, все-таки отступил. Мы прошли в парадную, и Тойво шагнул следом, без приказа. Я кивнул ему через плечо — правильно.

И уже у ступенек оглянулся напоследок. Те двое, что стояли у входа, шли за нами, а с улицы к открытой двери подтягивались еще — трое, четверо, и все молча, без суеты, как будто так и надо.

Лестница для парадной оказалась узкая, не иначе экономили, когда строили. Чугунные перила, затоптанная ковровая дорожка, запах пыли и кухни из-за какой-то двери. На площадке между первым и вторым этажом расположились еще двое волколаков. Эти выглядели постарше и как-то поспокойнее: привалились к стене, скрестив руки, и смотрели, хоть и с прищуром, все же без особой злобы. Когда Полоцкий прошагал мимо, даже не шевельнулись.

А вот когда я поравнялся — один вдруг отлип от стены и протянул руку. И уж точно не поздороваться.

— Только тронь. — Я сдвинул полу сюртука, и рукоять кинжала блеснула серебром в полумраке. — Без пальцев останешься.

Волколак посмотрел на кинжал. Потом на меня — и руку все-таки убрал, отступив обратно к стене. А второй даже не шелохнулся. Видимо, рассудил, что служба службой, а пальцев лишних у него не имеется.

Внизу в очередной раз хлопнула дверь, и раздались шаги. Те, с улицы, заходили следом. Набивались в подъезд, как селедки в бочку, и на лестнице наверняка уже становилось тесно. Я не оглядывался, но слышал, как парадная за спиной наполнялась негромким шарканьем и сопением. От кого-то отчетливо пахло псиной, однако падать на четвереньки и мчаться рвать нас на части никто пока не спешил. То ли опасались, то ли просто — не велели связываться.

Мы поднялись на второй, этаж, и Полоцкий шагнул к темно-зеленой двери с латунной ручкой. И постучал — вроде бы и без особой силы, но так, что петли дернулись, и по лестнице эхом покатился грохот.

Тихо.

Полоцкий подождал, постучал снова. За дверью все так же царила тишина, но шаги и сопение на лестнице стали громче — особым гражданам явно стало скучно толпиться внизу.

— Сказано было — Павел Яковлевич не принимают! — послышалось за спиной.

Полоцкий медленно обернулся. Я тоже глянул — и увидел, как в пролетах, от самого низа до нашей площадки, стоят, сидят на ступеньках, привалились к стенам. Десятка полтора уже волколаков, а то и больше. Кто в поддевке, кто в пиджаке, один — вообще в жилете на голое тело, как будто выскочил из дому впопыхах, на ходу прихватив, что подвернулось под руку. Глаза поблескивали в полумраке, и какие-то из них на человеческие походили, разве что если совсем не приглядываться.

Полоцкий посмотрел на меня. Потом на Тойво — и едва заметно кивнул.

Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

— Тойво. Там, кажется, с замком беда какая-то приключилась, — сказал я. — Хозяин и рад бы открыть, да не получается. Поможем?

Великана не пришлось просить дважды. Он шагнул вперед, и на площадке тут же стало тесно. Я заметил улыбку — широкую, почти детскую. Все понял, хоть на вид и дуб дубом. Тойво засучил рукава и двинулся к двери, явно прикидывая — плечом ее выбить или просто снять с петель.

Ну, или вместе с петлями.

И внизу загрохотало. Разом, по всей лестнице — сапоги, ботинки. Я выхватил «кольт» и развернулся. Ствол уставился в пролет, где ближайшие волколаки — двое с площадки, старшие — уже не прятали клыки. А за ними — еще и еще, и у всех глаза горели тусклыми желтыми фонариками.

— Назад, сучьи дети! — рявкнул я, взводя курок. — Или все тут ляжете!

Голос ударил в стены и покатился вниз по лестнице. И вся эта орава дернулась, будто я не револьвер навел, а «максим» на колесах выкатил. Передние шарахнулись назад, задние подались к стенам. Кто-то внизу грохнулся со ступеньки, ругаясь сквозь зубы. Когти, клыки, желтые глаза в полумраке — и пахло от них теперь так, что хоть нос затыкай.

Но не лезли. Замерли, скалились — однако подниматься обратно не спешили. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы за моей спиной не скрипнула дверь. Та самая, которую Тойво уже примеривался выдрать из стены.

— Что за шум? Что тут у вас такое творится, милейшие? — поинтересовался кто-то. Голос у него был недовольный, чуть сонный и как будто нисколько даже не встревоженный. — Честному человеку поработать не дадут, право слово!

Я обернулся, не опуская «кольта». Ствол по-прежнему смотрел на лестницу — чтобы господам волколакам не вздумалось выкинуть чего такого.

В дверном проеме стоял невысокий господин в стеганом домашнем халате. В распахнутом вороте виднелась волосатая грудь, на ногах — мягкие сафьяновые туфли. Полное чуть оплывшее лицо, мясистый нос, залысины. Ровесник Полоцкого. Или самую малость старше — но сохранился господин так себе. Растолстел к своим годам, обрюзг и рядом с его высокородием выглядел если и не жалко, то по меньшей мере блекло и невыразительно.

— Ах, это вы, Сергей Иванович. Мне следовало догадаться.

В голосе прорезалась тоска. Появление статского советника из Конторы для особых граждан наверняка означало неприятности. А уж после того, как утром на Большой Московской зарезали городового — неприятности весьма масштабные. Не знать об этом тут не могли. Поэтому и заперлись в квартире, согнав к дому волколаков чуть ли не со всей Петербургской стороны. Видимо, надеялись, что конторским не хватит духу лезть и все как-нибудь обойдется.

Ну да, как же. Шиш вам, зубастые. И не тот, что Тришка, а самый натуральный.

— Только не говорите, что вы не ждали моего визита. — Полоцкий усмехнулся и кивнул на лестницу. — Иначе откуда тут это воинство?

Внизу было тихо. Волки замерли на ступенях — ждали. То ли приказа хозяина, то ли возможности убраться подальше от «кольта» и от Тойво, который подпирал плечом стену и, судя по выражению на обычно добрейшей физиономии, уже прикидывал, кому первому вобьет голову в плечи.

— Ну, вы же не станете упрекать моих юных друзей за чрезмерное рвение. Уверен, они не желали…

— Хватит, Павел Яковлевич. — Полоцкий оборвал так, что даже я едва не вздрогнул. — Разгоните вашу шушеру — или мы сделаем это сами.

Не просьба. Даже не угроза, пожалуй — просто слова человека, который и впрямь сделает, если придется, и на разговоры время тратит лишь из вежливости. Так что господин в халате думал недолго. Мгновение помедлил, взвесил, прикинул — и сдался.

— Вон, — скомандовал он, выглядывая в пролет из-за моего плеча. — Все на улицу. Живо.

Волколаки развернулись разом, и их будто ветром сдуло. Ботинки загрохотали по ступеням, перила скрипнули, хлопнула дверь внизу — и лестница опустела. Даже псиный запах растворился, как и не было.

Только вот — надолго ли?

— Тойво, побудь тут пока. — Я указал взглядом на площадку внизу. — Если кто сунется — сразу кричи.

Великан кивнул и затопал вниз по ступенькам, громыхая здоровенным сапожищами. А господин в халате — то есть, Павел Яковлевич — посмотрел на меня, на «кольт», который я так и не убрал, потом перевел взгляд на Полоцкого — и поморщился.

— Что ж, полагаю, беседа все равно состоится, — вздохнул он. — Пожалуйте за мной, судари.

Квартира за не самой приметной дверью оказалась из богатых. Не по-чиновничьи, как у его высокородия на Фонтанке, скорее по-купечески: ковры, бронза на каминной полке, а кое-где и позолота. Обитал здесь, сразу видно, человек денежный, однако без особого вкуса. Слишком уж много всего тут собралось, и половина будто из прошлого века. То ли антиквариат, то ли подделки под старину — приглядываться я не стал.

И по всему выходило, что этот самый Павел Яковлевич тут хозяин — не какой-нибудь помощник, и уж точно не прислуга.

Волчий староста нисколько не походил на того, кто может выпустить когти, одним взмахом лапы вспороть живот вместе с шинелью или швырнуть на десяток шагов взрослого мужика моего роста.

Впрочем, внешность нередко обманчива и у людей. А уж у особых граждан — тем более. И под маской растолстевшего стареющего дельца вполне мог скрываться хищник куда опаснее тех, что сегодня утром лишили жизни городового. Вида Павел Яковлевич был, может, и не самого грозного, но смотрел на меня внимательно и пристально, будто принюхивался. Однако вопросов задавать не стал.

Ну и правильно. Вопросы здесь задаем мы. Ну, то есть его высокородие. Волчий староста — это не какой-то там черт с Апрашки, тут мне беседу явно не доверят.

— Чаю, милостивые судари? Ежели изволите…

— Обойдемся. — Полоцкий опустился в кресло, не дожидаясь приглашения. По-хозяйски, как в собственном кабинете. — Мы ненадолго.

Я сел на диван у стены, напротив окна. «Кольт» убрал в кобуру, но застегивать не стал — на всякий случай. Волчий староста и бровью не повел — видно, к визитам из Конторы привык, хоть и нисколько им не радовался.

— Что ж, в таком случае, полагаю, нам лучше перейти сразу к делу. — Он тоже уселся в кресло — напротив Полоцкого, вполоборота ко мне. — Хоть назвать его приятным едва ли…

— Уверен, вам уже успели доложить. — Полоцкий не стал дожидаться, пока хозяин закончит говорить. — Но вы порой демонстрируете совершенно необъяснимую для своих лет забывчивость, Павел Яковлевич, так что не поленюсь напомнить. Сегодня утром ваши убили человека. Городового, на службе, можно сказать, прямо у нас на глазах.

Волчий староста наверняка уже знал, что его ждет. Может, даже успел кое-как подготовиться, однако при каждом слове будто уменьшался. Не физически, конечно — но к концу фразы на месте дородного хозяина богатой квартиры осталось что-то вроде бестолкового приказчика, который изрядно провинился перед хозяином лавки.

— И это не говоря уже об остальных случаях. — Полоцкий подался вперед, уперев локти в колени. — В городе еще с зимы охотится дикий волколак. И вы или не знаете об этом, или делаете вид. И я даже не знаю, Павел Яковлевич, что из этого хуже.

Староста молчал. Нервничал — пальцы шевелились на подлокотнике — но держался. Давно уже, видимо, привык не отвечать, пока не спросили прямо. Ждал, когда Полоцкий выдохнется.

Только его высокородие выдыхаться не собирался.

— Мы и так достаточно закрывали глаза и на дела его сиятельства Александра Владимировича, и на ваши, милостивый сударь, — продолжил он. — В надежде на то, что вы, в свою очередь, проявите благоразумие. И не станете пренебрегать своими прямыми обязанностями. — Полоцкий сдвинул брови. — Но, видимо, наши надежды оказались напрасными. И я требую объяснений.

Александр Владимирович — это, видимо, и есть сам князь Долгоруков. Лезть в беседу мне явно не полагалось, однако слушать я слушал. И подмечал — а заодно и смотрел. Не на убранство апартаментов, понятное дело — чего на него смотреть? — а на самого хозяина. Как сидит, куда руки кладет, как ведет себя. В делах Конторы и столичной нечисти я пока еще ничего не смыслил, но и без того видел немало.

— Что ж… — Павел Яковлевич наконец подал голос. Осторожно, будто щупал палкой дорогу перед собой перед тем, как шагнуть. — Знаю, обычно мы так не делаем, но здесь, сами понимаете, случай особый.

Договорив, он на мгновение замер. Нарочно смолк, будто надеялся, что кто-то из нас вдруг пожелает направить беседу в иное русло. Но Полоцкий молчал, я, разумеется, тоже, и только часы за стеной отбивали секунды. Ровно и равнодушно — дела до нашего разговора им не было.

— Я уже и сам хотел назначить встречу, однако так уж вышло, что все случилось раньше, чем… — Павел Яковлевич замялся, на мгновение смолк — но потом все-таки продолжил: — Мне известно, кто убил купца и остальных.

Внутри все встрепенулось. А Полоцкий и бровью не повел. Ему, видно, не впервой было, когда особые граждане вдруг становятся сговорчивыми. Надо же — волчий староста сам выкладывает. С порога, можно сказать.

С чего бы это?

— Вот как? — Полоцкий откинулся в кресле. — В таком случае, полагаю, вы уже готовы назвать имя? И не собираетесь препятствовать правосудию?

— Это не в моих силах. Хотя бы потому, что правосудие уже свершилось. — Павел Яковлевич помедлил, будто для верности — и повернулся ко мне. — Руками вот этого молодого человека.

— Что? — Я подался вперед. — Вы ведь хотите сказать?..

— Да. Виновный не избежал наказания. Полагаю, сегодня утром он решил избавиться от свидетеля. Но вы оказались рядом и… Впрочем, объяснения здесь едва ли потребуются.

В объяснениях и правда не нуждался — ни я, ни Полоцкий, который нахмурился и сцепил руки на колене. И в голове у нас обоих сейчас наверняка крутилось одно и то же.

Волчара врал. Врал умеючи, с толком — как в его должности врать и положено. Если убитый мною молодчик и впрямь грыз людей на полнолуние — с него вполне сталось бы собрать товарищей и наведаться по душу городового, который месяц назад оказался не в том месте.

Будь я волчьим старостой — сам бы, пожалуй, повесил всех собак на покойного. Благо, ни подтвердить, ни опровергнуть тот уже не мог. Удобно, чисто. И проверить — поди попробуй.

У виска Полоцкого дернулась жилка, и я на мгновение подумал, что его высокородие сейчас поднимется из кресла, возьмет волчьего старосту за ворот халата и тряхнет — в прямом смысле, как и обещал по пути из цейхгауза. Или хотя бы выругается.

Но ни того ни другого не случилось. В Конторе, видимо, так не принято, особенно с солидной нечистью. Полоцкий перевел дыхание и заговорил тем же ровным голосом — разве что еще чуть тише и холоднее.

— Допустим, так оно и было. Однако я все же считаю себя обязанным лично побеседовать с остальными. Их было еще пятеро, если мне не изменяет память — и все до единого виновны по меньшей мере в том, что посмели поднять руку на меня и моих… — Полоцкий покосился на дверь, за которой остался Тойво, — … людей. Как вы понимаете, любезный Павел Яковлевич, подобное не останется без последствий.

— Ваши люди умеют за себя постоять. А убийца и так уже мертв — неужели этого не достаточно? Тем более, что мы не можем знать наверняка, кто именно был с покойным этим утром, и кого…

— Довольно, Павел Яковлевич. Я не собираюсь это выслушивать.

Полоцкий еще сильнее сдвинул брови, и волчий староста отвел глаза — нехотя, но с явным пониманием, что здесь никакие словесные витиеватости уже не помогут.

— Разумеется, Сергей Иванович. Мы чтим регламент. И я лично прослежу, чтобы виновные были найдены и призваны к ответу. — Павел Яковлевич склонился в кресле, старательно изображая смирение — но тут же поднял голову. — Однако нужно время. Сами понимаете, судари — не так уж просто отыскать в городе пятерых молодых вервольфов, которые наверняка не горят желанием попасть в Инженерный замок. Дайте мне неделю.

Хитер. И юлит со знанием дела, будто на рынке цену сбивает. Мне такое уже случалось видеть — правда, в других декорациях, и напротив сидел не волчий староста, а скупщик краденого с Сенной. Но повадка та же: где-то уступить, где-то придержать свое, а где-то и соврать, если получится.

— Неделю? — Полоцкий усмехнулся. — Чтобы вы успели спрятать ваших молодчиков или отправить их за Урал?

Верно его высокородие мыслит. Ну, то есть — прямо как я сам бы на его месте мыслил.

— Три дня. — Павел Яковлевич поднял ладонь. — Вы ведь не думаете, что они тут же помчались сюда докладывать о случившемся и каяться во всех грехах? У меня даже нет полномочий им приказывать. Я буду вынужден обратиться к его сиятельству…

— А чего тут обращаться?

Я сам не заметил, как заговорил. Слова вырвались раньше, чем успел подумать — и, видимо, зря. Полоцкий зыркнул в мою сторону так, что хронометр в кармане дернулся. И на ум тут же пришла мысль, что одному не в меру ретивому сыскарю, пожалуй, стоило бы учиться держать язык за зубами. Чтобы ненароком не отправиться завтра обратно на Гороховую.

Впрочем, хуже все равно уже не будет — так что чего не продолжить?

— Неужто мы сами не справимся? — Я не встал с дивана. Даже не выпрямился, наоборот — откинулся на спинку, нарочно изображая, что торопиться мне некуда, и бояться нечего. — Дело-то нехитрое. Спустимся вместе, побеседуем — да хотя бы вот с этими самыми господами, которые вас тут охраняют. Поглядим, у кого кулаки сбиты, у кого синяк на физиономии, у кого зубов недосчитается. А там, может, и признаю — у меня, Павел Яковлевич, на лица память хорошая.

Волчий староста дернулся. Едва заметно — чуть сжались пальцы на подлокотнике, чуть шевельнулось плечо — но я успел увидеть.

И не только я.

— Пожалуй, и правда — неплохая мысль. — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — У вас, Петр Алексеевич, изрядный опыт в таких делах. Да и я кое на что сгожусь… Что скажете, милейший?

Павел Яковлевич молчал — и с каждым мгновением сдувался еще сильнее.

— Это ни к чему, судари. — наконец произнес он. — Виновные будут у вас до ужина, Сергей Иванович. Не знаю, чего мне это будет стоить, но… Я все сделаю. Можете доложить в замок — дело окончено.

Когда мы поднялись и двинулись к выходу, волчий староста остался в кресле — не встал провожать, даже дверь, наверное, не закрыл. И вид у него был такой, что почти жалко стало.

Почти.

На лестнице никого уже не было. Только Тойво подпирал стену, будто атлант.

— И это ваш волчий староста? — Я поправил ворот сюртука. — Больше похож… не знаю — на поверенного какого-нибудь. Вот право слово, Сергей Иванович.

— А он и есть поверенный — в каком-то смысле. — Полоцкий шагнул на ступеньки и обернулся. — Или ты думал — мы едем к самому страшному и зубастому волколаку во всем Петербурге?

— Поначалу, может, и думал. Но теперь-то понятно.

Объяснять тут нечего — и так все, можно сказать, на виду. Волчий староста — не вожак и не старший, а самый обычный делец. Вроде приказчика, который отчитывается за порядок перед Конторой. Ну и, наверное, перед тем самым князем, про которого говорил Полоцкий.

На улице уже стемнело — вечер подкрался, и небо над крышами понемногу наливалось чернильной синевой. А ведь были мы там наверху всего ничего. Или так просто казалось — на часы я не смотрел.

— Ну, что думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий неторопливо направился к коляске, постукивая тростью по тротуару. — Про это… все?

— Думаю, что врет Павел Яковлевич. Как дышит.

— Вот и я так… полагаю. Вроде и виновный есть, и остальных сдал. А все равно что-то не сходится.

Я это почувствовал еще там, в квартире, когда волчий староста выложил свою версию — слишком уж гладкую и удобную, чтобы быть правдой. И удобную, надо сказать, и для Конторы тоже. Будь его высокородие из тех дуболомов, которым лишь бы поскорее доложить наверх, поставить печать и сдать бумаги куда положено — пожалуй, поверил бы.

Но — нет. С новым начальником мне повезло.

— Так точно, Сергей Иванович, не сходится. — Я привалился к коляске плечом. — Тут, как бы это сказать… Рука разная. Сами видели, как волколак городового порезал — ножом, аккуратно, прямо в нужное место ткнул, чтобы без шума. А купец с гувернанткой… Зубы, когти — другой там человек орудовал, — закончил я. И тут же поправил сам себя: — Ну, то есть, особый гражданин.

— А ведь так и есть. — Полоцкий прищурился. — Дикий волколак — у него, считай, совсем ума нет, когда луна выходит. А этот со знанием колол, и с тобой в людском обличии дрался. Значит, держать себя умеет.

— Вот! — закивал я. — Получается, на него специально все свалить решили. А к остальным меня Павел Яковлевич не пустил — сразу на попятный пошел, лишь бы мы убрались поскорее. Боится, не иначе.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. И еще как боится, если пятерых своих не пожалел. — Полоцкий помрачнел. — Волколаки так не делают. До последнего будут крутиться, как уж на сковородке, но не выдадут. А сегодня…

А сегодня выдал. Будь я старостой — хоть двоих, хоть одного попробовал бы отбить. На худой конец и время потянуть можно, людей предупредить… то есть, нелюдей. А Павел Яковлевич — отдал, и торговался разве что для виду. Будто заранее знал, чем закончится — хоть и страх перед начальственным гневом Полоцкого изображал весьма убедительно.

— Значит, прячет что-то… Ну, то есть, хочет спрятать. — Я задумался. — То, что для него важнее, чем пятеро своих. Тут или…

— Важнее — только не для старосты, Петр. Для князя.

Полоцкий пропустил отчество. Такое только раз случилось, в цейхгаузе. Значит, нервничал, хоть виду и не подавал.

— Для Долгорукова? — зачем-то переспросил я. Хоть и так ясно было — других князей, а уже тем более волчьего племени, мы сегодня не вспоминали. — И что же это у него такое…

— Наследник рода. — Полоцкий хлопнул ладонью по борту коляски. — Щенка он своего покрывает!

— Так. — Я потянулся за чайником. — Давайте-ка еще раз, Сергей Иванович. Только помедленнее, а то у меня уже голова пухнет.

Дорога от Павла Яковлевича заняла без малого час. Через мост и дальше переулками — Тойво не гнал, лошадь за день притомилась.

Однако и часа на объяснения не хватило. И главным образом оттого, что Полоцкий, похоже, и сам толком не понимал, что творится в городе. Догадка осенила его еще у старосты — а вот разложить по полочкам пока не выходило. Слишком уж много в этой истории оказалось нестыковок, белых пятен и всего прочего, от чего у его высокородия морщился лоб, а я…

Я больше слушал, чем говорил — но пока без толку.

Так что беседа в дороге не закончилась. Перетекла сначала из коляски на тротуар, а уже оттуда — в мою подворотню. Полоцкий уже явно собирался к дому, но потом передумал и все-таки вылез следом. То ли проводить, то ли сам не заметил, как вдруг оказался под аркой, забыв фуражку на сидении.

Там мы застряли еще как бы не на полчаса, и когда на улице совсем стемнело, а в подворотню с улицы потянуло сыростью и холодом, мне осталось только пригласить всех подняться наверх и выпить чаю. Потому как расходиться, не договорив, было явно не с руки.

— Думаешь, у тебя одного пухнет? — Полоцкий мрачно усмехнулся и пододвинул кружку. — До краев лей, Петр Алексеевич. Чую, соображать нам еще долго.

Это я уже и так понял. Хорошо хоть не впроголодь сидим — Степаныч появился через минуту после того, как мы оказались в квартире. Постучал, вошел, молча поставил чайник, хоть никто не просил. Потом глянул на Полоцкого, на Тойво, исчез — и через несколько минут вернулся с подносом.

Щи в горшке, пирожки с капустой, хлеб, миска соленых огурцов. Все свежее, будто только что из печи — ну, кроме огурцов, ясное дело. И хоть и стоило бы, но я даже думать не стал, откуда у Степаныча в дворницкой взялся ужин на троих чел…

Ну, то есть, на человека, волколака и еще одного особого гражданина, который размером был побольше нас с его высокородием вместе взятых.

И ведь явно не в ресторацию сбегал, и не в трактир. Совсем рядом ничего подобного не имелось, а через канал на Садовую ему путь заказан — дом не пустит. И по всему выходило, что стряпал Степаныч сам, невесть как управившись, пока мы возились у двери, разоблачаясь.

Колдовство какое-то, не иначе. Или у соседа-домового выпросил — кто их разберет.

Да и ладно. Есть ужин на столе — и слава богу. Не барская снедь, попроще, чем у Полоцкого дома — но мне показалась как бы не вкуснее.

Голод навалился, едва я увидел еду. До этого терпел, целый день прятался, пока дела не пускали даже чаю хлебнуть на ходу — а тут набросился, будто меня три дня не кормили. Я смел тарелку щей, потом два пирожка, заел куском хлеба и потянулся за огурцом.

Полоцкий терпеливо дожидался — явно заметил, что аппетит у меня нынче такой, что все прочие дела можно и отложить.

— Со старостой ты верно угадал, — сказал он, когда я наконец отодвинул тарелку и подлил ему в кружку кипятка. — Кого-то он покрывает. Потому и сдал своих, считай, без разговоров — лишь бы мы с глаз долой уехали.

— Опросить бы этих господ, кстати. — Я вытер руки о полотенце. — Обещали же — до ужина в замок явятся, а сейчас уже…

— Да без толку. Без нас разберутся. — Полоцкий махнул рукой. — Их наверняка подучили уже, как отвечать. Да и молодые, совсем волчата — таким, пожалуй, старший вообще ничего и не рассказал.

— Точно, — вздохнул я. — А старшего уже не спросишь.

— Надо ж было его так головой об стену приложить, что он преставился. — Полоцкий прищурился. — Силищи в тебе, Петр Алексеевич, как в Тойво — хотя с виду не скажешь.

Я промолчал. И правда — удивительное дело, если подумать. На здоровье никогда не жаловался, но волколак — не человек, покрепче будет. А справился ведь. Хотя сейчас, пожалуй, так уже не смог бы: то ли надорвался, то ли еще что. Плечи гудят, руки будто ватные.

И есть хочется — хоть целую тарелку щей смолотил, не считая пирожков и огурцов, которых осталось хорошо если полмиски. А все будто за стол и не садился. Не человек, а прямо зверь какой-то. Будь у Тойво шкура помягче, а не такая, что об нее железо ломается — может, и его бы проглотил.

Великан словно почуял мои мысли — и попытался отодвинуться на диване, хотя двигаться ему было, в общем, некуда. Кружка в огромных ручищах казалась крохотной, а сам Тойво занимал чуть ли не полкомнаты. Хорошо я не в мансарде живу — там бы он и сидя головой потолок подпирал.

— Ну, значит, пусть в замке без нас соображают. — Я долил себе остатки воды из чайника и принялся уже по какому разу прокручивать в голове разговор по дороге сюда. — Получается — староста своих сдал, чтобы мы дальше не копали? А людей на самом деле порвал кто-то из княжеской фамилии?

— Не сам Александр Владимирович, конечно. Ему, думается мне, человеческой кровушки и в Турецкую кампанию хватило. — Полоцкий отхлебнул чаю и поставил кружку. — Но кто-то из старшего рода.

— Из титулованных господ, получается. — Я потер заросший щетиной подбородок. — Ну да, иначе тут вроде и никак. За простого волколака Павел Яковлевич бы так переживать не стал.

С турками император Александр Николаевич закусился в семьдесят восьмом. Я прикинул в уме: Долгорукову должно быть слегка за сорок. Ну, пятьдесят, если уже в штабных чинах службу нес. Титулованные господа и сейчас, и тогда жениться не спешили, значит, внуки… могут быть, пожалуй — но им от силы годков шесть-семь. Не тот возраст.

— А дети у князя есть? — спросил я. — Племянники, там?..

— У Долгоруковых всякой родни хватает. Волчье племя — оно плодовитое. — Полоцкий поймал мой взгляд, поморщился и отвернулся к окну. — А с детьми вот какое дело, Петр Алексеевич: есть — две дочери. Одной восемь лет, второй — пятнадцать.

— На нашего душегуба не похоже. — Я в очередной раз вспомнил худощавую, но рослую фигуру у фонаря. — Но вы про наследника же не просто так сказали, Сергей Иванович?

— Не просто. — Полоцкий со скрипом откинулся на спинку стула, будто устал сидеть. — Нет у князя наследника. И я вот тут подумал, что если уж с княгиней не вышло…

То его сиятельство вполне мог решить вопрос иначе. У благородных господ такое, надо сказать, случалось ничуть не реже, чем у простого люда.

— Побочный сын? — Я приподнял бровь. — Рожденный вне брака, от другой женщины?

— Соображаешь, молодец. — Полоцкий кивнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Может и такое быть. Странное дело, конечно, что щенка ни в одной из наших бумаг нет и не было…

— Такое уж и странное? — Я пожал плечами. — Сами говорили — не все особые граждане при документах.

— Не все. И если среди них и правда княжеский сын… — Полоцкий помрачнел. — Искать его надо, Петр Алексеевич. Если папенька каким-то чудом еще из города не вывез.

— Не вывез. Иначе бы Павел Яковлевич так не старался. — Я взял кружку обеими руками. — Тут он еще, в Петербурге. Отлеживается где-нибудь. В него третьего дня две пули всадили. Одну городовой, вторую я — считай, в упор.

— Пожалуй, — кивнул Полоцкий.

И снова сдвинул брови, уставившись куда-то в потолок. Не знаю, что его высокородию понадобилось там разглядывать, но уж точно не трещины. И не паутину всякую. Полоцкий думал, и судя по выражению лица, сложить мозаику в голове у него никак не получалось.

— Нам бы хоть зацепку какую, — проворчал он, оперевшись локтем на стол — аккурат между кружкой и почти опустевшей тарелкой с пирожками. — А то как иголку в стоге сена искать.

— Ну почему же, Сергей Иванович? Кое-что про нашего княжича уже известно. Примерный возраст — раз. — Я начал загибать пальцы. — Рост, пожалуй, тоже вспомню — это два. Три — что дикий, в полнолуние с ума сходит.

На этом я замялся. Мыслей хватало, но складываться они пока не желали.

— Три — и все? Негусто, Петр Алексеевич. — Полоцкий невесело усмехнулся. — Или еще есть?

— Так точно — есть. — Я тряхнул головой, и что-то внутри нее встало на место. — Четыре — мы знаем, где он живет… ну, приблизительно. Дикий волколак ведь не станет охотиться далеко от дома? Не пойдет через полгорода?

— Не пойдет. Апраксин рынок, Троицкая, барышня та на Фонтанке… Одного только за Загородным убили, а остальные тут, в Спасской части. Сходится! — Полоцкий оживился было — и тут же сник. — Только в ней тысяч шестьдесят народу живет. Как ты его найдешь? Если вообще дома щенок, а не у князя где-нибудь дырки от пуль зализывает.

Знакомые места. Пять лет я ходил по этим улицам на службу, знал каждую подворотню, каждый двор. И не шестьдесят тысяч — поменьше, хватит и вдоль Фонтанки поискать, между Загородным и Невским.

Только вот все равно — не один околоток обойти.

