– Я любила своего мужа, – признается Регина, наша прихожанка; в крещении она Маргарита.

Мы с Региной знаем друг друга уже много-много лет, а познакомились еще до моего прихода в церковь. Она же воспитывалась в вере с самого детства.

– Вместе с мужем мы растили двух сыновей. Когда младшему исполнилось три года и он пошел в детский сад, я решила, что пора и мне возвращаться на работу, благо, место за мной сохранялось.

Со всеми обо всем договорилась, завтра мой первый после декрета рабочий день, и вдруг я понимаю, что снова беременна. Как же это было не вовремя. Представила: снова ходить с животом – я тяжело переносила беременность, частые интоксикации, потом рожать. Младенец требует к себе постоянного внимания, а у меня еще двое малышей, старший из которых только должен был пойти в первый класс. Муж постоянно на работе. Родители далеко. Мама и так от нас два года практически не выбиралась. Отец всё это время жил один, вида не показывал, но я понимала, что и ему надоело его вынужденное одиночество. Как они отнесутся к появлению на свет очередного внука или внучки? Да понятно, как. Все будут недовольны.

Решила посоветоваться со своей лучшей подругой Анной, та работала медсестрой у нас в поликлинике. «Аня, проблема, что делать? Ума не приложу». – «Нашла о чем беспокоиться! Тоже мне проблема. Я с Михаилом Васильевичем, нашим гинекологом, поговорю, и решим мы твою проблему».

Уже через несколько дней я входила в женскую палату хирургического отделения. Мне предстояло переночевать, а утром отправиться на аборт.

«Михаил Васильевич меня как специалиста уважает, – откровенничала словоохотливая Анна. – Собирался в отгулы. Друзья к нему должны были приехать. Рыбалка там, шашлыки. А я за тебя попросила, сказала, срочно надо, на работу человеку выходить. И так двое мальчишек на шее. Мол, войдите в положение. Что ты думаешь, доктор сразу созвонился с друзьями и по моей просьбе перенес дни отгулов. Так что учти, подруга, операцию тебе делаем по моей протекции», – улыбнулась Анечка.

На аборт я решилась, а у самой на душе муторно. У меня же все предки верующие, в церковь ходили. Иконы на кухне висят, еще от бабушки достались. Иногда встану вот так вечером, перекрещусь на них и что-нибудь попрошу. Молитв я особо не знала, но «Отче наш…» и «Богородице Дево, радуйся…» помнила с самого детства. И тот факт, что аборт – это грех, понимала отчетливо. Потому и душа у меня болела. Если бы не обстоятельства, ни за что бы не согласилась.

Накануне операции уже поздно вечером наконец уснула и вижу сон. Будто идем мы по берегу вдоль реки с маленькой девочкой лет шести, может, чуть больше. Она держит меня за руку. Иногда поднимает головку вверх и смотрит мне в глаза. Будто ждет от меня чего-то. Потом опускает глазки вниз, и мы идем дальше.

Наконец дошли мы с ней до какого-то места на берегу и остановились. Девочка отпустила мою руку. Снова молча посмотрела мне в глаза. Потом повернулась лицом к реке и пошла ножками прямо по воде, будто она совсем ничего не весит. Перешла на тот берег. Встала и смотрит на меня. Вижу машет рукой и что-то такое мне говорит, но я никак не разберу. Но понимаю, что говорит она это с любовью.

Проснулась в слезах. Сердце колотится. Девочка будет. Не пойду на аборт. Встала, оделась и принялась собирать сумку. Уже уходить, но не успела. В палату, будто предчувствуя, что я попытаюсь сбежать, проскользнула моя Анечка: «Ты что это удумала?! Сбежать хочешь? Михаил Васильевич уже приехал и ждет. Он ради тебя от шашлыков отказался. Навстречу тебе пошел, а ты такого человека подводишь! Меня подводишь! Даже и не думай. Марш за мной».

Схватила меня за руку и тащит. И я точно загипнотизированная покорно поплелась за ней в кабинет гинеколога.

Не родилась моя девочка. До сих пор вспоминаю ее темненькие волосики, собранные сзади в хвостик, и голубые глазки. Успокаивала себя, мол, у меня двое мальчиков. Придет время, вырастут, женятся. Внуков мне нарожают и обязательно внучку. Очень надеялась.

В четырнадцать лет от роду заболел мой младший сыночек. Заболел тяжело и, проболев год, умер. Его смерть и похороны вспоминаются, как будто всё это происходило во сне и не со мной.

Старший – тот уже учился в институте на первом курсе – отправился с приятелями на вечеринку и пропал. Никто из ребят не мог вспомнить, в какой момент это случилось и куда он подевался. Это известие я приняла почему-то на удивление спокойно. Уже не мальчик, человек взрослый, в глупостях особо не замечен. Ладно, ночь погуляет, а утром вернется домой. А утром его тело обнаружили в двадцати километрах от дома. Я была на работе. Мне позвонили из милиции и пригласили на опознание. Дело уголовное завели, но убийц не нашли. Остались мы с мужем вдвоем. А теперь я доживаю век уже одна и всё думаю о своей неродившейся девочке.

На днях встречаю Анну и говорю ей: «Ты виновата! Если бы ты не остановила меня в то злополучное утро, жила бы я сейчас со своей дочечкой в окружении собственных внуков. А ты: „Михаил Васильевич отгул перенес! Михаил Васильевич от шашлыков отказал ся“!»

Анна меня слушает, а чувствую, что сама она на грани, вот-вот заплачет: «Что же ты мне душу рвешь, а, Регина? Дура ты, хоть в крещении и Маргарита. Зачем ты меня тогда послушалась? Зачем?! У тебя что, собственных мозгов нет? Бегом за мною бежала. Шашлыки. Да пропади они пропадом, эти шашлыки! А Михаилу Васильевичу пойду и скажу, что всё, в абортах я больше не участвую».

С того нашего разговора с Региной прошло несколько лет. После литургии выхожу из алтаря и слышу:

– Батюшка, простите, что отвлекаю, – вежливо, но настойчиво обращается ко мне взрослый мужчина, на вид лет шестидесяти, – я бы хотел принять крещение. Как это можно реально сделать?

– Хотите креститься? Очень хорошо, а как ваше святое имя?

– Вы имеете в виду, как меня зовут? Понятно. Меня зовут Михаил Васильевич, я врач-гинеколог с тридцатилетним стажем.

Нужно сказать, что Михаила Васильевича я знал уже много лет, но знаком с ним не был, встречаясь, мы не здоровались. Среди врачей людей, верующих в Бога, очень мало. Потому сам факт, что врач решает креститься, для меня факт выдающийся. Тем более, если об этом говорит человек, чье желание присоединиться к церкви подразумевает кардинальный пересмотр его прежних нравственных установок. Хочешь ты этого или нет, но возникает вопрос, что же такое случилось с этим уже пожилым доктором, что заставило его столь принципиально пересмотреть собственные взгляды?

– Михаил Васильевич, можно поинтересоваться, почему вы решили креститься? Возраст у вас уже почтенный, а вы вот только сейчас озаботились этой проблемой.

– Всю свою жизнь я работаю гинекологом. Работа у меня, как у любого врача, нелегкая. Но множество плюсов от моей положительной деятельности перечеркнуто тем, что мы у себя в больнице проводили искусственное прерывание беременности, то есть все эти годы я делал аборты. И только теперь я осознал, что аборт есть не что иное, как разрешенное убийство. К этому выводу я шел многие годы и рад тому, что в конце концов эта мысль привела меня в храм.

– Это возраст, Михаил Васильевич? Накопленная мудрость? Или какое-то событие в вашей жизни заставило вас так думать?

– Скорее, всё вместе. Понятно, что жизненный опыт рано или поздно ставит перед человеком вопрос о смысле прожитой жизни. Но порой случаются события, значимые и одновременно не объяснимые никакой человеческой логикой. Они берут и разворачивают поток твоих мыслей совсем в иное русло.

Всю свою жизнь помогал женщинам стать счастливыми мамами. А параллельно с этим убивал детей, считая, что так можно, если эти дети не нужны даже собственным несостоявшимся родителям. И думал так до тех пор, пока уже моя единственная дочка не вышла замуж.

Вспоминалась свадьба, веселое застолье и пожелания молодым поскорее стать родителями, а нам с женой, соответственно, счастливыми дедушкой и бабушкой. Я радовался в предвкушении этого события, но время шло, а дочь не беременела. Думали, может, молодые хотят, как это часто бывает, сперва пожить для себя, а потом уже и дитя рожать. Разговариваю с дочерью. Признается: «Папа, мы хотим, но не получается».

Тогда мне пришлось, что говорится, брать инициативу в собственные руки. Начали мы с ними ездить по медицинским светилам. Все-таки, когда столько лет в специальности, невольно обрастаешь знакомствами. К одному съездили показались, к другому. Пять лет ездили. Ничего не выездили. У нее и у него всё в норме. Показатели во всех отношениях – хоть в космос посылай, а дите не приходит.

Поменяли они место жительства, уехали от нас в Питер. Думаем, ну пускай. Может, им самостоятельности не хватает. Год они живут на новом месте. Следующий. Ничего не получается.

Однажды звонит мне дочка и сообщает, что собираются они с мужем к нам в гости. Мы с матерью обрадовались. Они приезжают. Смотрю, а у дочери вот здесь на цепочке висит маленький золотой крестик. Раньше она крестик никогда не носила, а теперь надела. Подумал – бедная девочка, совсем отчаялась, раз в церковь пошла. Ведь церковь – это что? Это только тогда, когда совсем опускаются руки. Смотрю – нет, глаза веселые безо всякой грусти. Сообщают: «Завтра мы планируем вдвоем отправиться в Москву к мощам блаженной Матроны. Будем просить о нашей проблеме. А послезавтра, уже с друзьями, едем несколькими машинами на Гремячий ключ к источнику преподобного Сергия Радонежского». – «А это зачем?» – «Как зачем? Будем окунаться в святой источник и все вместе молиться о нашем ребеночке. Раз земные врачи нам не помогают, будем обращаться к врачам небесным. Кстати, если хотите, присоединяйтесь с мамой к нашей компании».

Мы с женой подумали и решили не отказываться. Приезжаем на этот самый Гремячий ключ, а проехать там по дороге к источнику можно лишь до определенного места. Потом бросаешь машину и идешь пешком. Идем, пылища – ужас. Почва вокруг исключительно глина, сплошь изрытая глубокими колеями от автомобильных колес. Чуть дождь – и вообще не проехать.

Молодежь смеется. Я тоже иду, улыбаюсь, а у самого на душе кошки скребут. Бедный мой ребенок.

Наконец добрались до источника. Народу вокруг полным-полно. Все, кто подходят, раздеваются и с головой окунаются в воду. Я ее рукой попробовал, ледяная. Смотрю, мои спутники раздеваются и один за другим становятся в очередь. А потом – в купальню. В воде визжат от холода, крестятся и с головой туда же.

Потом все в полотенцах сбились в кучку, стоят, обтираются и смеются. Благо лето и на улице температура под тридцать. Думаю, сейчас обсохнут, переоденутся, может, это безумие обойдется без видимых последствий. Размышляю так и вижу – летит пчела. Медленно так летит, зависла рядом с молодыми людьми и будто прислушивается, о чем они между собой смеются. Их всех вместе с друзьями было восемь человек.

Затем, представляете, батюшка, пчела подлетает конкретно к моей дочери и садится ей на лицо возле самого рта. Та растерялась, не зная, что делать. И все растерялись, а пчела берет и жалит ее прямо в нижнюю губу. Тут же аллергическая реакция, губа отвисла до подбородка, кошмар, короче.

Возвращаясь, вел машину в преотвратительном настроении. Жалел свою дочь и на чем свет ругал все эти зловредные глупости с чудотворными источниками, святыми иконами и церковь с попами, которые разумных людей норовят превратить в идиотов. Короче, пока ехали, всем досталось.

В эту ночь после купания в источнике моя дочь понесла. Дитя отозвалось.

Это я потом высчитал. И сколько бы раз ни пересчитывал, все мои вычисления неизменно возвращались к той самой пчеле. Я хотел ошибиться, но гинекологу с более чем тридцатилетним стажем себя самого обмануть не получилось. В положенное время родилась наша внучка. Для нас с бабушкой это самый замечательный на свете ребенок. А спустя неделю заходит в кабинет Анна, это медсестра, моя многолетняя помощница, а на самой лица нет. И заявляет, что больше не будет участвовать в операциях по искусственному прерыванию беременности, то есть делать вместе со мной аборты. И обосновывает тем, что уверовала в Бога. Несколько дней я размышлял над ее словами, тем более после всех этих событий, и твердо решил, что всё, больше я не убью ни одного ребенка.

Главврач всё удивлялся, как это: я – и вдруг поверил в Бога. Он мне так и сказал: «Где ты и где Бог?! Ты всю жизнь был ярым атеистом. Как случилось, что ты поверил?» – «А я не поверил, я убедился, что Он есть». – «Что ж, тогда отправляйся к попу и скажи ему, чтобы он тебя покрестил».

– Чтобы покрестил… – в задумчивости повторил Михаил Васильевич слова главного врача. – Увы, не всё так просто. Крещение еще надо заслужить. Батюшка, шесть лет я собирался с духом. Считал, что после всего, что я как врач натворил, просто недостоин креститься. Несколько раз порывался, а сегодня наконец-то дошел.

Несколько дней спустя я крестил Михаила Васильевича и с тех пор иногда вижу его на службах у нас в храме.

– Батюшка, нужна ваша помощь.

Это снова наша Регина.

– Анна, моя подруга, я вам о ней рассказывала, давно уже, лет пять или шесть тому назад. Так вот, болеет она очень и хочет покаяться.

Год уже как не ходит и практически не встает с постели. Молодые ей внука подкинули, нужно им было куда-то по делам. Мальчонка шустрый, бабка за ним не уследила. Где-то набедокурил. Анна резко к нему повернулась, и что-то у нее там в позвоночнике щелкнуло. Ее уже и в область и даже в Москву возили. Всё думают, как операцию делать. Через месяц обещают выделить квоту и будут восстанавливать.

Анна батюшку перед операцией пригласить хочет. Покаяться хочет и причаститься. Она еще до своей болезни в храм начала ходить. Не к нам, в монастырь ездила. Бывало, и причащалась, а об убитых детках не каялась. Не могла через себя переступить, боялась, священник ее за это из храма выгонит.