— Ну, надо же с чего-то начинать, Сергей Иванович. — Я развел руками. — Можно дворников поспрашивать. По трактирам посмотреть…

Я и сам чувствовал — неубедительно. Даже Тойво протяжно вздохнул, и остатки чая из его кружки плеснули на пол.

Пусть его высокородие еще пару ходоков выделит — и толковых, не абы кого — все равно за день не успеем. Тут дней пять уйдет, а то и неделя целая — долго! Даже если волколак сам не очухается, князь его точно из города вывезет. Или на окраину, или еще куда — и поминай как звали.

Я со вздохом подобрал с тарелки последний пирожок, откусил и уставился в окно. За стеклом уже стемнело, крыша напротив почти слилась с небом. И на ее фоне тускло горели две зеленые точки — пристальные и неподвижные.

Степаныч. Забрался наверх и глядел оттуда на моих странных гостей. Любопытно ему, видимо.

И тут меня будто молнией ударило.

— Домовые! — Я хлопнул себя ладонью по лбу. — Они же везде есть, в каждом доме! Вот у кого спрашивать надо, Сергей Иванович. Кто где живет, кому сколько лет, кто с пулей в брюхе домой пришел. — Я усмехнулся. — А кто по ночам в волка перекидывается.

И додумался же! Тут, может, премию выписывать еще не время, а вот похвалить — в самый раз. Доброе слово-то и кошке приятно.

Однако Полоцкий восхищаться не торопился. Посмотрел на меня без всякого восторга и скривился.

— Мысль, конечно, интересная, Петр Алексеевич. Но с домовыми непросто, — вздохнул он, откидываясь на стуле. — Это тебе со своим, можно сказать, повезло, а так они народ неразговорчивый. Каждый сам по себе держится, и если не захочет отвечать — клещами не вытащишь.

— Мало ли чего им там не захочется. Заставим! — Я подался вперед. — У нас… ну, у вас то есть — полномочия, полагаю, имеются.

— У меня много чего имеется, Петр Алексеевич. А толку с этих полномочий? — Полоцкий усмехнулся и покачал головой. — Хлопнет домовой печной дверцей или под застреху заберется — и никак ты его уже не достанешь.

И правда ведь. Я вспомнил, как Степаныч растворился в глухой стене — без двери, без лестницы, просто исчез. Попробуй такого за бороду поймай.

— Можно достать, ваше благородие.

От неожиданности я вздрогнул, а Полоцкий и вовсе едва не уронил со стола горшок с остатками щей, зацепив рукой.

Тойво, который весь разговор просидел молча, вдруг заговорил — и, похоже, сам от этого растерялся еще больше нашего. И теперь вжимался в диван, таращась, а кружку перед собой держал, будто пытался за ней спрятаться.

— И как же? — Полоцкий пришел в себя первым. — Дом по кирпичику разберешь?

Тойво втянул голову в плечи. И смотрел не на Полоцкого — на меня.

— Говори, не бойся, — сказал я. — Не укусит.

Да уж… Язык мой — враг мой. Полоцкий только едва слышно хмыкнул, но посмотрел так, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. Через пару этажей, в дворницкую к Степанычу — а лучше сразу в подвал.

Тойво, впрочем, никакой неловкости не заметил.

— Домовой сам выйти, если просить, — сказал он, чуть вытягивая каждое слово. — Но как надо просить. Они молоко любят. И конфеты еще. — Тойво задумался, наморщив лоб. — Баранку любят — вкусно. Пастилу тоже любят. Но лучше конфеты.

Я покосился на Полоцкого. Тот переводил взгляд с меня на Тойво и обратно — видимо, прикидывал, кто из нас двоих более бестолковый.

Но возражать не стал.

— Попробуем, Сергей Иванович? — Я повернулся к нему. — Пройдемся по дворам, может, узнаем чего полезного. Только сначала — в лавку за конфетами, получается.

— Сладкое домовые любят, это да… Ладно, господа, решено. — Полоцкий легонько стукнул кулаком по столешнице. — С утра же и приступим.

— Кис-кис-кис… Иди сюда. Иди сюда, кому говорят… Да чтоб тебя!

Котяра даже ухом не повел. Сидел на козырьке над поленницей — огромный, лоснящийся, с белым пузом — и смотрел сверху, словно какой-нибудь важный чин на просителя, вздумавшего явиться пред начальственные очи без бутылки коньяка за пазухой или в сумке.

Угощение у меня как раз имелось — впрочем, без толку. Конфета уже изрядно подтаяла, липла к пальцам, однако особый гражданин никакого интереса так и не проявил. Я шагнул вперед — и котяра лениво перебрался на подоконник, напоследок махнув хвостом.

Я со вздохом засунул конфету за щеку — не пропадать же добру.

После вчерашнего разговора все казалось яснее некуда: обойти дворы, поговорить с домовыми, расспросить — и к обеду, глядишь, уже и найдется зацепка. Дело привычное, я по сыскным делам раньше все то же самое делал, разве что без конфет и калачей. И подворотни во всей Спасской части знал неплохо — уж сколько раз ходил, и каждый двор хоть как-то да помнил.

Результат, однако, вышел… Да никакого результата не было, если честно. И сложности начались как бы не сразу после того, как мы с Тойво вышли из лавки со сдобой.

Словоохотливый домовой попался только один — кругленький, румяный, с густыми рыжеватыми усами, в широком фартуке, заляпанном сажей. Из углового дома на Гороховой, у Щербакова переулка. Он оказался полной противоположностью Степаныча: суетился, хватал угощение обеими руками и как бы не полчаса рассказывал про свои владения, попутно слопав с десяток леденцов и целый калач.

Я слушал. Правда, без особой пользы — никто из жильцов по описанию на волколака не походил. Люди там, по словам домового, обитали самые разные, однако все чинные, воспитанные и порядочные. Бывало, конечно, и выпивали лишнего, и прокисшие щи выливали из окон прямо во двор, однако никакими темными делами по ночам не промышляли.

А если уж и ходили на четвереньках — то исключительно оттого, что на двух ногах после визита в трактир за углом уже не держались.

Я тогда еще подумал, что если все домовые окажутся такими же болтунами, то в каждой подворотне придется торчать как бы не по часу. Но опасения были излишними — стоило забраться от Садовой поближе к Фонтанке, они будто нарочно попрятались.

Где-то мы с Тойво вообще никого не нашли — только тихий двор, пустую дворницкую, и ни единой живой души. Где-то на чердаке шипели и ругались, где-то хлопали двери, и сквозняк швырял в лицо опилки вперемежку с золой. Пару раз я видел, как из глубины остывшей печки смотрят два зеленых глаза — пристальные и немигающие, как у кошки — однако вылезать домовые даже за угощением почему-то не желали.

Один раз даже горшком с крыши кинули — я еле успел отпрыгнуть.

А теперь еще вот этот котяра. Здоровенный, будто целый день только и делает, что жрет. Сразу видно — хозяин здесь, а не обрезки клянчит.

— Не так, ваше благородие. Покажу.

Тойво отодвинул меня плечом — осторожно, как ребенка — и шагнул к поленнице. Без угощения, без ничего, просто подошел и сказал что-то негромко. Не по-русски, не на чухонском даже — слова перекатывались, как камешки по дну ручья. Котяра замер. Потом спрыгнул с подоконника обратно вниз, ткнулся мордой в огромную ладонь — и полез на руки, мурлыча так, что стекла в окнах затряслись. Терся, топтался лапами по армяку, жмурился. А Тойво стоял и гладил его с таким видом, будто забыл обо всем на свете.

Лошади, теперь еще это… Точно колдун.

— Ловко ты, — усмехнулся я. — Ладно, давай теперь спросим у нашего товарища, не видел ли он кого.

— Не говорить. — Тойво покачал головой. — Кот.

— То есть?.. Погоди-ка!

— Кот. — Огромные пальцы, похожие на сосновые сучья, осторожно поскребли между ушами. — Не домовой, ваше благородие.

Котяра посмотрел на меня — так презрительно и нагло, что я почти увидел на мохнатой морде ехидную улыбку. Вывернулся, спрыгнул с рук Тойво обратно на поленницу, потом в форточку — и был таков.

— Тьфу ты! — Я сплюнул себе под ноги. — Ну и на кой-черт мы его тут караулили?

— Я не знать. Ваше благородие говорит — надо.

Я хотел было объяснить нехорошими словами — но не стал. В конце концов, я ничего не спрашивал, а Тойво видел мои мучения и решил помочь, как и чем умел. И слабоумным он уж точно не был — просто понимал все по-своему.

Как особому гражданину, пожалуй, и положено.

— Ладно, пойдем дальше. Чего ж они сегодня злющие, как… — Я на мгновение задумался — и махнул рукой. — Хотя нет, черти и те добрее будут. Домовые всегда такие?

— Нет, ваше благородие. Обычно другие. Сейчас боятся.

— Чего? Меня? — Я вспомнил, как опасливо Степаныч поглядывал, когда я вернулся домой после визита к Ваське на Апрашку. — Или тебя?

Тойво пожал огромными плечами. Объяснения у него не нашлось, а уж у меня его тем более не было.

Зато оно обнаружилось буквально за углом. В соседней подворотне, куда я заглянул уже один. Тойво остался позади — видимо, глазел на проезжающую мимо карету. Или очередного нового друга гладил — коты к великану льнули так, будто он прятал под армяком рыбьи головы.

Двор был тесный — колодец, но как бы не вдвое меньше моего, и примерно во столько же раз темнее, хоть смеркаться еще только-только начинало. У стены, в самом углу, двое мужиков зажали крохотного старичка с длинной седой бородой. Дворника — на груди у него тускло поблескивала латунная бляха, а на земле чуть в стороне сиротливо валялась метла.

Один верзила держал старика за грудки, а второй навис сверху, упираясь рукой в стену над его головой.

— А ну-ка говори, дед. Или я тебе сейчас…

Голос негромкий, с хрипотцой. И я его узнал — как и похожую на лопату светлую бороду. Вчера эта физиономия маячила у двери Павла Яковлевича, когда мы с Полоцким пожаловали в гости. Второй волколак тоже был знакомый — жилистый, черноволосый. Оба в поддевках, в юфтевых спогах офицерского фасона, и оба настолько увлеклись, что меня не заметили.

Я осторожно, не вынимая руки из-под шинели, проверил сначала «кольт» в кобуре, потом рукоять кинжала. Брать такой арсенал на обход околотков было вроде бы и ни к чему, однако я все же прихватил — будто заранее, чуял, что может и понадобиться.

С оружием, а их всего-то двое, не как вчера — чего тут бояться?

— А ну руки убрали! — гаркнул я на весь двор.

Эхо ударилось в стены и покатилось наверх, до самых крыш. Волколаки разом обернулись — быстро, но без суеты. Светлый отпустил дворника и выпрямился, а второй тут же шагнул в сторону и встал так, чтобы видеть и меня, и арку за спиной.

Потом узнали. Ноздри у обоих раздулись, и где-то на самом донышке обычных человеческих глаз мелькнули желтые искорки. Не испугались, нет — но тут же отступили к дальней стене. Помнили, видимо, что я не с пустыми руками хожу.

— А тебе тут чего надо, конторский? — набычился светлый. — Не видишь — разговариваем.

— Знаю я такие разговоры. — Я опустил руку и чуть сдвинул полу шинели — так, чтобы кобуру было видно. — И о чем же, позвольте полюбопытствовать?

— Не твоего ума дело.

Светлый смерил меня взглядом, будто оценивая — и, похоже, решил не связываться. Развернулся к жилистому и дернул подбородком.

— Ладно, пойдем, — проговорил он. И, прищурившись, снова посмотрел в мою сторону. — А то что-то воздух тут какой-то… канцелярский. Дышать тяжело.

— Это персидский порошок. Чтобы блохи не завелись. — Я усмехнулся. — Могу отсыпать — у меня как раз с собой имеется.

Светлый побагровел. На скулах проступили желваки, и в глазах снова мелькнуло желтое. Не искорка уже, а что-то поярче. И оттуда на меня смотрел зверь, которому до смерти хотелось выпрыгнуть — но хозяин пока не пускал.

Только надолго ли? Оба волколака шагнули мне навстречу и как-то сгорбились, будто готоваясь упасть вперед и дальше рвануть уже на четвереньках. Я опустил руку на кобуру.

А потом в подворотне стало темно.

Не потому, что солнце зашло — просто в арке появился Тойво. Взглянул на волколаков и, не сбавляя шага, снял с головы картуз. Молча, не торопясь — и так же осторожно убрал его за пазуху.

И те двое тут же вспомнили, по-видимому, что у них сегодня еще целая уйма дел. Причем все в другом месте, подальше от этой подворотни, в которой вдруг стало тесно и совершенно неуютно. Уходили они боком, не подставляя спин. Мимо меня шагали резво, а уж около Тойво и вовсе засеменили, вжимаясь в стену.

Надо же — до чего толковые господа.

— Ты как, любезный? — Я подошел к дворнику. — Целый?

Он привалился к стене и дышал тяжело, со свистом. Старый — пожалуй, даже для домового, а ростом мне по плечо, и то если выпрямится. Лицо с кулачок, как у ребенка, хоть и в морщинах все. Серое от обиды, а глаза на мокром месте. Видимо, стыдно бедняге было, что ни себя, ни двор защитить не сумел.

И на меня домовой поглядывал с опаской, будто это кто-то другой избавил его от весьма сомнительной компании. Прямо как Степаныч третьего дня, только тому отступать из своего двора было некуда, а этот явно примеривался, поглядывая то на дверь, что вела на черную лестницу, то куда-то на второй этаж.

И удрал бы уже — только воспитание, видимо, не позволяло.

Тойво подобрал с земли запыленный картуз, кое-как отряхнул и нахлобучил домовому на голову. Задом наперед. Тот дернулся, Тойво поправил, чуть не свернув ему шею — и отступил, довольный.

— За бороду поймали, ироды. — Домовой пригладил пятерней свое главное богатство посмотрел в арку, куда ушли волколаки. — Иначе я бы им не дался!

Теперь, когда опасность миновала, вид у него него тут же поменялся, и стал до того грозный, что хоть сейчас беги и догоняй вражин. Правда, пальцы дрожали, и метла, которую Тойво поднял и вернул хозяину, в сухоньких ручонках ходила ходуном. Домовой вцепился в черенок покрепче, выпрямился и будто бы даже стал чуть повыше.

— Ну прямо вояка, — усмехнулся я. — Чего от тебя эти блохастые хотели?

Отвечать он явно не спешил. Покосился в сторону подворотни, пискнул что-то едва слышно и замялся. То ли ждал, пока волколаки уберутся подальше, то ли просто никак не мог решиться.

Но решился все-таки — отказывать спасителям ему, видимо, хотелось еще меньше.

— Своего ищут, ваше благородие. Второй день по дворам шляются.

Второй день. Любопытно.

— Говорят, то ли подстрелили кого у них, то ли еще какая беда случилась, и помочь надо. — Домовой прищурился и покачал головой. — Только врут все. Не иначе душегуб какой в околотке прячется — его и ловят.

Я тут же навострил уши.

— Верно мыслишь, дедушка. Душегуб и есть. А ты, случаем, не знаешь, где его искать?

— Откуда ж мне знать? — Домовой развел руками. — У меня тут волколаков уже лет двадцать нету. И по соседям ничего не слышно.

Опять тупик. Впрочем, я особо ни на что и не надеялся. Если уж княжеский щенок — ну, или кто там? — затерялся так, что его не смогла найти собственная стая, нам с Тойво и подавно не светит.

— А не подскажешь, у кого еще из ваших спросить можно? — вздохнул я. — А то мы с утра ходим — и без толку.

Домовой снова насупился. Не привык болтать, да и я ему чужой. Несколько мгновений мы смотрели молча, а потом Тойво крякнул, залез огромной ручищей за пазуху и достал конфету. Мятую, в опилках — и протянул на раскрытой ладони.

— Вот это я понимаю! — Домовой обрадовался, как ребенок. — Давно я такого не ел!

— Кушай, дедушка. — Я развязал мешок. — Тут еще много.

На этот раз угощение сработало. Узловатые пальцы ухватили сразу горсть, и половина конфет тут же исчезла под передником. Вторую домовой сжевал, озираясь — и только потом заговорил.

— Ладно. Так и быть. — Он понизил голос. — Зубастым этим ни за что бы не сказал, а вы, вижу, человек хороший. Вам скажу.

Я протянул еще конфету — осторожно, как кусок хлеба пугливой дворняге.

— Нету на этой стороне душегуба вашего. И за рекой, говорят, тоже не видать. Ни в одном доме. Так что можете не искать, ваше благородие.

Чего-то такого я, пожалуй, и ожидал. Не знал, конечно, знать не мог — но чувствовал, что затея моя, хоть и неглупая, ничем не закончится. И след, который протянулся от Невского и Апрашки к этому околотку, здесь и оборвется.

— Понятно. — Я со вздохом вручил домовому остатки угощения вместе с мешком. — Ладно, бывай, дедушка.

Тот исчез — тихо, по-своему, только картуз мелькнул над крыльцом, и дверь закрылась сама, без руки.

А мы вышли из подворотни обратно на набережную.

Зря. Весь день, получается — зря. Возились с рассвета до самых сумерек — и ни единой зацепки.

Может, и правда — помер щенок? Две пули все-таки, одна от городового, вторая моя. Обычному человеку хватило бы с головой. Мы тут бегаем, ищем, с волколаками ссоримся — которые, кстати, тем же заняты — а он уж и не прячется нигде. Лежит себе где-нибудь в лесу на окраине на радость грачам и воронам, и на охоту больше…

Додумать я не успел — среди прохожих на набережной показалась знакомая фигура. Полоцкий шел от моста. Шинель расстегнута до пояса, фуражка чуть набок, руки в карманах, а на физиономии такое выражение, что я даже спрашивать ничего не стал — и так все ясно.

— Ну как, Петр Алексеевич? — поинтересовался он. Голосом глухим и усталым, будто уже заранее, знал, что услышит в ответ. — Нашли чего?

— Домовой говорит — во всем околотке волколака нет. — Я указал взглядом за Фонтанку. — И на том берегу вроде как тоже.

— Занятно. Это как ты у него выпытал? — Полоцкий прищурился, чуть склонив голову набок. И махнул рукой. — Впрочем, значит, так и есть. Домовой врать не станет.

— Тупик, Сергей Иванович. Что делать будем?

— Чего делать… Обедать будем. — Полоцкий достал из-за пазухи сверток — газетную бумагу, кое-где пропитанную маслом насквозь. — Я пирогов взял.

Запах ударил так, что живот скрутило. Помятуя о своей необычной прожорливости, я пару часов назад на ходу сжевал пару калачей, но сейчас даже засомневался, было ли оно на самом деле — так сильно захотелось есть.

Мы расположились у ограды, на еще чуть теплом от вечернего солнца граните парапета. Место было знакомое. Как раз здесь третьего дня мы с Полоцким ехали по набережной на Апрашку — по Васькину… ну, что там у чертей заместо души? Я даже огляделся, выискивая глазами крохотного старичка, который бродил с тросточкой среди голубей. Но его нигде не было — видимо, ушел по своим делам.

Или вообще улетел, оседлав кого-нибудь из крылатых подопечных.

Фонтанка тихо плескалась внизу, на том берегу кто-то выбивал ковер — хлопки разносились над водой далеко и терялись эхом среди вдалеке. Тойво жевал, задумчиво разглядывая розовую полоску над крышами, и мимо по набережной шагали мальчишки. Лет по пятнадцать, в темно-синих фуражках. Один толкнул другого, тот шлепнул портфелем — и все трое загоготали, как гуси, и побежали через лужу наперегонки. Поздновато уже было, классы давно закончились, но эти, видимо, то ли просто бродили по городу, то ли зачем-то задержались в гимназии.

Я замер с пирогом в руке. Мысль появилась, как тот кот на подоконнике, и я так же боялся ее спугнуть.

— Скажите, Сергей Иванович, — Я повернулся, — а домовые в каждом здании имеются? Или только там, где люди живут?

— Только где люди. — Его высокородие пожал плечами. Они ж помощники человеку, хоть и вредничают. А на складе или на рынке — чего им делать?

— А в казенном доме?

Полоцкий перестал жевать. Посмотрел на меня, прищурился — и проводил взглядом мальчишек с портфелями, шлепавших через лужу.

— Тоже нет, пожалуй. — Сдвинул брови. — Ты что, думаешь, наш щенок в гимназии прячется?

— Не в гимназии. Здоровый он больно для гимназиста. — Я прикинул в уме. — И пансион нужен — ночевать-то ему где-то надо, если не у себя дома.

Мы с Полоцким переглянулись — и оба уставились на тот берег Фонтанки.

Туда, где за чугунной оградой и деревьями поднимался светлый фасад в три этажа с ровными рядами окон — часть еще светились. Петровское училище. Не дом, не казарма, не богадельня. Казенное здание, где домовых наверянка не водилось с самой постройки десять с лишним лет назад.

У ограды набережной на том берегу стояли несколько фигур в шинелях. Молодые парни. Тонкие еще, не добравшие стати, зато ростом уже как бы не с меня. Почти взрослые.

Особенно если смотреть в темноте. И шагов с сорока.

— Вот, значит, как… — Полоцкий потер подбородок. — Так ты думаешь?..

— Думаю, Сергей Иванович. — Я скомкал оставшуюся от пирога газету. — И место сходится!

Полоцкий перестал жевать. Смотрел на дом через реку, и лицо у него стало задумчивое и строгое. Такое, что Тойво тоже замер, так и не успев откусить от пирога.

— Сходится. В коммерческом дети купцов учатся. И почетных граждан — кто при капиталах. Гимназического возраста мальчишек хватает, но старшие классы — здоровые лбы уже. — Полоцкий чуть сдвинул брови и подался вперед, будто желая каким-то образом заглянуть сквозь стены здания напротив. — Только с пансионом неясно — есть, нет?..

— Должен быть, — отозвался я. — Там ведь не только из Петербурга студенты — ну, или как их там правильно называют? Со всей страны приезжают — надо же их где-то селить.

— Что, думаешь, у господ купцов на апартаменты денег не найдется? — усмехнулся Полоцкий. — Но я бы на месте папеньки свое чадо все же при училище определил. Там хоть есть кому присмотреть.

Я еще раз смерил глазами фасад — три этажа, по бокам два крыла, размах не хуже иного присутственного места. Классы, комнаты, столовая, гимнастический зал… На полтыщи учеников места хватит с запасом, а стало быть и на сотню-другую коек найдется — не всех же по домам разошлют, кому-то тут и жить положено. И не как в казарме, само собой. Купцы да прочие почетные граждане своих чад в тесноту не отдадут. Деньги у попечителей найдутся, а значит, комнаты там приличные, не нары в ряд.

— Проверим, Сергей Иванович? Тут всего-то мост перейти.

— Проверим, чего не проверить. — Полоцкий достал хронометр, откинул крышку и глянул. — По домам вроде и рано еще, а больше все равно некуда.

Судя по тону, особой надежды у его высокородия, впрочем, не имелось. И согласился он скорее оттого, что предложить больше было нечего. Ни самому Полоцкому, ни его ходокам, которые наверняка уже с ног сбились лазить по лестницам и подвалам, спрашивая у домовых то, чего те знать не могут.

Мы направились к мосту. Фонари уже зажгли, но света от них было немного, и гранитные башни по углам возвышались темными громадинами — остатки от разводного механизма, который тут когда-то стоял. Деревянный пролет стучал под ногами, и эхо разносилось наши шаги вдоль гранита набережной.

Через сотню шагов после моста навстречу попались двое юных господ — видимо, как раз тех, что мы видели на том берегу. Я пригляделся: петлицы зеленые, а на фуражках значок — крылатый жезл. Значит, коммерсанты, из училища, не просто мимо шли.

Я даже прикинул — но нет. Ростом оба не вышли, да и на волколаков не похожи совсем.

Мы прошагали наискосок через мостовую, потом вдоль чугунной ограды с каменными столбами, и Тойво потянул калитку, пропуская нас с Полоцким вперед. Садик при училище оказался совсем крохотный — поменьше иных барских апартаментов, но ухоженный. На ветках набухли тугие почки — вот-вот лопнут, со дня на день. Апрель не торопился, но свое брал.

— Классы закончились. — Полоцкий остановился и окинул фасад взглядом. — Да и начальства, пожалуй, уже никого нет.

Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, и навстречу нам через садик протрусил рыжеволосый парень в съехавшей на ухо фуражке. Видимо, нагонял приятелей, и на лице его было написано: все, кончилось, вечер мой. Знакомое выражение — видел сто раз, и у гимназистов, и у юнкеров, и у себя в зеркале после экзаменов.

По домам разбрелись, стало быть, почти все. Кроме тех, кому идти некуда — им ночевать тут же, наверху.

— А зачем нам начальство, Сергей Иванович? Пока так оглядимся, — отозвался я. — А уж ребят местных воспитатель со сторожем всяко лучше старших начальников знают.

Тойво открыл дверь, и навстречу нам тут же поднялся сторож. Грузный, в форменном кафтане, с тем выражением на лице, которое я хорошо знал по казенным присутствиям. Не то чтобы заискивал, но и дорогу загораживать не стал. Опытный — похоже, сразу опознал служивых людей, хоть мы и были в штатском, без погон и петлиц.

— Вечер добрый. К директору? — поинтересовался он. — Так ведь ушли уже, ваше бла…

— Обойдемся. — Полоцкий шагнул мимо, не обернувшись. — Кто при воспитанниках?

— Дежурный воспитатель-с. Ершов, Алексей Иваныч. Сейчас при старших, ужинают.

Мы прошли в вестибюль. Сторож потоптался, кинул взгляд на Тойво — снизу вверх — и отступил. Присматривать не перестал, но устроился на расстоянии, чтобы не докучать важному человеку. Полоцкому, конечно же — на великана в армяке он смотрел разве что из чистого любопытства.

В вестибюле было почти темно — газовые рожки пригасили, экономили. Только полуоткрытая дверь в конце коридора светилась, и оттуда доносился звон посуды и голоса. Не мальчишечьи — уже ломаные, с густым баском.

Старшие классы.

Я не торопясь прошагал по коридору, обогнав по пути Полоцкого, и заглянул.

Длинный зал, ряды столов. А за ними — не малышня, это точно. Сотня с гаком воспитанников в одинаковых темно-серых блузах сидели над мисками, и некоторым тут я дал бы и девятнадцать, и все двадцать лет. Плечи широкие, усы имеются, а вон тот у окна — ростом, пожалуй, еще повыше меня будет.

Может, и наш щенок где-нибудь тут же сидит. Ужинает себе спокойно, ковыряет хлебную корку, думает о своем. А то и прикидывает, кого бы из товарищей схарчить после отбоя, если каши мало покажется.

Полоцкий чуть вытянул шею, и его ноздри едва заметно раздулись — видимо, принюхивался.

— Нет тут волколаков, — сказал он негромко.

— А вы, получается, его так и найти сможете? — обрадовался я. — По запаху?

— Я тебе что — ищейка?

Полоцкий посмотрел на меня так, что я тут же пожалел, что вообще рот открыл. Поморщился, но потом все-таки смягчился — видимо, решил, что уж лучше объяснить, чем потом ловить мои взгляды всякий раз, как придется идти по следу.

— В лесу, может, и смог бы. А тут город — чем только не пахнет. И навоз, и керосин, и пироги. Вблизи, пожалуй, почую. А на улице — без толку.

Где-то через четверть часа двери столовой распахнулись во всю ширь, и воспитанники повалили наружу — стайками, по двое, по трое. На лица я не смотрел — все равно не узнал бы- но походку успевал отметить почти у каждого.

Мало ли кто хромает. Или тайком придерживает живот, в который всего пару дней назад угодила пуля в четыре линии.

Последним, как и положено, из столовой вышел воспитатель. Невысокий, сухонький, с огромной блестящей лысиной. Завидев нас, он тут же замедлил шаг и принялся неуклюже застегивать верхнюю пуговицу темно-синего вицмундира.

Полоцкий шагнул навстречу и достал из кармана сафьяновую книжечку с вытертыми углами. На обложке тисненый двуглавый орел, потускневший от времени, внутри — желтоватая бумага с типографскими буквами. Ничего особенного, чиновничий документ. Раньше я его и не видел — нужды не было, Полоцкий при мне ни разу не доставал.

А тут достал — и над чуть расплывшейся по краям гербовой печатью мелькнули пять букв. «С. Е. И. В. К.»

Собственная Его Императорского Величества Канцелярия.

Ничего себе. Я, конечно, и так понимал, что Контора у Полоцкого серьезная, но и подумать не мог, что настолько. Государева Канцелярия — это не столичная полиция, не жандармский корпус и даже не тайный сыск. С таким документом Полоцкий мог зайти к полицмейстеру без доклада — и тот бы еще встал навстречу.

А уж воспитателя и вовсе будто ледяной водой окатили.

— Титулярный советник Ершов Алексей… то есть дежурный… к вашим услугам, ваше высокородие! — выпалил он. Сбивчиво, едва не перепутав все на свете. — Чем могу?..

— Нам бы побеседовать с вами. — Полоцкий чуть склонил голову. — Недолго.

— Это мы сейчас вмиг организуем! Может, в учительскую пройдемте? — Ершов засеменил в сторону лестницы, оборачиваясь на ходу. — Там сейчас как раз никого. Пожалуйте за мной, судари.

Видимо, чины генеральского разряда в Петровском училище появлялись нечасто — раз уж его благородие воспитатель тут же забыл про сотню с лишним юных господ, которых наверняка следовало сопроводить наверх. Меня он удостоил разве что взгляда, а на Тойво и вовсе даже не посмотрел, хоть тот и загораживал половину коридора.

На втором этаже было куда тише, чем внизу, и наши шаги по паркету отдавались в коридорах протяжным эхом. Ершов придержал дверь, пропуская меня с Полоцким. Потом посторонился — Тойво в проеме помещался примерно так же, как медведь в собачьей конуре.

Зайдя внутрь, я на всякий случай огляделся по сторонам, хоть смотреть здесь было, в общем, и не на что: стол под зеленым сукном, портрет государя на стене, шкаф с классными журналами. Два стула с потертыми сиденьями, кресло и самовар в углу.

Ершов метнулся к самовару, потом обратно, потом снова к самовару — и всем видом показывал, что готов служить верой и правдой, только бы ему объяснили, в чем именно служба будет заключаться.

— Благодарю, обойдемся без чаю. — Полоцкий опустился в кресло у окна, не дожидаясь приглашения. Трость поставил рядом, к подлокотнику. — Мы с Петром Алексеевичем спешим.

Ершов так и замер с чашкой в руке. Потом аккуратно поставил ее на место и повернулся к нам, сцепив руки на животе. Нервничает — но держится. Значит, привык к начальству, хоть и не к такому.

— Так по какому вопросу, ваше высокородие? К нам, признаться, такие гости в последний раз заглядывали… Я уж и не вспомню — когда.

— Может, и зря, — усмехнулся Полоцкий. — Молодые ума — главное богатство отечества, не так ли?

— Верно. Верно, ваше высокородие!

Ершов закивал так, что еще немного — и голова бы отвалилась. И тут же принялся лепетать что-то невразумительное о том, как много значит образование для… видимо, для всех — я, признаться, его вовсе не слушал. Полоцкий тоже. Осмотрелся — неторопливо, будто прикидывая что-то — и сделал мне едва заметный знак.

Дескать — работай.

— А скажите, Алексей Иванович, — Я осторожно встрял, выждав, когда поток слов, что изливался из его благородия воспитателя, хоть немного иссякнет, — не случалось ли у вас за последние полгода чего странного?

Ершов запнулся. Поглядел на меня, потом на Полоцкого. И снова на меня — будто прикидывая, с кем из нас безопаснее разговаривать.

— Ну вы скажете тоже, Петр Алексеевич. Странное…

То ли он никак не мог понять, чего ради в училище, да еще и на ночь глядя пожаловал целый статский советник с документом Канцелярии, то ли у почтенного Алексея Ивановича рыльце было в пуху. Удивляться, впрочем, нечему: заведение казенное, полторы-две сотни мальчишек на пансионе — при таком раскладе всегда есть, где копеечку в карман положить. А то и целый рубль.

— Как воспитанники себя ведут? — На всякий случай уточнил я — чтобы бедняга совсем уж не распереживался. — Не отлучаются ли по ночам?

— За этим мы следим. — Ершов выпрямился и расправил плечи — тут ему переживать, похоже, не за что. — Всякое, конечно, случается, но чтобы юноши по кабакам бегали после отбоя — такого быть не может. Утром, вечером обход, а порой чир и ночью в дортуар заглядываем. — Он помялся и улыбнулся — чуть виновато. — Старшие курят, конечно, где не положено. И с картами ловил пару раз, ну так кто ж в эти годы не балуется?

Улыбнулся и я — обычная картина. Что в казарме, что в училище, что в любом другом месте, где собираются судари неполных двадцати лет от роду. Курят, режутся в карты, врут воспитателям. Скорее уж я бы удивился, будь тут что-то иначе.

— А со здоровьем у воспитанников как? Не болеют?

— Всякое случается, Петр Алексеевич. Весна, холодно еще — тут и взрослому простудиться немудрено. А их тут, — Ершов указал взглядом наверх — жилые помещения, видимо, располагались на третьем этаже, — как бы не двести человек под одной крышей. Младшие вечно носами шмыгают. Особенно кто без фуражки бегает.

— А старшие?

— Ну эти-то вроде ребята крепкие. Чего им сделается? — Ершов задумался. — Хотя есть один… Хороший юноша, толковый, но случается, что по нескольку дней как не в себе.

Я подался вперед.

— С зимы примерно, Алексей Иванович?

Ершов моргнул.

— Да. А вы откуда знаете? — Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то новое — не страх, а настороженность. Видимо, начал понимать, что разговор идет не о карточных играх и не о куреве за углом. — Уж не знаю, чем мается, но раз в месяц вижу — бледный, сонный, будто ночами вообще глаз не сомкнул…

Мы с Полоцким переглянулись. Всякое бывает, но для совпадения, пожалуй, многовато.

— Вот третьего дня как раз нездоровилось, помнится… — Ершов посмотрел на меня, потом на Полоцкого. — А какое, собственно, отношение?..

— Как зовут этого юношу? — Я не дал ему опомниться. — Он в пансионе у вас тут проживает, полагаю?

— Верно. — Ершов снова прищурился — видимо, не ожидал, что мы и это знаем. — Виктором зовут, Головановой Марьи Васильевны сын. У нее дом далеко отсюда, за Черной речкой — не с руки каждый день извозчика гонять.

Марья Васильевна, значит. Имя воспитатель явно назвал скорее для себя, вспоминая, но я зацепился. Его благородию по должности полагалось знать обоих родителей, однако вспомнил он только мать.

— Скажите — а отец у него имеется?

— Отец?.. — Ершов замялся. — Тут, Петр Алексеевич, такое дело…

Понятно. Не овдовела Марья Васильевна — растила Виктора без мужа, а обсуждать такое приличному человеку вроде как не положено. Особенно если госпожа Голованова раз в месяц жертвует на нужды училища.

А жертвовала она, надо думать, немало — иначе незаконнорожденного сына в училище могли и не принять.

Я снова поймал взгляд Полоцкого — хмурый и сосредоточенный. Ершов еще не ответил, но молчание говорило красноречивее любых слов.

Виктор Голованов. Болеет с зимы, раз в месяц, отца нет и, похоже, не было. Живет в пансионе на Фонтанке. Троицкая, Апраксин двор — все в пешей дальности, а угол Невского, считай, из окна видать.

— Алексей Иванович. — Я поднялся и одернул сюртук. — Нам бы с этим Виктором побеседовать. Найдется такая возможность?

— Так нет его здесь. — Ершов развел руками. — Марья Васильевна сына и в прошлый месяц забирала, и вот сейчас. Как раз третьего дня — говорит, пусть лучше дома…

Договорить он не успел. Полоцкий вдруг вскочил, рывком подхватив трость. Так резко, что тяжеленное кресло подпрыгнуло и со скрежетом проехало по полу до самой стены. Тойво дернулся, его благородие воспитатель от неожиданности и вовсе чуть не уселся мимо стула, а я…

Я, похоже, и без лишних разговоров уже сообразил, в чем дело.

Казенный хронометр в кармане отплясывал так, будто кто-то дергал его снаружи за цепочку.

— Господи Иисусе… — Ершов отступил, хватаясь за сердце. — Нельзя же так человека пугать, ваше высокородие. Мне чуть худо не сделалось. Что за?..

— В училище чужие, Алексей Иванович. — Полоцкий шагнул к двери и вдруг замер, обернувшись. — Сколько лестниц ведет наверх?

Ершов поймал его взгляд — и подобрался, вытягиваясь. Не по-военному, конечно, но все же будто нутром почуял: сейчас лучше не спорить, не мешкать, а на вопросы отвечать без всякого промедления.

— Две, ваше высокородие. Нет — три! — поправил он сам себя. — Парадная, мы по ней поднимались, и еще по одной в каждом флигеле. Только левую уже года три не открывали, нам без надобности.

— Понятно, — кивнул Полоцкий. — Все за мной.

Мы вышли из учительской в коридор. Тот же самый, что и четверть часа назад, однако то ли на улице успело окончательно стемнеть, то ли дело было в тревоге — теперь тени от окон вытягивались по стенам как-то зловеще, и чуть ли не в каждой мне виделся силуэт. Не человеческий — но и не звериный.

Бояться я не боялся, пожалуй — всякого успел повидать за последние дни, однако рука сама нащупала на поясе кобуру с «кольтом».

Полоцкий шел первым — так резво, что мы с Тойво едва поспевали, хоть оба и были ростом повыше. А Ершов и вовсе отстал, едва не затерявшись в темноте позади.

— Тут нет. — Полоцкий остановился у лестницы и шумно втянул носом воздух. — Да и не полезут через парадную, слишком приметно… Алексей Иванович! — Он обернулся. — Давайте вниз, к сторожу — пусть запрет двери. Потом на улицу, за городовыми. Живо!

— Будет сделано, ваше высокородие!

Ершов кивнул и побежал вниз — только ботинки загрохотали по ступеням. Не знаю, что он там успел себе подумать, однако удирал так, будто за ним уже гнались.

И хорошо, пожалуй — не будет мешаться.

На третьем этаже царил полумрак: фонари тут погасили еще перед отбоем, однако откуда-то издалека слышались голоса, возня и скрип кроватей. Старшие воспитанники, если даже и улеглись, спать еще не спешили.

— Тойво. — Полоцкий указал обратно на лестницу. — Остаешься здесь. Никого не впускать и не выпускать. Если чего увидишь — кричи.

У его высокородия даже голос поменялся. Вроде все то же самое, но теперь слова вылетали иначе, будто ружейный замок лязгал. Явно привык командовать, и не в столице, а где-то в совсем другом месте — и не из спокойных. Не зря я тогда подумал, что Полоцкий из военных, совсем не зря — хоть и чин носит статский.

Вот только — давно ли? Повоевать он наверняка успел столько, что мне в Туркестане и не снилось.

Тойво молча шагнул на площадку. Встал — и закрыл собой всю лестницу, от перил до перил. Попробуй обойди. А Полоцкий вдруг замер, будто пытался посчитать, что делать дальше. То ли вдвоем идти, то ли разделиться. А может, еще чего. И судя по лицу, математика у его высокородия никак не сходилась.

Да и с чего бы ей сходиться? Нас без Тойво двое всего, хоть и при оружии. А волколаков… Бог его знает — даже думать не хотелось.

— Если в дортуар пролезут — добром не кончится. Давай туда. — Полоцкий обернулся ко мне и указал налево. — А я второй флигель проверю.

Прикрывает меня, получается — с той стороны лестница заперта. А сам направо пойдет, где открыто. Там наверняка и пролезли.

Спорить я, впрочем, не стал. Некогда, без толку, да и, признаться, не очень-то и хотелось. Револьвер револьвером, а на кулаках его высокородие-то посильнее меня будет. И… кхм, шкура у него покрепче — так сразу и когтями не возьмешь.

А там уж и мы с Тойво прибежим — успеем, куда денемся.

— Давай, Петр Алексеевич. Только не пали без надобности. — Полоцкий указал взглядом на «кольт», который я достал еще на лестнице. — Сотня с лишним мальчишек тут, не зацепить бы кого.

Полутемная зала у лестницы вывела меня в коридор — узкий, как тротуар в переулке, прямой и вытянутый. Пожалуй, подлиннее, чем можно было подумать снаружи, однако прошел я его быстро, и через несколько мгновений уже шагал по боковому флигелю — тому, что со стороны Невского.

Здесь фонари тоже не горели, но из-под дверей по сторонам свет еще сочился. И его, пожалуй, хватало — темнота не отступала, однако дорогу я видел, и даже портреты на стенах читались без труда. Генералы и министры взирали на меня из золоченых рам, будто желая подбодрить. Помочь, правда, ничем не могли, и защищать мальчишек, которые негромко возились у себя в дортуарах, мне, случись что, предстояло одному.

Хронометр под шинелью бился все злее. Уже не толчками — ровной мелкой дрожью, словно я тащил в кармане сюртука осиное гнездо.

Я увидел его шагов за двадцать — широкую, чуть согнувшуюся фигуру у двери справа. Незваный гость то ли взялся за ручку, то ли просто заглядывал в щель. Темнота прятала черты, однако одежду я разглядел — ботинки, брюки и длиннополую шинель военного кроя.

Не сторож, не воспитатель — эти бы без керосинки по коридорам бродить не стали. Я сделал еще пару шагов. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Но половица под ногой предательски скрипнула, фигура шевельнулась, разворачиваясь — и в полумраке сверкнули глаза.

Желтые, конечно. Каким им еще быть?

— Стой на месте, голубчик. — Я щелкнул курком. — У меня в барабане серебро. Дернешься — тут и ляжешь.

Не помогло.

Зря говорят, что от пули не убежишь — этот успел. «Кольт» громыхнул на весь этаж, в ушах зазвенело, однако силуэт впереди будто перетек в сторону черной кляксой, и выстрел ушел мимо, расколотив стекло в дальнем конце коридора. За дверью кто-то вскрикнул.

А дальше думать стало некогда.

Волколак вдруг оказался рядом — одним махом, словно и не было между нами почти двух десятков шагов. Револьвер вылетел из руки, упал, крутанулся по полу куда-то в темноту — я даже не услышал, куда лег.

Хорошо хоть плечо успел подставить, иначе бы половину физиономии сразу снесло — силища у волколака оказалась в натуральном смысле звериная. Да и сам он пострашнее того, с которым я сцепился во дворе на Большой Московской. Тяжелее, злее, и дрался с умом. По человечески пока, без когтей — только легче от этого не стало нисколько.

Я ударил коленом и тут же отступил, не давая сгрести себя в охапку. Меня еще на Гороховой учили, как драться в тесноте, если придется, так что отбиться вышло неплохо. А там я и вовсе полез вперед, выцеливая кулаком чужую голову. Висок, челюсть — тут главное в нужное место попасть, а там, глядишь, и волколак ляжет.

Вот только он ложиться не спешил. Отошел на пару шагов, встряхнулся — и зарычал так, что пол под ногами дрогнул. Одежда затрещала по швам, плечи раздались вширь, и под расползающейся тканью мелькнуло что-то изрядно похожее на шерсть. Лицо вытянулось вперед, а зубы блеснули уже длинные и белые, волчьи.

Вот ведь страхолюдина! Я бы испугался даже, пожалуй, только не до того оказалось.

Ладно бы только зубы. В волколаке и весу вдруг сделалось вдвое против прежнего — все десять пудов, если не больше. Навалился, прижал к стене так, что даже дышать выходило через раз — и махнул когтями по ребрам. До самого тела продрал, разом, будто никакой одежды на нем и вовсе не было.

Странно, но боли я, можно сказать, и не почувствовал. По боку тут же потекло, однако ноги держали, голова соображала, и руки ей подчинялись, как положено. Правой я уперся волколаку в грудь, а левой нащупал рукоять кинжала под полой. Рванул из ножен и резанул — без особой силы, наотмашь, сразу в брюхо попасть острием не вышло.

Но и того хватило. Волколак отшатнулся, вцепился лапой в бок, где ударил клинок, и из-под когтей проступило темное. И уж не знаю, как бы оно случилось дальше, но со стороны центрального корпуса вдруг послышались шаги. Тяжелые, быстрые, и много разом, будто не пара человек, а целая рота бежала.

Волколак тоже услышал. И, видимо, рассудил, что делать ему тут больше нечего. Развернулся, упал на четвереньки — и рванул к дальнему концу коридора, на ходу сбрасывая с нечеловеческого уже тела остатки одежды. К тому самому окну, где я высадил стекло пулей. Добежал в три прыжка, вышиб раму целиком и сиганул.

Прямо с третьего этажа. Нормальный человек от такого бы и насмерть мог разбиться — но этому разве чего сделается?

И не успел стихнуть звон стекла, как шаги раздались уже совсем рядом, и из-за угла появились две фигуры — одна огромная и угловатая, вторая поменьше. Полоцкий успел первым: махнул ко мне через половину коридора, одним прыжком, только шинель хлестнула за спиной, будто крылья.

Люди так не прыгают — видимо, и правда за мое здоровье беспокоился.

— Ты как, Петр Алексеевич⁈ Живой?

— Да вроде бы. Сюртук порвали только.

Я кое-как отлип от стены, засунул кинжал обратно в ножны и провел ладонью по боку. Пальцы тут же стали мокрые, однако боли почти не было, и до ноги не текло, хотя и должно бы — глубоко когти продрали. Не как на Сенатской, конечно, но сильно.

Шинель жалко. Всего за несколько дней — уже какая по счету.

— Хорошо, что вообще живой остался. — Полоцкий с шумом втянул носом воздух. — Знаешь, кто это был? Сам князь Долгоруков!

Ну вот теперь понятно. Откуда такая силища, и откуда весу в нем, как в ломовой лошади. Старший рода, не шушера подворотная. Я и с молодым волколаком еле справлялся, а тут князь пожаловал лично.

Только вот — зачем? Полез в казенное здание через запертую лестницу, еще и ночи не дождался. А ведь не княжеское это дело — шкурой рисковать. Для такого у него целая стая, десятки волков, любого отправь… Так нет ведь — сам пошел.

Додумать я не успел. Снова раздались шаги, и из темноты появились Ершов со сторожем — один с керосинкой, другой со связкой ключей. Остановились, огляделись по сторонам, но, судя по лицам, так и не сумели сообразить, что же такое здесь случилось и куда подевался тот, кто пустил мне кровь.

— Тебе бы в лазарет надо, Петр Алексеевич, — поморщился Полоцкий.

— Подождет лазарет.

Я шагнул вперед и на мгновение замер, пытаясь сообразить, что к чему. В глазах не потемнело — значит, жить буду. Сюртук прилип к ребрам, но кровь уже не текла. Видимо, повезло: рана оказалась не такой уж и глубокой, и ни до чего важного волчьи когти все-таки не достали.

— Скажите, Алексей Иванович, — Я подошел к двери, у которой увидел волколака, и обернулся, — Виктор Голованов тут жил? В этом дортуаре?

— Верно… — Ершов моргнул. — А вы-то откуда узнали, Петр Алексеевич?

Действительно — откуда? Всякая логика тут спотыкалась на обе ноги — слишком уж много в этом деле оказалось странностей и несостыковок. Сначала волки в подворотне, которые сами вроде как искали своего, теперь князь — подставляется, рискует. Наверняка ведь знал, что в училище конторские — у него нюх острый.

Но уж сюда он точно полез не случайно.

Я толкнул дверь и вошел.

Дортуар старших — длинный зал в два ряда кроватей. Тумбочки, табуреты, на стене — керосинка, единственная на всех. Горела она вполсилы, видимо, приглушили уже перед сном, но поначалу показалась чуть ли не люстрой — глаза успели привыкнуть к темноте коридора.

Воспитанники — человек двадцать, от гимназических лет до совсем взрослых — сбились в дальнем конце. Младшие испуганно выглядывали из-за спин старших, а те выстроились плечом к плечу, сжимая в руках зонты и трости — а кто и табуретки. Услышали выстрел, шум, звон стекла — и приготовились обороняться.

Надо же — не кадеты, не юнкера, а толковые. Не пропадут.

— Вольно, судари! — скомандовал Полоцкий, переступая порог. — Все в порядке.

Начальственный голос сработал — воспитанники опустили табуреты и зонтики. Но к своим койкам не пошли. Все так же жались к стене, перешептывались и смотрели во все глаза. Впрочем, чему удивляться: из коридора порохом несет, чужие люди, а один еще и выглядит так, будто только-только из штыковой атаки вернулся. Тут и взрослый бы осторожничал.

— Вот его койка, Петр Алексеевич, — сказал Ершов, осторожно взяв меня за локоть. — Виктора Голованова, в смысле. И тумбочка рядом.

Я подошел опустился на корточки. Тумбочка как тумбочка — казенная, некрашеная, с дверцей на железных петлях. И содержимое самое обыкновенное: перочинный ножик с костяной ручкой, пара тетрадок, золоченая пуговица от шинели. Старое сморщенное яблоко в самом углу у стенки — видимо, укатилось, вот и забыл. Огрызок карандаша и мелочь — три копейки медью.

В выдвижном ящике сверху обнаружилась книжка. «Князь Серебряный». Хорошая — я и сам, помнится, зачитывался.

И ничего необычного. Я бы поставил свое жалование за полгода и еще грузинский кинжал в придачу, что у половины воспитанников в тумбочке скрывалось примерно то же самое. Разве что роман Толстого сменился бы на какой-нибудь учебник математики — в коммерческих науках без нее никуда.

— Господи… — Ершов приблизился и осторожно заглянул мне через плечо. — Да что ж тут такое, кто-нибудь объяснит?

— Никак нет, Алексей Иванович. Не положено.

Когда я обернулся, его благородие воспитатель и сторож дружно попятились — обратно в сторону двери. Так поспешно, будто их тянул за ворот кто-то вроде Тойво. Полоцкий проводил их взглядом и едва заметно усмехнулся. Видимо, его изрядно позабавило, как лихо и весомо у меня вышла фраза, которую он сам говорил как бы не каждый день.

Не положено.

— Ерунда какая-то получается, Петр Алексеевич. Ну как щенка могли тут, среди мальчишек оставить? — проговорил он, подходя чуть ближе — совсем тихо, чтобы никто не услышал. — Ладно бы раз сорвался, зимой. Но каждый месяц? Особенно если совсем дурной — давно отправили бы куда подальше. Хоть в Псковскую губернию, хоть в Тифлис. У Долгоруковых по всей стране имения. Кого хочешь спрятать можно, и так, что с собаками не отыщешь.

Я молча кивнул. И правда — не сходится. Князь бы вывез сразу, после первого же… случая. Или просто запер, приставил бы людей… ну, или нелюдей. С волколаками приходилось считаться даже Конторе, но даже Долгоруковы не могли позволить бестолковому щенку, пусть и старшего рода, рвать людей прямо в городе раз в месяц, как по расписанию.

— И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни — зачем князь вообще сюда полез? — Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. — Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

— Может, Сергей Иванович. — Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. — Еще как может — если он сам не знает, кто его сын.

— Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

— Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, — усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство — правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал — лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске — ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

— Давай сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. — Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

— Вашим кудесникам спасибо. — Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. — Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

— Непременно. — Полоцкий нахмурился. — Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

— Может, ваше благородие? — Тойво вырос рядом, загородив полнеба. — Нести?

— Может, еще как может, — проворчал я. — Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко — пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я — вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие — хоть повод, надо сказать, и не из приятных.

Мы прошагали по коридору, Полоцкий толкнул дверь, и в нос тут же пахнуло карболкой и еще чем-то аптечным, знакомым. Да и обстановка оказалась под стать. Не большой госпиталь, конечно, но и не полковой лазарет, каких я навидался в Закаспии. Там кровати стояли так тесно, что между ними и боком не всегда протиснешься. А здесь — четыре койки в ряд, застеленные чистым. Шкаф со стеклянными дверцами, за ними склянки и инструменты. Стол, накрытый клеенкой. Керосиновая лампа — горит.

Значит, ждали уже — и когда его высокородие успел предупредить?

Пожалуй, больше всего это напоминало крыло Мариинской больницы, где врачевали знатных господ, разве что масштаб не тот. Оно и понятно — при Конторе большая палата без надобности, людей тут немного, а прочих…

Интересно, а как шишей лечат, если заболеют? Или сразу на новых меняют? Этого добра в столице явно и так с избытком — устанешь считать.

— Доброй ночи, Сергей Иванович.

Из-за полуоткрытой двери шагнула женщина в белоснежном фартуке поверх платья. Наброшен криво, надевала на ходу — подняли среди ночи, ясное дело. Если бы не одежда, я бы решил, что сударыня только что из гостиной в богатом доме… Впрочем, почти так оно, пожалуй, и было: держалась она ровно, без всякой суеты, будто весь лазарет принадлежал ей лично.

Волосы черные — темнее моих будут, хоть я и сам не блондин. Изящная, и роста небольшого — Полоцкому чуть выше плеча. Но спина прямая, сразу видно — не прачка, не горничная, а из господ. И не купеческого сословия — дворянского.

Лет двадцать-двадцать пять… Хотя нет — руки как у молоденькой, но взгляд выдает. Глаза голубые, яркие даже при лампе. Такие лет прибавляют вернее морщин — мои ровесницы смотрят иначе.

Тридцать. А то и побольше даже. Наружности приятной, пожалуй, только холодная какая-то, серьезная. Будто не барышня, а хирург перед операцией.

Впрочем, хирург и есть — не для красоты же ее в лазарет вызвали.

— Вы уж извините, сударыня. — Я чуть склонил голову. — Но такая у нас служба — всякое случается, и не только в положенное время.

— К княжне следует обращаться — ваше сиятельство. — Полоцкий усмехнулся. — Шаховская, Анна Владимировна. Спасительница наша.

Я покосился на него. Не понял, то ли шутит, то ли всерьез. Но нет — лицо важное, без тени усмешки. И стоит как-то иначе, чем обычно. Не руки по швам, конечно — но выражение во всем теле такое, какое обычно бывает при начальственных лицах. Тот же Игнат Карлович подобного обращения не удостаивался.

И дело явно не в титуле. Хотя и это… Выходит, из-за меня целую княжну разбудили.

Я оглядел ее заново. Платье под фартуком — не домашнее, приличное, из хорошей ткани. Манжеты белые, без единого пятнышка. Туфли — с пряжками, хорошей кожи, и стоят, небось, как весь мой гардероб с текинским клычом вместе. На шее кулон на золотой цепочке, в ушах сережки.

Княжна, а лечит. Стало быть, и образование есть, и не какое-нибудь. Курсы при Военно-медицинской академии, а может, заграничное даже — Париж или Цюрих. И талант, и опыт имеются, хоть лет ей немногим больше, чем мне. Государева Канцелярия к кому попало обращаться не будет.

Стоит. И сама в ответ на меня смотрит. Вроде и ровно — руки сложены, лицо спокойное — но на донышке голубых глаз что-то плясало. Не насмешка — скорее любопытство. Будто я не раненый сыскарь, а диковина в Кунсткамере. Или зверь какой.

Похож, пожалуй — взъерошенный, в дырявом сюртуке с бурыми пятнами. Щетина с утра отросла уже, небось. Не служивый человек, а одно сплошное недоразумение. А барышня-то хороша.

Так. Соберись, сыскарь. Не о том думаешь.

Молчание затянулось. Шаховская, видно, поняла это раньше меня — чуть улыбнулась и отступила к двери.

— Петр Алексеевич, пожалуйте сюда. — Она взялась за ручку и отворила. — А вы, Сергей Иванович, подождите снаружи.

— Так точно, ваше сиятельство. — Полоцкий приложил два пальца к виску.

Ничего себе. Это что ж за княжна такая, что ей вот так козыряют?

За дверью оказалась комната поменьше. Побеленные стены, окно задернуто шторой, в углу — столик с инструментами, накрытыми полотенцем. Запах посильнее и знакомый, в свое время еще в Туркестане нанюхался. Там, правда, к нему примешивалась пыль и жара, а здесь — чистота, какой в полковом лазарете не бывает.

— Раздевайтесь, Петр Алексеевич.

Я расстегнул сюртук, стряхнул с плеч — прямо на пол, жалеть уже нечего было, да и под ногами тут как бы не почище, чем у меня в шкафу. Потом принялся за сорочку. Правый рукав пошел, а левый застрял намертво. Ткань пристала к боку, и я собирался уже дернуть посильнее, но Шаховская молча взяла ножницы и срезала присохшее. Так ловко, что я едва успел заметить, как оказался голым по пояс.

— Присаживайтесь сюда, пожалуйте. Руку поднимите. Вот так.

Она усадила меня на стол и осторожно взяла за запястье теплыми пальцами. Прикосновение оказалось неожиданно приятным, но было в нем еще что-то. Не жар, не покалывание — другое. Рана на боку и так не особо беспокоила, а сейчас я и вовсе перестал ее чувствовать.

Вот так княжна. Тронуть не успела — а будто рукой сняло. Сила какая-то. Мягкая, ровная — течет, как вода по руслу.

— Ваше сиятельство… — Я замялся, но все же спросил. — А вы тоже особый… ну, то есть, особая гражданка? Или?..

— Самый обычный человек, Петр Алексеевич. — улыбнулась Шаховская. — Такой же, как и вы.

— Такой же, да не такой. У вас, видимо, талант особый, Анна Владимировна. — Я указал себе на живот. — Раз человека после этого за одну ночь на ноги поставили.

Рука на коже замерла. Всего на мгновение, но я заметил. Пальцы чуть дрогнули, будто хотела отдернуть и передумала. И ответить — не ответила. Отвела глаза, взялась за пинцет и принялась выковыривать из раны обрывки ткани. Как-то уж очень сосредоточенно.

— Завидная мускулатура. — Шаховская провела ладонью по моему плечу. — С гирями занимаетесь, Петр Алексеевич?

— Никак нет, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. Ну, то есть, одним плечом, правым — чтобы не мешать орудовать пинцетом у меня в боку. — Просто служба такая. Целый день на ногах. А когда и дрова на третий этаж таскать приходится, когда еще чего.

— А как чувствуете себя? Ну, после того, как вас…

Шаховская замялась. И снова отвела взгляд — и не в сторону, а вниз, на рану. И глазами со мной старалась не встречаться, я это уже второй раз подметил. Зато рассматривала — и еще как. Теплые пальцы прошлись по следам когтей, поднялись чуть выше, к ребрам и замерли, будто наткнулись на что-то неожиданное. Свою работу не узнает, что ли?

Свою ведь?

— Вы уж простите, ваше сиятельство. — Я улыбнулся. — Я, конечно, не врач. Но понимаю, когда человек не жилец. А меня, получается, вот эти самые ручки с того света вытащили.

— Ну… Петр Алексеевич. Должны же у барышни быть свои секреты.

Шаховская улыбнулась — и вроде от души, но глаза остались серьезными. Видимо, я опять сболтнул лишнего. Так что из пузырька ее сиятельство плеснула щедро. Прямо на рану, будто нарочно.

— Ой, простите, Петр Алексеевич! — тут же спохватилась она. — Не щиплет?

— Никак нет, Анна Владимировна. Нисколько не щиплет.

А ведь должно. Я эту дрянь знал по Туркестану — сулема, хлорид ртути, мерзость первостатейная. Фельдшер, когда мне ногу обрабатывал, приговаривал: «Терпите, ваше благородие, сейчас жечь будет, как у чертей в Преисподней».

Чертей я тогда еще не знал. А вот сулему помнил. И правда — так жгло, что я зубами в ремень вгрызался. А тут вроде и налили от души, на рану по самым краям — и ничего.

Мокро. Ну, может, покалывает самую малость.

— Странно… — Шаховская посмотрела на пузырек, будто прочитала мои мысли. — Может, раствор слабый?..

Не слабый. Я чувствовал запах — тот самый, как положено. Раствор как раствор.

Просто мне — не щиплет.

— Ну как, ваше сиятельство? Жить будет?

Полоцкий появился, едва слышно скрипнув дверью. Видимо, совсем уж невмоготу стало дожидаться в коридоре, вот и решил проведать. Только выражение на лице у него почему-то было такое, будто из меня тут целую дюжину осколков вынимали…

Волнуется, что ли?

Полоцкий взглянул сначала на меня, потом на Шаховскую. А та и не думала его выгонять, хоть обычно наверняка и не терпела, когда ей мешают работать. Однако сейчас спорить не стала, и даже чуть отступила от двери, будто приглашая — входите, Сергей Иванович, милости прошу.

Видимо, наедине со мной княжне оставаться совсем не хотелось.

— Никакой опасности нет, — отозвалась она. — Удивительно крепкий организм.

— Ну вот и славно. — Полоцкий кивнул и прикрыл за собой дверь. — Зашивайте бойца — и до утра свободен.

— Да тут и зашивать нечего. — Шаховская достала бинт, размотала кусок и примерилась. — Рана чистая, воспаления я не вижу. Уверена, все и так прекрасно заживет. И без необходимости иголками в кожу тыкать не надо.