Мы договорились с Региной, что я приду к Анне через неделю. Но той потребовалось ехать сдавать дополнительные анализы, так что встретились мы с ней всего за несколько дней до ее госпитализации.

Несмотря на болезнь, Анна выглядела бодро и была полна оптимизма. Она уже видела себя в больничной палате и готовилась к предстоящей операции. Анализы настраивали на благополучный исход. Анна настолько была уверена, что всё у нее будет хорошо, что уже вовсю строила планы на предстоящее лето.

Наконец она смогла покаяться в самом страшном грехе своей жизни. Искренне и со слезами. Я соборовал ее и причастил. А неделю спустя мне позвонил ее сын и сообщил, что Анна умерла.

– Еще вечером она прекрасно себя чувствовала. На следующий день мы собирались ехать в Москву, ложиться в специализированную клинику. Утром сиделка заходит к ней в комнату, а она лежит мертвая.

Анну я отпевал в храме. Регина и Михаил Васильевич во время отпевания стояли рядом.

В этом году на Антипасху смотрю – Михаил Васильевич ведет на причастие девочку. Я догадался, что это и есть его внучка. Потом они подходят к кресту, и Михаил Васильевич просит:

– Благословите нас, отец Александр, в этом году мы поступаем в первый класс.

Я благословляю ребенка и спрашиваю ее:

– Что дедушка говорит, на кого ты больше похожа, на папу или на маму?

Девочка смущается:

– Дедушка шутит, что не на папу и не на маму. Но больше всего я похожа на пчелку! Он меня так и называет – «моя пчелка».

Мы с ним переглянулись. Прощаемся. Дедушка с внучкой направляются на выход, зато подлетает взволнованная Регина:

– Батюшка, это что, внучка Михаила Васильевича?!

– Да, его красавица.

– Отец Александр, это она! – громко шепчет мне Регина. – Та самая девочка из моего сна, того самого, перед абортом! Темные волосики, собранные сзади в хвостик, и голубые глазки. Я эти глазки ни с какими другими не спутаю! У меня сердце колотится, выскочит сейчас! Что мне делать, батюшка?!

– Не знаешь, что делать? Беги за ней и, как тогда в твоем сне, возьми ее за руку!

Регина поспешила вслед за выходящим из храма Михаилом Васильевичем с внучкой, и вскоре я уже видел в окно всех их троих. Михаил Васильевич, активно жестикулируя, о чем-то рассказывал, а в это время Регина и девочка, взявшись за руки, шли по пыльной деревенской дороге и, никого не замечая, смотрели друг другу в глаза.

Этот рассказ я бы хотел начать с истории, которую рассказал мне Алексей, знакомый врач из Москвы. Мы познакомились у него на даче, куда я приехал причастить его, умирающего от рака. Молодой еще, сорокалетний мужчина поразил меня глубиной исповеди, смирением и способностью во всем полагаться на волю Божию. Через месяц я снова приезжал его причащать, а потом увидел на службе, пусть и с палочкой в руках, но твердо стоящим на каменных плитах нашего храма. Алексей, преодолев болезнь, приступил к работе в клинике и периодически стал появляться у нас на службах. Со временем я узнал, что Алексей происходит из семьи коренных москвичей и что его мама еще девочкой была знакома с будущим владыкой Филаретом, митрополитом Минским, Патриаршим экзархом всея Беларуси. Оказывается, много-много лет назад, это еще в пятидесятые годы прошлого столетия, тогда еще студент Московской семинарии Кирилл Вахромеев познакомился с родной теткой Алексея, его же самого еще и на свете не было. Между двумя сестрами разница в возрасте была очень значительная. Если старшая уже взрослая девушка планировала вступать в семейную жизнь, то младшая еще ходила в начальную школу. В памяти маленькой девочки запечатлелось, как семинарист Кирилл всякий раз, бывая в их доме, привозил для нее, младшей сестрички своей возлюбленной, очень вкусные конфетки, молочную помадку. И еще она рассказывала сыну о том, какая это была замечательная пара. Выходец из дворянской семьи, молодой человек имел вкус и умел красиво одеваться.

Тетке Кирилл очень нравился, но, когда он сделал ей официальное предложение, девушка ответила отказом. Она не смогла представить себя в роли матушки, жены священника. Дальше я могу только предполагать, но, видимо, после отказа любимой девушки будущий владыка и принял решение избрать путь монашества. Так наша Церковь приобрела в лице владыки Филарета одного из самых выдающихся епископов современности. Хотя, уверен, стань бы Кирилл Вахромеев приходским священником, присущие ему таланты проявились бы несомненно. Но это уже была бы другая история.

Тоже интересно, уже много лет спустя, когда епископ Филарет нес послушание в Москве, мама Алексея каким-то образом случайно пересеклась с владыкой. Тот узнал ее и пригласил к себе. И когда девушка вошла к нему в рабочий кабинет, он подал ей коробочку. Она открыла, там лежали ее любимые с детства конфетки – молочная помадка.

– Мама вспоминала, – рассказывал Алексей, – как, выйдя из здания и обернувшись, она поискала глазами окна кабинета владыки и увидела его. Он стоял на балкончике. Провожал ее взглядом, улыбался и махал рукой.

Честно сказать, мне всегда хотелось познакомиться с этим великим человеком. Во-первых, потому что он служил в моей родной Беларуси, а во-вторых, мой духовник архимандрит Павел и будущий владыка Филарет вместе учились в семинарии, и даже какое-то время жили в одной келье в Троице-Сергиевой Лавре. Отец Павел всегда рассказывал о своем друге в превосходной степени: «Ты знаешь, что это за человек? Не знаешь?! Один из самых значительных и умнейших, что я встречал в своей жизни. А встречаться мне довелось со многими. Недаром владыка Филарет возглавлял Московские духовные школы, потом много лет трудился в Европе и наконец стал митрополитом в Минске. При этом оставаясь человеком простым и доступным.

Сашка, я вот что тебе скажу. Ты же каждый год ездишь к себе домой в Беларусь, заехал бы к святителю в Минск, поклон бы от меня передал».

Я его слушал и представлял, как приду в Минск в епархиальное управление и стану объяснять цель своего визита. Может, владыка давным-давно забыл про отца Павла. Сколько лет уже прошло, целая вечность. И потом, у людей такого уровня ответственности вся жизнь расписана по минутам. Чтобы такой человек на меня время тратил? Нет, совесть надо иметь. Сейчас вот жалею, что не заехал.

Помню, обрадовался, узнав, что владыке Филарету присвоили звание Героя Беларуси. Обрадовался, а поделиться не с кем, мой отец Павел к этому времени уже умер. Рассказал Алексею, как не решился поехать передать поклон своего духовника его старинному сокелейнику.

– Напрасно не поехали, батюшка. Владыка был очень прост в общении и совершенно негордый. Имея прекрасную память, не мог такой человек забыть друга своей юности.

Перескажу вам историю, которую слышал тоже от своей мамы. Однажды она собиралась куда-то лететь самолетом и в аэропорту в зале ожидания нос к носу столкнулась с владыкой митрополитом. И оба очень обрадовались новой встрече. За чашкой кофе там же в аэропорту владыка рассказал маме удивительную историю. Рассказывая ее, он умилялся. Так и говорил: «Расскажу вам о моей встрече со Христом. Однажды, – вспоминал владыка, – я посещал один из храмов у себя в Беларуси. Визит архипастыря для любого прихода уже событие, а здесь ехал сам патриарший экзарх…»

Кстати, я и сам вспоминаю визит владыки Филарета к нам в Гродно в кафедральный собор. Какое это было торжество для всего областного центра. Можете представить, как встречают митрополита в Беларуси. В России такого, как там, не увидите. Множество народу, гостей, приглашенных. Официальные лица из областного и городского руководства. Военные, милицейские чины, многочисленное духовенство.

К слову, когда святителя принимали там же и в женском Рождество-Богородичном монастыре, то на входе вдоль ковровой дорожки выстраивались с цветами не только матушки из монастыря, но и монахини из местных католических общин. Естественно, этих монахинь никто не принуждал участвовать во встрече с православным епископом, люди сами изъявили желание. Настолько был высок в Беларуси авторитет митрополита Филарета.

– …Мы идём по дорожке, усыпанной лепестками цветов, – Алексей продолжает рассказ владыки. – Всё громко, торжественно и помпезно. Я иду в сопровождении местного епископа и священства. Гудят колокола. Приближаемся к храму. На дорожке стоит маленький мальчик, наверное, лет шести. В руках у него коробка конфет. Мы подходим к мальчику, колокола умолкают. Он напряженно смотрит на меня снизу вверх и неожиданно спрашивает: «Кто ты такой?» – говорит тихо, но внятно.

От неожиданности все остановились, переглядываются, не зная, что сказать. Мальчик, не дождавшись ответа и думая, что я его не услышал, уже громко, почти кричит: «Кто ты такой?!» И тут же снова вдогонку: «Кто ты такой?!»

Здесь уже все спохватились, ребенка отвели в сторону, извиняются. Оказалось, обычное недопонимание между взрослыми и детьми. Мальчику сказали, мол, гость подойдет, ты представишься. Владыка тебя благословит, и ты подашь ему подарок. «Что значит „представишься“? – спросил мальчик. «Ну просто скажешь ему, кто ты такой». Мальчик так и сделал.

Заходим в храм. Торжество продолжается, а я все думаю: «А он прав, этот мальчуган. На самом деле, кто я такой, чтобы мне воздавали такие почести? А главное, я уже привык, чтобы меня так встречали. Этот мальчик заставил меня задуматься и посмотреть на себя со стороны. Говорят, устами младенца глаголет истина. Господь сказал мне, что Он обо всем этом думает».

С того случая митрополит Филарет отменил всякие излишества и, совершая пастырские визиты, благословлял встречать его как можно скромнее. Он сказал маме, что часто вспоминает этот случай.

Вы человек пишущий, – закончил Алексей. – Надеюсь, вам это пригодится.

Я тогда еще подумал: неудивительно, что такое произошло именно с владыкой Филаретом Минским. Мне стало тепло от этой истории. Способность человека, вознесенного людьми на огромную высоту, понять, что перед Богом он никто, есть свидетельство святости. А почести ему воздали потом. В день, когда в Свято-Духовом кафедральном соборе города Минска отпевали владыку, в небе над храмом, где проходило отпевание, вдруг появилась огромная стая белых птиц.

Жизнь интересно устроена. Казалось бы, какое отношение имеет рассказ Алексея к тому, о чем я пишу дальше. И тем не менее связь имеется. Случайностей в нашей жизни не бывает. Может, без услышанного от Алексея мимо меня прошло бы нечто очень и очень важное.

Многие написанные мною истории начинаются с такой фразы: «Мне позвонила молодая женщина». Или: «У меня зазвонил телефон». Что делать, сегодня невозможно представить нашу жизнь без этого маленького черного прямоугольника в кармане. В нем связь со всем миром, со всеми близкими и друзьями. Добрые и недобрые вести тоже приходят к нам с его участием. Большая часть звонков священнику – от тех, кому в этот момент требуется помощь.

Вот и на этот раз в моем кармане зазвонил телефон. В трубке молодой женский голос, поприветствовав, задал мне вопрос:

– Отец Александр? Это Лиза. Вы должны меня помнить. Года два назад мы с вами сопровождали группу паломников по монастырям Александровского района. Я та девушка-волонтер, которая помогала вам рассказывать о православных святынях. Вы еще тогда меня поблагодарили и дали свою визитку. Сказали, что если мне понадобится помощь, то я смогу вам позвонить.

– Да, конечно, Лиза, я прекрасно вас помню. Что-то случилось?

– Батюшка, мне нужна ваша помощь. Вернее, нам с мамой очень нужна помощь. У нас беда, отец Александр. Умерла моя сестра. Она долго болела и очень страдала. Мы знали, что это произойдет, внутренне готовились. И вот это случилось.

– Помоги вам Бог, дорогая Лиза. Вам и вашей маме. Как звали вашу сестру? Я запишу ее имя к себе на сорокоуст и буду поминать.

– Спасибо вам, ее звали Вероника. У нас проблема. В храме прочитали медицинское заключение о причине ее смерти и в отпевании отказали.

– А какова причина?

– Сестра умерла от СПИДа. В конце уже прошлого века, еще совсем молодой девчонкой она в компании таких же юнцов попробовала, что такое наркотики. Вы наверняка помните, что здесь в те годы творилось. Кто только не торговал героином. Через «грязный» шприц она и заразилась.

Мы с мамой пришли в церковь и попросили отпеть Веронику по христианскому обряду, но с нами даже не стали разговаривать. За свечным ящиком сказали, что настоятель принципиально не отпевает ни наркоманов, ни алкоголиков, считая их самоубийцами. Мама просила, плакала, но это не помогло. Мы в полной растерянности и не знаем, что делать. Батюшка, что вы нам посоветуете?

Лиза говорила мне «помните», а я про себя думал: «Еще бы не помнить?!» Да мы все, тогдашние священники, просто «контужены» этими воспоминаниями о тех страшных днях, месяцах и целых годах, с ходу даже не подберу подходящего определения всего того, что происходило в стране на наших глазах. Человек, живущий исключительно своими заботами, семейными или рабочими, не выходивший за границы какого-то собственного малого круга обитания, и тот знал о захлестнувшей нас беде. Не мог не знать.

Даже если эта беда не ломилась конкретно в двери его квартиры, он все равно, особенно по весне, когда испарившийся снег обнажал скопившийся за зиму под окошками мусор, среди окурков и прочей мелочевки видел кучки использованных одноразовых шприцев. Но как заканчивали несчастные наркоманы, этого обычно никто не видел.

А мы, священники, всё это видели и как могли утешали их еще более несчастных родителей. Потому храмы становились, пожалуй, единственным местом, где можно было найти хоть какое-то сочувствие. Молитва за души их детей, погибших от наркотиков, давала силу жить дальше. И упование, что они еще могут помочь тем, кого любили и всё еще продолжали любить, несмотря на изматывающую борьбу с их зависимостью от порошка, отчаяние и крушение надежд.

Десятки и десятки гробов с телами молодых людей, еще даже совсем мальчишек, проходили тогда через наши храмы. А мы молились и плакали вместе с плачущими, вселяя в их сердца желание продолжать жить дальше.