Я покосился вниз. Выглядело жутковато — края неровные, рваные, три борозды как от бороны. Но вокруг ни красноты, ни припухлости. Никакой заразы. Видимо, его сиятельство Александр Владимирович о чистоте когтей заботился.

— Ну, не надо — так не надо.

Полоцкий сказал таким тоном, что я сразу понял: разговор окончен. Не про рану, а вообще. Жив, здоров, подлатали — и будет. Нечего тут обсуждать, когда в городе творится черт знает что. Волколаки по подворотням шастают, князь в коммерческое училище залез среди ночи. Вся Спасская часть на ушах.

— Я вот чего не понимаю. — Полоцкий засунул руки в карманы и привалился к стене. — Сам Долгоруков — и не знает, кто его щенок. Скажешь тоже, Петр Алексеевич.

— Скажу. Смотрите: его сиятельству сейчас лет — ну, примерно как вам. А уж чем он там по молодости занимался — одному богу известно. Заделал какой-нибудь барышне… волчонка — и был таков.

Я покосился на Шаховскую. Она бинтовала — ловко, привычно — и на лице ее не было ни тени смущения. Улыбнулась едва заметно, хотя слышала, конечно — куда ей деваться, рядом стоит.

И раз Полоцкий при ней заговорил — значит, можно. Не чужая.

— Так. — Я почти услышал, как в голове у его высокородия закрутились крохотные шестеренки. — Лет двадцать назад, получается. Может, чуть меньше — ты ж на Сенатской не мальца видел?

— Не мальца точно. С меня ростом будет. — Я поморщился. — Крупный юноша.

— Обычно у волколаков дар раньше просыпается. У кого в тринадцать, у кого в пятнадцать лет.

— Бывает и позже, Сергей Иванович. — Шаховская вдруг подала голос, не отрываясь от бинта. — Известны случаи, когда первое обращение, причем неполное, случалось и в двадцать четыре года.

— Вот именно что случаи. Это же старшая, княжеская кровь, а не кисель. — Полоцкий нахмурился, но тут же смолк, и продолжил уже не так уверенно: — Хотя, если мать не волколак, а человек… Может такое быть, пожалуй.

— Версия. Не хуже прочих, — кивнул я. — А если разобраться, пока вообще единственная.

Полоцкий оторвался от стены и принялся мерить шагами комнату. Три в одну сторону, три в другую — развернуться негде, не кабинет. Шаховская проводила его взглядом, но промолчала.

— Князь вообще мог не знать, что у него родился сын. Или знал, но… — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — Поговаривают, его сиятельство в твои годы изрядным ловеласом был. Да и потом…

— Сами видите, Сергей Иванович. Волколаки на Апрашке — раз. — Я загнул палец. — Мы думали, чего они там бродят? А оказалось — сами щенка ищут. Сегодня — то же самое. — Загнул второй. — Разве может быть, чтобы собственный сын от князя удрал?

— Не должно бы. Хотя я уже и такому не удивлюсь.

— Ну, я бы тоже не удивился, — усмехнулся я. — Только не сходится. Если Долгоруков знал, кого ищет — с чего ему в училище лезть? Особенно если мать Виктора еще третьего дня домой увезла. От нее бы забрал, с Черной речки — и дело с концом.

— Как у тебя гладко все выходит, Петр Алексеевич. — В голосе Полоцкого вдруг прорезалась то ли зависть, то ли досада — что сам не догадался. — Только объясни — чего князь вообще так суетился? Пришел бы завтра, сунул сторожу рубль, воспитателю десятку — и все бы разузнал. Вряд ли Ершов такому важному гостю отказал. Выложил бы как на духу… Непонятно.

Я краем глаза видел, что Шаховская слушает. Бинтовать давно закончила, стояла чуть в стороне, сложив руки — и глаза те самые, с искорками. Внимательные. Я бы даже сказал — заинтересованные. И мне вдруг захотелось — по-мальчишески, по-глупому совсем — показать, что я тут не просто оборванец с дыркой в боку, а что-то соображаю. Не хуже его высокородия, а может, и получше.

Дурацкая мысль, ясное дело — но попробуй тут не распуши хвост, когда целая княжна так смотрит.

— А вот и нет, Сергей Иванович. Тут как раз все понятно. Мы с его зубастой гвардией аккурат перед этим закусились. До драки, слава богу, не дошло, но срисовать они нас срисовали. А там уже и догадаться, куда идем, несложно.

— Проследили, значит, — вздохнул Полоцкий. — Доложили его сиятельству, он, видимо, и сам неподалеку был…

— Так точно. И подумал, что мы вот-вот его чадо за хвост поймаем. Ну и побежал выручать. — Я задумался. — Уж не знаю, как он думал искать — то ли по запаху, то ли еще как.

— Да тут знать нечего. — Полоцкий махнул рукой. — Мы свое наследство всегда учуем. Потому и знал его сиятельство. Раньше нас знал, что не дикий волколак в городе гуляет, а его родной сын.

— Знал. А теперь-то мы побольше знаем. Имя матери есть. Адрес тоже. Только спешить надо, пока…

Последние мои слова заглушил топот ног. Дверь скрипнула, и в щель показалась знакомая бесстыжая морда. Тришка влетел в комнату так, будто от его расторопности зависела судьба Российской империи. И тут же метнулся к Полоцкому и сунул ему в руку сложенную вчетверо бумажку. Потом взглянул на меня одним глазом, шумно выдохнул — и засеменил к Шаховской.

— Дай копеечку!

— А ну кыш отсюда! — Ее сиятельство нахмурилась и взяла ножницы со стола. — Или уши отрежу!

— Нельзя уши! — Тришка прижал свои лопухи обеими лапами и попятился в сторону двери. — Простите, вашсиятство!

Мы переглянулись с Шаховской — и оба невольно улыбнулись.

А вот Полоцкий не улыбался. Стоял с запиской, и лицо у него прямо на глазах вытягивалось. Не как у волколака, готового обратиться — совершенно по-человечески. По всему выходило, что его высокородию только что сообщили пренеприятнейшую новость.

Впрочем, новости подождут — а у нас тут работа.

— Ну что, Сергей Иванович. — Я поднялся со стола и наклонился за сюртуком — не оставлять же на полу. — К Головановой надо ехать. Собираемся.

— Отставить — собираемся. Не до того сейчас. — Полоцкий свернул записку и сунул в карман. — Его сиятельство Александр Владимирович в замок пожаловал.

Мы с Шаховской снова переглянулись — только на этот раз без всякого веселья.

— Сам князь? На ловца и зверь, как говорится… — пробормотал я. — И чего ему надо?

— Тебя ему надо, Петр Алексеевич. Встречи требует.

Ночью замок выглядел иначе, чем днем. Тот же коридор, те же стены — но без юнкеров и канцеляристов здание будто выдохнуло и расправило плечи. Керосиновые лампы горели через одну, и от окон по паркету тянулись длинные тени. В углу у лестницы дремал шиш, свернувшись клубком на ворохе казенных папок. При нашем приближении он приоткрыл один глаз, пробормотал что-то едва слышно — и снова уткнулся носом в бумаги.

— Сергей Иванович. — Я чуть замедлил шаг. — Давайте начистоту. Пока мы тут встречаем князя — его волколаки рыщут по городу. Адрес матери у нас есть, а каждый час…

— Каждый час — это каждый час, Петр Алексеевич. — Полоцкий даже не обернулся. Трость мерно стучала по каменному полу, отсчитывая шаги. — Я уже отправил шишей на Черную речку, можешь не беспокоиться. А мы сейчас нужнее здесь.

— Нужны… Только время тянуть, — проворчал я.

Уж не знаю, зачем его зубастое сиятельство пожаловал в замок среди ночи, вместо того, чтобы поджать хвост и сидеть у себя на Петербургской стороне, но в этом тоже наверняка имелся умысел. Который Полоцкий то ли не замечал, то ли…

— Князь должен ответить за то, что сделал. Перед Конторой — и перед тобой лично. — Его высокородие будто прочитал мои мысли. — Полагаю, именно для этого он и явился. А остальное… Остальное подождет. Никуда твоя купчиха не денется.

— Как знать. Волколаки ваши совсем уже страх потеряли. А мы вместо того, чтобы делом заняться… — Я поправил рукав. — Еще и в этой… попоне!

Рубаха, которую где-то раздобыл Полоцкий, пока Шаховская меня врачевала, была велика — рукава свисали до середины ладоней, ворот топорщился, а в плечах можно было уместить полтора сыскаря. Не иначе с кого-то вроде Тойво сняли. Но выбирать не приходилось: являться перед его сиятельством голым по пояс и в бинтах было бы, пожалуй, чересчур.

— Имей терпение, Петр Алексеевич, — нахмурился Полоцкий. — Тут дело такое — надо понимать.

Я понимал. Только все равно злился — потому что волколаки, пока мы тут лясы точим, могли уже быть на полпути к Черной речке. В сыскарской работе дипломатию разводить нельзя, иначе всякая шпана быстро на шею сядет и ноги свесит.

Только князь — не шпана. А значит — хочешь, не хочешь, а побеседовать придется.

Впереди мелькнул уже знакомый силуэт в шароварах и тюбетейке — вылез прямо из стены слева, прошел наискосок коридор и исчез, не скрипнув петлями и не замедлив шага. Для кого-то из особых граждан работа не прекращалась даже ночью.

— У меня побеседуем. — Полоцкий в очередной раз свернул за угол и направился к ближайшей двери по правую сторону коридора. — Не в гостиную же на чай приглашать.

— Так точно, — кивнул я. — Обойдется.

Кабинет оказался небольшой. А для целого статского советника, пожалуй, даже тесноватый — не чета начальственным хоромам этажом ниже, где я чуть не получил по носу дверью. Рабочее место, не парадное. Видавший виды дубовый стол размером с телегу, у стены — диван, продавленный в середине и с наброшенным на спинку пледом. На таком не гостей принимают — скорее ночуют, когда не с руки ехать домой.

Полоцкий, видимо, ночевал не раз — хоть до его апартаментов от замка даже пешком от силы четверть часа.

Окно — единственное, на Фонтанку. Вместо штор — тень от дерева, которое росло прямо под стеной. Бумаги на столе в три стопки, и одна такая высокая, что ее подпирал пустой графин.

Два книжных шкафа у стены слева, набитых без малейшей системы. Корешки чередовались как попало: толстый том в кожаном переплете рядом с тощей брошюрой. Между ними криво торчал конверт из грубой бумаги с сургучной печатью на шнурке. Явно сунули на ходу, впопыхах — да так и оставили.

На полке повыше — банка мутного стекла с чем-то рыжеватым внутри, рядом коробочка из темного бархата. Вроде той, в которой Игнат Карлович вручил мне конторский хронометр, только чуть покрупнее. На подоконнике чашка с отколотой ручкой, блюдце и крохотная ложечка. Не из серебра, понятное дело — мельхиор. Наверняка Тришка забыл, когда убирался.

На стенах взгляд задержался подольше — так много на них оказалось оружия. Оно висело без порядка — не коллекция, не музей, а просто вещи, которым место нашлось, где нашлось.

Шашка в простых ножнах, драгунская, каких в любом полку по сотне. Рядом — кинжал. А дальше, где свет от лампы едва доставал — палаш с гардой, потемневшей до черноты. Кирасирский, самого начала века.

Восемьсот двенадцатый год, не иначе. Над диваном у Полоцкого висело оружие, которое запросто могло гнать солдат Наполеона Бонапарта до самого Парижа. Но было в кабинете кое-что и постарше.

Ружье прямо над дверью. Здоровенное, тяжелое, замок — не капсюльный, а кремневый, с огнивом и полкой, каких не делали уже лет семьдесят. На ложе — казенное клеймо из позеленевшей латуни, почти стершееся, но разобрать еще можно: двуглавый орел, рядом буквы. Отличить петровскую фузею от елизаветинской я не мог, но одно ясно: эта штука помнила времена, когда ни меня, ни даже моего деда на свете не было.

А висела просто так, без почета. Рабочий инструмент, отслуживший свое.

— Садись сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий взглядом указал на единственное кресло за столом — свое собственное — а сам опустился на диван. — Ты у нас сегодня пострадавшая сторона.

Когда в коридоре послышались шаги, я на всякий случай сунул руку в карман. Хронометр лежал спокойно.

Дверь открылась без стука, и первым в кабинет влетел Тришка, на ходу поправляя что-то похожее на ливрею. Пискнул невнятное — то ли «пришли», то ли «привел» — и тут же шмыгнул за шкаф и там затаился, сверкая из темноты глазенками.

А потом вошел князь. Один — то ли приехал без свиты, то ли оставил внизу, у ворот.

Ожидал я, пожалуй, другого. Тех волколаков, которых уже встречал, я запомнил крепко: серые, одетые как попало. Та же шпана с Садовой или Лиговки — пусть и зубастая. Этот был другой породы. Рослый — как бы не на голову выше Полоцкого — статный, с прямой спиной.

Сразу видно, военная кость — осанку когда-то на плацу вколотили так, что держать не разучишься до самой смерти. Пышные усы с проседью, волосы короткие, как служивому человеку и положено. С возрастом я не промахнулся — лет сорок пять на вид. Лицо породистое — из тех, что хорошо смотрятся в рамке на стене — и даже красивое, пожалуй, хоть и безо всякой слащавости.

Женщины от таких господ на раз головы теряют. Даже странно, что побочный сын у его сиятельства всего один. Хотя, может, и больше — просто остальные себя прилично вести не разучились.

По случаю визита в Контору князь выбрал мундир. Зеленый, на крючках, со светло-синим воротником. Значит, из семеновцев — лейб-гвардия, не простая пехота. Полковничьи погоны с двумя алыми полосками, на груди — Анна и Владимир. Не иначе еще с турецкой кампании — больше неоткуда.

Солидный господин, хоть форма и не парадная. Слегка облик князя портила разве что повязка на правой руке. То ли я в темноте и правда зацепил кинжалом локоть, то ли его сиятельство нарочно актерствовал — дескать, тоже пострадал.

— Сергей Иванович. — Долгоруков чуть склонил голову — ровно столько, сколько полковник гвардии может позволить себе перед статским советником. — Благодарю, что приняли в столь поздний час.

— Александр Владимирович. — Полоцкий кивнул, не поднимаясь. — Прошу вас, проходите, устраивайтесь.

Устраиваться было особо некуда. Кресло занято мной, диван — Полоцким, стул будто нарочно задвинут в самый угол. Долгоруков окинул комнату взглядом — и остался стоять. Если его и задело, что сесть не предложили — на лице это не отразилось.

— Не имел чести быть представленным. — Он повернулся ко мне. — Князь…

— Нет нужды, — сказал Полоцкий раньше, чем я его сиятельство успел назвать себя. — Можете не сомневаться, Петру Алексеевичу прекрасно известно, кто вы такой. Осмелюсь напомнить — ваше знакомство уже состоялось. И, полагаю, оказалось несколько более тесным, чем вы оба ожидали. Так что… впрочем, продолжайте, князь.

Не слишком-то учтиво — и явно нарочно. Видимо, его высокородие отыгрывался и за городового, и за схватку в училище, и за полчище волколаков, которое поджидало нас у дома почтенного Павла Яковлевича. И хоть лицо оставалось бесстрастным — отыгрывался не без удовольствия. А Долгоруков…

Долгорукову пришлось проглотить.

— Прежде всего — от лица рода приношу извинения за то, что совершили мои люди вчера, — проговорил он не торопясь. — Их действия были недопустимы.

Полоцкий молчал. Не кивнул — просто молчал, положив ладони на набалдашник трости, будто ждал чего-то.

— Что же касается моего присутствия в училище, — продолжил Долгоруков, и голос его не изменился ни на полтона, — боюсь, случилось недоразумение. Вчера вечером вы, милостивые судари, узнали от почтенного Павла Яковлевича имя дикого волколака…

— Имени нам не назвали, — усмехнулся Полоцкий. — Впрочем, неважно. Вы ведь не собираетесь утверждать, что в городе охотился тот, кого вчера увезли с Большой Московской с пробитой головой?

На этот раз его высокородие даже не пытался изобразить, что поверил волчьему старосте. Однако князь и бровью не повел — неожиданностью для него это явно не стало.

— Вы ведь знаете Павла Яковлевича, — вздохнул он. — Старик осторожен — порой даже слишком. Боюсь, именно осторожность заставила его сообщить вам свою версию событий. Которая, вынужден согласиться…

— То есть — соврать. — Полоцкий не стал слушать до конца. — Давайте называть вещи своими именами, Александр Владимирович.

— Неважно. — В голосе князя на мгновение прорезалось раздражение. — Так или иначе, дикий волколак — это не то, на что мой род может закрыть глаза. И я решил озаботиться вопросом…

— В Петровском коммерческом училище? — поинтересовался я.

Перебивать старшего по чину, да еще и князя, было не просто нарушением этикета, а нарушением вопиющим. Но Полоцкий даже не взглянул в мою сторону — видимо, не имел ничего против того, чтобы как следует прополоскать его сиятельство любым возможным образом.

— Именно так, Петр Алексеевич, — ответил Долгоруков. Тем же невозмутимым тоном, что и прежде. — По моим сведениям, преступник мог укрываться среди воспитанников пансиона. Я выехал лично — проверить.

Его сиятельство не подбирал слова, а просто без спешки излагал то, что успел заготовить. И наверняка не раз повторил про себя по дороге в Инженерный замок. Наизусть, может, и не разучивал, однако говорил уверенно и без запинки.

— Ваш человек оказался там же, — продолжил он, повернувшись к Полоцкому. — В темноте, в незнакомом здании я принял его за преступника. Остальное вам, полагаю, известно.

— Более чем, ваше сиятельство. Полагаю, вы ожидаете, что я поблагодарю вас за подобное рвение? — Полоцкий чуть подался вперед. — Или, может, быть посочувствую, что вы не сумели по запаху отличить человека от волколака с десятка шагов?

— Там было много запахов. — Долгоруков явно ожидал вопрос — и ответ явно подготовил заранее, как и все прочее. — Так что сейчас мне остается только принести Петру Алексеевичу свои глубочайшие извинения.

Его сиятельство вновь повернулся ко мне — и склонил голову. Для кого-то другого подобное, пожалуй, выглядело бы унижением — полковнику, титулованному дворянину извиняться перед простым сыскарем! — но он держался так, будто ничего особенного и вовсе не происходило.

— Смею надеяться, такое больше не повторится. Ни по моей вине, ни по чьей-либо еще. Вы не тот человек, с которым мне хотелось бы сцепиться еще раз. — Долгоруков улыбнулся и будто бы невзначай поправил повязку на руке. — И искренне надеюсь, что вам досталось меньше моего.

Я промолчал. Принимать извинения не хотелось совершенно, однако больше сказать было нечего. Только если требовать наказать сиятельного князя по всей строгости закона за пару царапин на боку — чего я делать, разумеется, не собирался.

Мелочь. Досадное недоразумение. Из тех, что любой здравомыслящий человек — и волколак — предпочтет поскорее забыть.

Его сиятельство подготовился как следует.

— Разумеется, если кто-то здесь намерен настаивать — я готов понести соответствующее моему проступку наказание, — снова заговорил Долгоруков. Однако вынужден попросить вернуться к этому разговору чуть позже. Сейчас нам всем следует заняться делом. Как вы понимаете, я намерен продолжить поиски.

— Поиски вашего сына?

Отвратительная все-таки привычка — говорить, что думаешь. Особенно когда нельзя.

Хронометр в кармане снова задергался как бешеный, и я мог разве что догадываться, кто из господ волколаков сейчас отчаянно желает выпустить мне кишки. Может быть — оба. Глаза Долгорукова на мгновение полыхнули желтым, и Полоцкий, надо сказать, выглядел ничуть не добрее.

В кабинете вдруг стало так тихо, что я услышал, как за шкафом копошится Тришка — его, видимо, тоже проняло по самое не хочу. Долгоруков перевел взгляд с меня на Полоцкого. Медленно, будто не голову, а полковую пушку разворачивал.

— Должен заметить, у молодого человека весьма богатое воображение, Сергей Иванович.

— Возможно, — ответил тот. И, подумав, добавил: — И все же его мысль не лишена…

— Я не стану это обсуждать. — Голос Долгорукова изменился. Вежливость осталась, однако всякое сожаление исчезло, словно и не было. — Я готов нести ответственность за случившееся в рамках регламента. Все, что выходит за эти рамки — внутреннее дело рода.

Уходил его сиятельство куда менее вальяжно, чем пришел. Крутанулся на каблуках, будто на плацу, отчеканил пару шагов в сторону двери и уже там развернулся, взявшись за ручку.

— А вам же, Петр Алексеевич, — тихо проговорил он, — я настоятельно рекомендую не болтать лишнего.

Где-то через полминуты шаги Долгорукова стихли в коридоре. И я уже приготовился получить по первое число. Возможно, даже услышать, как Полоцкий орет — а в том, что он это умеет, и еще как, сомневаться не приходилось. Количество оружия на стенах кабинета явно намекало, что его хозяину не раз и не два приходилось перекрикивать артиллерийскую канонаду.

— И что же это сейчас было, Петр Алексеевич? — поинтересовался Полоцкий.

Не зло. Без холода даже — скорее с любопытством. Будто и правда хотел узнать перед тем, как сожрать меня с потрохами.

Может, и не фигурально выражаясь.

— Ну… Зато теперь мы точно знаем, что не ошиблись. — Я пожал плечами. И, хоть и обстановка нисколько не располагала — все же не смог сдержать улыбку. — Вы рожу его видели, Сергей Иванович?

Полоцкий посмотрел на меня, прищурившись, потом протяжно вздохнул — и поднялся с дивана.

— Не стоило так делать, — сказал он наконец.

И больше ничего не добавил. Однако перед тем, как мы вышли из кабинета, я все-таки успел увидеть в его глазах совсем другое — то, что нельзя говорить вслух. Не одобрение, конечно — одобрять подобное поведение не полагалось ни в коем случае.

Но его высокородие явно нисколько не жалел о том, что я одним словом сумел — пусть и всего на мгновение — стянуть с главы волчьего рода маску, под которой прятался зверь.

По коридору мы шагали уже без разговоров. И так же молча спустились по лестнице и вышли обратно во двор — туда, где дожидалась коляска. Тойво сидел на козлах — не спал, просто ждал, сложив на коленях огромные ручищи. Лошадь тоже будто бы успела задремать, но стоило нам приблизиться — тут же встрепенулась и покосилась глазом в нашу сторону. Видимо, почуяла волколака, хоть и давно уже должна была привыкнуть к хозяину.

— Ну ладно, Петр Алексеевич. Теперь поедем…

Полоцкий перебросил трость в левую руку, потянулся к дверце — и вдруг замер. Обернулся, чуть склонил голову набок, и его ноздри раздулись, с шумом втягивая воздух. Я уже видел такое раньше, когда его высокородие почуял волколаков на Петербургской стороне. Правда, тогда лицо было другое. А сейчас…

Сейчас Полоцкий выглядел так, будто по нашу душу явилась не дюжина зубастых господ, а целая рота — по меньшей мере.

— Сергей Иванович, что такое? — тихо спросил я. Рука сама потянулась к поясу, но ничего не нашла — «кольт» вместе с кинжалом остался в коляске. — Опять волки?

— Не волки, Петр Алексеевич. Хуже.

Трость не стучала — Полоцкий нес на весу. Шагал быстро, и не обратно к лестнице, ведущей в замок, как я подумал вначале, а в сторону ворот. Будто решил прогуляться пешком, напрочь забыв про коляску. Я двинул следом. Спрашивать было бесполезно — его высокородие сейчас явно беспокоило дело посерьезнее моего любопытства.

За спиной тихо всхрапнула лошадь. Ей, видимо, тоже что-то не нравилось. И до такой степени, что даже Тойво не сумел успокоить.

Полоцкий прошагал через внутренние ворота и направился к тем, что выходили на Замковую. Уже чуть помедленее, но все же с куда большей поспешностью, чем ходил обычно. Будто что-то тянуло его туда, в полумрак снаружи, кое-как разбавленный светом фонарей.

Почему-то казалось, что их стало чуть ли не вдвое меньше. Да и те, что не потухли, горели тускло, словно в тумане, хотя никакого тумана не было. Темнота между пятнами света сгустилась так, что в ней почти спрятались голые клены, уходящие ровным строем в сторону Инженерной.

И только памятник Петру Великому — моему царственному тезке — все так же возвышался на фоне ночного неба черной громадиной.

Дойдя до ворот, Полоцкий остановился, ткнув тростью в мостовую, и застыл лицом к темноте. Будто ждал кого-то… или чего-то — и ждать это полагалось именно здесь, не переступая невидимую черту, что отделяла замок от города снаружи.

Города, который я почему-то перестал узнавать, хоть и знал эту его часть не хуже, чем собственные апартаменты на Казначейской. Даже тишина вдруг стала другая. Не та, к которой привыкаешь на ночных улицах — когда где-то катит извозчик, где-то лает собака или хлопает дверь. Ветер шевелил ветви кленов, однако шума я не слышал, и даже вода в Фонтанке, казалось, перестала плескать. Будто в уши ваты набили.

А потом из темноты раздался голос.

— Доброй ночи, судари. Чудесная сегодня погода, не так ли?

Невысокий старик стоял в нескольких шагах от ворот. Не в свете фонаря и не в тени — между, на границе, где одно переходит в другое. Только что перед Полоцким никого не было — и вдруг появился. Он не подошел с улицы, не прятался за углом. Даже не появился из темноты сам по себе — скорее и прежде был здесь.

И только сейчас решил, что нам дозволено его увидеть.

Первое, что я отметил — по-сыскарски, привычно, как отмечаешь рост и сложение, еще не зная толком, за что цепляешься — ничего страшного в нем не было. Вообще. Обычный пожилой господин из той категории, что ездят в собственном экипаже и по большим праздникам жертвуют на богоугодные заведения.

Лет семидесяти, может, чуть меньше. Наружности совершенно непривлекательной, однако, пожалуй, не лишенной определенного благородства. Залысины, седые баки. Лоб высокий, нос крупный — и что-то во всем этом знакомое, как бывает, когда узнаешь лицо с газетного разворота, но не можешь вспомнить, где именно его видел.

Не военный точно — выправка не та. Министр? Кто-то из придворных чинов? Из благотворителей? Нет, тоже мимо.

Пальто с высоким воротником, темное — черное или темно-серое, в ночи не разберешь — но ткань даже на глаз дорогущая. Сорочка под сюртуком — белая полоска над глухим воротом. Галстука я не увидел, но он наверняка тоже имелся, как положено. На правой руке перстень — камень поймал свет и тускло блеснул цветом бычьей крови.

Единственное украшение. Долгоруков — тот стоял как на параде: мундир, ордена, эполеты, пышные усы. Этот же ничего не показывал, и положение скорее угадывалось, чем блестело золотом.

Я бы прошел мимо на улице и не обернулся.

И все же было в ночном госте что-то странное. Не страшное, не опасное даже само по себе — именно необычное. Неправильное, от чего хотелось отступить на пару шагов и то ли отвести взгляд, то ли наоборот — рассмотреть, чтобы уж точно сообразить, в чем тут дело.

Я выбрал второе — и наконец увидел.

Грудь старика не двигалась. Совсем. Пальто сидело на нем как на манекене в витрине. Я даже не сразу понял, что именно вижу, потому что разум упрямо отказывался цепляться, будто нарочно дорисовывая привычную картину.

Апрель, ночь, воздух сырой, и от нас с Полоцким пар валил облаком — каждый выдох белел дымкой в свете фонаря.

А от старика — ничего.

И на этом странности не заканчивались. От фонарных столбов через мостовую тянулись тени. Были они и у кленов, и у Полоцкого — длинная, уходящая назад под арку ворот. Моя, надо думать, тоже никуда не делась.

У старика же тени не было. Со всех сторон полумрак под его ногами сгущался одинаково, будто даже свет — ну, или что от него еще осталось — почему-то не замечал необычного гостя.

И вроде бы ерунда. Мало ли что померещится ночью, мало ли кто как стоит. Но когда все странности начали складываться — одна к другой, к третьей — где-то внутри вдруг знакомым голосом заныло чутье сыскаря. То самое, без которого рано или поздно непременно получишь или пулю в подворотне, или нож между лопаток.

И сейчас чутье говорило: уходи. Развернись и уходи, дурак, пока цел.

— Александр Людвигович.

Полоцкий чуть склонил голову. Так здороваются не с врагом и не с другом. А с кем-то, кого знаешь давно — и с кем лучше не шутить. Меня его высокородие не представил. Старик перевел взгляд сам. Смотрел без враждебности, без особого любопытства даже — но пристально. Будто оценивал, как оценивают вещь на аукционе, не решив еще, стоит ли поднимать карточку.

И пока разглядывал — ни разу не моргнул. Целую минуту, а как бы и не больше. Я специально следил украдкой, чтобы не пропустить, но так и не дождался.

Сразу понятно — особый гражданин. И до того основательный и серьезный, что мне вдруг отчаянно захотелось ляпнуть что-нибудь этакое. Какую угодно глупость, лишь бы не стоять вот так, слушая гробовую тишину.

Вот только ляпнуть не вышло — язык будто к небу приморозило.

Старик заговорил первым. Не торопясь — ему, похоже, вообще некуда было торопиться. Ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет.

— Я подал бумагу Владимиру Федоровичу. Сегодня утром, через канцелярию. Полагаю, вы уже осведомлены.

Полоцкий кивнул — в словах, видимо, здесь никто не нуждался.

— Как мы оба понимаем, это — лишь формальность. — Старик чуть склонил голову, будто извиняясь за что-то. Впрочем, не в полной мере искренне. — Поэтому я и решил навестить вас лично.

Действительно, странный господин пришел к Полоцкому. И не в кабинет, как Долгоруков, а сюда, к воротам, да еще и ночью, хоть его дело будто бы и не требовало особой срочности.

В знак уважения? Или тут что-то другое?

— Я ценю это, Александр Людвигович, — сказал Полоцкий.

Тихо, ровно — ни намека на ту едва заметную насмешку, с которой его высокородие разговаривал и с волчьим старостой, и даже с князем. Видимо, этот гость оказался куда важнее их обоих.

Старик ответил не сразу. Не тянул, не разводил театральщину — просто не торопился. Молчал, и тишина вокруг него была такой же неправильной, как все остальное. Густой, вязкой, без дыхания и шороха одежды, без тех мелких звуков, которые человек производит, даже когда стоит на месте.

— Четыре смерти, — произнес он наконец. — На нашей земле, с зимы. И теперь волки бродят по Фонтанке, будто у себя дома. Вы знаете, что мы ждали, Сергей Иванович. И вы знаете, чего это ожидание может стоить.

Полоцкий снова предпочел отмолчаться. Решил оставить возражения при себе, если имелись. Хотя — откуда бы им взяться? Даже я почувствовал, что старик не жаловался, не упрекал в чем-либо Контору или кого-то лично — просто сообщил и так уже известный всем факт.

— Мы ждали, Сергей Иванович, — повторил он. — Но больше ждать не собираемся.

Всего несколько слов. В них не было и тени угрозы, как не было ее и в голосе, но почему-то прозвучало все это куда убедительнее сердитого рычания волколака, уже готового сменить человеческое тело на звериное. Старик, пожалуй, даже не предупреждал — просто сообщил о том, что непременно случится.

— У вас есть сутки, — продолжил он. — Завтра ночью мы возьмем дело в свои руки.

— Двое суток. — тихо сказал Полоцкий. — Не стоит портить людям воскресенье.

Чем-то все это напоминало беседу у волчьего старосты. С той только разницей, что его высокородие не торговался и тем более не выпрашивал. Скорее просто пытался найти разумный ход в шахматной партии, которую оба игрока хотят закончить без опрокинутой доски.

Старик улыбнулся. Первое живое движение на этом лице — но от него стало еще хуже. Видимо, оттого, что шевелились лишь губы, а глаза так и остались неподвижными, застывшими, будто у покойника.

— Для нас воскресенье ничего не значит, Сергей Иванович. И для вас, полагаю, тоже.

— Для города значит, — тихо ответил Полоцкий. — Неужели этого не достаточно?

Эти двое понимали друг друга без лишних слов. И я мог только догадываться, сколько раз уже им приходилось вести подобные разговоры, и когда все это началось. Может, десять лет назад, может, сто.

А может, еще раньше.

— К сожалению, нет, Сергей Иванович. Уже нет. Даже при всем нашем уважении к государю, Владимиру Федоровичу и к вам лично. — Старик покачал головой. Медленно, чуть ли не через силу — будто сам еще сомневался, стоит ли отказывать. — Разумеется, дом Фалькенхорст готов оказать вам любое содействие. Если потребуется.

— Благодарю, — отозвался Полоцкий. — Справимся сами.

Старик кивнул, будто и не ожидал иного. Видимо, подобное предложение было лишь данью вежливости. Особому этикету, который следовало соблюдать неукоснительно. Его высокородие отступил на шаг, и я уже успел подумать, что все закончилось.

Но старик вдруг повернулся ко мне. Медленно, неторопливо, не головой, а всем телом, будто шея у него присутствовала исключительно для того, чтобы притворяться человеком. И в неподвижном взгляде вдруг появилось то, для чего у меня не нашлось слова. Будто глаза смотрели не на лицо, а сквозь — туда, где у порядочного христианина положено быть душе.

И видел что-то такое, чего я сам еще не разглядел.

— Вы ведь тоже совсем не мерзнете по ночам, — задумчиво проговорил он. — Даже в такую холодную, как эта. Не так ли, Петр Алексеевич?

Из одежды на мне была одна косоворотка с чужого плеча, уже успевшая чуть намокнуть от сырости, что тянулась со стороны Фонтанки. Обычный человек, пожалуй, спросил бы из заботы — или хотя бы из вежливости.

А этот не спрашивал — знал. Между делом, в одно мгновение увидел то, что я сам то ли не заметил, то ли почему-то нарочно предпочитал не замечать.

Старик снова едва заметно поклонился — уже мне, не Полоцкому. Потом отступил на шаг, в темноту между фонарями — туда, где свет не хотел гореть.

И исчез. Не ушел, не растворился в воздухе, взмахнув напоследок полами пальто — просто перестал быть. Мостовая опустела без всякого звука, а фонари вокруг тут же вспыхнули чуть ярче. Ненамного — но я увидел. Словно то, что стояло за воротами замка приглушало, удерживало огонь в них.

А теперь отпустило.

С минуту мы стояли молча. Может, дольше — я не считал. Замковая улица лежала пустая, и ничего больше не напоминало, что только что здесь стоял старик без тени и пара изо рта. Даже звуки вернулись — где-то вдалеке послышался звон лошадиных подков по мостовой.

— Сергей Иванович. Это ведь те самые… господа? — осторожно поинтересовался я. — Про которых Васька-Хромой на Апрашке говорил?

— Они.

Полоцкий кивнул. Коротко, не оборачиваясь — так и стоял ко мне боком, опираясь на трость. А я… Я пытался соображать, хоть как-то разложить все в голове, но почему-то не выходило. Вопросы лезли разом, расталкивая друг друга, и ни один не хотел стоять в очереди.

— А кто он вообще такой? — Я кивнул в сторону пустой мостовой. — Вроде степенный господин, вежливый, а жуть — будто мертвец из гроба вылез.

— Мертвец и есть. — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Вампир, Петр Алексеевич.

Вампир.

Знакомое слово, читал где-то давно. В гимназии однокашники притащили книжку — немецкую, кажется. И до того страшную, что между классами пересказывали чуть ли не шепотом. Что-то про ночного кровопийцу из гроба. Чеснок, крест, порог… Я и забыл уже давно.

А сейчас стоял, глядя в темноту, и вспоминал. Ведь одно дело читать, и совсем другое — смотреть в глаза и видеть, что они не моргают и не двигаются, да и дышать их хозяину как будто и вовсе без надобности.

Стало быть, не на пустом месте немцы свою книжку придумали.

— А этот… Александр Людвигович. — Я потер переносицу. — Лицо знакомое, будто с портрета. Или в газете видел?..

— Вполне мог, Петр Алексеевич. — Полоцкий помедлил, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше — но потом все-таки продолжил: — Александр Людвигович фон Штиглиц. Один из старших в немецком доме.

Ну, конечно. Придворный банкир, благотворитель. Академия, училище — каждый мальчишка в Петербурге слышал фамилию.

— Так он же… помер вроде. — Я поморщился, напрягая память. — Лет пять назад, если не больше.

— Девять. Помер… Ну да. Можно и так сказать.

Полоцкий поправил, не задумываясь. И тон у него был такой, что переспрашивать я не стал. Можно и так сказать… А можно и не так — но сейчас не время и не место, так что никаких объяснений не будет.

Да и черт с ним, обойдусь. После всего, что я успел повидать за последние пару дней, удивляться существованию не совсем мертвых, но определенно и не вполне живых кровопийц из немецких сказок как-то уже не получалось.

— Значит, в центре они хозяева, Сергей Иванович? И убийства — все у них под носом?

— Хозяева не хозяева, — Полоцкий покачал головой, — а волков у себя терпеть не станут. Так что времени мало, Петр Алексеевич. Куда меньше, чем я рассчитывал… Ну да ладно, чего уж теперь. — Он со вздохом развернулся в сторону двора. — Поехали.

— Куда? По домам?

— Какое — по домам… Сначала ко мне — оденешься как следует. А потом к купчихе нашей двинем, к Головановой. На Черную речку. — Полоцкий чуть ускорил шаг. — После таких разговоров до утра ждать не стоит.

Я и не заметил, как город за бортом коляски изменился. Сперва по бокам тянулись фасады с лепниной, чугунные балконы и фонари через каждые полсотни шагов — привычная столица, только пустая и тихая, будто вымершая. Потом камень начал уступать дереву. Доходные дома будто отошли от дороги куда-то, и на их место полезли заборы с калитками, а над ними — вторые этажи с темными окнами.

Газовые фонари сменились старыми керосиновыми. Да и те попадались все реже, и в промежутках между ними темнота наваливалась так, что Тойво на козлах превращался в чуть сгорбленную тень — только спина и плечи.

И то ли от пейзажа вокруг, то ли еще от чего мне становилось не по себе. Не страшно — хотя и такому, пожалуй, удивляться бы не стоило. После вампира, после волколаков, которые рвут людей когтями — самое время бояться каждой темной подворотни или тени среди деревьев в стороне от дороги.

Но чувствовал я другое. Не страх, а тянущую пустоту за грудиной, будто сам воздух изменился, и дышать им стало чуть сложнее. И чем дальше от центра, тем заметнее. А когда коляска выбралась на мост через Черную речку, меня на миг вдавило в сиденье, словно кто-то огромный ухватил за ворот и дернул назад, в город.

Показалось, конечно — но ощущение не из приятных.

Полоцкий сидел напротив, прикрыв глаза. Не спал — дышал ровно, но подбородок не опускал. После беседы с вампиром он молчал еще больше обычного, и даже по сторонам не смотрел, хоть лишним бы оно не было.

Хронометр в кармане лежал спокойно, но я все равно то и дело оборачивался — по привычке. На Гороховой быстро учишься чуять взгляд из-за угла, даже когда никакого взгляда еще нет. Вот я и чуял, сам не зная что, и продолжал высматривать в темноте крадущиеся тени.

То ли человеческие, то ли не совсем. Долгоруков мог идти по следу. Мог послать кого-нибудь из своих. Мог просто знать уже, куда мы едем — и ждать.

Фонарь мелькнул слева — наверное, последний на дороге, и в его красновато-желтом свете я увидел человека.

Старика — седого, невысокого и худого, будто высохшего чуть ли не до скелета. В сюртуке старомодного кроя. Такие носили лет тридцать назад, а то и больше. В руке саквояж. Вроде небольшой, но тяжелый на вид, будто набит камнями.

И попробуй пойми, откуда старик тут взялся — приличному человеку, да еще и таких лет, ночью у Черной речки делать нечего. Но он все же был здесь. Стоял неподвижно у самого фонарного столба и провожал коляску взглядом. Не окликнул, не взмахнул рукой — просто смотрел.

— Сергей Иванович, — позвал я негромко. — Вон там. Видите?

Полоцкий открыл глаза. Повернул голову, выискивая глазами единственное пятно света вокруг… И только его и нашел.

Пустая дорога. Фонарь. Забор, темнота за ним — больше ничего.

— Что такое, Петр Алексеевич?

— Человек стоял. — Я тряхнул головой. — Старик с саквояжем, прямо у столба под фонарем.

Полоцкий даже взглянул еще раз — внимательно, прищуриваясь и едва слышно втягивая носом воздух, будто мог таким образом почуять то, что не видно глазу.

Вот только — не почуял.

— Нет там никого, Петр Алексеевич, — вздохнул он. — Померещилось.

Я даже спорить не стал — все равно не докажешь.

Черная речка ночью — не город. Разве что днем, может, и сошло бы за окраину: заборы вдоль дороги, калитки, где-то огород, где-то палисадник. Местность обжитая, но не густо — дома стояли вразброс. Не стенка к стенке, как перед мостом, а с промежутками.

А между ними — темнота. Кусты и деревья, за которыми едва виднелись очертания крыш. Не деревня, пожалуй — но уже и не столица. В такой час ни одного огонька, и вокруг тишина — только собаки перебрехивались в соседних дворах.

И светили глазами с чьего-то забора три угловатых маленьких фигурки. Я поначалу принял их за сов, но потом шиши расправили уши, козырнули вразнобой, завидев нас — и один за другим свалились вниз и умчались прочь, едва слышно шелестя прошлогодней травой.

Их служба тут закончилась — а вот наша только начиналась.

— Который? — спросил я, вглядываясь в темноту.

— По левой стороне. Свой дом, с забором, два этажа. — Полоцкий повернул голову и прищурился. — Вот этот, с петухом.

Видимо, глаза уже привыкли, и флюгер на фоне неба я различил без труда. Похоже, нашли: дом не самый богатый, и построен не вчера, зато ухоженный, хозяйский. Второй этаж над забором, три окна по фасаду. Все, ясное дело, темные — порядочным людям в такое время давно уже спать положено.

Тойво натянул вожжи, лошадь тихо фыркнула, и коляска остановилась. Полоцкий выбрался первым. Постоял, прислушиваясь, потом шагнул к калитке и стукнул тростью. Три раза, не в полную силу, но так, чтобы внутри заметили.

Ничего. Ни шагов, ни скрипа. Собаки в соседнем дворе — и те почему-то притихли.

— Опоздали мы с тобой, Петр Алексеевич. Давно ушла хозяйка, засветло еще. — негромко сказал Полоцкий. И снова втянул носом воздух. — И сына, похоже, увезла. Не сегодня даже… раньше.

Я едва сдержался, чтобы не выругаться. Купчиха, дай ей бог здоровья, снова утащила свое чадо буквально из-под носа. И у нас, и у Долгорукова с целой стаей волколаков. Будто почуяла, что дома оставаться нельзя — и исчезла, сбежала.

Знать бы теперь — куда. Если его высокородие унюхал верно, полдня у нее точно было.

— А прислуга?

Я потянул калитку — и она вдруг открылась мне навстречу. Тихо, даже не скрипнув. Будто приглашала войти.

— Сам-то как думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Отпустила, наверное. Знала уже, что гости пожалуют.

Во дворе было, пожалуй, еще темнее, чем на улице, однако я без особого труда разглядел окна, крыльцо в три ступени и дверь под навесом.

— Заперто. — Полоцкий на всякий случай еще раз дернул ручку. — Не дело это, конечно, но раз уж пришли, надо бы дом осмотреть… Ломать будем?

Я поднялся, присел и провел пальцами по скважине. Замок обычный, сувальдный — такие знающие люди щелкали за минуту, было бы чем ковырнуть.

— Отмычка нужна, Сергей Иванович. — Я поднял голову. — Гвоздь какой-нибудь подойдет.

— Из забора?

— Нет, слишком толстый. — Я огляделся по сторонам. — А вот которыми наличники прибиты — в самый раз.

Тойво даже спрашивать не стал. Шагнул к ближайшему окну, взялся двумя пальцами — и дерево хрустнуло, ломаясь. Гвоздь лег мне в ладонь — чуть теплый и будто нарочно изогнутый как надо.

Я достал кинжал. Грузинская работа, серебро и сталь. Триста лет благородному оружию — и вот до чего дослужилось. Его явно когда-то ковали совсем не для того, чтобы вскрывать замки, но и с таким делом клинок справился ничуть не хуже самого обычного засапожного ножа.

Полминуты возни в скважине острием и гвоздем — и замок с тихим щелчком повернулся.

— Однако, — хмыкнул Полоцкий. — Интересные у тебя таланты, Петр Алексеевич. Тоже на Гороховой научился?

— Никак нет. Что-то сам, а что-то добрые люди показали.

— Добрые?..

Дверь открылась, и из дома пахнуло еще не успевшим застояться теплым воздухом. Пахло кухней, остывшей печью, и под этим, глубже — еще чем-то, горьковатым и незнакомым.

Керосинка с закопченным стеклом нашлась в сенях. Я чиркнул спичкой, прикрутил фитиль, и по стенам поползли тени. Одна — огромная, угловатая — чуть шевельнулась и замерла на месте. Тойво, хоть и был особым гражданином, оказался еще и порядочным. Так что затея лазать по чужому жилищу без ведома хозяйки ему, видимо, не понравилась.

Дом оказался невелик: две комнаты внизу, кухня с огромной печью, за ней — лестница на второй этаж. Везде чисто, прибрано — ни пылинки на подоконниках, половицы вымыты, салфетки на комоде белые и накрахмаленные. Добротная мебель, кое-что не новое, но крепкое. Не богато, пожалуй — на вид средний достаток, без размаха и без нужды. Хозяйка то ли не могла похвастать капиталами, то ли предпочитала не выставлять их напоказ.

И я бы скорее подумал второе. Порядочному христианину положена скромность, а госпожа Голованова явно была женщина верующая — икон в доме набралась как бы не целая дюжина. В каждой комнате, и не по одной. В красном углу — старая, потемневшая, в серебряном окладе, и еще три поменьше. На стене в спальне — две. На кухне у печи — совсем простая, бумажная, в деревянной рамке.

Молитвенник на столе, с закладкой посередине — его, судя по потертости корешка, в этом доме читали каждый день.

— Набожная сударыня. — Я взял керосинку с печи и развернулся. — То ли с детства приучили, то ли грехи замаливает. Знать бы только — свои или сына.

Полоцкий не ответил. Я видел, как он открыл шкафчик, достал что-то — кажется, склянку с темной жидкостью. Повертел в руках, потом открутил крышку и поднес к носу. Видимо, содержимое его высокородию не понравилось — сморщился, будто лимон укусил.

Оно и понятно — несло от этой гадости так, что я с пяти шагов почуял. И это человеческим носом, не звериным. Горький, земляной запах, и не из аптеки. Да и у бабок на Сенной травы по большей части известные: ромашка, шиповник, липовый цвет. Или мята какая-нибудь. А эта дрянь… не разобрать. Но если Голованова на ней самогонку настаивала — я бы даже пробовать не стал.

Здоровье дороже.

— Я наверх, — негромко бросил я.

Лестница скрипнула под ногой, и через несколько мгновений огонек керосинки осветил комнату на втором этаже. Такую же аккуратную и чистую, как остальные — мать следила и здесь. Стол у окна, чернильница, перо. Рядом — стопка учебников. Судя по тому, как ровно и аккуратно лежали, не трогали их уже давно. Учеба Виктора интересовала поскольку-постольку.

А вот книги иного рода он, похоже, любил. Жюль Верн — сразу несколько томов, зачитанных до рыхлости, обнаружились на тумбочке у кровати. «Дети капитана Гранта», «Двадцать тысяч лье». Как и любой юноша в таком возрасте, Виктор мечтал о приключениях.

И получил — правда, совсем не те, что ему грезились.

Сделав еще пару шагов, я заметил фотографию на стене. На ней была запечатлена женщина — полная, хорошо одетая и миловидная. Может, не редкой красоты, но из тех, на кого я бы, пожалуй, оглянулся.

— А у князя-то губа не дура… — пробормотал я себе под нос, поднося керосинку поближе.

Рядом с женщиной стоял подросток лет двенадцати-четырнадцати. В форме, явно той самой, что носили в Петровском коммерческом. Серьезный — позировать, надо думать, пришлось долго. Черты лица крупные, породистые. Не знаю, сколько лет назад сделали фотографию, сходство виделось уже тогда.

Даже странно пожалуй, что никто раньше не подумал. То ли дело было в освещении, то ли я искал то, что хотел найти — мальчишка казался уменьшенной и изрядно помолодевшей копией его сиятельства князя Долгорукова.

Внешне. А внутри…

Как я ни старался, почему-то не выходило поверить, что вот этот юный любитель приключенческой литературы через несколько лет превратится в тварь, способную загрызть человека. Случалось мне обыскивать апартаменты душегубов, и не раз — и они выглядели иначе. А здесь все обычное — и книжки, и кровать, и занавески на окнах. И сам хозяин обычный — во всяком случае, пока на небо не выкатится полная луна.

Вот только запах…

Я поставил керосинку на стол и огляделся. Пучки сушеных трав обнаружились сразу в нескольких местах: на подоконнике, у двери и над кроватью. Мелкие синие цветки и похожие на растопыренную пятерню листья на длинных стеблях. Это они и пахли — примерно как дрянь из шкафа на кухне, разве что чуть послабее.

Лестница негромко скрипнула, и Полоцкий появился в дверном проеме. Огляделся — взгляд прошелся по столу, по учебникам, задержался на фотографии — и двинулся дальше. К пучкам травы, развешанным у кровати.

— Что это такое, Сергей Иванович? — поинтересовался я. — Знаете?

Полоцкий приблизился, снял один и поднес к лицу. Замер на мгновение, потом его пальцы чуть сжались, стебли хрустнули, и мелкие синие лепестки посыпались на пол.

— Мать лечить пыталась? — Я бросил наугад. — Только знала ли — от чего?

— Это не болезнь, Петр Алексеевич. — Полоцкий поморщился. — Так что… не лечится.

Ну да. Не болезнь — кровь. Наследство от папеньки-князя, которому хватило одной ночи с купчихой бог знает сколько лет назад, чтобы наградить сына на всю жизнь. Не фамилией, не титулом, не богатством — другим.

То ли даром, то ли проклятьем — и от него так просто не избавишься.

— Волчий корень. Он зверя давит. Иногда помогает, конечно. Но ненадолго. — Полоцкий бросил сушеную траву на пол и вытер пальцы о сюртук. — И опасно — если перестараться, насовсем уснет.

— Зверь?

— И зверь тоже.

Я еще раз окинул взглядом комнату. Света от керосинки было маловато, но все же достаточно, чтобы понять — волчий корень здесь развешивали не как попало, а с расчетом. Кто-то побывал в доме. А может, просто объяснил несчастной госпоже Головановой, что следует делать, если у единственного и горячо любимого сына вдруг обозначились странные… наклонности.

Кто-то, кто знает о волколаках куда больше любого врача или провизора из аптеки.

— Откуда она такую траву взяла? — Я забрал керосинку со стола. — Не сама же догадалась — тут специальный человек нужен.

— Верно мыслишь, Петр Алексеевич, — кивнул Полоцкий. — Сама не могла. Знахарь подсказал. Или колдунья.

Я даже спрашивать не стал. И так понятно — существуют. Вместе с вампирами, домовыми, чертями и прочими особыми гражданами. Пора бы уже, наверное, привыкнуть.

— Значит, спрашивала у людей. Кто-то одно сказал, кто-то другое. А там уж и отыскала того, кто сообразил, что с Виктором не так. — Я свободной рукой поскреб подбородок. — А много в столице этих знахарей?

— Откуда мне знать? — Полоцкий пожал плечами. — Они ж люди по большей части, не особые граждане. У кого сила есть, а кто так — просто народ дурит. За каждым не уследишь.

— Значит, надо искать тех, кто не дурит. Про волчий корень не всякий знает — это точно. А если знает — получается, и про волколаков ему известно… Ну, или ей — если колдунья. — Я еще раз взглянул на траву, развешанную над кроватью. — А если у Михаила Ивановича спросить? Который трактир у Апрашки держит?

Полоцкий молчал. Видимо, тоже пытался сообразить, что же нам делать теперь, когда в доме не оказалось ни самого Виктора, ни его матери, ни даже прислуги, которая могла бы подсказать, где их искать.

И, судя по тоске на физиономии, сообразить у его высокородия никак не получалось.

— Ну что скажете, Сергей Иванович? Как вам мысль?

— Так себе мысль, Петр Алексеевич. Да чего уж там — совсем… плохая. — Полоцкий явно хотел сказать покрепче — еле сдержался. — Особые граждане болтать не любят. Михаил Иваныч мне-то не расскажет лишнего, а тебе и подавно. Хорошо если за дверь не выставит.

— Ну, тогда только к Ваське-Хромому идти, — вздохнул я. — Уж из него-то мы что-нибудь да вытрясем. Годится?

— Тоже не дело, конечно. — Полоцкий протяжно вздохнул. И, развернувшись, направился к двери. — Но придется. Тут уж некогда харчами перебирать. Надо до воскресенья найти нашего щенка. А иначе…

Договаривать он не стал.

Да и незачем — и так все понятнее некуда.

На рынке пахло навозом и мокрой соломой — и больше ничем. Ни жаровни с пирожками, ни сушеной рыбы, ни горячего сбитня. Полоцкий шел впереди, постукивая тростью по доскам тротуара, и звук разносился далеко — дальше, чем положено. Заглушить его здесь было некому и нечему.

Мы как бы не три часа болтались по Апраксину двору и рядом, но Ваську-Хромого так и не нашли. Ни в его каморке у Фонтанки, ни среди рядов, ни в прочих местах, где по ночам обычно ошивались местные черти.

Обычно — сегодня тут не было никого. Рынок, который днем напоминал муравейник, сейчас лежал тихий и мертвый, будто выгоревший дом. И как мне ни хотелось, списать все на ранний час никак не выходило. По субботам Апрашка просыпалась еще до рассвета. Ворота со стороны Садовой на ночь всегда запирались, но все равно откуда-то затемно выползали нищие, старухи с семечками, опухшие от вчерашней гулянки грузчики и прочий простой люд.

И нелюд, надо думать, тоже: если верить Полоцкому, по ночам рынок становился вотчиной чертей и прочей нечисти, однако и утром они разве что прятались по углам, но никуда отсюда не уходили.

Сегодня — ушли. И единственным особым гражданином здесь, похоже, теперь был Тойво, который шагал за мной мрачной молчаливой громадиной. Апраксин двор будто вымер, только раз в четверть часа нам с Полоцким попадались навстречу сторожа с фонарями и с папиросами в зубах. Хмурые, невыспавшиеся и какие-то пришибленные, словно то, что разогнало всю нечисть, действовало и на людей.

Утро почти наступило, однако привычной живости не принесло. Небо над крышами уже начинало разгораться, но от льющегося с него тусклого света становилось только хуже — видно, насколько все пусто.

— Сергей Иванович, — сказал я негромко. — А если не найдем до ночи? Что тогда? Вампиры на волков ополчатся?

Полоцкий не обернулся. Шагал, смотрел по сторонам — как я, и тоже уже без надежды что-то увидеть.

— Вроде того, — сказал он. — Они, конечно, господа терпеливые, однако если уж возьмутся за дело… На Петербургскую сторону, может, и не полезут, но на этом берегу волколаков ни одного не остается.

— Так, может, оно и к лучшему, Сергей Иванович? — ухмыльнулся я. Совсем недобро и без всякого веселья — то ли от усталости, то ли от злобы, что ничего не выходит. — Воздух чище станет, если нечисть друг друга поубивает.

Полоцкий замедлил шаг, оборачиваясь.

— Дурак ты, Петр, — сказал он тихо. — Не знаешь — молчал бы лучше. Если начнется, думаешь, разбирать будут? Тут и простого народу поляжет — не сосчитаешь.

В первый раз в его голосе прорезалось не раздражение, а самая настоящая злость. Только злился он не на бестолкового подчиненного, ляпнувшего глупость, а как-то иначе. Будто на юнца, который вдруг начал судить о том, чего не видел и не встречал ни разу.

— Было уже такое? — догадался я.

— Всякое было, — Полоцкий отвел взгляд. — Последний раз в тридцать первом году.

Тридцать первый. Тогда отцу моему едва исполнилось пять лет, но и то не забыл. И старухи во дворах, где я вырос, до сих пор понижали голос, когда вспоминали, что творилось на Сенной. Больницу разгромили, врачей убили. Потом ввели войска — сам император Николай приехал усмирять.

— Холерный бунт, Сергей Иванович? Так это на самом деле?..

— Холера ни при чем была, — поморщился Полоцкий.

И замолчал. Я не стал переспрашивать. Мы стояли посреди пустого рынка, среди рядов понемногу сгущался туман, и рассвет тек по крышам серый, как помойная вода. Апраксин двор молчал, и теперь мне окончательно стало ясно — почему.

Мы прошли еще два ряда, и с каждым шагом внутри поднималась злость. То ли на Полоцкого, то ли на самого себя. А может, на местную нечисть, которую в обычный день не разгонишь, а сегодня, видите ли, попрятались, как тараканы по щелям.

— К Михал Иванычу идти надо. В трактир. — Я остановился у запертой лавки. — Знаю, что не дело, но тут уж не до церемоний.

— Да при чем тут церемонии, — поморщился Полоцкий. — Из него по-хорошему ничего не вытащишь.

— Значит, вытащим по-плохому! — огрызнулся я. Сердито, в голос — но тут же взял себя в руки. — А не вытащим — так хоть поедим. Я уже лошадь бы сожрал.

— Не надо лошадь! — Голос за спиной был полон неподдельного испуга, но даже сейчас напоминал грохот камней. — Хороший лошадь. Нравится.

Полоцкий обернулся, посмотрел на Тойво — и впервые за ночь улыбнулся. Устало, одним уголком рта, но ж все-таки.

— Не бойся, — сказал он. — Лошадь не тронем. А вот каши с пирогами и правда неплохо бы… Ладно, Петр Алексеевич. Пойдем. Только ты себя прилично веди, уж пожалуйста. Не хватало нам еще… чего-нибудь.

Полоцкий не стал спорить — видимо, и сам уже успел подумать, что раз уже все правильные способы добраться до княжеского щенка закончились, самое время воспользоваться… Да любыми, пожалуй.

Теми, что у нас еще остались.

Петли скрипнули, и в лицо ударил знакомый запах. Щи, пироги, что-то мясное из печи, — только слабее, будто выветрилось за ночь, а сегодня хозяин еще и не начинал готовить. Тот же низкий потолок с темными балками, те же лавки вдоль стен, та же стойка с огарком сальной свечи. Только столы стояли пустые.

Правда, не все. В дальнем углу что-то шевельнулось, звякнуло — и двое чертей поднялись, не дожидаясь, пока я их разгляжу. Проворно натянули сапоги, скрывая копыта, хвосты мелькнули в проеме, и где-то на кухне хлопнула задняя дверь.

Не забыли, значит. Или успели сообразить, что мы не просто так сюда пожаловали.

Больше в трактире не было никого. Ни лохматой мелочи по лавкам, ни полевиков, ни странных мужиков, от которых в прошлый раз жаром тянуло на весь зал. Пусто, тихо, только печь негромко гудела за стенкой — топить хозяин, видимо, не перестал и ночью, хоть и не дождался гостей.

Михаил Иванович возвышался над полумраком зала косматой громадиной. И смотрел на нас — тем же тяжелым и внимательным взглядом, что и в прошлый раз, только на этот раз без всякого любопытства.

Бежать ему было некуда — да он и не побежал бы, пожалуй. Рогатая и лохматая шпана попряталась или убралась из города, а хозяин остался. И стоял за своей стойкой, как капитан на мостике корабля, который вот-вот пойдет ко дну. А я вдруг понял, почему Полоцкий до последнего не хотел идти сюда с вопросами, хоть и поводов, и полномочий у него имелось предостаточно.

Нельзя. Нельзя — и все тут. Михаил Иванович был здесь не просто хозяином, а воплощенным знаком порядка. Неписаных законов, которые особые граждане соблюдали, может, еще до основания города, и которые значили для нечисти куда больше любого государева документа с печатями и на гербовой бумаге.

Нельзя. Но что ж делать, если больше делать нечего?

— Утро доброе, судари.

Михаил Иванович чуть склонил голову, и я успел увидеть не его лице ухмылку. Правда, совсем не веселую — он и сам наверняка понимал, что добрым утро не было. Ни у него, ни у нас, ни вообще у кого-либо.

— Вам завтрак подать? Или?..

Полоцкий открыл было рот — но сказать ничего не успел.

— Или. — Я шагнул вперед, к стойке. — Помощь нам ваша нужна, Михаил Иванович.

Полоцкий поморщился, но промолчал. Не одернул — отступил на полшага и уперся тростью в пол, чуть подавшись вперед. Тойво сел на лавку за ближайшим столом и положил картуз на колени.

— И чего же вам от меня понадобилось?