Конец девяностых и начало двухтысячных – время, когда героин убил очень и очень многих. А кого не убил тогда, медленно, но верно догонял спустя годы «разумного» потребления. Обычное время жизни героинового наркомана – лет пять или шесть, при условии, что не случится передозировки, а потом смерть. Те, кто продолжал колоться, соблюдая меры предосторожности, дотянули почти до наших дней, но редко кто из них преодолел сорокалетний рубеж. Они «тянут время», а их близкие, глядя на них, ждут.

Одна женщина рассказывала, как ее брат, такой вот многолетний наркоман, однажды не рассчитал свою норму и стал умирать. А она, словно чувствуя беду, в этот момент зашла к нему в квартиру, открыв дверь собственным ключом. Видя брата, лежащего на полу в прихожей, она немедленно вызвала скорую помощь. Девочка-фельдшер приехала, взяла руку, пощупала пульс и посмотрела на женщину, звонившую им на скорую: «Умер».

Та заплакала: «Он еще только что дышал. Сделайте ему укол». – «Зачем? Ты бы знала, сколько раз мы уже приезжаем по этому адресу. Сегодня оживим, а через месяц он всё равно умрет».

Женщина плачет и продолжает просить: «Ну пожалуйста. Это мой брат. В нашем детстве он был очень хорошим и всегда меня защищал».

Фельдшер без слов взяла шприц и ввела лежащему без чувств наркоману лекарство. Буквально несколько секунд спустя «мертвец» чихнул. Потом снова чихнул и, как был с закрытыми глазами, сел. Снова чихнул и, продолжая сидеть на полу в прихожей, принялся судорожно подпрыгивать на попе. Постепенно у него открылись глаза и он наконец пришел в чувство. Женщина вспоминает, сколько было радости.

Два месяца спустя брат умер от передозировки. Уже прошло несколько лет, как похоронили человека, а сестра вместе с мамой всё приходят и приходят на каждую родительскую субботу.

В те же описываемые мною дни могла умереть, и тоже от передозировки героином, одна хорошая девчонка. Хорошая, но наркоманка. Безбожно обманывая и меня, и всех своих близких, она тем не менее продолжала хвататься за Бога. Кололась, а потом бежала в церковь на причастие: «Батюшка, причастите меня!» – «Снова небось кололась?» – «Нет, что вы!»

Вслед за ней в храм приходила ее мама и говорила мне: «Она лжет!» Но я никогда ей не отказывал и продолжал причащать. Даже тогда, когда понимал ее неправду. Она причащалась и шла за очередной дозой. Она кололась, даже забеременев, нося младенца под сердцем. Она рожала, находясь под кумаром. И молилась, молилась, молилась.

После рождения младенчика молодая мама угомонилась на время. Любовь к ребенку вытеснила тягу к героину. Но ненадолго. Прошло месяцев восемь, и тело вновь потребовало порцию «дури». Она набрала номер одного своего старого знакомого и сказала: «Мне надо. Хочу уколоться». «Не проблема. Приходи», – ответил знакомый.

Она пришла к нему на квартиру, неся малыша в съемной корзине, отстегивающейся от коляски. «Друг» подготовил для нее обычную дозу из новой поставки, но он не знал, что эта партия будет такой высокой степени очистки.

Она, сев на стул, поставила напротив себя корзину с ребенком. Ребенок не спал, сидел и смотрел на свою маму. Мама взяла шприц, нашла вену и привычным движением ввела иглу. Очень медленно принялась вводить в кровь содержимое шприца и в этот момент увидела, что дитя в коляске начинает вставать на ножки. Ребенок был еще не в состоянии сохранить равновесие и начал падать. Корзина стала опрокидываться вместе с ребенком.

Что произошло дальше, она вспоминает, откровенно содрогаясь. Заметив дитя выпадающим из корзины, мать, не закончив своего дела, отбрасывает шприц в сторону и бросается ловить ребенка. Так малыш невольно спас жизнь своей мамочке. Если бы она успела ввести в себя всё содержимое шприца, то непременно бы погибла. А так, поймав на лету ребенка, она упала вместе с ним на пол и потеряла сознание. Опытный в этих делах «друг» немедленно вызвал скорую помощь, и бригада медиков вернула к жизни молодую женщину. Мне она потом рассказывала: «Потеряв сознание, я увидела стоящее рядом со мной совершенно отвратительное человекоподобное существо. Оно стояло и наблюдало за мной двумя немигающими глазами. Глазами, больше похожими на горящие угли. Я догадалась: эти глаза ждали, когда я умру, и тогда им удастся утащить меня в ад».

После всего случившегося женщина больше не колется. Исправно продолжает ходить на службы, причащается сама и причащает своего ребенка. Последний раз она мне сказала: «С того дня, когда Бог спас меня через моего ребенка, прошло ровно четыре года. И все эти четыре года тот страшный никуда не уходит и продолжает ждать. Уже позабыв о своем прошлом, иногда в какой-то момент, внезапно обернувшись назад, я снова вижу рядом с собой его горящие глаза. Мне постоянно напоминают, что ад не сказки, это реальность. И оказаться в нем легче легкого. Вы не представляете, как это страшно».

Все эти годы я молюсь о ней, о ее малыше и понимаю: Бог спасает человека страхом. По-другому видимо, не получается. Страх и материнская любовь – два чувства, позволяющие удержаться на самом краю.

– Да, Лиза, конечно, помню. Порой думаешь, забыть бы обо всем этом, но не получается.

– Батюшка, сестра просила перед кончиной отпеть ее, и обязательно в храме. А нам отказали даже в заочном отпевании. Не понимаем, за что, это же не самоубийца, а тяжело больной человек.

– Лиза, сочувствую вашей беде.

Наш покойный владыка митрополит учил: «Отцы, не беритесь кого-либо судить. Наша задача – сделать всё от нас зависящее, чтобы помочь душе человека. А суд оставляйте Богу».

С Лизой мы договорились о времени отпевания ее сестры, и я положил трубку. Положил и почувствовал, что «я хороший человек». Не помню, чтобы Лиза мне сказала хотя бы просто «спасибо». Ни одного слова благодарности, а чувство все равно появилось. Такое тонкое, едва заметное.

Представил себе Веронику, Лизину сестру. Я никогда ее не видел и ничего раньше о ней не слышал. Просто представил, какой она могла быть. В моем представлении сразу нарисовался образ человека падшего. Вспомнил одну такую же несчастную девчонку, тоже СПИД. Там было всё: и наркотики, и спиртное. А умирая, покаялась. Я принимал у нее последнюю исповедь и причащал. Потом я же и отпевал. Помню, как жалел ее маму.

Подумал: на самом деле мне всех жалко. Наверное, это потому, что я священник. А священник просто обязан жалеть всякую тварь. Без исключения – и птичку, и кошечку, и собачку, и даже вот этого муравья, что бежит перед тобой по тропинке. Бежит он себе по своим делам, и пусть бежит. Нет у меня права наступить на него и раздавить. И эту падшую женщину, Лизину сестру, мне тоже жалко. Всех, без исключения всех должно вместить в себя сердце священника.

Вечером перед молитвой, взяв календарь, посмотрел имена святых, память которых праздновалась на следующий день. Каково же было мое удивление и одновременно радость, когда среди святых завтрашнего дня я прочел имя Филарета Милостивого, человека удивительной святости. Не было ни одного голодного, который, попав ему на глаза, не получил от святого куска хлеба, или больного, мимо которого он бы прошел и не перевязал ему ран. Некогда богач, превратившийся в последнего бедняка именно по причине своего милующего сердца.

Конечно, я всё понимал и отдавал себе отчет в том, что мысли, меня посетившие, о собственной «хорошести» и присущей мне «доброте» есть не что иное, как самое настоящее тщеславие. Мысленно в этом каялся и просил прощения. Но вот – ведь это уже факт – против святцев не попрешь. Филарет Милостивый, а разве не из милости именно в день его памяти я согласился отпевать падшую грешницу, наркоманку, скончавшуюся от СПИДа? И значить это может только одно – святой благословляет меня совершить дело милосердия.

С особым чувством умиления прочитал вечернее молитвенное правило, по такому случаю добавив к нему молитовку к святому Филарету Милостивому, и, довольный собой, отошел ко сну. Даже в тот момент я понимал, что это тщеславие, каялся, и всё же где-то там, глубоко внутри появилось согласие с этими помыслами.

Середина декабря, четырнадцатое число. Вспомнил, что это еще и день именин покойного митрополита Филарета. Время самых коротких тусклых дней и самых долгих темных ночей. Холодно. Зимой мы перебираемся и служим в отапливаемой части храма, а отпеваем в главном приделе. Храм – красавец, поражающий своим величием. Одна только высота внутри под куполом двадцать пять метров. Это выше девятиэтажного дома.

На следующий день в назначенное время сотрудники «Ритуала» внесли в храм тело усопшей Вероники. Гроб сопровождали всего лишь два человека – ее мама и сестра Лиза. Похоронщики ушли, и мы в храме остались втроем. Все вместе мы растворялись в пространстве его огромности.

Прежде чем отпевать, я подошел ближе к гробу, ожидая увидеть измученное лицо, исковерканное предсмертными судорогами. Но неожиданно для себя увидел совсем другое: лицо будто уставшего лететь, опустившегося на землю и нечаянно уснувшего ангела. Не скажу, что это лицо было от природы красивым. Оно было обычным. Обыкновенная молодая женщина, тридцати восьми лет от роду. Но что-то было в этом лице приковывающее к себе, не позволяющее отойти просто так и не спросить:

– Кто она? Пожалуйста, расскажите мне о ней.

– Это и есть Вероника, моя старшая сестра. Хорошо училась. Дружила с парнем, еще со школы испытывала к нему чувство. Потом что-то у них пошло не так. Сильно переживала. Хотела показать ему собственную значимость и независимость. Влилась в компанию молодых мажоров. Там первый раз укололась героином. Потом еще укололась. И вскоре подсела, как у нас говорят, «на иглу». Но хватило собственных сил уйти из компании и покончить с зависимостью. Тот молодой человек предложил возобновить отношения. Она обрадовалась, но на всякий случай решила подстраховаться и проверилась на ВИЧ. Анализ оказался положительным. Вся в слезах пролежала неделю на диване. «Я не имею права на личное счастье». Окончательно порвав отношения со своим парнем, собрала вещи и уехала в Питер.

В северной столице она нашла таких же, как и она, людей, болеющих СПИДом. И вместе с ними начала заниматься волонтерской деятельностью. Снимала комнату в коммунальной квартире, работала и училась. Сначала она помогала людям, болеющим СПИДом. Потом ее деятельность распространилась на бомжей и на детей-беспризорников. Она практически не покупала для себя новых вещей. Деньги, что оставались у нее после всех необходимых платежей, уходили на продукты и бензин для машины, на которой их волонтерская команда развозила еду по ночлежкам.

Двенадцать лет прожила Вероника в Петербурге. И за эти годы, помогая людям, она пришла к вере в Бога. Исповедовалась, причащалась, научилась молиться. Холодный ветреный климат Балтийского моря сказался на ее здоровье, и девушка стала часто простужаться. Хотела уже возвращаться назад домой, но кто-то ей подсказал, что для ее болезни Сибирь самое подходящее место. И она перебралась в те края. Действительно, сил у нее прибавилось, и она вернулась к своим привычным занятиям. И снова бомжи, наркоманы и брошенные дети.

Еще восемь лет после Петербурга она жила в Сибири, но потом болезнь заявила о себе настолько, что Вероника уже не могла заниматься волонтерской работой. И тогда она придумала для себя новый вид деятельности – «телефон доверия». Теперь ей звонили чуть ли не со всех концов нашей страны. Кто-то спрашивал у нее совета, как ему жить. Кто-то собрался отправиться на аборт, но в критический момент решился позвонить и, получив поддержку, сохранил ребенка. Последние полгода своей жизни она провела в Дивееве, рядом с преподобным Серафимом. И только недавно вернулась домой. Силы ее покинули, но до последнего дня она продолжала отвечать на звонки по своему телефону доверия.

Совершая отпевание, мысленно обращался к усопшей: «Вероника, люди, живущие в твоем городе, сочли тебя великой грешницей, недостойной отпевания в храме. Я согласился, но только из жалости к Лизе и ее маме».

Вспоминаю, как собирался оказать милость падшей грешнице, и слышу в голове всё громче звучащую, уже ставшую сакраментальной, фразу: «Кто ты такой?» Поначалу пытаюсь оправдываться и хитрить: «Какой такой? Да такой же, как все». А сам чувствую, как начинают гореть щеки. Середина декабря, храм не отапливается, а они пылают.

Батюшка Александр, как же так получилось, как оно в тебе проросло? Ты постоянно следишь за своими мыслями и движением чувств, видишь собственные грехи, исправно исповедуешься. Ты реально на полном серьезе осознаешь себя грешником!

Ты же нормальный рабочий человек. В армии служил простым солдатом, на железной дороге в жару и холод, ночью и днем, в тяжелых кирзовых сапогах десять лет отхрустел по насыпному гравию. Было трудно, ты благодарил любого, кто проявлял к тебе милосердие. Тебя научили состраданию, может, потому Господь и сделал тебя священником.

Думал, этого хватит, чтобы быть настоящим. Не хватило. Как ты мог без тени сомнения приписать самому себе благословение святого Филарета Милостивого? Фарисей, Веронику в грешницы записал, а сам по делам своим и мизинца ее не стоишь.

Сегодня Господь показал тебе, кто ты есть на самом деле. Раз так, значит, Он на тебя еще рассчитывает.

После отпевания в молчании втроем мы простились с Вероникой и предали ее останки земле.

Похоронщики легко подняли на плечи гроб с невесомым телом усопшей и вынесли его из храма. Прикрывая глаза от мелкого колючего снега, с развевающейся на ветру епитрахилью, я шел перед гробом, проговаривая положенное в этом случае Трисвятое, перемежая его с другой стихийно сложившейся у меня в голове молитвой: «Святой праведный Филарет Милостивый, прости меня грешного. Мудрый владыка Филарет, спасибо тебе за преподанный урок. Ты помог мне разобраться в себе самом.

Вероника, чистый ангел Вероника, помолись обо мне грешном».

Утро вторника. Традиционно в этот день мы служим молебен о болящих в нашей часовне, что стоит в поселке сразу через дорогу от больницы. Обычно я подхожу к самому началу службы, облачаюсь, благословляю присутствующих, и начинаем молиться. Потом кто-нибудь просит принять исповедь, причащаешь больных или просто общаешься с народом.

В то утро меня попросили отслужить заупокойную литию. Включил электроплитку, достал из коробки уголек, положил его на спираль. Пока ждал, когда уголек разгорится, ко мне подошла девочка-подросток лет десяти и тронула меня за рукав.

– Там, на улице, – она показала пальчиком в сторону входной двери, – дяденька вас зовет.

– Зовет дяденька? А сам почему не заходит?

Ребенок пожал плечиками.

– Не знаю. Зовет.

Я вышел на улицу и увидел пожилого худощавого, небольшого роста мужчину лет шестидесяти пяти. Он стоял на дорожке, ведущей в часовню, обхватив обеими руками и прижимая к груди большой деревянный киот. Лицо этого человека мне показалось знакомым. Я вспомнил, что часто видел его копающимся в мусорных контейнерах, собирающим пустые металлические баночки из-под пива и жидких энергетиков. Пиджак не по размеру, явно подобранный там же на помойке, такая же хорошо поношенная куртка делали его похожим на забулдыгу.

Проходя мимо помойки и видя его, перебирающего содержимое мусорных пакетов, я неизменно первым здоровался с этим человеком и не останавливаясь шел дальше, а он, оторвавшись от своего занятия, смотрел в мою сторону, прищуриваясь подслеповатыми глазами и пытаясь понять, кто этот человек, что только что с ним поздоровался. Всё это он совершал точно в замедленной съемке, из-за своей медлительности не успевая поприветствовать меня в ответ.

Меня его медлительность забавляла. Я вспоминал рассказ одного моего знакомого молодого человека. По роду своей деятельности он в одной известной компании отвечает за подбор и разведение специальных сортов картофеля, что используется для приготовления любимых многими картофельных чипсов. В свое время ему пришлось много поездить по Европе, чтобы найти подходящий материал, побывал он и в Норвегии, а потом рассказывал: «Вместе с сопровождающим меня шофером-переводчиком, кстати, бывшим нашим соотечественником, мы въехали в одну из тамошних деревень. Медленно продвигаясь по центральной улочке, поравнялись с одним из домов. Рядом с ним на лавочке сидел старик норвежец и курил трубку. Шофер притормозил как раз напротив старика, опустил стекло и что-то очень вежливо проговорил по-норвежски. В ответ тот, привстав со своего места, приложил руку к груди и поклонился. Шофер поднял стекло, и мы поехали дальше.

– Что ты ему сказал?

– Я с ним поздоровался и передал поклон от господина Йоханссона.

– У вас с ним общие знакомые?

– Нет, конечно, я первый раз его вижу.

– Тогда откуда ты можешь знать, что конкретно этот старик знаком с неким господином Йоханссоном и тот регулярно посылает ему поклоны?

– Да ничего я не знаю. Здесь каждый второй или Йоханссон, или Андерсен. Это я так развлекаюсь, от скуки. Они ужасные тугодумы, и теперь этот дед целый день будет думать о том, кто я такой и какой такой Йоханссон передал ему поклон.

– Зачем тебе это?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я же говорю – от скуки».

Вот и этот сборщик алюминиевых баночек напомнил мне того старика норвежца. Но я продолжал с ним здороваться и делал это без всякого умысла, хотя про себя называл его не иначе, как «старик Йоханссон».

– Здравствуйте, – произнес сборщик баночек, заметно волнуясь, и продолжил: – Вот, икону вам принес. На помойке нашел. Только она… это, пораненная. Ее починить надо.

Нам и раньше алкоголики в обмен на спиртное приносили какие-нибудь иконки или металлические кресты. В этот раз я тоже ждал, что, рассказав об иконе, он закончит: «Только ты дал бы кагорчику-то на опохмел». Правда, я не помню, чтобы когда-нибудь видел его выпившим. Не видел, ну и что? Зачем-то он ее принес.

Он вручил мне икону и молчит. Я вопросительно кивнул и спрашиваю:

– И чего?

– А ничего, – ответил человек, повернулся и ушел.

Я смотрел ему в спину, и мне стало стыдно.

Икону мы отреставрировали. Большой старинного письма образ Спасителя. Сейчас в отремонтированном киоте он висит у меня в алтаре. С того памятного дня я долго не встречал этого человека. Уже и икону отреставрировали, и киот, а извиниться за тот разговор и поблагодарить дарителя всё не получалось.

Однажды иду по поселку и встречаюсь с ним буквально нос к носу. Он удивился:

– Икону? Не помню, ничего я тебе не дарил. Ты мне вот что лучше скажи, грех на мне это или нет? Я баночки пустые из-под пива хожу по помойкам собираю. И чего только там не нахожу: и крестики, и книжки божественные, иконки разные. Люди иконы на помойку выбрасывают. А я нахожу и уношу домой, у меня знаешь их сколько, ой. А бывает, просвирки нахожу, церковные. Не плесневелые, а только сильно засушенные. Не знаю, что с ними делать. На помойке оставить не могу. Дома размачиваю их в святой воде и съедаю. Это не грех? То, что я их съедаю, это мне не грех?

– Разве это грех? Нет, это не грех.

– А что такое грех?

Я показал ему на его прокуренные пальцы и сказал:

– Вот, изо дня в день самого себя добровольно травить табаком – это грех. А просфоры – это не грех. Наоборот, за это тебе спасибо.

Прошло еще, может, с полгода или даже год, звонит мне одна наша верующая и просит прийти домой к одному тяжело болящему человеку.

– Батюшка, он совсем уже похудел, его бы успеть причастить да пособоровать. Верующий он, батюшка, правда, как-то по-своему, а человек очень хороший. Говорил, вы его знаете, умилялся и рассказывал, как вы его с кем-то перепутали.

Я согласился прийти домой и причастить больного. Мы договорились о дне, когда я смогу это сделать. Потом мне снова звонили, несколько раз, корректируя время, человека этого то и дело увозили в больницу. Короче, встретились мы с ним спустя месяц после того звонка моей знакомой.

Поднимаюсь на пятый этаж, подхожу к нужной мне двери. Она чуть приоткрыта. Звонить не стал, дверь сам открыл и увидел «старика Йоханссона». Он действительно сильно сдал, осунулся и похудел. Но глаза смотрели по-прежнему, слегка прищурившись. Еще на его пальцах совсем не осталось следов никотина.

Он увидел, что я смотрю на его пальцы, и сказал:

– Я сколько себя помню, столько лет и курю. Ты сказал, что это грех, и я перестал курить. Видишь, совсем очистились.

Я огляделся. Прихожая без обоев. Хозяин посетовал: собирался делать ремонт, старые обои сорвал, а чтобы новые поклеить, на это сил уже не хватило.

Он провел меня в комнату. Мы помолились. Я его соборовал, потом исповедал и причастил.

– Последние несколько лет я собирал пустые баночки и сдавал их в металлолом. На жизнь мне и без этого хватало, получаю пенсию и дети помогают, а я все равно собирал. Сперва жалко было, это же металл, его еще добыть надо. В него труда сколько вложено, а он пропадает. Собирал, а как скопится, ездил сдавал в приемный пункт. Получал деньги и шел в церковь. Она там неподалеку. Покупал большие свечи и ставил на все подсвечники. Чтобы каждому святому по свече. Оставшиеся деньги опускал в кружку для бедных и радовался, что могу кому-то помочь. Пойдем на кухню, там моя территория, покажу, сколько у меня святых.

На кухне один из ее углов и стена, что напротив мойки с газовой плитой, сверху и аккурат до уровня обеденного стола целиком увешаны иконами. Были там и старинные в киотах, но больше всего маленьких самого разного калибра, от совсем крошечных до размера тетрадного листа.

– Вот здесь я и молюсь. Как молюсь? Бывает, что и по молитвослову, но больше так, своими словами со святыми разговариваю. Это вот мне еще от родителей достались, другие сам купил, а еще те, что на помойке нашел. Люди выбрасывают иконы. Не нужны они им. Ты бы знал, сколько я их еще к себе в гараж отнес. Я молюсь о тех, кто выбрасывает иконы, и прошу святых, чтобы они на них не обижались. По глупости всё это, по недомыслию. Живут, словно дети малые, не ведают, что творят. А мне их жалко.

Последние дни одну только мысль думаю: умру скоро. Кто теперь вместо меня будет исправлять их ошибки?

Он замолчал. Потом снял с полочки небольшую иконку с изображением какого-то святого монаха. Какого, непонятно. Время стерло на иконе надпись.

– Вот, посмотри, какая. Старинная. Печать по серебряному напылению. Свет вечером включаю, она вся так и играет. Валялась рядом с контейнером. Солнышко ее высветило, я и увидел. Самая любимая. Возьми от меня на память. И еще, – он открывает шкаф и подает мне бутылку кагора. – В храме купил. Давно уже. Как умру, отслужи на нем обедню.

Мне уже уходить, а старик опустился на стульчик рядом с входной дверью, в комочек сжался и сидит.

Я вспомнил и говорю ему:

– Икона твоя, Спасителя, которую ты в часовню приносил, теперь у меня в алтаре висит. Так что, пока живу, буду тебя помнить.

– Снова ты мне об этой иконе. Не приносил я в храм никаких икон.

– У тебя что, есть брат-близнец? Если не ты, тогда кто нам ее подарил?

Он улыбается, превозмогая боль:

– Не знаю. Наверно, это был ангел.

Тяжело опираясь на палку, он встает со стульчика:

– Извини, в неподходящий момент скрутило.

Я благословил его и вышел на улицу. Уже смеркалось. В электрическом свете уличных фонарей кружились крохотные снежинки. Шел и слушал, как скрипит у меня под ногами снег. Шел, ощущая нарастающее чувство сиротства.

Йоханссон, все эти годы мы были рядом, ты и я. Всякий раз, видя тебя копающимся в отбросах, я тебя жалел, думая, что тебе не хватает на выпивку. Прости меня, я так и не научился разбираться в людях.

Как правильно ты сказал: люди, даже взрослые, остаются детьми. Словно ученики младших классов, они не слушаются, бегают и шумят. Когда им хорошо, они смеются. Когда плохо, приходят в храм и плачут. Они разные, в то же время – очень похожие друг на друга, будто нарисованные под копирку. Порой, как малые дети, они играют в опасные игры. Заигрываются и сами не замечают, как подбираются к самому краю пропасти. Их жалко, они не видят, как опасно ходят, срываются и падают вниз. Тебе никто ничего не объяснял, Йоханссон, ты сам всё понял и встал преградой на самом краю. День за днем, всё это время я говорю им о грозящей опасности. А ты, жалея, шел и исправлял их ошибки.

Фонари заканчиваются, гаснет свет. Я уже не вижу снежинок, лишь чувствую, как они летят мне в лицо, тают и стекают каплями по щекам. Чем дольше я продолжаю идти, тем большее ощущение сиротства. Не умирай, добрый ангел Йоханссон, нам без тебя будет трудно.

«Этот дед тот еще был дед». Отец Филипп, настоятель храма в честь Архангела Михаила в селе Угрюмиха, частенько его вспоминает. Маленький, шустрый, быстрый в движениях и страстный любитель поговорить. Жил он одиноко, жена давно умерла, дочка выросла, вышла замуж и проживала отдельно. Футболом дед не интересовался, потому телевизор простаивал у него без дела. Одна отрада только и оставалась старику, что выйти из дому да зацепиться языками с кем-нибудь из знакомых. Но собеседники тоже просто так на дороге не валяются. Потому как они по ней ходят. Вот, чтоб не пропустить потенциального собеседника, дед в качестве наблюдательного пункта вкопал на тропинке рядом с калиткой старую покрышку от грузовика и использовал ее как лавочку. С самого утра его можно было видеть сидящим на шине в телогрейке и с неизменной папироской в зубах. «А, Петровна! Здорово-здорово, трам-та-та-там. Чего-то прохладно сегодня, прямо-таки с самого утра, трам-та-та-там!»

Нужно сказать, матерился дед Сашка постоянно, расцвечивая свою речь множеством виртуознейших оборотов. Потому никто из знавших его соседок общаться с дедом не соглашался, а если и выходили с ним на контакт, так только по необходимости, поскольку дед Сашка вполне себе неплохо разбирался в электрике и был способен наладить практически любую проводку. А мужики деда принимали. Не сказать, чтобы любили, но пообщаться останавливались охотно и зависали с ним в разговорах надолго. Оправдываясь тем, что «с нашим дедом никаких новостей не надо смотреть, всё знает и обо всем расскажет. А что не знает, о том домыслит».

И домысливая, старик частенько попадал в самую точку. Сегодня таких людей называют аналитиками. Телевизор старик особо не жаловал, а вот в удовольствии почитать умную книжку он себе не отказывал. Даже зимой деду некогда было скучать, а уж в остальное время года пространство вокруг врытой им в землю покрышки превращалось в деревенский информационно-аналитический центр.

Любил дед Сашка поговорить и на отвлеченные философские темы, не исключая и область божественного. Потому, пересекаясь со своего колеса с мимо идущим батюшкой, он немедленно начинал интересоваться датами начала грядущего или окончания текущего многодневного поста, гастрономическими особенностями его проведения или просил растолковать значение очередного церковного праздника. Но больше всего дед интересовался временем прихода антихриста – не пора ли уже начать запасаться мылом, спичками и тушенкой.

Теоретически с дедом можно было обсудить любую тему, в том числе тушенку, если бы не его пристрастие к матерщине. Правда, сам он не считал, что сквернословит, просто на этом языке разговаривает. Потому для батюшки никаких поблажек в общении с дедом не предвиделось, по этой причине и дружбы у них с отцом Филиппом не получилось.

«Помню, однажды, – рассказывал батюшка, – возвращаюсь я из храма. Иду к себе домой и решаю пойти по дороге через деревню. Подхожу к дому деда Сашки, колесная покрышка, обычное его место обитания пустует. Думаю, вот и хорошо, не придется вступать в ненужные разговоры. И вижу, как идет он мне навстречу и толкает перед собой ручную тележку, до верха наполненную книгами. Зрелище для меня, честно сказать, неожиданное.

– Откуда книги, дядя Саша, неужто в библиотеку записался?

– В библиотеку? – передразнил он укоризненно. – С помойки везу.

Он хватает лежащий сверху том из собрания сочинений Пушкина и сует мне его чуть ли не в самый нос.