Хозяин отложил тряпку, которой протирал какую-то утварь, и неторопливо опустил на стойку ручищи. Огромные, по самые рукава заросшим густым бурым волосом и с ладонями, как две моих.

— Мы человека ищем. Того, кто купчихе одной помогал — с травами, с лечением. Сын у нее болел сильно. — Я на всякий случай покосился на Полоцкого, но тот будто в статую превратился. Все так же стоял, и вмешиваться в беседу явно не собирался. — Она помощь искала. Наверняка и на Апрашке побывать успела. А вы тут всех знаете, Михаил Иванович. Все видите.

Хозяин смотрел на меня, не мигая. Не хмурился, однако и отвечать не спешил.

— А если и знаю? — сказал он наконец. Негромко, без угрозы — но будто стену между нами поставил. — У нас болтать не принято.

— Знаю, что не принято. Но дело серьезное, Михаил Иванович. Если не найдем — сами знаете, добром не кончится. Вы же видите, что творится. — Я кивнул в сторону зала, в котором из гостей имелся один Тойво. — Должны понимать, значит.

— Тебе я ничего не должен.

Да уж. Видимо, с такими словами тут надо быть осторожнее.

Глаза Михаила Ивановича изменились. Не полыхнули, как у волколака — наоборот, из карих стали совсем темными, почти черными. Тяжелый взгляд — и совсем уже не человеческий. Такой, от которого хочется отступить — вот только отступать мне было некуда. И на несколько мгновений в трактире вдруг воцарилась такая тишина, что треск свечи на стойке показался громче револьверного выстрела.

А потом ее вдруг прорезал скрип дерева по каменному полу.

Тойво поднялся с лавки. Положил картуз на стол — осторожно, даже чуть пригладив напоследок, чтобы вышло аккуратнее. И тишина тут же сделалась совсем другой.

— Надо же, — Михаил Иванович едва заметно улыбнулся. — Необычный вы человек, Петр Алексеевич. Раз уж за вас мне голову разбить готовы.

Темнота в его глазах отступила — не пропала, но отхлынула, как вода. И смотрел хозяин теперь еще внимательнее, чем прежде. Не на лицо, а дальше, будто заглядывал куда-то, куда я и сам не пытался еще заглянуть. И выдержать такое оказалось ой как непросто.

Но ничего — выдержал, не сломался. Михаил Иванович отвел глаза первым.

— Я все же надеюсь, что хотя бы сегодня обойдется без драки. — Полоцкий криво ухмыльнулся и покачал головой. — Прошу вас, судари. Силы нам всем еще понадобятся.

— Ладно. Раз уж такое дело… — Михаил Иванович навалился на стойку и подался вперед. — Было — заглядывала одна госпожа. Говорят, Лушку Рыжую искала.

— Колдунью она искала.

Когда за спиной раздался негромкий женский голос, хозяин даже не дернулся — только скользнул взглядом мне за спину и едва заметно наморщил лоб. Неудобно вышло — то ли совпало так, то ли еще чего, но рассказывать ему стало уже и нечего.

Колдунья — или кто она там? — пришла сама.

И теперь стояла у входа — не в дверях, а чуть ближе к нам, прислонившись плечом к стене, словно давно уже ждала и слушала. Тоненькая, в пуховом платке и том же цветастом платье, что и в нашу первую нечаянную встречу — или похожем, я бы не поручился. А вот волосы перепутать нельзя: рыжие, густые и такие яркие, что в трактире будто стало светлее.

Тогда разглядывать барышню было некогда — того и гляди черти нож под ребро сунут — зато сейчас ничего уже не мешало.

Хорошенькая — я и прежде заметил, даже краем глаза. А теперь стало видно, из чего ее наружность собрана. Лицо живое, подвижное. Может, и не картинной красоты, но из тех, что раз увидел — и уже не забудешь, с россыпью веснушек через нос и чуть вздернутую губу. Брови темнее волос — почти каштановые.

Глаза — не зеленые, как мне почему-то запомнилось, а светло-карие, с рыжиной, будто в цвет волосам. Смотрела колдунья прямо, не мигая, и во взгляде ее не было ни страха, ни вызова — разве что любопытство.

Особая… гражданка? Опасная? Я прикинул по привычке — как на Гороховой, когда в кабинет вводили очередного мазурика. Рост — макушкой мне до подбородка. Сложения изящного, вида не болезненного, однако и силы особой в руках, пожалуй, нет. Держится свободно, и вся какая-то легкая. Живая, дышит, и без звериного нутра, как у волколаков.

Нет, не опасна. А вот хороша — это да.

— Чего смотришь? — усмехнулась рыжая. — Глаза сломаешь, благородие.

Подначивает. Но без злобы, как тот же Васька, а мягко, что ли, будто повеселиться решила. Хотя повода, надо думать, никакого не имелось.

— А ты, стало быть, и есть Лушка? — спросил я.

— Кому Лушка, а кому Лукерья Павловна. — Рыжая оттолкнулась от стены и шагнула в зал — легко, будто по своему дому. — Чего вам от меня надо, судари?

— Помощь твоя нужна, Лукерья Павловна. — Я развернулся и на всякий случай снова украдкой взглянул на Полоцкого. — Человека одного найти надо. Из тех, что не совсем человек.

Вот тут она занервничала. Не засуетилась, не побледнела, но тонкие пальцы тут же ухватились за край платка, а взгляд на мгновение ушел куда-то в пол. Ерунда вроде бы, мелочь, которую заметишь, только если умеешь смотреть.

Но я-то как раз смотреть умел.

— Вам надо — вы и ищите, — сказала Лушка. Голос не изменился, но веселья в нем изрядно поубавилось. — Служба у вас такая.

— Служба у нас серьезная, сударыня. Это правда.

Полоцкий не двинулся с места, но тут и пары слов хватило — до того они вышли увесистыми. Лушка взглянула на него и чуть прищурилась. Явно сообразила, кто перед ней — тут попробуй не сообрази.

Однако сдаваться не спешила.

— Грозитесь, ваше высокородие? — Она улыбнулась, и улыбка вышла ровная, дерзкая. — Бедную барышню напугать решили?

Полоцкий даже отвечать не стал — только нахмурился и еще сильнее навалился на трость, будто ему вдруг стало тяжело стоять.

— Только с меня спрашивать нечего. — Лушка сложила руки на груди. — Людям помогать регламентом не воспрещается.

— Ну так и помогите нам, Лукерья Павловна, — сказал я. — Знаете ведь уже, кто нам нужен.

— В том-то и дело, что знаю. Вы не простого душегуба, а княжеского сына ищете. И если я наведу — с меня его сиятельство натурально шкуру спустит. — Лушка явно через силу усмехнулась. — И красоты не пожалеет.

Умная барышня — сообразила, что не просто так Долгоруков по всему городу волков гоняет. Может, раньше нас даже додумалась, еще когда Голованова к ней пришла. Только говорить, ясное дело, никому не стала — себе дороже.

— Чего вы хотите? — вздохнул Полоцкий — решив, видимо, что госпожа колдунья надумала торговаться.

— Да ничего я не хочу, ваше высокородие. — Лушка помрачнела и чуть плотнее закуталась в платок, будто в трактире вдруг стало холодно. — Грех на душу брать не желаю. Он же молоденький, считай, мальчишка совсем. А вы если поймаете…

— Грех, говоришь⁈ — Я шагнул ближе. — А если мы до ночи щенка этого не найдем — знаешь, что тут начнется?

Лушка отвела глаза. Знала. Апрашка пустая не просто так — и она это наверняка заметила раньше нашего. Тут и слепой сообразит, что к чему.

— Это, Лукерья Павловна, не грех будет?

Я взял ее за руку, не подумав толком. Для приличного человека жест непозволительный, да и не был я сейчас приличным человеком — грязный, невыспавшийся, голодный, опять в шинели с чужого плеча. Но уж не знаю как, а вышло оно лучше всяких слов: Лушка вспыхнула, теплые пальцы едва заметно дрогнули — но руку не отдернула.

— У тебя что — совсем сердца нет? — сказал я тихо. — Людей хоть пожалей. А щенок княжеский… мы его не убивать идем. Наше дело найти.

Я так и не спросил у Полоцкого, что в таких случаях бывает с особыми гражданами. И хорошо, наверное, что не спросил — иначе смотреть Лушке в глаза оказалось бы непросто.

А она смотрела не на меня. А через плечо — кажется, на Тойво. Видимо, как раз вспоминала, как я из-за него полез играть в карты с чертом. Сам не зная толком зачем — без выгоды, без расчета. Просто не смог иначе.

— Ну как тут отказать, когда такой видный господин просит. — Лушка сверкнула глазами, и голосе ее послышалась прежняя насмешка. Но руку убирала осторожно и мягко, будто не очень и хотела. — Ладно, помогу я вам, благородие. У тебя глаза колючие, но сердце, вижу, доброе. Так и быть — расскажу.

— Симпатично тут у тебя, благородие, — сказала Лушка, остановившись у стола. — Только сразу видно — женской руки не хватает.

— Свою предложишь?

Она фыркнула — коротко, через нос. Глянула из-под рыжей пряди, и уголок губ дернулся. Не ответила, однако и отворачиваться не стала. Уж не знаю, каким манерам Лушка была обучена, но то, что я не полез за словом в карман, ее не смутило ничуть.

А мне вдруг стало неловко. Особого беспорядка я не допускал — приучили в армии, но все равно… Жилье холостяцкое, на столе и бумаги, и посуда. Все рядом и вперемежку — где работаешь, там и ешь. Да обстановка небогатая. Много ли надо сыскарю, который домой, считай, только спать приходит, и то не каждый раз.

Только больше нам идти оказалось некуда. Михаил Иванович явно гостям не обрадовался, Инженерный далеко, и до Полоцкого разве что немногим ближе. А погода такая, что не барышню — собаку на улицу выгнать и ту было бы стыдно.

Лушку холод и туман, впрочем, не беспокоили. Платок она сбросила еще на лестнице, оставшись в одном платье, да и в коляске, хоть и жалась ко мне плечом, не мерзла нисколько. То ли сила какая грела изнутри, то ли просто крепкая здоровьем, хоть с виду и не скажешь. Будто вся целиком огонь, а не только волосы.

Я поймал себя на том, что смотрю — и отвел глаза. Не до того сейчас.

— Ну, Лукерья Павловна, присаживайтесь. — Полоцкий одернул сюртук, взял стул и отодвинул от стола. Жест вышел одновременно и учтивый, и с намеком: дескать, прошу, сударыня — и попробуйте отказаться. — И рассказывайте. Все с самого начала, по порядку.

Лушка села. И протянутую кружку обхватила обеими руками, хоть наверняка и горячо еще — у Степаныча чайник холодным на моей памяти не был ни разу.

— Когда купчиха к тебе пришла? — спросил я.

— Две недели назад. — Лушка глянула поверх кружки и невесело усмехнулась. — Пришла бы раньше…

— Что говорила?

— А ты будто не знаешь, как оно обычно бывает. — Лушка поморщилась. — Рассказывала, что бесовщина с сыном творится. Страшная. Проснулся невесть где, одежда вся в клочья. Сам грязный, ногти обломаны, будто дрался с кем-то.

Как обычно бывает, я не знал. Полоцкий не посвящал в подробности, да я и не спрашивал. У его высокородия все явно иначе — взрослый уже волколак, может, лет сто как взрослый. Долгоруков, когда мы сцепились у двери дортуара, обернулся по собственной воле, да и остальные из стаи так тоже умели.

Но тут — щенок, в котором зверь проснулся сам, без спросу. И рвался наружу, нисколько не слушаясь человека. Так, что в полнолуние голову сносило напрочь. А рядом с юным волколаком не оказалось того, кто мог бы объяснить, что со всем эти делать.

Папенька в судьбе сына, видимо, не участвовал с той самой ночи бог знает сколько лет назад.

— Он же не в уме совсем был. — Лушка будто нарочно продолжила мою мысль. — Не знал, что делает — и не помнил. Боялся, потому матери поначалу и не рассказывал.

Не рассказывал… Впрочем, кто бы на месте Виктора поступил иначе? Случись мне проснуться где-нибудь на окраине в грязных лохмотьях и с засохшей чужой кровью под ногтями — об этом, пожалуй, не узнала бы ни одна живая душа. Скорее бы уж я списал подобное на лишнюю рюмку в кабаке — и до следующего полнолуния жил, как прежде.

— Потом, значит, рассказал. Она тебя нашла. — Полоцкий обеими руками оперся на трость и чуть подался вперед. — А дальше что?

— Ну, тут одно средство всего. — Лушка поморщилась. — И то — не помочь, а так…

— Волчий корень? — догадался я.

— Он самый, благородие. — Лушка крутанула кружку на столе — медленно, одним пальцем. — Отвар я сделала, в комнате траву развесила. Слова нужные сказала. А дальше сам понимаешь — только молиться.

Колдунья — и молиться. Я покосился на Полоцкого. Но тот не изменился в лице, и вообще никакого удивления не выказал — выходит, и такое тоже бывает. Лушка, может, истово и не веровала, однако с темными силами дружбы явно не водила.

Добрая колдунья — так, что ли, получается?

— А Виктор? — снова подал голос Полоцкий. — Он сам — знал, что оборачивается?

— Нет, ваше высокородие. — Лушка выпрямилась. — Вот вам крест — не знал! И мать говорить не велела. Хотя как по мне — зря. Все равно ведь догадается. А знал бы, может…

Полоцкий махнул рукой — чего уж теперь. Что было, то было, исправить прошлое мы не смогли бы при всем желании.

— Да уж. — Я взял чайник и подлил в обе кружки на столе. — Марья Васильевна женщина добрая, но ума, похоже, не великого. И домой забирать его надо было до полнолуния, а не три дня назад.

— Надо было. — Лушка убрала за ухо рыжую прядь. — Но может, боялась, может, сам не поехал. Или на травы мои понадеялась. Попробуй тут пойми — мы с тех пор и не виделись.

— Почему это?

— Да ни к чему это, благородие. Я свое сделала — а дальше сами пусть думают. В чужую семью лезть — всегда виноватой будешь.

— И все, получается? — Я подался вперед. — Только травы для купчихи сварила? Или еще чего рассказывала?

— Ну, объяснила, что к чему. Кто такой ее сын, и чем оно обычно заканчивается. И первым делом отца найти посоветовала. Сама Марья Васильевна обычная, человеческого роду, — пояснила Лушка. — Значит, у Виктора от родителя дар.

— А чего сразу не сказала, кого искать? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Сообразила ведь, что он княжеский побочный сын.

— Потом уже сообразила. — Лушка фыркнула. — Когда волки с Петербургской стороны весь город вверх дном перевернули. Да и мало ли с кем Марья Васильевна в мои годы по ночам гуляла. Может, сама уже не помнит, а я ее к князю отправлю.

— Значит, две недели назад. — Я потер переносицу. — И что ты про этого самого Виктора можешь сказать?

— Да чего тут скажешь? Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет от роду только исполнилось. Добрый, обходительный. Мать любит — это видно. — Лушка помолчала. Потом глянула на меня — и в глазах мелькнуло что-то теплое. Или лукавое. Или и то, и другое. — И хорошенький, высокий такой, плечистый. На тебя чем-то похож, благородие.

— Похож. — Я усмехнулся. — Только не на меня, пожалуй.

На этот раз Лушка даже не ответила. Поняла, конечно же — только вслух говорить не стала. И на несколько мгновений в комнате вдруг стало так тихо, что я услышал негромкое ворчание — будто где-то за стенкой мурчал котяра размером примерно с корову.

Но нет — странный звук исходил от Тойво. И для особого гражданина такой стати и роста храпел он, пожалуй, не так уж и громко.

— Значит, и тут тоже — тупик. И у купчихи дома пусто. — Я облокотился на стол и подпер голову рукой. — Лавку ее, полагаю, тоже проверили?

— Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. — Полоцкий поморщился. — Еще с вечера шиш приставлен.

— Ясно. Пропали, значит. И попробуй найди их теперь.

И снова тишина. Только где-то на Казначейской по мостовой простучали колеса. Неспешно и ровно, будто отсчитывая мгновения от оставшейся нам половины суток. Я снова взглянул на Лушку. Она нахмурилась, потом поджала губы, шумно выдохнула через нос — и вдруг тряхнула рыжей гривой.

— Можно найти, благородие. Я ж на Виктора заговор читала — мы с ним теперь связаны. Если в городе еще, пожалуй, почую. Есть один способ.

Голос ее звучал негромко, но в нем вдруг появилась такая твердость, какой я не слышал, пожалуй, и у Полоцкого. Словно Лушка никак не могла решиться сказать, а теперь вот решилась. Как в ледяную воду прыгнула — без страха, головой вперед.

— Ну… Выходит, на тебя одна надежда, Лукерья Павловна. Сумеешь?

— Да откуда ж я знаю, благородие? — Лушка сердито дернула плечом. — У тебя карта имеется?

Карта нашлась в столе — суворинский план, сложенный вчетверо. Такой у каждого сыскаря дома есть, а этот лежал уже третий год, наверное. Бумага пестрила карандашными пометками, кое-где протерлась чуть ли не до сквозных дыр, да и в целом выглядела так, что ее давно уже стоило сменить на новую — однако Лушка привередничать не стала.

Поднялась, помогла расстелить, придавила угол кружкой, потом пригладила, чтобы не топорщилось. Пальцы прошлись по бумаге бережно, будто по живому. На секунду задержались у Фонтанки, скользнули к Обводному — и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на руки.

Изящные, маленькие, как у знатной госпожи — хоть сама и не дворянского сословия.

— Свечу поближе, — сказала Лушка, не поднимая глаз.

Я пододвинул. Пламя качнулось и снова замерло, а за ним замерли и тени на стене у окна. Лушка достала из складок платья и положила на стол камешек на тонкой ниточке. Не драгоценный, не красивый даже — самый обычный речной голыш, обкатанный водой до тусклого блеска и перевязанный крест-накрест. Потом в ее пальцах появился пучок сухой травы.

Волчий корень. Тот самый горький земляной запах, что стоял в доме у купчихи. Я узнал его раньше, чем разглядел.

Лушка поднесла пучок к свече, огонек схватился за сухие стебли, и по комнате поползла серая струйка. Полоцкий поморщился и отступил на полшага — похоже, в горелом виде волчий корень нравился ему еще меньше. Мне, впрочем, тоже. Дым забирался в горло, резал глаза, и я не без усилия заставил себя остаться у стола.

Камешек повис над картой — Лушка подняла нитку. Потом ее губы шевельнулись, и я услышал шепот. Такой тихий, что слов было не разобрать. Чем-то похожий на молитву, только обращенную не к небу, а к чему-то здесь, на грешной земле.

Лушка звала — и на ее зов, похоже, откликнулись. Свеча едва заметно дрогнула, и камешек качнулся — совсем чуть-чуть, будто нехотя — потом потянулся в сторону.

И снова повис на нитке.

— Не выходит. — Лушка открыла глаза. — Далеко очень, не достать.

Она побледнела — под веснушками стало заметно, что кожа сделалась почти прозрачная. На лбу выступила испарина, хоть в комнате было и не жарко, а к виску прилипла потемневшая рыжая прядь. Странное колдовство оказалось не из простых — когда Лушка опустила руку и положила камешек на карту, пальцы ее подрагивали.

От усталости — а может, и от злости. Она не смотрела ни на меня, ни на Полоцкого, но зубы стиснула так, что еще немного — и заскрипят. Не привыкла, видимо, что сил не хватает.

— Попробуй еще раз, Лукерья Павловна, — тихо сказал я. — Сможешь?

Лушка подняла глаза. Зыркнула — не зло, но как бы не пострашнее, чем матерый волколак.

Отвечать она не стала. Сразу взяла со стола свою штуковину, закрыла глаза, нахмурилась — и снова зашептала. Только на этот раз совсем по-другому. Тверже, звонче. Вколачивала слова, как гвозди, и теперь не просила ответа, а требовала.

Камешек снова пошел по кругу. Медленно, тяжело — как через воду. Нитка натянулась, и пальцы Лушки едва заметно дрогнули под невидимой тяжестью. Я заметил, как бьется жилка у нее на шее, и понял вдруг, что вижу перед собой не обычную девчонку с хорошеньким личиком, а ту, кто способен совладать с силой.

Которая раз за разом упрямо билась в стену — и в конце концов пробила.

Камешек дернулся. Рванул нитку, будто живой, устремился вниз — и вдруг замер, уткнувшись в карту.

И за ним едва не повалилась и сама Лушка. Я едва успел подхватить ее за плечи и усадил на стул. И до чего же горячая она стала — как печка, жар шел сквозь платье. Дышала тяжело, часто, волосы прилипли ко лбу. Глянула на меня снизу вверх — и будто не сразу узнала. И только потом моргнула, раскрыла глаза.

И улыбнулась — через силу, но довольно.

— Умница, госпожа колдунья! — Я обернулся, не отпуская горячие плечи Лушки — мало ли завалится. — Видели, куда показало, Сергей Иванович?

— Видел. — Полоцкий уже вовсю водил пальцем по карте. — Вот сюда, за Обводным. Там склады… Полсотни домов будет — попробуй пойми, в каком.

— Все равно ехать надо! — Я тряхнул головой. — Волки тоже по городу рыщут, а времени у нас — до ночи.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. — Полоцкий подбросил трость, перехватил за середину и развернулся к выходу. — А там уж на месте разберемся как-нибудь.

Спускались мы молча — разговаривать, пожалуй, было уже и не о чем. Полоцкий шел первым, Тойво громыхал сапогами и зевал где-то за спиной, а Лушка держалась за меня. Точнее, это я держал под руку на всякий случай, хоть шагала она уже вполне уверенно.

Полоцкий открыл дверь — и замер на крыльце.

А я не успел даже выругаться, как что-то мелкое и мохнатое метнулось из-под арки, пулей промчалось через двор и полезло на него. По полам шинели, цепляясь лапами за генеральское сукно — вверх, к плечу. Полоцкий не дернулся, не отмахнулся — только чуть повернул голову.

Шиш схватился за воротник и затараторил прямо в ухо. Быстро и едва слышно — я разобрал только «лавка» и что-то похожее на «видал-видал-видал». Не знаю, что это был за доклад такой, но Тришкин родственник будто сам боялся собственного рассказа — весь трясся и прижимался к шинели, словно искал, куда спрятаться.

А Полоцкий слушал. И лицо у него менялось прямо на глазах — усталость, что накопилась за почти целые сутки на ногах, будто рукой сняло.

— Понял. Молодец, ступай, — сказал он негромко.

И, достав из кармана монетку, сунул шишу в лапу. Второй раз на моей памяти, только теперь без всякой просьбы. Тот схватил, пискнул что-то, соскользнул по шинели вниз и через мгновение исчез под аркой, прошлепав по земле босыми пятками.

— Что там? — спросил я.

— Купчиха наша в лавке объявилась. — Полоцкий одернул шинель, где шиш наследил лапами. — Четверть часа назад, получается — как раз добежал.

— Вот же ж… — выругался я. — Получается, и к ней надо, и к щенку опоздать никак нельзя.

— В замок доложат. Шиши — они не хуже иного лихача носятся. — Полоцкий зашагал к подворотне. — Только там пока соберутся… Все равно долго выходит. Как бы волки раньше не успели.

— Разделиться надо, Сергей Иванович. — Я поспешил следом, выпустив Лушкину руку. — Вы на коляске с Тойво, а я извозчика поймаю. Где там у Головановой лавка — на Лиговской?

Полоцкий замедлил шаг. Считал, прикидывал — я уже даже по спине видел, когда его высокородие думает — и вдруг развернулся на каблуках.

— Коляску ты бери, — сказал он. И ухмыльнулся — криво, одной половиной лица. — А я, пожалуй, побыстрее лошади доберусь. Да и щенка среди складов искать — тут не человеческий нюх нужен.

Я даже спросить не успел. Полоцкий бросил трость, развернулся и пошел в арку — быстро, размашисто, на ходу сбрасывая шинель. За ней на землю лег сюртук, а сорочку его высокородие снимал уже под аркой — за углом.

А потом оттуда раздался хруст. Неприятный, мокрый, будто рвалось то, чему рваться не положено — и снова срасталось без всякого шва. Света было всего ничего, но я увидел, как на стене подворотни дернулась тень. Человеческий силуэт шел — и вдруг прямо на ходу переломился, потек вниз, раздаваясь в плечах и опускаясь на четвереньки.

Горбатая звериная тень на мгновение застыла, а потом рванула вперед, на улицу — и без единого звука исчезла.

Я стоял и смотрел на опустевшую арку. На шинель, лежавшую на камнях. На трость. Знал. Давно знал — чуть ли с первого дня, считай. Но одно дело знать, а другое — видеть своими глазами.

— Интересный у тебя начальник, благородие, — раздался голос за спиной.

— У меня последнюю неделю вообще все интересное.

Я обернулся. Лушка стояла на крыльце, кутаясь в платок. Бледная после ворожбы, под глазами тени — но держалась.

— Тебя домой бы надо доставить. — Я проводил глазами Тойво, который уже шел к коляске. — Нам по пути если…

— Обойдусь. Давай-ка ты лучше к Марье Васильевне, да поскорее. Чует мое сердце — ей нужнее. — Лушка покачала головой, потом шагнула с крыльца и взяла меня за руку — Только и себя береги, ладно? — Она улыбнулась, и на донышке светло-карих глаз вдруг заплясали веселые искорки. — А то за тобой должок, благородие.

Непонятно — то ли шутит, то ли и правда… Я, конечно, не особый гражданин, но сам чувствовал, что крепко задолжал колдунье. Так крепко, что и думать не хотелось, когда и чем придется отдавать.

Но не сегодня уж точно. Сегодня есть дело и поважнее.

Я прошагал через арку на улицу и взялся за дверцу коляски. Тойво на козлах обернулся — ждал.

— Гони. — Я легонько хлопнул его по плечу и упал на сиденье. — Чую, времени у нас совсем не осталось.

На Лиговской пахло водой, хоть и до Фонтанки, и до Обводного тут было не так уж близко — видимо, наползло с ночи, а ветер не разогнал. Туман до сих пор стоял, и такой густой, что нижние этажи домов в нем прятались, словно улицу затопило. Копыта стучали по мостовой глухо, как через тряпку. Ни лотошника, ни извозчика, ни даже бродячей собаки — только мы.

Тойво на козлах горбился каменной глыбой. Застыл, как обычно, а вот лошадь наоборот — прядала ушами на каждый звук собственных же подков. Чуяла что-то или просто устала и оттого тревожилась — поди разбери.

Ночка выдалась такая, что я и сам бы прядал ушами, будь они у меня как у Тришки.

Московскую часть я знал. Не свой околоток, конечно — но и здесь походил достаточно. Лиговская, Разъезжая, переулки от Звенигородской до Обводного. Лавки на первых этажах, подворотни, которые вели абы куда. Вон там, за углом — проходной двор к Свечному, а еще через два дома — арка, за ней тупик, и в тупике кабак, в котором по вечерам резали, пожалуй, чаще, чем наливали.

И сейчас все это лежало пустое, серое и чужое, будто город подменили за ночь. Те же стены, те же вывески — но воздух не тот. Слишком тихо для шести утра с четвертью. Даже дворников не видать, хотя они в этом время обычно уже вовсю бродили с метлами вдоль тротуаров.

А сейчас вдруг все подевались куда-то. И не только домовые, но и обычные, человеческого роду, которым и вовсе не полагалось знать, какая дрянь может начаться к полуночи, если мы с Полоцким не успеем отыскать княжеского щенка.

Я сунул руку в карман сюртука и нащупал хронометр. Холодный, гладкий и пока, к счастью, неподвижный.

— Нам восемьдесят третий дом нужен, — проговорил я, вглядываясь в серую пелену. — А это какой?

Три этажа, наверху темно — жильцы по случаю субботнего дня, видимо, еще спали. Ставни внизу закрыты, около двери — вывеска. Тоже лавка, но не бакалейная, как у Головановой — тут, похоже, торговали тканью и пуговицами.

— Вот чего… Встань-ка здесь.

Я приподнялся и легонько тронул Тойво за плечо. Он натянул вожжи, и коляска остановилась. За два дома от нужного, а то и за три — осторожность, пожалуй, лишней не будет. Обжигался уже: в училище вчера вечером мы с Полоцким заявились на виду, и волки тут же срисовали.

Но сейчас, кажется, никого. Пусто, только дальше по улице, почти у самого перекрестка, маячил силуэт городового. Едва видно в тумане, не то что лица — одежды толком не разобрать, узнал по поясу с шашкой. Стоял, не двигался. Может, даже дремал на ногах — эти господа такое умеют.

Я выбрался из коляски, на всякий случай еще раз огляделся по сторонам, но ничего необычного не увидел. И не услышал — туман глушил и шаги, и скрип окна где-то наверху, и далекий стук копыт по мостовой. Звуки доходили будто через одеяло: вроде есть, но попробуй разбери — рядом или далеко, как бы не в соседнем квартале.

— Вот туда нам. — Я засунул руки в карманы и обернулся к Тойво. — Только потише иди — мало ли чего.

Сперва из тумана показались бочки у стены. Наверняка пустые, из-под крупы или муки — целые на ночь вот так не оставят. Потом разглядел вывеску над дверью бакалейной лавки, и уже после — полосатого котяру.

Он сидел на ближайшей бочке и смотрел. Не как уличный кот смотрит — те обычно косятся, готовые дать деру, или тянутся мордой, если почуяли угощение. А этот глядел прямо, не мигая. И на мгновение показалось, что морда у него была человеческая. Ну, то есть, лицо — старое, сморщенное, с глазами-щелочками.

Я шагнул вперед, и наваждение рассеялось. Обычный кот — большущий, серый в полоску, худой и уши торчком. Только взгляд остался тот же. Не звериный, а оценивающий, как у дворника на чужака: ты кто, зачем пришел и не пора ли тебе отсюда.

Понятно. В прошлый раз я еще бы мог, пожалуй, перепутать, но теперь узнал сразу.

Когда мы приблизились, домовой соскочил вниз. Но не драпанул прочь, как я ожидал, а просто обошел бочку и не торопясь забрался за решетку подвального окошка. Только хвост наружу торчал — а потом и его спрятал.

— Угостить надо, — тихо сказал Тойво. — Боится.

Я обернулся. Он уже залез огромной ручищей под армяк, вытащил конфету — леденец в бумажке — зачем-то протянул мне. Я не стал спорить — усмехнулся, взял и, присев на корточки, положил угощение на доски перед решеткой.

В полумраке сверкнули два зеленых огонька, а потом между прутьями показалась лапа. Крупная, с пальцами не очень-то похожими на кошачью растопырку. Когти цапнули за обертку, и конфета исчезла.

Вместе с домовым — будто никого там и не было.