– Видал?! Дожились! Пушкина на помойку свезли! А это видал?! Шекспира! Самого Шекспира не пожалели. Небось молодые, у старика рука не подымется, классиков – и на помойку!

Возмущался дед Сашка искренне, ругаясь при этом больше обычного, что соответствовало драматизму события.

– Дядя Саша, с книгами-то что будешь делать? Куда тебе их столько? Избу-читальню организуешь?

– Ага, избу-читальню, разбежался. Я их сейчас в порядок приведу и в Москву по частям переправлю. У меня в столице братан бизнесом занимается. На Новом Арбате возле книжного магазина с земли старыми книжками торгует. Картонку прям на асфальт кладет и товар на нее выкладывает.

– И покупают?

– А чего нет? Стал бы я тогда с этими книжками корячиться. Берут, на хлеб ему хватает. Народ тянется к знаниям, а эти, – он погрозил неизвестным «им» кулаком, – книги на помойку выкидывают.

И дальше в присущей ему манере он высказал всё, что о них думает.

Одно плохо: не было у деда внуков. Может, потому нереализованная дедова любовь к подрастающему поколению и выливалась у него в пустые посиделки на колесе.

Дочь дедова Нинка в свое время, как и положено, вышла замуж, родила было дочку. Старики в ней души не чаяли. Считай, они внучку и вырастили. Девочка подросла, превратилась в девушку и сама уже готовилась стать матерью, но вот ведь беда какая, погибла во время родов. В наше-то время – и не спасли, ни мать, ни дитя.

Нинка тогда уже жила одна, мужика своего она выгнала, совсем он у нее спился. А поскольку женщиной она была видной и далеко себе не глупой, то, почувствовав свободу от обязанностей, налагаемых семейными обстоятельствами, жила так, как считала для себя возможным. Потеряв любимую дочку, а вместе с ней и долгожданного внука, женщина свою боль гасила, заводя всё новые и новые знакомства с мужчинами, как сказали бы сегодня, в режиме нон-стоп.

Понятно, что дед Сашка, сам уже став вдовцом, жалел свою несчастную дочку, как мог ее утешал, но заполнить своей любовью горем опустошенную Нинкину душу не мог. Потому злился на нее и, порой не сдерживаясь в выражениях, осуждал словесно. Нинке, понятно, об этом доносили, а рассказывая, еще и приукрашивали, потому отношения между отцом и дочерью, мягко говоря, становились всё более напряженными».

Однажды, встретившись с дедом Сашкой, отец Филипп завел разговор о его непутевой дочке. Старик выслушал священника, в ответ грустно покачал головой:

– Батюшка, она, Нинка моя, не непутевая. Она у меня несчастная очень. И мне ее жалко, тем более, что пожалеть ее, кроме меня, больше некому. Вся Угрюмиха ее в зубах носит, а так, чтобы пожалеть одинокую бабу, такого не бывает. У нее по жизни связь всё больше была с матерью. Любили они друг дружку очень. А со мной у нее не получается. Почему, не знаю. Словно виноват я перед ней в чем-то, а в чем?

И он пожал плечами.

– Ну коли так, Александр Николаевич, то надо тебе о ней молиться. Вместо тебя делать это некому, а девку спасать надо.

Кроме батюшки деда Сашку по имени отчеству никто не называл. Потому как и в голову никому не могло прийти, что этот деревенский хохмач и балабол мог иметь такое сложное для произнесения имя да еще и отчество.

Старик помолчал, обдумывая слова священника, затянулся беломориной и предложил:

– Знаешь, батюшка, я ведь невер по жизни и молиться никогда не молился. В мои-то годы чего уж традицию ломать. Лучше давай мы с тобой по-другому сделаем. Вот я тебе сейчас денег дам, ты за Нинку мою и будешь молиться. Кому же, как не тебе, раз ты на это дело учился. А я лучше буду по электричеству. Если чего в церкви закоротит, зови, наладим в лучшем виде.

Беда пришла в Угрюмиху с той стороны, откуда никто не мог и предположить. Да такая беда, что и не исправишь ее, и не откупишься.

Однажды, дело было уже за полночь, когда дед Сашка мирно спал, по деревенскому обычаю укладываясь чуть ли не вместе с курами, кто-то постучал ему в окошко. Стучал тот человек нетерпеливо и так сильно, что если деду сейчас же было не встать и не пойти открывать дверей, то вполне себе окно могло бы остаться без стекла.

– Да что же это такое?! – возмутился и одновременно испугался дед Сашка. – Кого это нелегкая в самый сон по ночам носит?

Приник он лицом к стеклу, чтобы разглядеть нарушителя спокойствия, и, к своему удивлению, узнал в ночном визитере дочь Нинку. Она и днем-то домой к отцу особо не заглядывала, хотя он ее никогда и не корил, а тут на тебе – ночью. Что-то, видать, стряслось, и нехорошее стряслось, иначе так бы в окошко не билась. Бегом, как был без тапок, так босиком в сени и побежал.

Открыл. Она стояла за порогом, как бы не решаясь войти. На вид трезвая, хотя даже на расстоянии отец почувствовал запах самогона.

– Чего за порогом-то стоишь? Заходи.

Наконец она вошла. Из сеней прошла сразу на кухню, опустилась на лавочку, что стояла рядом с печкой, и привалилась к печке спиной.

– Отец, я человека убила. Кого? Ты его не знаешь, он ко мне из города приезжал. Он и раньше, как выпьет, руки распускал, а сегодня перебрал, видать, схватил бутылку, размахнулся, хотел ударить, а я первым, что под руку попалось, в него и запустила. А попался нож. Прямо в шею. Он кровью зашелся, за минуту буквально, я ничем не смогла ему помочь.

Старик молча опустился на лавочку рядом с дочерью.

– Кто-нибудь все это видел? Свидетели были?

– Нет, не было.

– А как ко мне шла, никого по дороге не встретила?

– Нет, никого.

– Хорошо. Давай ключи, а сама оставайся здесь. И никому ни о чем не рассказывай. Давай так условимся: вы с ним пили, а я потом подошел. Ты норму не рассчитала, захмелела и ушла ко мне в дом отсыпаться. А мы с приятелем твоим остались. Короче, не ты, я его на нож посадил.

Потом, вздохнув, продолжил, заметно волнуясь:

– Как-то у нас с тобой, дочка, не получилось. По жизни не получилось. Не смог я тебя утешить, слова нужного не подобрал. Не на тебе, на мне вина. Ты уж прости меня, доченька.

Таясь, дед Сашка в одиночку добрался до Нинкиного дома. Зашел внутрь. Взял нож, стер с рукоятки следы Нинкиных пальцев и повсюду, где только мог, наставил своих. Выпил самогону, закусил и вызвал полицию.

Наутро вся Угрюмиха, словно растревоженный улей, гудела о происшедшем ночью. Это ж надо, дед Сашка Нинкиного хахаля убил. Кто-то, изумляясь, восклицал: «Ай да дед! А на вид – так и мухи не обидит. Правильно говорят, в тихом омуте черти водятся». Другие возражали: «Что, дед Сашка убийца?! Да ни в жизнь такому не поверю. Нет, что-то здесь не то».

Участковый старику сразу так и сказал:

– Не ты, дед, Нинка его убила. А ты ее выгораживаешь.

На что старик ответил:

– Какая тебе разница, кто сидеть будет? Ей еще жить да жить, а мне за свою жизнь итог подводить надо. Так что пиши явку с повинной.

Участковый, понимая, что дед берет на себя чужую вину, но видя решимость старика, спорить не стал и дал ход делу. Следствие, а потом и суд по причине добровольной явки и сотрудничества обвиняемого со следствием надолго не затянулся, и осудили деда на минимальный срок, положенный по статье за непредумышленное смертоубийство.

Деревенские жители долго еще, обсуждая между собой случившееся в Угрюмихе событие, постепенно, но безальтернативно пришли-таки к выводу, что их односельчанин Александр Николаевич не убийца и что взял он на себя Нинкин грех по великой его любви к единственной и непутевой своей дочке. Те, кто ездил на суд, вернувшись, так и сказали: «Судейские сами не верят в виновность деда, но должен же кто-то сидеть в тюрьме». Так в разговорах друг с другом угрюмихинцы и не заметили, как вместо «дед Сашка» как-то не сговариваясь стали между собой называть его уважительно Александром Николаевичем.

Что касается Нинки, та после суда продала собственный дом и уехала из деревни в город, лишь изредка наезжая проведать отцовское хозяйство. Местных она старалась обходить стороной и в разговоры ни с кем не вступала.

Так минуло еще два года, и прошла новость, что Александра Николаевича по причине тяжелого заболевания досрочно выпустили из мест заключения. А если говорить языком понятным – отправили старика умирать домой.

Нинка отца и привезла. А пока он болел, до самой его смерти неотлучно находилась рядом. Хоронили старика всей деревней. Мужики, что для нашего времени совсем не характерно, по очередности, меняя друг друга, несли на руках тело усопшего до самого кладбища.

После похорон Нинка окончательно перебралась в город. Отцовский дом она продала москвичам-дачникам и в деревне больше не появлялась.

А еще через год на кладбище села Угрюмиха над могилой Александра Николаевича появился темно-красного цвета православный гранитный крест с необычной для местного кладбища надписью, вверху крупно: «Раб Божий Александр». И всё, никаких больше сведений. Только внизу у самого основания золотыми буквами, но помельче – «Прости меня, папочка».

Понедельник, четвертый день от начала нового года. Страна гуляет, а мы с Алексеем Ивановичем мчим по федеральной трассе. Иваныч за рулем, машину водит уверенно и всегда быстро. Вот, тоже, парадокс. Мой спутник – человек по природе вальяжный и медлительный, а за руль сядет – и превращается в гонщика. Еще одна характерная особенность: он никогда не ругается, даже если его «бумер» невзначай и подрежет какой-нибудь неопытный «чайник».

Алексей Иванович переехал к нам из Москвы. Купил сразу за деревней кусок земли и построил большой красивый дом. Все выходные и положенный по закону отпуск человек проводит в деревне. И никакая заграница его не прельщает.

– Не могу уже по-другому. Как только пятница вечер, всё бросаю и мчусь к себе домой. И дом мой теперь не в столице, а здесь в деревне. На днях задумался. Представь, подо мной большой коллектив, людей не меньше сотни, приличный бюджет. Каждый день я что-то решаю и делаю какие-то реальные вещи. Работаю неплохо, а чувства удовлетворения от результатов своего труда не испытываю. Даже когда вручают грамоты и хвалят на совещаниях.

Сюда приедешь, и вот полдня стругаешь какую-нибудь дощечку, обрабатываешь ее наждачной бумагой. Ломаешь голову, в какой бы ее покрасить цвет. Наконец к стенке где-нибудь в гараже прикрутил, жене показал и радуешься.

Вроде мелочь, ерунда какая-то, а радуешься. Понимаешь, что ты нормальный рукодельный мужик. Лопату можешь на черенок насадить, косу наточить при необходимости. Вообще много чего умеешь.

Постепенно Иваныч понавез из столицы в свой дом множество разных технических приспособлений, станков, инструментов. Я осматривал его мастерскую и всё удивлялся:

– Алексей, а станок по дереву тебе зачем? Матрешек на пенсии точить?

– А что? Пусть будет. В хозяйстве пригодится. Глядишь, и для храма что-нибудь выточу. Я смогу. Потренируюсь немного, и запросто.

Не знаю, какой из него получится токарь, тем более по дереву. Но повар он уже отменный. Особенно хорошо ему удается узбекский плов из баранины. Причем готовит он его всегда неожиданно, заранее никого не предупреждая. Позвонит только накануне, поинтересуется, постный день или нет, а назавтра привозит в храм большую кастрюлю еще горячего, только-только приготовленного плова.

Со временем рядом с домом Иваныча выросла целая улица. И в каждом доме кто-то что-то мастерит, пилит, колотит. Со знакомой разговорились, они как раз здесь же рядом построились.

– Мне даже неудобно. Придем с мужем в поселок детей навестить (мы как в дом переехали, оставили им свою квартиру), так что ты думаешь – пару часов посидит, и всё, назад собирается. Лихо ему в квартире, места себе не находит, заняться мужику нечем.

Перед въездом в населенный пункт как обычно, на своем излюбленном месте «дежурят» гаишники. Новогодние праздники, самое время напомнить расслабившимся водителям, что есть еще кто-то, кто несет службу и продолжает вести учет разрешенным промилле.

Сегодня они, не чинясь, останавливают всех без разбору, благо что машин в эти дни на дорогах немного. Тормознули и нас. Младший лейтенант, азартно отсалютовав рукой, представился привычной скороговоркой. В конце:

– Как-то подозрительно у вас в салоне попахивает, уважаемый Алексей Иванович.

Потом вопрос:

– Скажите, положа руку на сердце, когда вы последний раз употребляли спиртные напитки?

Иваныч не спеша достает смартфон и открывает календарь. Делает вид, будто что-то высчитывает, затем выдает:

– Последний раз спиртные напитки, юноша, я употреблял пятого августа одна тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Теперь уже младший лейтенант задумался и, прикинув, почесал в затылке:

– Ну это вы загнули, уважаемый! Меня тогда еще и в проекте не было. А чуть позже, в течение нового уже две тысячи шестнадцатого, неужто не удосужились, и даже шампанского не пригубили?

Иваныч, уже в мою сторону:

– Вот кому ни скажу, никто не верит. А ведь это чистейшая правда. Хотите, можно и проверить.

Я шучу:

– Видите, товарищ постовой, мы народ законопослушный, сами не пьем, аж с тысяча девятьсот восьмидесятого года, и пьяниц презираем!

Гаишник, решив не связываться, снова отсалютовал и вернул документы.

Иваныч ведет автомобиль. Сперва молчит, потом неожиданно выдает:

– А я их не презираю.

– Кого, Алексей?

– Да пьяниц этих. Ты сказал, что мы пьяниц презираем. Так вот я их не презираю, хотя последний раз напился именно пятого августа того самого года, когда закончилась московская Олимпиада. Три дня «мишку с шариками» провожали, потом пришел в себя и сказал: «Всё, хватит! Иначе погибель». С тех пор ни грамма.

– Так это я к слову, про пьяниц-то. На самом деле и мне их жалко.

Едем дальше. Иваныч продолжает:

– Сегодня во сне шефа своего бывшего видел. В этом году уж шестнадцать лет как помер. Хороший мужик был, только выпивающий. Помню, часто вспоминал свою родину, село где-то в Рязанской области. Как мальчишкой мечтал жить в большом городе, как приехал в Москву, учился, стал врачом. Интересный был дядька, про таких говорят «рефлексирующий», то бишь совестливый.

Как врач он себя особо не проявил, хирург как хирург, звезд с неба не хватал, зато организатором оказался выдающимся. Став главным врачом крупной московской клиники, вскоре сделал ее в городе одной из лучших. Специалисты его уважали и держались за место в коллективе, а он старался оправдать их доверие.

Меня он взял к себе на место помощника вскоре после того, как я защитил кандидатскую. Как и остальные, я считал его вполне удачливым чиновником от медицины, потом еще и бизнесменом. Квартира в Москве в самом центре с окнами прямо на Белый дом. Знакомства, общение соответствующее.

Этим он никогда не бравировал, зато любил рассказывать о своем соседе по подъезду. Тот, будучи известным актером, снимался в одной из главных ролей в советском еще телефильме «Семнадцать мгновений весны». Как начнут повторять сериал по телевизору, столкнутся соседи на лестничной площадке, и начинается: «Снова вас на рабочем месте показывали». – «Да, мы видели». – «Передавайте от нас поклон штандартенфюреру Штирлицу. И, пожалуйста, там у себя, в подвалах гестапо, будьте поаккуратней с Максимом Исаевичем. Все-таки наш человек» – и смеются.

Шеф сам был вполне доволен и собой, и судьбой. Пропадая все дни на работе, он редко куда-нибудь выезжал, вполне обходясь возможностью день-другой провести в подмосковном профилактории для медработников.

Всё изменилось в октябре девяносто третьего года. В те дни Николай Сергеевич, так звали моего шефа, в своей квартире стоял у окна и смотрел, как танки прямой наводкой бьют по Дому Правительства. Но сломало его даже не это. Последней решающей каплей стало избиение молодых солдатиков, стоящих в оцеплении у стен Белого дома.

Он видел, как его ровесники и люди много старше, с палками и кусками арматуры в руках, толпой набросились на мальчишек в форме и принялись избивать безоружных. На его глазах убивали вчерашних детей, убивали с остервенением. Он видел, как один старик, уже отходя от лежащего на земле человека, обернулся и заметил, что тот еще подает признаки жизни. Тогда старик вернулся и добил солдата по голове палкой.

После тех октябрьских событий он, всю жизнь спасавший человеческие жизни, резко запил.

В то время я уже был вхож к нему в дом. Меня он почему-то не стеснялся, но из сослуживцев пьяным его больше никто не видел. На работе Николай Сергеевич появлялся всегда как стеклышко и никогда не злоупотреблял.

Дома напьется, позовет меня и давай: «Ты молодой, ты умный. Скажи, объясни мне, как они могли убивать этих пацанов? Ведь нормальные же люди, пенсионеры, наверно. У самих дети, небось, уже и внуки. Жили себе, работали. На дачи ездили. Коммунизм строили, „наши дети – наше будущее“, а потом раз – и давай убивать. И кого?! Мальчишек!

Всё, Леша, не могу я так больше. Я же врач, я лечить обязан. Вот этих самых стариков в первую очередь. А я им не верю. Своему поколению не верю. Не верю, что мы такие хорошие да заслуженные. А какой врач без веры? Без веры уходи.

Теперь жалею, зачем из деревни уехал? Был бы сейчас ветеринаром, делал бы коровкам прививки. Они хорошие, коровки, добрые, в них не разочаруешься.

Я чего надумал, Алеша, и ты мне в этом деле поможешь. Дом хочу себе купить, где-нибудь под Москвой, но в нормальной живой еще деревне. Баню построю, теплицу, парники. И всё своими руками буду делать. Потому что я мужик, Леша, не убийца какой-нибудь, а нормальный деревенский мужик.

Мне, Леша, точка опоры нужна. Я снова должен поверить. В людей поверить, Леша. А чтобы поверить, нужно возвращаться в детство, и всё начинать сначала».

Месяц прошел, может два, уже не помню. Шеф интересуется: «Ты что-нибудь слышал про такую деревню?» – и произносит название. «Слышал, – отвечаю, – у моей тещи там дача неподалеку». – «Тогда едем, покажешь. Мне в этой деревне предлагают дом купить».

Мы ездили смотреть этот дом. Большой, деревянный, с пятнадцатью сотками приусадебной земли. Николаю Сергеевичу дом понравился. Он все ходил и ходил по участку, мечтая, как поставит здесь баню и еще теплицу.

«Зимой печку буду топить. Жену научу хлеб, пироги печь. Куплю себе ватник. Или нет, два ватника. Один для работы, а второй на выход, по деревне гулять. Сапоги пошью, нормальные, чтобы по осени было удобно в них грязь месить.

Эх, Леша, ты бы знал, какая у меня на родине земля. Во земля, живая, жирная! Взял в руку, сжал кулак, так она сквозь пальцы, словно масло, течет.

Под окошком лавочку вкопаю, и будем мы с моей Марией Ивановной сидеть на этой лавочке, глядеть на улицу и семечки щелкать».

Потом подошел к крыльцу. На ступеньку сел, привалился плечом на перила и застыл. Сидит в небо смотрит. «Хорошо-то как, а, Леша. Земля, деревья, дом. Вот так бы и помереть. Чтобы в ватнике, сапогах кирзовых, опершись плечом на деревянное крылечко».

В самом деле шеф привел дом в порядок. Первым делом отремонтировал печку. И баню себе построил, и теплицу поставил. Как и мечтал, всё успел.

Однажды вечером в субботу звонок. Трубку поднимаю, а это Мария Ивановна: «Алексей Иванович! Николаю плохо! Не знаю, что делать, пожалуйста, приезжайте».

Я бегом за руль и в деревню. По ходу вызвал скорую помощь, объяснил, как добраться. Кроме меня, никто из наших не знал, где у шефа дача. Приехал раньше скорой. Бегу в дом и вижу: сидит на крылечке мой Николай Сергеевич. На нем ватник, кепка с козырьком и кирзовые сапоги. Уткнулся лицом в перила, да так и умер.

Я смотрел на него мертвого и вспоминал, как он мечтал умереть, словно простой деревенский мужик, в телогрейке и сапогах.

Еще вспомнил, как незадолго до смерти приглашал он меня к нему в деревню и просил приготовить настоящий узбекский плов. Я вырос среди узбеков. От них научился готовить восточную пищу. Я обещал, но постоянно откладывал. Теперь жалею и понимаю, что всё надо делать вовремя.

Сегодня во сне его видел. Будто захожу к нему в дом, а он у него большой-большой. Сергеевич стенку оштукатурил и кладет на нее плитку. Хорошо кладет, быстро. Я ему: «Николай Сергеевич! Вам нельзя, вы же практикующий хирург! У вас руки…».

А он смеется, показывает свои руки и отвечает: «Руки как руки, Леша! Рабочие руки нормального рабочего человека. Я в этом доме четыре дня в неделю плитку кладу. Ты знаешь, мне нравится».

Я вот и думаю, батюшка, может, он там в той жизни занимается тем, о чем всегда мечтал? А? Может, это у него рай такой?

Прощаясь, Алексей Иванович поинтересовался моими планами на следующий день.

– С утра молебен, а потом уборка храма? Это вы к какому часу управитесь? Ну, к двенадцати нормально. Успею.

Передай там вашей поварихе, обед пускай не готовит. Я завтра плов привезу.

Перед самым моим отъездом в Беларусь неожиданно позвонил Питер. Еще прошлым летом его из Москвы перевели в представительство их фирмы в Нью-Дели, проводы тогда затянулись, и все облегченно вздохнули, когда он наконец уехал. Но жив курилка, и вот снова в моей трубке голос со знакомым акцентом:

– Да, специально лечу «Аэрофлотом», чтобы иметь остановку в Москве. Хотелось бы увидеться. О, ты едешь в Беларусь? На машине?! Это так прекрасно! Я люблю путешествовать на машине, останавливаться по дороге, пить кофе и смотреть на людей. Надо стараться находить радость во всем, так что и ты обязательно останавливайся, и самое главное, пей кофе. Оно, как это по-русски, о, бодрит!

Конечно же, надо. Да и как не останавливаться, если вместе с тобой в машине двое грудничков. Два часа в дороге – час с малышками бегаем по травке, благо в Беларуси таких оборудованных мест вдоль дорог хватает. В тот раз, вняв совету моего немецкого друга, я заранее решил завернуть на отдых в удивительно красивое место, а именно в маленький белорусский городок под названием Мир. Тем более что это всего восемь километров в сторону от центральной трассы.

Место, в самом деле, замечательное. Во-первых, это средневековый замок, который строили еще легендарные литовские магнаты Радзивиллы. Почитаешь путеводитель, одни имена чего стоят: Николай Радзивилл Сиротка, Кароль Радзивилл по прозвищу Пане Коханку. Род владел многими городами и селами по всему Великому княжеству Литовскому и был фантастически богат. Их центральная родовая усадьба находилась здесь же, всего в двадцати километрах, в Несвиже, а Мирский замок служил им в качестве охотничьего домика.

Кто-то скажет, что целый замок для таких целей как бы великоват, но нужно хоть немного знать, что тогда собой представляла охота Радзивиллов. Сколько удальцов в ней участвовало, а уж обслуживающей их челяди с гончими псами, тех и вовсе без счета. Во время многочисленных войн род князей Радзивиллов одной только конной шляхты выставлял до тысячи человек.

Сегодня замок в таком идеальном состоянии, что так и кажется: еще минута-другая, и вон из-за того костела, что на пригорке, появятся всадники. Ворота откроют, и вся кавалькада, не сбавляя ходу, промчится внутрь.

В замке есть всё – и камеры для узников, и сведения о найденных археологами скелетах в старинных латах, призраки и, конечно же, многочисленные легенды. А там, где есть легенды, туда валом валят и любопытные туристы. Правда, в замок на этот раз мы не пошли. Нужно было кормить детей и хоть немного с ними погулять. Замок, дворец – всё это очень красиво, но парк и большой пруд, что рядом с ними, прекрасны не менее. И здесь же в парке с начала прошлого века стоит часовня, усыпальница князей Святополк-Мирских.

Вот перед этой часовней, а вернее, перед огромным мозаичным образом Спасителя, что расположился высоко над главным входом, я способен простоять долго-долго. Эта мозаика неизменно вызывает у меня чувство радости, а почему, объяснить не могу.

Еще ребенком, в далекие советские годы, я с удивлением обнаружил, что многочисленные памятники Ленину повсюду разные. В той же столице Монголии все три года, пока мы жили в Улан-Баторе, в меня вглядывался Ильич с лицом чистокровного монгола, в других местах он становился русским, а где-то калмыком.

И так везде, каждый народ накладывает на черты известных персонажей что-то свое, характерное. Та же закономерность просматривается и при изображении святых, Пресвятой Девы, и даже Христа. Хотя до нас дошел хрестоматийный образ Спасителя, списанный с Туринской плащаницы, и тем не менее Его везде рисуют по-разному. Именно здесь, в удаленном уголке Беларуси, находится образ Христа-белоруса. Самого настоящего крестьянина-полещука.

Поставив автомобиль на стоянку, мы подошли к ларьку купить мороженое. Расплачиваюсь с лоточником и слышу где-то сбоку:

– Люди, подходите! Смотрите, сколько я для вас придумал всяких замечательных вещиц. Подходите, покупайте. Не жадничайте! Все-таки какая-то память о Мире останется. Возьмите хоть эти магнитики, я их сам для вас делаю.

На маленьком стульчике возле импровизированного столика с многочисленными «пятаками» из глины сидит человек лет сорока пяти. Он явно выпивши, длинные свалявшиеся волосы, несвежая рубашка.

На улице под тридцать, а он, устроившись на самом солнцепеке, устало приглашает многочисленных туристов взглянуть на его продукцию. К нему никто не подходит, хотя конкурентов нет. А на глиняных магнитиках довольно искусно вырезаны контуры Мирского замка.

– Не купляйте его магнитики, – заметив мой интерес, предупреждает лоточник.

– А что так?

– Они у него бракованные, к холодильнику не цепляются.

– Люди, – зазывает покупателей продавец магнитиков. – Вы не смотрите, что я выпимши. Это же не от хорошей жизни. А вообще у меня отличная семья, и сыновья отличные. Старший – художник.

Человек затягивается сигаретой и блаженно улыбается, точно видит перед собой своего старшенького.

– Настоящий художник, не то что я. Картины пишет, во какие, – и выставляет вверх большой палец правой руки. – Влет продаются, в Европе на аукционах. Да я не вру, ей-богу, – крестится. – А младший физик. Пока еще, правда, молодой, но все говорят, очень талантливый. Очень.

– Опять брешет.

Это снова лоточник.

– Вчера у него было две дочери. И тоже талантливые, внуками хвастался. На самом деле он просто бомж. Живет тут у одного местного в сарае и делает свои поделки. Ты его спроси, он и имени-то своего не помнит, но так-то вообще безобидный.

Часа полтора мы провели в Мире. Лизонька бегала босичком по травке, а потом прыгала со ступеньки на ступеньку по парадной лестнице, ведущей вверх к часовне князей Святополк-Мирских. Поленька спала здесь же на лавочке возле пруда, а мы пили чай из термоса и с интересом рассматривали проходящих мимо людей.

Наконец жара стала спадать, и мы решили двигаться дальше. Наш самолет вылетал из минского аэропорта лишь завтра утром, номер в гостинице был заказан заранее, потому никто из нас никуда не спешил.

Подхожу к стоянке, и снова все тот же голос:

– Люди, что же вы все проходите мимо? Ну не хотите покупать, не надо. Хоть посмотрите, я же для вас стараюсь. Нельзя же быть такими равнодушными.

– Ты куда? – это мне уже матушка.

Я подхожу к столику с магнитиками и выбираю глиняный кружок с «Погоней», древним гербом Великого княжества Литовского.

– К холодильнику прилипнет?

– Должен, но не гарантирую. А не прилипнет, так ты его поставь куда-нибудь на полочку. Хочешь купить, серьезно?

Вручаю матушке «Погоню» и усаживаюсь за руль. Та внимательно ее рассматривает и молча слушает мой маленький экскурс в историю белорусской геральдики.

– Зачем ты это купил? У нас что, мало разного хлама?