— На здоровье, — вздохнул я.

И, поднявшись, направился к двери.

На ней висела табличка — слегка промокший от тумана кусок картонки, на котором то ли углем, то ли толстым карандашом было нацарапано «Закрыто по случаю болезни». Я даже усмехнулся — так оно оказалось кстати, хоть хозяйка наверняка и не подразумевала никаких намеков на состояние своего чада.

Открывать лавку она сегодня явно не собиралась, и я даже успел подумать, что приставленный Полоцким шиш перепутал дома, но потом разглядел между ставнями на окнах тусклый свет. Кто-то внутри все же был.

— Давай-ка к коляске. Обожди пока. — Я повернулся к Тойво. — Незачем госпожу купчиху пугать раньше времени — а ты у нас мужчина видный.

Я толкнул дверь — не заперто, даже не на щеколде. Над притолокой звякнул колокольчик, и в нос тут же ударил запах чая. Крепкий, но не слишком, будто его лишь хранили здесь в мешках или коробках, а не торговали на вес.

Впрочем, так оно наверняка и было — последние день-два, если не больше. Полки вдоль стен стояли полупустые, весы зачем-то спустили с прилавка на пол, а счеты уже успели покрыться пылью и сиротливо поблескивали костяшками в свете керосиновой лампы. Которая горела едва ли вполсилы — явно не для покупателей, а для самой хозяйки.

Когда она обернулась на колокольчик, я не сразу узнал лицо. На карточке в доме за Черной речкой Голованова выглядела на тридцать с небольшим, а сейчас, пожалуй, на вид годилась мне в матери. Будто с дня, когда в ателье сделали снимок, прошло не положенные пять-шесть лет, а как бы не втрое больше.

Когда-то полное лицо похудело и осунулось, под глазами залегли тени, а от красоты, которая однажды пленила, хоть и не ненадолго, сиятельного князя Долгорукова, остались лишь воспоминания.

— Нынче не торгуем, сударь. — Голованова даже не подняла глаз. — Приходите завтра.

— А я не за сахаром к вам, Марья Васильевна.

По имени ее здесь наверняка называли многие. И приказчики, и покупатели — из тех, кто заглядывал не раз в месяц. И какая-нибудь местная голытьба, охочая до милостыни или остатков товара, который не годится на продажу. Но, видимо, я не походил ни на кого из них, и стоило мне подойти поближе к свету, Голованова занервничала. Дернулась, отступила на шаг — и тут же, опомнившись, вернулась и смахнула с прилавка какую-то бумагу. И даже покосилась в дальний угол, где наверняка в полумраке пряталась еще одна дверь.

— Лучше не надо. — Я усмехнулся и покачал головой. — Полагаю, бегаю я куда лучше вас.

После таких слов хозяйка насторожилась еще больше. И принялась меня разглядывать. Впрочем, недолго — шинель и сюртук Полоцкого, хоть и сидели не лучшим образом, оставляли воображению совсем немного простора.

Служивого человека видно сразу.

— По какому вопросу, ваше благородие? — осторожно поинтересовалась Голованова.

— Да мне бы поговорить, Марья Васильевна. — Я шагнул вперед и облокотился на прилавок. — Найдете минутку?

На мгновение показалось, что хозяйка сейчас выставит меня вон — точнее, попытается выставить. Или хотя бы потребует документ. Но нет, не потребовала — видимо, портить настроение государеву человеку ей хотелось еще меньше, чем от него избавиться.

— Да куда ж я денусь, — вздохнула она. — А зовут-то вас как?

— Булатов, Петр Алексеевич. Сыскная полиция.

На слове «полиция» Голованова побледнела. Пальцы, которыми она зачем-то цеплялась за счеты, дрогнули, и костяшка щелкнула на всю лавку.

— У меня, ваше благородие, с бумагами полный порядок. И товар весь хороший, никто не жаловался!

— Торговыми делами акцизные чины занимаются, Марья Васильевна, — улыбнулся я. — Вам ли не знать.

В лавке воцарилась тишина. Я не торопил — в таких случаях молчание работает куда лучше любых вопросов. Голованова чуть ли не минуту сверлила меня взглядом, но потом все же сдалась. Опустила плечи, выдохнула — и едва слышно спросила:

— Вы… Виктора ищете, ваше благородие?

— Именно так, — кивнул я. — В училище, как выяснилось, его нет уже несколько дней. Как и в доме на Черной речке. Могу я полюбопытствовать — куда подевался ваш сын?

— Как это — нет в училище? Почему?

Актриса из Головановой была так себе — удивление вышло совсем неубедительно.

— Полагаю, потому, что вы лично забрали его из пансиона еще в среду. — Я пожал плечами. — Во всяком случае, мне именно так и сообщили.

— Я не знаю, где сейчас Виктор. Ему уже почти двадцать лет. Полагаю, вы в этом возрасте тоже не всегда сообщали матери, куда отправляетесь.

А вот это было, пожалуй, неплохо. Недостаток одних талантов госпожа купчиха с лихвой восполняла другими. Соображала быстро, и в руках себя держать умела — сразу видно, за прилавком с младых ногтей. И выдавала ее разве что дрожь в пальцах, которую не всякий бы заметил.

Вот только я и есть — не всякий.

— С этим сложно поспорить. Юношам порой свойственно развлекаться так, что матерям лучше не знать. Вино, женщины, карты… Может, даже дуэли — случается всякое. — Я облокотился на прилавок и подался вперед. — Но вы же понимаете, что сыскную полицию едва ли заинтересовала бы такая ерунда.

— Он ничего не делал!

На этот раз нервы сдали. Может, и не окончательно, но даже в тусклом свете керосиновой лампы я заметил в глазах Головановой влажный блеск.

— А с чего вы взяли, что я намерен обвинить Виктора хоть в чем-то?.. Впрочем, не уверен, что вам следует знать подробности. — Я махнул рукой. — В конце концов, как вы верно заметили — он уже взрослый. И сам ответит на все вопросы. Но для этого мне нужно с ним встретиться. И чем скорее, тем лучше.

— Оставьте записку. — Голованова попыталась изобразить безразличие, но голос предал — задрожал вслед за пальцами. Я… я непременно передам, что вы заходили.

— Увы, у меня нет времени дожидаться, пока ваш сын соизволит со мной связаться. И, что куда хуже, времени нет и у Виктора. Его ищут.

В сущности, я даже не соврал — просто не сказал правду целиком. Ведь тогда пришлось бы, пожалуй, объяснять куда больше, чем несчастная мать уже слышала от Лушки.

— Кто ищет? Мой сын — хороший мальчик. Он за всю жизнь не сделал ничего дурного!

Последние рубежи обороны рухнули, и Голованова заплакала. Всхлипнула, вытерла нос кончиками пальцев, будто бы невзначай — но остановиться уже не смогла. Понимала, что сдает себя с потрохами — и от этого переживала еще сильнее. Через несколько мгновений слезы уже катились градом.

— Предложил бы вам платок, Марья Васильевна. Но его, как назло, не имеется.

Грубовато вышло. И некрасиво. Плач на допросах я наблюдал не раз и не два, и особого сочувствия к родне душегубов никогда не испытывал — но тут другое. Мать искренне верила, что ее сын болен. А о том, что его болезнь отправила на тот свет четырех человек, если не больше — могла и не знать.

Догадывалась, пожалуй. Но знать — не знала.

— Отчасти я склонен вам верить, Марья Васильевна, — вздохнул я. — Так уж вышло, что мне пришлось осмотреть комнату вашего сына — и она совсем не похожа на место, где живет преступник.

— Вы… что⁈

— Вломился в ваш дом на Черной речке по долгу службы. За что, конечно же, приношу свои извинения.

Я на всякий случай чуть выждал. Но нет — нападать Голованова не стала, хоть и имела на то полное право. Видимо, уже не осталось сил.

— Полагаю, вы уже понимаете, насколько все серьезно, — продолжил я. — И все же считаю своим долгом предупредить: те люди, что ищут Виктора, едва ли будут так же обходительны, как я.

— Кто? Кто его ищет⁈

— Те, кого интересует не сам Виктор, а его болезнь.

И снова — точно в цель. Голованова уже даже не пыталась изображать неведение.

— Он… он просто нездоров, ваше благородие! Ничего такого, — пролепетала она. — В этом возрасте мальчишки часто болеют.

— Увы, Марья Васильевна. Беда не в том, что ваш сын болен. А как раз в том, что он здоров как бык. — Я поднял голову и прищурился. — Или мне следовало сказать — как волк?

На этот раз молчание затянулось так, что я даже успел подумать, что Голованова и вовсе лишилась дара речи. Она будто постарела разом еще лет на десять — сгорбилась, закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос. Всего одного слова оказалось достаточно.

— Ну же, Марья Васильевна, возьмите себя в руки. — Я осторожно коснулся подрагивающего плеча. — Не все можно исправить, однако еще не поздно…

— Нет! — Голованова отпрянула, будто я тронул ее не пальцами, а каленым железом. — Нет, ваше благородие.

Она подобралась, вытерла с лица слезы — рукавом, безо всякого изящества — и подняла взгляд. Расправила плечи и на мгновение будто даже стала чуточку выше, а в покрасневших от рыданий глазах вдруг вспыхнула такая решимость, что впору было испугаться.

За четыре с лишним года в сыске я повидал всякое — и, пожалуй, нисколько не удивился бы, вздумай сейчас Голованова схватиться за дамский пистолетик, спрятанный где-нибудь под прилавком. Или проломить мне голову счетами.

Мать, готовая сражаться за ребенка, едва ли сильнее волколака — но уж точно куда страшнее.

— Вижу, вы человек порядочный. И надеюсь, что Господь наделил вас не только умом, но и сердцем. — Голованова накрыла мою руку мокрыми от слез ладонями. — Одно ваше слово — и все решится иначе!

— Только не говорите, что собираетесь предложить мне деньги, — поморщился я. — Это не сработает.

— Вас мне сам бог послал, Петр Алексеевич. — Голованова будто вовсе не услышала, что я сказал. — Вы ведь сыщик? Молю вас, найдите… одного человека. У моей семьи есть покровитель, очень высокий!

— Знаете, сколько раз я уже это слышал?

Я осторожно попытался высвободить руку, но не вышло — Голованова вцепилась в нее, будто клещами.

— Князь Долгоруков, Александр Владимирович! — выдохнула она мне в лицо. — Уверена, вам не составит труда свести нас с ним.

Я едва сдержал усмешку. Лушка еще две недели назад советовала Головановой найти отца. И та, похоже, знала, кого искать — за двадцать лет не забыла блестящего молодого офицера. В отличие от его сиятельства, у которого таких скоротечных романов наверняка случались десятки, если не больше.

Тогда Голованова промолчала. Решила, видимо, что наследник древнего княжеского рода не признает ребенка и уж тем более не станет связывать себя браком с женщиной из купеческого сословия. А может, просто гордость взяла свое — и брала все эти годы, даже когда сын заболел странной болезнью. Мать надеялась на врачей, на молитвы, на травы.

Но сейчас, когда на пороге появился полицейский сыскарь — готова была ухватиться за соломинку.

— Я готова заплатить. — продолжила она. Уже куда спокойнее — видимо, оттого, что разговор стремительно сворачивал в привычное торговому человеку русло. — Вы получите больше своего жалованья за год. Не думайте, что я желаю вас купить, но если уж вас и правда так заботит судьба Виктора — помогите! Князь не забудет услуги, которую вы окажете…

— Его побочному сыну? — усмехнулся я. — Не удивляйтесь, Марья Васильевна. Мне известно куда больше, чем вы можете себе представить.

— Тогда вы достаточно умны, чтобы сообразить, как следует поступить. — Голованова наконец отпустила мою руку. — Найдите князя — сегодня же. Молю вас!

В лавке снова воцарилась тишина. Такая густая, что я услышал шаги на улице. Прямо за стеной лавки кто-то неторопливо громыхал по тротуару подошвами сапог. Несколько человек шагали вразнобой.

Или… не совсем человек?

Я сунул руку в карман сюртука и достал хронометр. И он тут же задергался на ладони, как припадочный — так, что сам раскрылся, и римские цифры заблестели в тусклом свете керосинки золотистыми искрами.

— Увы, Марья Васильевна. Искать никого не нужно. — Я захлопнул крышку — щелчок разнесся по лавке, как выстрел. — Князь нашел нас сам.

— Господи, что это у вас за штука?.. — Голованова проводила взглядом исчезнувший в моем кармане хронометр. — И что все это зна?..

— Уже неважно. Но молю вас — тише!

Я метнулся к двери и задвинул засов. На мое счастье, он даже не скрипнул — за лавкой следили не хуже, чем за домом на Черной речке. Голованова так и стояла за прилавком с приоткрытым ртом. Мгновение назад она сражалась за судьбу сына и наверняка думала, что страшнее беды быть не может.

А теперь беда повстречала в двери. В самом что ни на есть прямом смысле — крепким мужицким кулаком, от которого по лавке прокатился грохот, а жестяные банки с кофе, чаем и прочими товарами дружно подпрыгнули на полках.

— Марья Васильевна. — Я шагнул обратно к прилавку, на ходу проверяя «кольт» под шинелью. — Я непременно все объясню, но сейчас вы должны мне верить.

На раздумья уже не осталось ни единой секунды, и в голове, как обычно и бывает в таких случаях, вдруг сделалось пусто и ясно. Не думать — действовать: выбраться из лавки, вывести хозяйку, удрать подальше — и только тогда уже говорить.

Наверное, оттого мои слова прозвучали не предложением, а как приказ, сопротивляться которому Голованова не смогла. Она чуть запоздало кивнула и зачем-то приложила палец ко рту — хотя уж кто-кто, а я шуметь точно не собирался.

— Задняя дверь — куда выходит? — спросил я одними губами.

— Во двор. Там крыльцо…

— Идемте. Сейчас же!

Голованова дернулась к прилавку — за саквояжем. Я перехватил ее руку и потянул к себе.

— Бросьте! — Я достал из кобуры «кольт». — Уверен, этим господам не до ваших пожитков.

Последние мои слова утонули в грохоте. То ли мы все же говорили слишком громко, то ли господам волколакам просто надоело ждать. И они навалилась с таким рвением, что, судя по звукам, ломали не только дверь, но и половину стены в придачу.

Керосинка осталась на прилавке, и через подсобку мы шли почти вслепую. Полки нависали со всех сторон, нос забивало так, будто кто-то нарочно рассыпал муку и пыль от крупы, и я лишь чудом сумел обойти ящики на полу, не свернув что-нибудь.

До выхода на улицу оставалось всего ничего, когда позади зашумело. Кто-то мчался из лавки в подсобку. В проеме мелькнула широкая тень — и дверь вдруг захлопнулась ей навстречу. Сама, и с такой силой, что волколак не успел отскочить. Раздался грохот, хруст, а за ним — забористая ругань разом на несколько голосов. Кто-то схлопотал по носу и, похоже, еще и рухнул под ноги товарищам.

На мгновение показалось, что у самого пола в темноте блеснули два зеленых огонька — но рука уже нащупала засов, так что думать о причине неожиданного везения было некогда.

Я толкнул дверь плечом и вывалился наружу. Серый свет после темноты показался чуть ли не полуденным, хотя на дворе стоял все тот же туман — густой и мокрый. В него-то мы и скатились с деревянного крыльца в три ступени, и Голованову пришлось тащить за руку — она не упиралась, но и сама не шла, будто ноги сделались ватными.

Двор за лавкой оказался тесным, будто карцер — стены, темные окна, бельевые веревки над головой и поленница слева, сложенная так давно, что нижние чурбаки уже вросли в грязь.

Тупик… Нет не тупик! — вон калитка в дощатом заборе, за ней соседний двор, а там арка обратно на Лиговскую. Я никогда здесь не бывал, но отчего-то знал это так же твердо, как знал дорогу от Казначейской до Гороховой. Ноги вели сами, а мне оставалось только шагать.

Мы были уже у калитки, когда за спиной хлопнуло и затрещало. Кто-то вылетел из подсобки на крыльцо и тут же провалился — ступень хрустнула, переломилась посередине, и грузное тело с воплями устремилось вниз, хватаясь за ушибленную ногу.

Уж не знаю, чем волколаки успели насолить этому домовому — свой леденец он отработал с лихвой.

Калитка оказалась заперта с той стороны. Я без раздумий ударил плечом, и засов с лязгом вылетел вместе с петлей, а доски треснули так, будто были толщиной в спичку — и откуда только сила взялась?

— Поднажмите, Марья Васильевна!

Я перешел на бег, и подворотня встретила нас кирпичным эхом — тесная, узкая, шагов пять от стены до стены. Позади затопали уже совсем близко. Я прижал Голованову к стене за собой, развернулся и выхватил «кольт». В проеме показался силуэт, и грохот ударил по ушам. Может, калибром игрушка Игната Карловича была и поскромнее «смита», голос у нее оказался вполне взрослый. И пуля тоже — волколак сложился пополам и, выругавшись, рухнул. Но за ним в подворотню уже шагнул второй, третий…

Ждать было некогда. Я снова схватил Голованову за руку и потащил к выходу — серому прямоугольнику, в котором маячила улица.

Чутье не подвело — вышли мы как раз в нужное место. Коляска стояла у тротуара в десяти шагах справа, и Тойво уже бежал навстречу. Услышал выстрел в арке, сообразил — и помчался выручать.

— Давай назад! — скомандовал я, не сбавляя шага. — И поехали отсюда. Много их — не отобьемся!

Когда надо, Тойво соображал весьма проворно — а двигался и того быстрее. Голованову он подхватил одной рукой и забросил на сиденье, как мешок с мукой — она только ахнула. Потом взлетел на козлы в один прыжок, и я едва успел ступить на подножку, как каурая рванула сама, не дожидаясь ни кнута, ни команды — да так, что перед коляски подпрыгнул.

Но разгонялась она тяжело. Двое людей все-таки, и сам кучер — пожалуй, один как мы с Головановой весом, если не больше. И бедная лошадь тянула так натужно, будто за нами волокли якорь. Я вцепился свободной рукой в борт и оглянулся, снова поднимая «кольт».

Позади бежали. Три фигуры или четыре — а может и все десять, в тумане не разобрать. И двигались они так, как обычные люди двигаться не должны: размашисто, широко, не сбиваясь с шага, и расстояние между нами таяло с каждым мгновеньем. «Кольт» дважды ударил отдачей в локоть — первая пуля высекла крошку из стены, однако после второй один из волколаков споткнулся и отстал.

Я даже не сразу сообразил, что творится, когда в вершке от моего локтя вдруг брызнула щепа — так глухо в тумане хлопнул ответный выстрел. Когти когтями, однако и человеческими изобретениями господа волколаки, очевидно, не гнушались. Хорошо хоть стрелять как положено не научились.

Да и непросто — попробуй попади на бегу, пусть даже и по целой коляске.

— Пожалуйте сюда, сударыня. — Я кое-как перевалился через борт, без особых церемоний схватил Голованову за ворот платья и затолкал вниз, между сиденьями. — И ради бога не высовывайтесь — стреляют.

К счастью, противиться она не стала. Да и в целом вела себя на удивление прилично — не кричала, не вырывалась. И даже если и надумала упасть в обморок от пережитых в столь короткое время приключений — благоразумно решила с этим обождать.

— Давай на Свечной! — Я завалился на сиденье боком и вывернул шею, высматривая мелькавшие в тумане дома. — Направо, сейчас же!

Тойво рванул вожжи, и коляску занесло так, что колесо ударило в чугунную тумбу на углу, а Голованову швырнуло к борту. Переулок был куда уже Лиговской — дома обступали с двух сторон, и туман здесь стоял гуще. Так что дальше десяти саженей я не видел ничего. Зато каурая наконец набрала ход, и копыта застучали дробью.

Крики и грохот сапог позади сначала стали тише, а потом и вовсе будто исчезли. Я даже высунулся наружу. Осторожно, не спеша, сначала «кольт», потом голова, чтобы не поймать пулю. Но обошлось — за коляской уже никого не было, и только мокрые стены домов тянулись прочь, все быстрее и быстрее.

И я даже успел подумать, что погоня закончилась, а несколько распиленных крест-накрест пуль из серебра оказались достаточно убедительным аргументом, чтобы блохастая гвардия Долгорукова вспомнила о каких-нибудь неотложных делах у себя на Петербургской стороне.

Не вспомнила. Где-то на соседней улице раздался протяжный хриплый вой, и из тумана позади снова выплыли силуэты. Уже не человеческие — низкие и вытянутые, неправильные. Они не бежали, а стелились над мостовой, и в серой мути казалось, будто сама улица порождает их из ничего.

В тумане исчезли люди. А вышли из него… Вот они самые и вышли — зубастые, злобные и распоясавшиеся в край — раз уж посмели прямо по городу бежать в зверином виде, а не как положено порядочным гражданам, хоть и особым.

Полдюжины четырехлапых теней, и каждая размером как бы не с теленка. Не считая тех, что наверняка уже стягивались с соседних улиц на звон подков по мостовой — и бежали они, надо заметить, куда быстрее лошади.

— Влево! — Я махнул «кольтом». — Давай сюда, через дворы на Разъезжую!

Откуда я знал, что арка выведет на ту сторону квартала — бог весть. Но знал, как знал про калитку во дворе: нутром, чем-то таким, чему названия у меня пока не нашлось — да и искать, пожалуй, не хотелось.

Тойво послушно бросил коляску в подворотню, и стены сомкнулись так, что до ближайшей я мог бы дотянуться рукой. На наше счастье, волкам тут тоже было тесно. Стаей не развернешься, и они ломанулись кучей, толкаясь и мешая друг другу. Один метнулся откуда-то сбоку, наперерез — видимо, пробрался из соседнего двора. Оскаленная морда с рычанием высунулась над бортом, и я выстрелил почти в упор.

Попал наверняка — тут и слепой не промажет. Волк отлетел и покатился по мостовой, загребая лапами мокрую солому.

Еще один патрон ушел. До этого два, и первый — в арке, когда удирали еще на ногах. Итого четыре, пара остались в барабане не стреляных. Я считал не задумываясь, и математика выходила прискорбная. По карманам добра от Игната Карловича лежало еще порядочно, однако даже американское чудо с откидным барабаном заряжать — целое дело. Быстро не управишься, а сунется в коляску еще такая морда, только на кинжал с серебром и надеяться.

А если две сунутся — уже и он не поможет.

— Гони! — рявкнул я, выцеливая мелькавшие в тумане тени. — Что хочешь делай, только быстрее давай!

И Тойво дал. Уж не знаю как, но подворотня выпустила нас раньше, чем я успел выстрелить, коляска вылетела на широкую улицу, и каурая наконец дала настоящего галопа. По ровному булыжнику, по прямой — как бы не вдвое быстрее, чем мчала прежде.

Даже туман будто чуть разошелся, и впереди забрезжил просвет. Набережная, чугунная ограда, каменные громадины башенок по сторонам от дороги. И деревья на том берегу.

Фонтанка.

Мост загрохотал под копытами. Доски настила тянулись вдоль — старые, разъезженные, и каждая отдавалась гулом под колесами, будто коляска ехала по рельсам. Каурая уже хрипела, пена летела с удил клочьями, но Тойво даже сейчас не хлестал — просто держал вожжи, не давая лошади сбиться с прямой.

И тут ударило солнце.

Пробилось, разом выпрыгнуло над крышами, будто кто-то отдернул занавеску, и по воде рассыпалось такой слепящей рябью, что я не выдержал и зажмурился. Гранит набережной, чугун решеток, даже мостовая на площади вперед — все вспыхнуло, засветилось, и туман, державший нас все утро, вдруг сделался тонким и прозрачным, как папиросная бумага.

Я обернулся.

Волки остановились на той стороне. На мост не ступили — замерли у самого въезда, раздувая бока после долгого бега. Из пастей с хрипом вырывался пар, и все шесть пар желтых глаз провожали нас с холодной, нечеловеческой злобой.

Но провожали туда, куда сами волколаки сунуться не посмели.

В полусотне шагов справа на набережной — там, где туман еще держался над водой — прямо у ограды застыла темная фигура. Небольшая, даже приземистая, пожалуй, но то ли из-за поднятого воротника, то ли из-за того, как причудливо лежали тени домов у реки, на мгновение показалось — силуэт вытянулся так, что макушкой почти сравнялся с подоконниками на втором этаже, а за спиной его будто раскрылись огромные черные крылья.

Лица я увидеть не мог, дымка размывала даже очертания, но я узнал его еще прежде, чем разглядел. Сам воздух вокруг скончавшегося почти десять лет назад барона был другой и словно чуть сгущался, прихватывая остатки белесых клочьев. Я моргнул — и наваждение исчезло, а вместе с ним и сама фигура. Видимо, его благородию нисколько не хотелось оставаться там, куда доставали яркие лучи.

Старая немецкая книжка не соврала — солнце ночным созданиям было не по нраву.

Но даже мелькнувшего у ограды темного силуэта оказалось достаточно, чтобы остановить стаю, уже готовую кинуться и разорвать нас на части. Волки развернулись назад, к Разъезжей, и через несколько мгновений туман на том берегу поглотил их без следа.

Тойво натянул вожжи, и каурая перешла на шаг.

А Голованова все так же сидела внизу между сиденьями и, кажется, даже не дышала. Белая, как мел, с мокрыми щеками — но уже не от слез, а от тумана, сквозь который мы удирали от стаи волколаков.

Где-то далеко ударил колокол. Суббота, утро — город, который только что казался декорацией к жутковатому святочному представлению, возвращался к нормальному виду, и по набережной уже шагали невыспавшиеся прохожие, которым не было никакого дела до коляски с взмыленной лошадью.

— Господи, спаси и сохрани… — Голованова перекрестилась и поднесла пальцы к губам. — Кто это такие, ваше благородие? Кто это был?

— К чему этот вопрос, Марья Васильевна? — Я устало опустился на сиденье — сил уже не было даже на то, чтобы помочь ей сесть как следует. — Вы и так знаете.

— Они… Эти чудовища хотят забрать Виктора?

Кажется, она наконец поняла, что означает слово, которое чуть ли не полгода старательно пряталось за «болезнью». В конце концов, одно дело найти человека, пусть даже собственного сына, в грязных лохмотьях, перепачканных чужой кровью, и совсем другое — своими глазами видеть, как человек опускается на четвереньки и отращивает огромную зубастую морду.

— Да. И заберут, если мы им не помешаем. Я должен добраться до него первым.

— Но если так… Мой сын… — Голованова подняла на меня глаза, и во взгляде ее не было уже ни слез, ни мольбы — только страх человека, у которого больше ничего другого не осталось. — Что его ждет? Суд? Каторга?

Значит, знала все-таки… Или сообразила по дороге — когда воочию увидела, во что превратилось ее чадо.

— Знаю, едва ли мать захочет для единственного сына такой судьбы, но иного пути нет. — Я покачал головой. — Двадцать лет каторги… Может быть, десять. Это немало, но Виктор молод. И куда крепче обычного человека.

— Двадцать лет… — эхом повторила Голованова. — Больше, чем ему сейчас.

— Не так уж и много. Едва ли это вас утешит, — Я мрачно усмехнулся, — но у меня есть все основания полагать, что такие, как Виктор, живут подольше нас с вами.

На этот раз молчание затянулось. Голованова ухватила меня за руку, кое-как поднялась и уселась напротив. Зачем-то поправила одежду — и только потом заговорила снова.

— Но я могу больше его никогда не увидеть.

— Будь это обычное дело, я бы с вами согласился. — Я на мгновение задумался. — Но Виктор — сын князя, пусть и побочный. Если род Долгоруковых признает наследника — полагаю, вопрос будет решать сам государь — лично. Едва ли его величество подпишет полное помилование, однако…

— С чего вы все это взяли, Петр Алексеевич? Откуда вам знать?

В голосе Головановой вдруг прорезались нотки, от которых я, пожалуй, уже успел отвыкнуть. Всего несколько минут назад, когда в дверь лавки постучали, она готова была довериться мне полностью — а теперь разве что не требовала гарантий, что ее чадо не проведет ближайшие пару десятков лет в кандалах.

— Это я знать не могу. Но точно знаю, что если мы доберемся до Виктора раньше, его ждет справедливый суд. А если нет… Мальчика, которого вы растили двадцать лет, не станет. Его сделают зверем. — Я указал стволом «кольта» назад — туда, где за рекой таяли последние клочья тумана. — Таким же, как отец. Да, он останется на свободе. Может, на год или на два. Может, больше. Но однажды я все же отыщу его. — Я посмотрел Головановой прямо в глаза. — И для кого-то из нас этой встречей, пожалуй, все и закончится.

Последние слова я произнес чуть не вдвое тише. Но Голованова все равно съежилась на сиденье, будто разом сделавшись вдвое меньше. Испугалась. Меня — немногим меньше, чем зубастых тварей, которые только что следовали за нами по пятам.

А может, чего-то другого. Той участи, что для порядочного юноши купеческого сословия, пожалуй, пострашнее и каторги, и серебряной пули в сердце.

— Хорошо. Хорошо, Петр Алексеевич. — Она со вздохом опустила голову. — Я отведу вас к Виктору. Но знайте — теперь его судьба в ваших руках, и только в ваших.

— Вот сюда, ваше благородие.

Голованова указала рукой, и коляска свернула за ворота и покатилась вдоль длинного кирпичного забора. Неторопливо, даже чересчур медленно, пожалуй, но я не подгонял — лихой езды нам всем на сегодня определенно уже хватило. Сюда мы добирались уже без спешки, однако бока каурой до сих пор ходили ходуном. Загнали — еще чуть-чуть, и упала бы прямо в оглоблях.

За Обводным было тихо. И пусто, как обычно на окраине в субботнее утро — ни души, только склады, заборы, рыжая глина под колесами и бестолково-яркое солнце, бьющее прямо в лицо. Полчаса назад туман стоял стеной, а тут небо распахнулось, будто ничего и не было. Ни погони, ни выстрелов, ни волчьих теней в серой дымке за коляской.

— Приехали, полагаю?

Здание стояло чуть в стороне от остальных — кирпичный амбар с просевшей крышей. Ни соседей, ни забора. Только прошлогодний бурьян по стенам да лужа перед воротами. Место, о котором забыли, и забыли давно.

В самый раз для волчьего логова.

Я кивнул Тойво. Он слез с козел, хватаясь за борт обеими руками, и помог выбраться Головановой. Я кое-как спустился сам. Хоть, надо сказать, и не без труда — после суток с лишним без сна ноги еле держали.

— Ключ у вас, надеюсь, при себе, Марья Васильевна?

— Здесь уже давно нет ничего ценного. — Голованова обернулась на ходу, шагая к воротам. — И не стану же я запирать собственного сына.