– Нет, просто мне его стало жалко. Не нравится – выкинь в окошко.

В ответ матушка хитро улыбается:

– А я знаю, почему ты пожалел этого богемщика.

– И почему?

– Потому, что ты такой же. Все вы: актеры, художники и писатели – одним миром мазаны. Никто у этого алкаша ничего не покупает, один ты специально подошел и купил. Значит, ты такой же, как и он. Правильно говорят, рыбак рыбака видит издалека.

С заднего сиденья отзывается дочка, зажатая между двух детских кресел, она следит за детьми и прислушивается к нашему с мамой разговору:

– Представляю, лет этак через десять, нашего папу с таким же синим носом, где-нибудь перед Лаврой торгующего своими книжками.

Все засмеялись, даже маленькая Лизавета, и та предательски хихикнула.

Через десять лет. Это большой срок, девочки. Чуть больше десяти лет назад я стал священником, а до того именно за десять лет, резко изменив привычный уклад жизни, неожиданно для себя устроился работать на железную дорогу. И только сегодня понимаю, как дороги мне те годы, проведенные мной на железке.

Тут же вспомнились ребята, с кем проработал всё те же самые десять лет. Помню, пришел к нам в бригаду один парень лет около тридцати. Веселый и, как все люди небольшого роста, задиристый и немного смешной. Далеко не сразу мы узнали, что наш Ромка полтора года своей жизни провел в Афгане и даже имеет боевой орден Красной Звезды. Он воевал пулеметчиком, их блокпост находился на одном из высокогорных перевалов и прикрывал единственную в тех местах дорогу. За полтора года ему многое пришлось пережить, но, оказалось, что главное испытание ожидало его впереди.

Демобилизовавшись, Роман пошел работать на ту же ткацкую фабрику, где всю жизнь трудилась его мать. Отца Ромка не помнил. Втроем вместе с мамой и сестрой они ютились в крошечной однокомнатной хрущевке. И только проработав два года на фабрике, он узнал, что как ветеран афганских событий и орденоносец имеет право на внеочередное получение жилья. Короче, где-то через год их семья переехала в новую трехкомнатную квартиру. После этого Рома наконец женился. Время шло, сестра тоже вышла замуж и переехала к мужу в его просторную «двушку». А после смерти матери предъявила брату права на половину их семейного жилища.

Роман предложил сестре выплачивать ежемесячно определенную сумму и таким образом рассчитаться с ней в течение нескольких лет. Та поначалу согласилась, но вдруг изменила решение и потребовала деньги немедленно. Рома стал оформлять кредит, но не успел.

Недели не прошло после их последнего разговора с сестрой, как кто-то вечером позвонил к нему в дверь. Наш товарищ, не глянув в глазок, безбоязненно открывает, тут же получает удар ногой в грудь и летит в противоположный конец коридора, а в квартиру входят трое, женщина и двое мужчин. Молча они проходятся по комнатам, рассматривают планировку, интересуются видом с балкона. Тот факт, что кроме хозяина, который в это время приходил в себя, валяясь на полу рядом с туалетом, в квартире находились еще и его жена с маленьким ребенком, их совершенно не волновал.

«Мне нравится, – соглашается женщина, утвердительно кивая головой, – переезжаем, но предварительно здесь нужно будет сделать приличный ремонт».

К Ромке подошел тот, кто только что поздоровался с ним столь оригинальным образом, и бросил на пол перед ним связку ключей: «Обо мне ты наверняка слышал, – и он назвал имя, которое обыватели в их городе предпочитали громко вслух не произносить. – Так что мой тебе совет, не ерепенься, парень. Вот ваш новый адрес. Нормальная общага, втроем вполне поместитесь. У вас неделя на переезд».

В милицию Роман, конечно, не пошел, это бы только продлило агонию. Решил защищаться самостоятельно. А Серега, тот в нашей смене башмарем работал, как узнал о Ромкиной беде, тут же в ночную смену принес на работу наган и к нему с десяток патронов: «Вот, держи, дедов, еще с гражданской войны. В деревне на чердаке нашел. А что, лежит себе и лежит, он каши не просит. Как говорится, в кулацком доме и пулемет не помеха».

Бывший пулеметчик, полтора года честно исполнявший свой интернациональный долг, первым делом постарался обезопасить семью. Сергей и здесь помог, отвез и спрятал их у себя в деревне.

Оставшись один, Ромка двое суток просидел с пистолетом у себя в квартире. Но, поразмыслив, пришел к выводу: даже если он и завалит кого из бандитов, в первую очередь от этого пострадают его же близкие. Не вернуться им потом к нормальной человеческой жизни.

Это в американских боевиках такие истории оканчиваются хеппи-эндом. У нас всё будет прозаичнее и куда как беспощаднее. Уж если единственная сестра, польстившись на деньги, «заказала» родного брата вместе со своим маленьким крестником, то куда больше. Орденоносец смирился с обстоятельствами и вернул наган владельцу.

И правильно сделал, через несколько лет им все-таки повезло вновь приобрести нормальное жилье. А так забыли бы и как звали. Сколько у нас по лесам таких безымянных могил.

Серега – тот больше всех сопереживал Ромкиным проблемам. А всё потому, что квартирный вопрос для него по жизни был самым главным. Из-за него, а вернее из-за нее, любимой трехкомнатной, он так и не женился.

Серега вообще человек такой, весьма своеобразный. Во-первых, шутник и балагур, каких мало. С ним всегда было легко общаться, хотя бы потому, что он никогда не заводил разговор о деньгах. Только эта его внешность, как я сейчас понимаю, во многом была обманчива. Сергей много читал и мог рассуждать на самые разные темы. Человеком он был глубоким и одновременно болезненно стеснительным.

Друзей он почти не имел, а самый его близкий, еще армейский, приятель жил с семьей в Москве, и Серега к нему частенько наведывался. Однажды он мне рассказывает: «Знаешь, сколько лет уже бываю у своего друга, и за всё это время я к ним ни разу не заходил в туалет. Хоть иногда остаюсь ночевать». – «А что, разве так можно? Как же ты обходишься?» – «У них там во дворе кустов полно. Я и приспособился. Выйду во двор, вроде как воздухом подышать, а сам нырк в заросли. В квартире перегородки тонкие, всё слышно, а мне перед женой друга неудобно».

Лучше бы он мне ничего не говорил. Потому что с тех пор, вот уже много лет, бывая в столице и проходя московскими двориками, всякий раз обязательно вспоминаю про тот наш с ним разговор. И уже автоматически начинаю оценивать обстановку с той позиции, а мог бы мой товарищ Серега примоститься здесь, в этом дворе, и справить нужду.

И еще у него была одна странность – мужику хорошо за тридцать, а он даже и не думает жениться. Стоит только с ним на эту тему заговорить – «Жениться?! Нет. Какой из меня муж? Да и умру я уже скоро, отец-то мой совсем мало прожил. Не хочу сирот оставлять». Или начинает: «Не получается у меня ничего, не смотрят в мою сторону девчонки». – «Сережа, что ты всё придумываешь?! Ты парень видный, тем более без вредных привычек. За тебя любая пойдет. Да и не знаю я такого мужика, задумай он создать семью, и чтобы не смог найти себе подходящую пару. У нас с тобой, как у тех паучков – только от кого сигнал прошел, мол, достала меня эта холостяцкая жизнь, так тут же на зов кто-нибудь мчится.

Неправильно ты, Серега, живешь. У каждого мужчины должна быть своя женщина, и дети должны рождаться. Плохо без детей, теряется смысл жизни».

«Ну да, про паучков это ты в самую точку. Смотрю на моих одноклассников, так уже почти все развелись. И их бывшие жены только тем и занимаются, что сосут из них алименты. А у меня, кроме всего прочего, еще и отличная трехкомнатная квартира, на нее охотницы косяком идут, как акулы на запах крови. Только ничего у них не выйдет, квартира моя, и точка. Бабы самые подлые существа на свете, в этом я только всё больше и больше убеждаюсь. Вон, одна только Ромкина сестрица чего стоит».

Много мы с ним на эти темы спорили, благо ночи зимой длинные. И о вере говорили, и о смысле жизни. Но, как я ни старался, Сережа в храм не пришел. Правда, согласился-таки прописать в своей квартире сиротку племянницу, дочь погибшей сестры. До наших с ним разговоров он бы и этого делать не стал.

После того как я стал священником, с Сергеем мы виделись всего один раз. Я ему даже позавидовал, мускулистый, подтянутый, словно и не было десяти лет разлуки. Он снова по привычке шутил, только глаза, как всегда, оставались грустными.

Недавно, буквально накануне поездки в Беларусь, подвозил знакомого доктора, а он вдруг стал рассказывать мне о Сереге: «Знаете, батюшка, лечился у меня один пациент. Поясницу прихватило, и он в течение двух лет периодически приходил ко мне на массаж. Человек очень тактичный, вежливый. Сергей… – и он назвал фамилию моего приятеля. – Сергей увлекался восточными единоборствами и буддийской философией. Однажды мы вместе с ним у него в деревне в бане парились. Он просто жил Востоком. Кстати, тоже работник железнодорожной станции. Я сказал, что мы с вами знакомы, обрадовался, помнит вас и просил передать привет». – «Давно?» – «Еще в прошлом году. А этой весной он, знаете, пропал. Поехал в Москву и больше не вернулся. Подали в розыск, но прошло уже полгода, а вестей никаких.

Есть, правда, одна зацепка. Разговаривал с его мамой, оказывается, племянница, которую он когда-то у себя приютил, выросла и привела в дом сожителя. Сергей воспротивился, и тогда они принялись выживать Сережу из его же квартиры. Ему постоянно угрожали. Бывало, какие-то темные личности поджидали его у подъезда. Однажды сильно избили. А потом он и вовсе пропал. Но тело не нашли».

Сейчас всё чаще рассказывают о людях, странным образом потерявших память. Может, и с нашим общим знакомым произошло нечто подобное. Жалко, хороший был человек.

Возвращаясь из Мира, мы неспешно ехали по направлению к шоссе Брест – Москва, намереваясь продолжить наше путешествие к Минску. Я ехал и думал о своем товарище. А что, вполне может быть, что и не убили, и племянница с сожителем тут ни при чем. Может, надоел Серега своими причудами московскому дворнику таджику. Подловил он того, кто гадит в кустах на вверенной ему территории, и врезал тому по голове лопатой. Вот и бродит Сережа по городам и весям, забыв, кто он такой и откуда.

Десять лет срок немаленький. Это только кажется, мол, прожил жизнь, оглянулся – и где они, мои годы? Промчались так незаметно. С другой стороны, жизнь тянется очень долго, и десять лет – это много.

– Эх, друг мой, – оборачиваюсь я к дочери, – от тюрьмы и сумы не зарекайся. Никто не знает, что с нами будет еще через десять лет. Вполне возможно, что и я, расстелив на земле газетку, стану предлагать народу свои незамысловатые рассказы, как и сегодня на блошиных рынках всё больше молчаливые люди торгуют книжками давно забытых авторов, из той уже прошедшей эпохи.

От грустных мыслей меня отвлек звук внезапно завывшей сирены милицейского автомобиля. Прижимаюсь к обочине. Тут же сзади нас догоняет огромный красавец крайслер с переливающимися огнями проблесковой панели. Он, точно ледокол, шел прямо по разделяющей полосе, а за ним, но в положенном ряду спешил угнаться небольшой серебристый минивэн.

Куда он так мчится? Через две минуты они уже выскочат на магистраль, а там можно и сто двадцать. Дорога пустая, нет смысла в сопровождении. Эх, этот бы крайслер да к нам, в Москву, или запустить его по второму кольцу в декаду созревших помидоров. Вот бы где человек насладился властью.

Интересно, что за люди едут в этом минивэне? Раз им такое почтение, значит, они не такие, как мы. Они твердо стоят на земле и не страшатся завтрашнего дня. Наверно, и едят они слаще нашего. Хотя, куда слаще? Это раньше и майонез с зеленым горошком были в дефиците, а сегодня для нас, кто еще помнит то время, любой супермаркет всё одно что волшебная страна Эльдорадо. Расскажи мне кто об этом изобилии лет двадцать назад, я бы не поверил. Может, они и одеваются как-нибудь по-особенному? Ну там, от Пьера Кардена или Версаче. А как это «от Версаче»? Увижу и не отличу.

Вскоре мы их догнали. Крайслер с сопровождаемым минивэном, решив заправиться, свернули с автомагистрали, ну и мы туда же. Видел я этих людей, они в кафешке, что при заправке, кофе пили. Специально поближе подошел и рассматривал их украдкой.

Нет, такие же, как и мы, из плоти и крови, одеты по-человечески, и кофе пьют точно такой же. Значит, и они, как и мы, испытывают страх, способны радоваться и могут плакать.

Так, о чем это я? Ах, да, о Сереге. Интересно, где он сейчас? Если жив, конечно. Нет, я гоню от себя эту мысль и не хочу верить в его гибель. Может, и он сейчас тоже магнитиками торгует и рассказывает проходящим мимо о своих неродившихся сыновьях? А может, на самом деле отправился странствовать? А что, душа созрела, махнул на всё рукой и пошел. Только, чтобы на такое решиться, нужно быть по-настоящему человеком свободным.

Доктор сказал, что последние годы он серьезно увлекался восточными единоборствами, и еще много читал. Всё может быть, ведь десять лет прошло после тех наших с ним разговоров, а это срок немалый. Ко Христу через буддийский Восток. В мое время этим путем шли очень многие.

Земля круглая, Сережа. Кто знает, может, мы с тобой еще встретимся. Или вы его встретите. Он такой сухопарый, чуть выше меня ростом, с приличной залысиной. И еще он очень добрый и балагур.

Встретится, денег ему не предлагайте. Да они его и не интересуют. А вот хлебом с Серегой, хлебом поделитесь, если, вам, конечно, не жалко.

Умер мой сосед. Старый одинокий человек. Он был немного не в себе. Жил отчужденно. Собирал на помойке хлеб и скармливал его голубям. Еще постоянно кормил кошек. Относился к своим питомцам ревностно и никому больше не разрешал их подкармливать. За кормом специально ходил в магазин, и каждая кошка получала от него что-то свое особенное. Зная, что я священник, он никогда не разговаривал со мной матом. Завидев меня идущим ему навстречу, мог перекреститься. Но и мне от него доставалось, если я делал попытки скормить его кошкам прокисшую сметану. Хочешь кормить, корми возле своего подъезда, а к моему не суйся.