Ну да, действительно. Запирать надо было раньше.

— Что ж, — за спиной раздался знакомый голос, — я гляжу — ты меня опередил. Шустро, Петр Алексеевич.

Я обернулся — и не сразу понял, на кого смотрю. Видимо, успел уже привыкнуть к обычному серьезному облику, который его высокородие каким-то чудом сохранял даже после драки. Сюртук, фуражка, трость, шинель — все как положено.

Теперь же передо мной стоял голый мужик в тряпке на бедрах — наверняка стащил по пути чью-то простыню. Босой, с ногами по колено в грязи и глине — и хоть бы поежился. Грела Полоцкого то ли волчья кровь, то ли шерсть. Самая натуральная: все его тело ниже шеи было покрыто густым волосом. Где-то поседевшим, как на голове, а где-то просто серым.

Плечи, здоровенные ручищи. Не как у грузчика, конечно, но теперь его высокородие и правда имел вид человека… ладно, не совсем человека, способного намять бока двум молодым волколакам, не запыхавшись. Будто из чиновника генеральского разряда вытащили совсем другого господина — того, что когда-то махал кирасирским палашом или шел в штыки с фузеей прошлого века.

— Сергей Иванович, — Я чуть склонил голову, — вы уж простите великодушно, но встреть я вас в таком виде на улице — непременно задержал бы за бродяжничество.

Полоцкий не ответил — только приподнял бровь, хмыкнул едва слышно и шагнул к воротам.

Голованова проводила его взглядом, потом снова обернулась ко мне, но спрашивать не стала. Да и с чего бы? За одно только сегодняшнее утро она определенно повидала куда более странные вещи, чем статский советник государевой Канцелярии, лишившийся штанов.

— Идемте, Марья Васильевна, — сказал я. — Пора.

Полоцкий приоткрыл ворота, и нас встретили полумрак и пустая гулкая тишина — товаров здесь, видимо, не держали уже какой год. Солнечные лучи лезли через грязные окна под потолком, рисовали на полу косые полосы, и в них лениво плавали пылинки. Света определенно не хватало, но я все же разглядел в дальнем углу лежанку из тряпья на сложенных досках, потухшую керосинку, кружку и недоеденную корку хлеба.

Даже нормального одеяла тут не имелось — из дома явно собирались в спешке.

— Витенька! — негромко позвала Голованова, оглядываясь. — Это я. Выходи, не бойся.

Он шагнул навстречу, когда мы дошли до середины склада.

Мальчишка?.. Да нет, тут не юнец даже — молодой мужчина, я и то ростом пониже буду. В грязной рубахе, с проступившей бурой коркой на ткани под грудью. Две пули, из них одна моя — рана, от которой обычный человек лежал бы пластом, если вообще дожил хотя бы до утра.

А этот шел. И только чуть морщился, когда наступал на правую ногу.

Лицо — как на фотографии, только постарше, ясное дело. Годы изменили мальчишеские черты, однако сходства с родителем, пожалуй, только добавили. На мгновение показалось даже, что в полумраке перед нами стоит сам князь Долгоруков — только помолодевший примерно вдвое.

Голованова подошла, и он шагнул ей навстречу. Обнял — осторожно, одной рукой, будто боялся сломать. Я двинулся было к ним, однако Полоцкий вдруг тронул меня за плечо. Легко, но так, что ноги сами остановились.

— Погоди, Петр Алексеевич, — сказал он — тихо, одними губами. — Не спеши.

И правда, спешить нам, пожалуй, было уже некуда. Тойво заглянул в дверной проем, приблизился, осторожно ступая — и стащил картуз. А потом вдруг захлюпал носом и отвернулся, утираясь рукавом.

— Какая трогательная сцена. Право же, я будто в театре.

Голос прилетел сзади — негромкий, но в пустом складе разнесся так, что эхо подхватило.

Долгоруков стоял в проеме ворот. И когда только успел раскрыть во всю ширь? Впрочем, не сам постарался, конечно — свита. Дюжина плечистых мужиков в одежде, а за ними на улице еще: кто в тряпках, как Полоцкий, кто и вовсе голый — видимо, прямо от Разъезжей за нами сюда, только окольными путями.

Стая. Может, и не весь волчий род целиком, но нами отобедать, пожалуй, хватит.

Позавтракать то есть — еще девяти утра нет.

Виктор осторожно шагнул вперед, но Голованова вцепилась в его руку и потянула за спину, закрывая собой. Разглядывать свое чадо это Долгорукову, впрочем, не мешало нисколько — рост парню достался отцовский.

— Доброе утро, князь. — Полоцкий изобразил поклон. Весьма учтивый, надо сказать — однако при отсутствии штанов это смотрелось скорее издевательством. — Даже не буду спрашивать, зачем вы здесь.

— В таком случае, возьму на себя смелость объяснить, что нам сейчас следует сделать, чтобы… Впрочем, к чему угрозы? Мы ведь все здесь разумные… люди. — Перед последним словом Долгоруков чуть помедлил, но все-таки произнес. — Я увезу Виктора. Вы, Сергей Иванович, подтвердите, что вышла ошибка, и настоящий убийца найден и наказан. И все закончится — здесь же.

— Думаете, в это кто-то поверит? — усмехнулся Полоцкий. — Вампиры…

— Уверяю, это в их же интересах. Будь нужна бойня, кровососы устроили бы ее и без всякого повода. — Долгоруков скривился — будто одно только упоминание о старых врагах вызвало у него приступ зубной боли. — Что же касается вас, Петр Алексеевич, — Он повернулся ко мне, — Позвольте поздравить — дело окончено. А человека с вашими талантами ждет блестящая карьера в Канцелярии. И, разумеется, огромная благодарность рода Долгоруковых и от меня лично. А это, поверьте, стоит куда больше, чем вы можете себе представить.

Полоцкий взглянул на меня, поморщился и едва заметно покачал головой. Будто хотел сказать — не вздумай даже. Не ляпни лишнего. А лучше вообще молчи, покуда цел.

Но я, разумеется, молчать не стал.

— Удивительное дело, ваше сиятельство. Меня уже второй раз за сегодня пытаются купить. Видимо, это у вас с Марьей Васильевной семейное.

Штука вышла весьма оскорбительная — уж это я постарался. Глаза князя блеснули желтым, а лицо вдруг дернулось, будто сквозь породистые черты титулованного господина проступила оскаленная звериная морда.

Впрочем, лишь на мгновение. Если сегодня у стаи и намечалась трапеза — время ее пока еще не настало.

— Как бы то ни было — довольно разговоров, судари. Пойдем, сын. — Долгоруков заложил перчатки за борт пальто и неторопливо двинулся вперед. — Полагаю, нам лучше не задерживаться.

Когда я откинул полу шинели и полез за кобурой, волколаки за спиной князя заворчали в один голос и дернулись, наклоняясь вперед, однако с места все же не сдвинулись. То ли из опаски, то ли оттого, что вожак приказал вести себя прилично.

Во всяком случае — до того, как запахнет порохом.

— Еще шаг, ваше сиятельство, — Я щелкнул курком, поднимая «кольт», — и я выстрелю.

— Бога ради, давайте обойдемся без шума. — Долгоруков поморщился и посмотрел на меня, как смотрят на муху, севшую на рукав. — Думаете, меня остановит эта игрушка?

— Откуда мне знать? Но это же не повод не попробовать, ведь так? — Я пожал плечами. — Я все же полагаю — дырка во лбу доставит вам некоторые неудобства.

Справа шевельнулся Тойво. Убрал картуз за пазуху, засучил рукава и шагнул вперед — как всегда молча. Полоцкий чуть помедлил, будто считая в уме что-то, но тоже встал рядом. Без оружия, без трости, без одежды даже — и все же ничуть не менее убедительный.

— Не стоит, ваше сиятельство. — Он покачал головой. — Мои люди уже все знают. И будут здесь с минуты на минуту.

— Может, и так. — Долгоруков без спешки оглядел нашу троицу. — Но я все же готов рискнуть. Причина, сами понимаете, стоящая.

С места он, впрочем, пока не сдвинулся. То ли надеялся еще решить дело словами, то ли не хотел, чтобы я попортил ему шинель. Да и остальные — те, что за воротами — определенно еще не успели забыть, чего стоит в умелых руках шестизарядный револьвер, заряженный серебром.

Тишина. Такая, что даже воздух звенел, как перетянутая струна на гитаре. И в этой тишине вдруг заговорил тот, кого я и вовсе не ожидал услышать.

Да и остальные, пожалуй, тоже — не ожидали.

— Довольно. Слышите — довольно! Полагаю, мне самому следует решить, как поступить.

Виктор шагнул вперед. Хмурый, бледный, тяжело припадая на раненый бок, будто вот-вот упадет — и все-таки удержался. Голованова дернулась за ним, попыталась схватить за рукав — и он осторожно, но твердо убрал ее руку, даже не оглянувшись.

— Если уж на то пошло — я выбираю суд. — Голос звучал устало, но ровно, и нисколько не дрожал. — И готов ответить за то, что сделал. — Виктор взглянул на нас с Полоцким и усмехнулся. — Только потрудитесь рассказать, милостивые судари. Я ничего не помню.

— Нет! — Голованова рванулась вперед. — Молчи! Не слушайте его — бедный мальчик не в себе!

— Хватит, маменька. — Виктор обернулся, и его голос стал мягче — на одно только слово. — Вы уже достаточно меня прятали. Тюрьма, каторга… Даже виселица, пожалуй, будет лучше, чем жить… вот этим.

Виктор поднял руки. Те самые пальцы, что несколько дней назад превратились в когти и едва не выпустили мне кишки на Сенатской площади у памятника императору. Я взглянул на него, потом на Долгорукова — и снова увидел одно лицо.

Копия. Точная, до скул, до линии челюсти. Только князь был зверем, а его сын, даже попробовав крови и отправив на тот свет четверых, все же сумел каким-то чудом остаться человеком. Тем самым, что вырос из мальчишки, который годами до дыр зачитывал романы Жюля Верна.

И чему-то книжки про отважных капитанов его все-таки научили.

— Мать права — ты и верно не в себе, — поморщился Долгоруков. — Впрочем, неважно. Собирайся и пойдем. Нечего тут стоять.

И Виктор пошел. Только не к отцу, а ко мне. Прохромал несколько шагов, пошатнулся, задев плечом, и встал рядом.

— Вы уж извините, ваше благородие, — сказал он тихо. — Но если начнется драка, толку от меня будет немного.

Я кивнул. И оглянулся на Полоцкого. Тот в нашу сторону даже не посмотрел — только и где-то в глубине глаз под усталостью мелькнуло что-то похожее на веселье. Старый вояка за свои годы наверняка повидал кое-что пострашнее пары десятков зубастых душегубов.

И, кажется, уже успел соскучиться по хорошей драке.

— Вы проиграли, князь, — сказал я. — Признайте это наконец. Сами же поставили себя вне закона. Убили людей. Потеряли сына. Неужели вам обязательно нужно терять вообще все? — Я чуть опустил «кольт». — Сдавайтесь — и у вас, пожалуй, еще будет надежда на снисхождение государя.

И в первый раз Долгоруков ответил не сразу. Стая за его спиной притихла, но я видел взгляды. И теперь они были устремлены не на князя, а на Виктора. Наследника, ради которого они нарушили все мыслимые правила, бежали через полгорода в зверином облике, лезли под пули.

И этот наследник только что встал рядом с чужим сыскарем.

— Что ж… как пожелаете, судари, — медленно проговорил Долгоруков. И уже во весь голос рявкнул, повторяя: — Как пожелаете!

Весь господский лоск слетел с него в одно мгновение. Глаза вспыхнули желтым, пальто затрещало по швам — зверь рвался наружу, и на этот раз никто его уже не держал. За спиной князя несколько волколаков тоже подался вперед — но те, что стояли на улице, остались стоять.

— Я заберу мальчишку. А вас никто не найдет! — Голос был не человеческий — глотка уже менялась, превращаясь в пасть. — Даже костей не останется. И никто не узнает.

— Ошибаетесь, ваше сиятельство.

Не знаю как меня вообще услышали сквозь рычание стаи — говорил я не так уж громко. Но, видимо, убедительно. Долгоруков замер. Волколаки, уже готовые отрастить зубы с когтями, застыли сгорбленными фигурами. Даже Полоцкий, кажется, удивился — хотя до этого на его лице читалось разве что желание оторвать кому-нибудь хвост.

— Может, вам и хватит сил нас убить — это не так уж сложно. — Я опустил «кольт». Медленно, чтобы каждый в стае успел увидеть. И поверил, что силой здесь ничего не решишь. — Но уже вечером об этом станет известно всему городу. Конторе, двум другим волчьим родам, чертям на Апрашке, домовым — всем. И вампирам. Им, разумеется, в первую очередь.

Похоже, сработало. Так что оставалось только играть свою роль до конца.

Я усмехнулся, разворачиваясь к самому дальнему углу склада. Туда, где не доставал свет из окон, пыль висела неподвижно, и даже солнце, бившее в грязные стекла, отступало, будто не решаясь коснуться темноты.

— Ведь так, Александр Людвигович?

Вокруг стало так тихо, что я услышал, как в огромной груди Тойво бьется сердце — тяжело, гулко, на весь склад, все быстрее и быстрее с каждым мгновением.

А потом в темноте что-то шевельнулось. Воздух сгустился, как летом в жару, и в нем проступили едва заметные очертания. Не старика в пальто, не человека вообще — чего-то огромного и древнего, занявшего весь угол целиком, от пола до стропил.

Лишь на мгновение. Но этого мгновения хватило.

Желтые глаза Долгорукова потухли. Пальто перестало трещать, лапы, уже готовые выпустить когти из пальцев, снова стали руками. И я почти услышал, как в голове князя жужжат крохотные шестеренки.

Он считал. Лихорадочно, как игрок, который только что увидел на столе карту, которой там быть не могло. Прикидывал цену, и по всему явно выходило, что с таким раскладом она оказывалась уже не просто дорогой, а вовсе невозможной.

Остальные волколаки не утруждали себя подобной работой. Они наверняка все поняли еще раньше — когда Виктор подошел и встал между мной и Полоцким, плечом к плечу.

И Долгорукову осталось только принять исход — потому как изменить он ничего уж не мог.

По нашу душу пришел вожак стаи. Статный господин при власти, полковник гвардии, могучий хищник — а покидал склад побитый пес. Уходил сгорбившись, будто разом прибавив двадцать лет и шаркая ногами так, что пыль поднималась. Его зубастая гвардия потянулась следом, но на расстоянии.

А те кто ждал снаружи, расступались от князя, будто от прокаженного.

— Сергей Иванович, — Я развернулся к Полоцкому — осторожно, чтобы не терять из виду волколаков, — не следует ли нам?..

— Нет, — усмехнулся тот. — Теперь спешить уже некуда.

Ворота остались распахнутыми, и солнце так и светило через проем. Ярко, во всю мощь — и прямо по глазам.

Голованова снова обняла Виктора. Тот осторожно опустил ладони ей на плечи, и они замерли, будто ничего на свете их больше не волновало. Тойво тихо шмыгнул носом, потом посмотрел на меня, на Полоцкого, улыбнулся… И так и остался стоять, комкая картуз в огромных пальцах.

Полоцкий похлопал себя по груди, по бокам — и только потом, видимо, сообразил, что искать папиросы на голом теле затея безнадежная.

— Круто вышло, Петр Алексеевич, — сказал он едва слышно. — Круто, ничего не скажешь.

Где-то за Обводным протяжно пел колокол — звонили к обедне.

— Я только вот чего не пойму, — Полоцкий поправил краденую простыню на поясе. — Откуда ты знал, что барон уже здесь? Я его и то не почуял.

Вот тут-то я и не выдержал. И расхохотался — по-настоящему, в голос. Так громко, что по складу пошло эхо, а Тойво принялся озираться, забеспокоившись. Полоцкий уставился на меня, как на сумасшедшего. А я стоял и смеялся, потому что больше ничего не оставалось. Что угодно, только не думать, что случилось бы, не окажись померший почти десять лет назад барон на самом деле там, где он никак не мог оказаться.

— В том-то все и дело, Сергей Иванович. — Я вытер рукавом выступившие слезы. — Я не знал.

Лепешка была горячая. Такая, что пальцы обжигало через промасленную бумагу. И неожиданно увесистая — татарин на углу Пантелеймоновской не пожалел ни баранины, ни лука, ни… ну, чего туда обычно еще кладут?..

Тойво расстелил на граните вчерашние «Ведомости» и принялся дальше доставать снедь из сумки. Сало, огурцы, здоровенную бутылку — видимо, с квасом. Все это он раскладывал на газете с такой обстоятельностью, будто накрывал к обеду в господском доме, а не устраивался на каменных ступенях у воды.

Ступени нагрелись за день — майское солнце висело еще высоко, хоть и клонилось к крышам, и от камня шло ровное, ленивое тепло, от которого хотелось сидеть так хоть до ночи и ничего больше не делать. Днем тут не устроишся — то водовозы с бочками, то прачки, то лодки швартуются, но вечеру всякая работа закончилась, и парапет остался нам с Тойво.

Вдалеке кто-то смеялся. Стучали колеса по булыжнику — звук приходил сверху, с набережной. А внизу, почти прямо у моих ног блестела Фонтанка. Вода текла, рябила и неторопливо несла щепки с перьями и размокшие листья. Лодка с какими-то ящиками прошла мимо, и мужик даже не покосился — мало ли кому и где вздумалось отужинать.

Самый обычный вечер. Самые обычные люди… ну, и нелюди тоже. Самый обычный город.

Мой Петербург, который ел, гулял, смеялся и вовсе не знал, что с ним едва не случилась дрянь, которая потом наверняка бы попала бы не только в газеты, а еще и в учебники по истории.

Но не случилась.

Тойво выдернул пробку зубами, отхлебнул кваса. Передал мне бутылку — и зажмурился, подставляя лицо солнцу.

— Хороший, — сказал он.

Непонятно, про квас или про вечер. Может, про все сразу — я не стал уточнять. Вытянул ноги к воде, откусил лепешку, не дожидаясь, пока остынет, и просто жевал, не думая вообще ни о чем. Впервые за две недели.

Ладно, на самом деле — чуть меньше. Всего двенадцать с половиной дней рапортов, объяснений и хождений по кабинетам, которые лично для меня, пожалуй, были пострашнее Долгорукова с его волчьей стаей. Бумаги, протоколы, показания, снова бумаги. Всякий раз казалось, что вот, оформил последнюю, а назавтра все начиналось заново. Все как на Гороховой после окончания громкого дела.

Хотя нет — на Гороховой было попроще.

Но сегодня, кажется, все и правда закончилось. Полоцкий остался в замке дописывать рапорт, а нас с Тойво отпустил — и впервые без «будь наготове» и «далеко не уходи». Просто отпустил. И вот я сидел на теплом граните, ел лепешку с бараниной, и единственное, что меня сейчас занимало — это утка с выводком, которая деловито выплыла из-под спуска и потянула куда-то вдоль набережной.

Шесть утят. Нет, семь — еще один отставал, но догнал.

А завтра наступит завтра. И я, может, вернусь обратно на Гороховую. К привычной сыскной службе, к шулерам и карманникам. А может… впрочем, сейчас-то какая разница? Этот вечер мы заслужили, и тратить его на раздумья я не собирался.

— Едут. Его высокородие.

Коляску я тоже услышал, но Тойво заодно сумел отличить ее от всех прочих. Видимо, по лошадиной поступи — и, разумеется, не ошибся. Сверху на набережной послышался звон сбруи, потом скрип петель — и все стихло. Когда я обернулся, Полоцкий уже спускался, постукивая тростью.

В сюртуке и при фуражке — как и положено важному чину, который занят службой, а по городу на четырех лапах носится разве что в самых исключительных случаях.

За ним по ступеням топал Тришка. Сапоги новые, блестят — видать, выпросил-таки у хозяина, хоть и прежние были еще вполне. Кафтанчик, ремень с латунной бляхой, фуражка чуть набекрень — шиш был при полном параде, насколько это вообще можно сказать про существо ростом в аршин.

— Дай копеечку!

— Обойдешься, — отозвался Полоцкий, не оборачиваясь. — А вот откушать с нами — это пожалуйста. Господа, я вижу, уже накрыли.

Он окинул взглядом наше застолье на вчерашней газете, и на мгновение показалось, что его высокородие сейчас улыбнется. Но нет — остался серьезным, только в глазах мелькнуло что-то этакое — усталое, но довольное.

Тойво молча взял свою лепешку — последнюю, до которой еще не добрался — переломил пополам и протянул Тришке. Тот вцепился обеими лапками, устроился на ступеньке рядом, и оба тут же принялись жевать. Один без спешки, а второй так, что крошки летели — видимо, успел оголодать, пока бегал с бумагами по всему замку.

Рядом они смотрелись, надо сказать, презабавно: великан занимал полступени, а шиш на его фоне и вовсе терялся. Тойво покосился, помедлил — и осторожно, одним пальцем поправил Тришке фуражку, которая сползла на ухо.

А тот даже не заметил — жевал.

Полоцкий опустился на ступень рядом со мной, положив трость поперек колен. Не ел, не говорил даже — просто сидел и смотрел на воду. И лицо у него было усталое, но при этом спокойное. Как у человека, который долго, не одну версту нес на плечах что-то тяжелое и наконец поставил на землю.

Может, ненадолго. Может, вот-вот опять подберет, но сейчас — поставил.

— Ну, что нового, Сергей Иванович? — спросил я. Сам не зная, что именно хочу услышать. Вопросов накопилось море — попробуй выбери, с которого начать. — Как там?

— По-разному, Петр Алексеевич. — Полоцкий повернулся наконец и посмотрел на меня. — Смотря что тебя интересует.

— Да все! Что будет с Виктором?

Полоцкий ответил не сразу. То ли вспоминал среди прочего, то ли просто не знал, с чего стоит начать. А может, вообще думал выдать свое обычное «не положено» — однако все же не выдал.

— Как ты и предполагал, Петр Алексеевич, государь подписал помилование.

Я выдохнул. Не то чтобы так уж беспокоился, однако обидно было бы, пожалуй, после всего услышать, что юнец, который даже не помнил, что натворил, отправится на каторгу на веки вечные. Или еще чего похуже.

— Но с некоторыми условиями, — добавил Полоцкий.

Ну, еще бы. Александр Александрович, может, и милосерден, но харакера уж точно не мягкого. И четыре жизни не простит — даже княжескому отпрыску.

— Каторга? — Я прикинул в уме. — Десять лет? Нет, пять — иначе какое же это помилование.

— Нет. Не каторга, — отрезал Полоцкий.

Коротко, сухо — так, что допытываться тут же расхотелось.

Да и не незачем оно, пожалуй — и так ясно. Не кандалы Виктора ждут, и не дорога дальняя, а вот от казенного дома, получается, никуда он не денется. Будет нести службу. Может десять лет, может двадцать, а может и всю жизнь — а жизнь у волколака длинная. И в отставку не уйдешь, на другое ведомство не поменяешь — долг держит крепко. Крепче любой цепи.

Я покосился на Полоцкого, и так ничего и не сказал — тут только дурак стал бы расспрашивать. И еще долго мы сидели молча, но потом его высокородие все-таки продолжил.

— А что до остальных волколаков, тут как всегда — по-разному, — вздохнул он. — Кто-то сам пришел с повинной. Кого-то задержали. Есть и особо… упорствующие — их нам с тобой еще ловить.

Нам. Не мне — нам.

— А сам Долгоруков? — спросил я. — Он к каким относится?

— А он, Петр Алексеевич, уже ни к каким. — Полоцкий усмехнулся — одним уголком рта, без всякого веселья. — Как в свое время сказал почтенный Павел Яковлевич — правосудие уже свершилось.

— То есть, хотите сказать?..

— Так точно. Второго дня утром нашли в гавани на Васильевском, у самой воды. Холодного уже.

— Вон оно как, — хмыкнул я. — Далеко забрался от Петербургской стороны.

— Полагаю, хотел сбежать из города. Сесть на корабль. — Полоцкий тронул набалдашник трости. — При нем саквояж нашли. С бумажником — золото, ассигнации, документы. Не тронули.

Я молча кивнул. Значит, не ограбить хотели — да и попробуй ограбь волколака старшей крови. Если ему и правда даже серебро из «кольта» нипочем, тут не человек — особый гражданин постарался, а скорее не один даже. И не спрятали тело, не утопили, хоть до залива всего ничего было. Оставили лежать.

Напоказ, чтобы знали — все, кому такое вообще знать положено.

— А кто его?.. — Сыскарь внутри проснулся сам собой. — Кто мог желать князю смерти?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий пожал плечами, и недобрая ухмылка стала еще шире. — Проще, пожалуй, посчитать тех, кто не желал. А их даже в собственной стае осталось немного.

— Ну да, пожалуй. — Я отхлебнул кваса из бутылки. — После того, что он учинил… удивляться тут нечему.

Кровь бы Долгорукову простили — даже свою, а уж за людей особые граждане и вовсе наверняка не переживали нисколько. Но после того, как князь проиграл публично, да еще и какому-то сыскарю, когда собственный сын и единственный наследник рода сам, по собственной воле выбрал государево правосудие, а не стаю…

Волчьи нравы — чего тут еще скажешь.

— Так что у нас, получается, покойник, — сказал Полоцкий. Взял с газеты лепешку — последнюю — и откусил. Жевал неторопливо, будто и не про убийство только что говорил, а про погоду. — Значит, надо бы нам с тобой и этим заняться… когда-нибудь.

— Нам, Сергей Иванович? — Я чуть подался вперед. — Получается, я теперь?..

— А это уж как сам решишь, Петр Алексеевич. Проявил ты себя как положено, а нам такие люди нужны. — Полоцкий вытер пальцы о газету — без церемоний, совсем по-простому, хоть обычно в таких случаях доставал платок из кармана сюртука. — Титулярного советника хоть завтра же получишь. С соответствующим окладом. — Он на мгновение смолк, и продолжил уже глядя не на меня, а на воду: — Ну как, пойдешь ко мне в сыскной отдел? Или подумаешь?

— А чего тут думать, Сергей Иванович? Служба правильная. Да и оклад лишним не будет. — Я глянул на Тойво, который сидел с каменным лицом, но уши навострил так, что не заметить было трудно. — Мне, получается, теперь вроде как помощника держать придется, а ему тоже платить чем-то надо.

Великан поправил армяк. Тришка тоже посмотрел на меня — видимо, услышал знакомое слово.

— Дай копеечку!

Он подскочил и уставился снизу вверх с выражением такой неподдельной нужды, будто без этой копеечки ему не пережить вечера. Я усмехнулся, полез в карман и достал десятирублевку. Новенькую, хрустящую — последнюю, между прочим, до жалованья.

— Две бутылки шампанского купишь. Отечественного, но чтобы приличного… Отставить — три. — Я взглянул на Полоцкого и Тойво. — И пулей сюда. Сдачу себе заберешь.

— Сделаю, вашбродие!

Купюра исчезла в лапках, Тришка сорвался со ступеней, рванул вверх и помчался по с немыслимым для его роста проворством. Только сапоги грохотали — каждый с самого шиша размером.

Полоцкий проводил его взглядом.

— Разбалуешь ты мне его, Петр Алексеевич. Одну, небось, сам же по дороге и употребит. — Его высокородие нахмурился было — но тут же перестал. — Хотя сегодня вроде как и правда повод имеется.

— А то. Чин новый обмыть положено. — Я помолчал, потом добавил осторожно: — А может, и орден выйдет. Ну, то есть ордена — нам с вами.

— А за что тут ордена? — усмехнулся Полоцкий.

— Ну как… Душегуба, поймали. И не застрелили, а к суду привели, как положено. Волколаков к ногтю прижали. — Я загнул сразу три пальца. — Все без лишнего шума, и успели вовремя. Считай, город от нового холерного бунта спасли!

— Ну да. Спасли. — Полоцкий пожал плечами. — Обычная, в общем-то, неделя. Такая уж наша служба, Петр Алексеевич.

Наша. И трудная, и опасная порой — но нужная. Чтобы город, в котором я родился и прожил четверть века, по ночам спал спокойно.

На сегодня служба, впрочем, закончилась. И сидеть бы сейчас, пить шампанское под остатки лепешек и радоваться новому чину — только не выходило. Потому как намертво засела в голове одна мысль. Давно уже засела, если честно, однако прежде не до того было, и оттого получалось от нее отмахнуться. Не выбросить насовсем, конечно, такое попробуй выброси — но хотя бы отложить на потом.

И вот это самое потом, выходит, и наступило.

Солнце стояло низко, почти над крышами, и тени вытянулись по парапету — длинные, четкие, как чернилами нарисованные. У Полоцкого обычная, ничем не примечательная тень человека в сюртуке. От Тойво — огромная, под стать хозяину. Тришкина — маленькая клякса с торчащими ушами. Все на месте, все двигаются.

А моя — чуть запаздывала.

Самую малость, на полвздоха. Повернешь голову — а тень шевельнется не сразу, будто не поспевает. Или просто давно уже сама по себе, и со мной ходит из одной только вежливости.

Я наклонился к воде, разглядывая отражение за искристой рябью. Лицо как лицо. Обычное, мое, тысячу раз видел. Но почему-то все равно отсюда казалось — то ли черты какие-то незнакомые и чужие, то ли что-то под водой смотрит в ответ.

А остальное? Колено не болит больше, словно и не было в нем никогда туркменской шрапнели. Раны от когтей Долгорукова уже почти затянулись, хоть прежде с такими промучился бы месяц, если не все полтора. Сутки с лишним без сна — и рука будто только крепче стала, а голова работала ясно, как в первый час после завтрака. Еще и нечисть шарахается — хоть и не вся, конечно.

Может такое быть с человеком? Пожалуй, может. Колено прошло само собой, рана — повезло, чистая, оттого и зарастает, как на собаке. Сила… ничего вроде особенного — видел я, как люди и не такое выкидывают. А что не спал — так молодой еще, мне не страшно. У нечисти — свои причуды, кто их разберет.

Но чтобы все сразу? За одну неделю?

Я покосился на Полоцкого. Нет, этот не расскажет, хоть чего ты с ним делай. Пока сам не решит, что можно — слова не вытянешь. Тойво — не поймет, откуда ему. Тришка?.. Его родня в замке меня чуяла — это точно. Так, что будто к месту примерзала. Но спрашивать все равно без толку.

«Сделаю», «вашбродие» и «дай копеечку» — у шиша много не узнаешь.

А знать хотелось. Потому как по всему выходило, что я теперь вроде как тоже особый гражданин.

Вот только — какой?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.