Полгода назад у него в городе Иванове умер единственный сын. В обед, как обычно, старик вышел кормить своих кошек. Разложил еду по мискам и почувствовал себя плохо. Прилег на лавочку и уснул, а кошки облепили его со всех сторон и согревали своими телами. «В чем застану, в том и сужу». Наверно, теперь он станет кошкой. А может, он ею уже был… хорошей доброй кошкой…

Мне всегда хотелось понять, как люди «становятся кошками».

На самом деле коты, как никакие другие живые существа, за исключением, может быть, только собак, сблизились с человеком настолько, что уже невозможно представить наше существование без них. Кошки живут с нами и становятся похожими на нас. И в поступках своих и даже в мотивации. Дочь вспоминает, как в детстве наша кошка Шунька носила на ночь к ней в постель своего котенка. Видимо, матушка поставила коробку для котенка в продуваемом месте. Котенок не мог согреться и беспокоил кошку, вот она и уносила малыша в постель к человеку. Так как дочкина комната была ближе всего, вот к ней она его и подбрасывала. А дочке это нравилось, она думала, что Шунька любит ее больше всех. Недавно вспоминали с ней нашу кошку, и дочь, мама двоих школьников младших классов, сказала:

– Теперь-то, сама, став матерью, понимаю, что Шуньке просто хотелось от него немного отдохнуть.

Один человек рассказал мне историю, которая реально ставит меня в тупик. Иногда я к ней мысленно возвращаюсь, но объяснить ее у меня не получается. Создается впечатление, будто в результате многовекового нашего с котами совместного существования с последними происходит что-то похожее, если можно так сказать, на эволюцию очеловечивания.

В деревне в одном частном доме жил кот. Кот, как и положено деревенскому коту, ловил мышей и, что еще очень ценно, умел охотиться на крыс. Жил кот одновременно на улице и в доме. Во всяком случае, он сам выбирал для себя место базирования. Хозяева уважали его самостоятельность и относились к коту с почтением. Время шло, животное состарилось. Кот начал болеть и в конце концов помер. Хозяйка решила, что кота нужно похоронить с почестями, подобающими заслуженному охотнику. Гроб ему мастерить не стали, но специально для этой цели она приспособила большую картонную коробку из-под обуви. И попросила мужа пойти закопать коробку с котом где-нибудь на природе. Муж так и сделал.

Прошло несколько дней, и хозяйка стала видеть странные сны с неизменным участием в них умершего кота. Во сне кот подходил к женщине. Сперва он к ней ласкался, потом выпускал когти и пребольно хватал за ноги. Всё это хозяйке казалось странным и даже глупым. Во всяком случае, мужу рассказывать о них ей было неудобно. И все-таки пришлось. Тогда они вместе пошли на место, где мужчина закопал коробку с котом. И обнаружилось, что видимо лиса, учуяв из-под земли кошачий запах, раскопала могилу, добралась до коробки и разорвала ее когтями. Тронуть лиса ничего не тронула, а набезобразничала и ушла. Женщина с мужем, обнаружив могилу разрытой, вновь закопали кошачьи останки и сверху закидали место большими камнями. С тех пор кот больше «не приходил».

Раньше что-то подобное мне доводилось слышать о провалившихся на кладбищах могилах или о погребениях, поврежденных огнем, когда близким во снах являлись усопшие и напоминали о себе. Люди действительно шли на кладбища и приводили захоронения в порядок. Но чтобы коты после смерти так навязчиво требовали уважительного отношения к их останкам, о таком я еще не слыхал.

Кошки всё больше становятся похожими на людей. Всё чаще хозяева животных выкладывают в интернет забавные ролики с осмысленными действиями их питомцев. Это удивляет, вызывает смех, но не более. Сообразительные зверьки, живя рядом с нами и подражая нам, хотят они того или нет, начинают повторять наши действия. Но даже при всем желании зверь никогда не станет человеком.

Меня всегда ставило в тупик другое: как человек, царь природы, существо, наделенное разумом и бессмертной душой, «превращается в кошку», становясь их самым преданным поклонником? Знаю людей, у которых в коммунальных квартирах обитают десятки кошек, но им этого мало. Они только и заняты тем, что решают проблемы всего кошачьего племени, проживающего в округе, спуская на них все свои деньги. Соседи иногда тихо, а порой откровенно ненавидят людей, «ставших кошками», всячески им мешают, а они, стоически переживая конфликты, упорно продолжают кормить бездомных животных.

Не так давно одна женщина поделилась со мной историей, ставшей поворотной в ее отношении к кошкам. Жила у них в доме кошка Муська. Существо нелюдимое, хоть и домашнее. Терпеть не могла, чтобы ее гладили. Хозяевам она еще прощала панибратское отношение, но от чужих не выносила категорически. Спать предпочитала в кладовке на собственном коврике. И никакими коврижками ее не заманить было улечься на подушку рядом с хозяйкой. Дверь в кладовку была постоянно открыта, и я бы посмотрел на того человека, который попытался бы ее закрыть. Так и жила бы кошка до самой своей счастливой кошачьей старости, если бы однажды не поссорились между собой хозяйка с хозяином.

В отместку жене муж той женщины стал от нее откровенно гулять, обзывал обидными словами и безобразничал. Накрыл человека злой морок, и целый год он в нем находился, а жена страдала. Мучилась так, что на нервной почве волосы полезли клоками и нарушилось всё женское естественное. Спать они стали каждый в своей комнате, вместе только столовались на кухне, и то всухомятку каждый собственными продуктами.

Зато поведение кошки изменилось кардинально. Она, продолжая избегать хозяина, перестала дичиться хозяйки и – о, чудо! – каждый вечер Муська стала приходить в комнату к хозяйке. Забиралась к ней в постель, устраивалась у женщины в ногах и проводила вместе с ней каждую ночь. И та заметила, как постепенно начала восстанавливаться ее психика, перестали вылезать волосы, и всё остальное приходило в норму.

Весь тот страшный год, пока хозяин наконец не образумился и не пришел в себя, прекратив безобразия, кошка спала вместе с хозяйкой. Закончилась черная полоса в жизни семьи, муж с женой помирились и вновь соединились. А Муська вернулась к себе на свой коврик. И всё бы хорошо, и всё бы славно. Только очень скоро случилось то, чего никто не ожидал. Кошка начала умирать.

Так бывает, когда солдат, прошедший войну, возвращается домой. Все счастливы, всё самое страшное позади, он вернулся. Да, человек вернулся, расслабился, и заговорили в нем раны от пуль и осколков. Вот и в Муське, в ее маленьком теле, которое подставила она под нелюбовь вместо своей хозяйки, заговорили полученные ею раны.

«У нас всегда, сколько я себя помню, в доме жила кошка. Но еще никогда в жизни я не слышала, чтобы кошка, умирая, так кричала. Она кричала по-человечески. Ей было больно, а я понимала, что кричит она вместо меня. Садилась рядом с ее ковриком, прижимала Муську к груди и плакала вместе с ней. С тех пор я и начала кормить бездомных кошек».

Заговорили о кошках, и вспомнилась Беларусь, мой город Гродно и мамина подруга Ванда Иосифовна. Они с мужем жили вместе с нами в военном городке. Не помню, был ее муж военным пенсионером или нет, но то, что по национальности он был поляк, это я помню. Ванда происходила из белорусской окатоличенной семьи. Ее семья старалась придерживаться религиозных правил, но сами по себе родители – белорусские крестьяне – не отличались напускным фанатизмом. По натуре своей это были люди добросердечные, любили детей, потому и воспитывать их старались больше лаской, нежели строгостью. Ванда и выросла человеком открытым, любвеобильным и до щепетильности порядочным. Потому всякое проявление человеческой жестокости, какой-то нечестности надолго выводило ее из равновесия.

В свое время, заканчивая учебу в институте, Ванда вышла замуж за молодого человека из польской католической семьи. Родители Ванды и согласились на брак своего ребенка больше исходя из того соображения, что юноша, воспитанный в религиозных традициях, в отличие от тогдашних достаточно свободных отношений, царивших в семьях людей неверующих, будет надежной опорой для их любимой дочери. Тем более, что и внешне избранник Ванды выделялся на фоне остальных сверстников. Был он высокого роста с очень приятными чертами лица. Правда, уже почти перед самой свадьбой будущая свекровь однажды, подойдя к своей невестке, обняла ее, прижала голову к своей груди и прошептала: «Бедная девочка. Тяжело тебе будет с ним».

Но разве юность когда-нибудь прислушивается к мудрой старости? Разве не считает, что даже если ее избранник и страдает какими-то пороками, наподобие пьянства, то уж ее-то любовь, ее самоотверженность обязательно возьмет верх. Порок будет побежден, и счастливая семья непременно состоится. Конечно, если, к примеру, тот же будущий супруг сам мечтает избавиться от зависимости, возможен и такой счастливый исход. А если этот порок не вино, и даже не наркотики, а внутреннее состояние человека, если это такое, унаследованное от родителей, каменное сердце? Как быть тогда? Тем более если человек – выходец из мелкой польской шляхты, людей особой породы, как правило гордых и потому болезненно обидчивых. И воспитание в религиозной семье еще ничего не значит. Можно придерживаться традиций, исполнять вместе со всеми закон и оставаться человеком абсолютно неверующим.

Первое время молодая семья жила без каких-либо потрясений. Сказать, чтобы муж плохо относился к жене и вскоре родившейся дочке, было бы неправдой. Жили как все, без заметных потрясений, но и без особых радостей. Так было, пока супруги не преодолели сорокалетнюю планку. Психологи констатируют, что в это время у мужчин случается кризис сорокалетних. По-народному это еще называется «бес в ребро».

Такой бес и ударил мужа Ванды, и не по одному ребру, а сразу по всей его грудной клетке. Вот тогда женщина и поняла, почему жалела ее перед самой свадьбой всегда молчаливая свекровь, всю свою жизнь прожившая с отцом мужа. Отец и сын, яблочко от яблоньки далеко не укатилось. Я слышал, как Ванда, приходя к нам домой пообщаться с моей мамой, жаловалась на то, что вытворяет ее супруг: «Домой он приходит позже обычного. Где-то уже был, и кто-то его уже накормил. Но я всегда готовлю к его приходу ужин. Он может взять тарелку с едой, посмотреть в нее и выбросить содержимое в помойное ведро. Мол, почему не мясо, а рыба? Я хотел мяса, а ты приготовила не пойми что.

Вчера пришел, я ставлю на стол сковородку с мясом, а рядом – тарелку с жареной картошечкой. Такой, какую он любит. Муж изучает жаркое: „А почему свинина? Почему не баранина?“ И опрокидывает сковороду на пол. Я в ужасе кричу ему: „Что ты делаешь?!“ Он тут же вдобавок к мясу отправляет туда же картошку. Потом встает, берет ящик сырой картошки и высыпает ее вместе с землей на весь приготовленный мною ужин. И уходит к себе в комнату, а ты теперь убирайся на кухне. Мало того, слушайте, Силь-вестровна, – здесь в разговоре с моей мамой Ванда громко с отчаянием в голосе продолжила: – Казик теперь все чаще заявляется домой неприлично пьяным. Он стал вести разгульную жизнь. Хорошо, дочка уже поступила учиться в Минск. Слава Пану Иезусу, хоть она не видит отца в таком неподобающем виде. Силь-вестровна, зато я на него насмотрелась».

Ванда с мужем жили в двухэтажном доме еще старой постройки начала пятидесятых годов. Их квартира находилась на первом этаже, а под окном комнаты, что выходила на проезжую часть, у нее был разбит маленький садик, где Ванда каждый год высаживала цветы. Однажды Казимир пьяным схватился за нож, и только чудом ей удалось в одно мгновение, оказавшись на подоконнике, спрыгнуть в клумбу. Благо, что первый этаж и окно на счастье оказалось открытым. Эту ночь Ванда провела у нас в доме, а утром уехала в деревню к родителям. «Мама сказала: „Что же делать? Разводись с ним, дочушка. Раз он такой дурной, так он и убить может“. А мне стыдно, я же верующий человек, и брак у нас с мужем венчаный. Как я буду людям в глаза смотреть?»

Стала Ванда еще чаще ходить в костел и молиться о своем Казике. А Казик и сам испугался. Понял, к чему может довести его ненависть к жене, собрал вещички и перебрался жить к любовнице.

Вот в эти самые трудные дни в жизни Ванды и случилась их первая встреча – человека и кошки. Лето сменилось осенью, задули холодные ветры и начались нудные обложные дожди. Однажды утром она, отправляясь на работу, вышла из подъезда и увидела кошку с облепившими ее котятами. Я уже не помню, сколько их там было. Видно было, что кошка только-только окотилась. Котята, еще слепые, жались к матери, а та прикрывала их своим телом от долетающих под металлический козырек холодных дождевых капель.

«Бедная, – подумала Ванда, – что ты теперь будешь с ними делать?» Хоть и жили у них в деревенском доме кошки, но у себя в квартире, еще и при Казике, Ванда кошек не заводила. Муж их не любил, да и сама женщина была к ним безразлична. А эту кошку ей стало жалко. Ванда вернулась домой и взяла картонную коробку. Подыскав для нее укромное место, посадила в коробку котят вместе с кошкой и принесла ей еды. И потом все время, пока кошка с котятами нуждались в помощи, женщина о них заботилась, подкармливала и не давала замерзнуть.

Однажды Ванда, как обычно, отправилась кормить своих подопечных, но, к удивлению, обнаружила лишь одну пустую коробку. Сперва предположила, что кто-то забрал ее кошек, но потом поняла, что котята просто уже выросли и мать увела свое семейство. Было немного обидно, что кошка «не попрощалась», но животные есть животные, решила Ванда. К тому же общение было необходимо им обеим. Забота о кошке скрашивала и ее одиночество.

Буквально на следующий день Ванда зачем-то подошла к окну, что выходит у нее на палисадник, выглянула на улицу и застыла от удивления. На кирпичной отмостке точно напротив ее окошка рядком одна к одной лежали крысиные тушки, ровно тринадцать задушенных кошкой крыс. Ванда поняла, что кошка ее таким образом отблагодарила.

В тот день Ванда вспоминала годы, прожитые вместе с мужем. Пыталась вспомнить хоть что-то, когда на проявленную к нему любовь Казик ее хоть как-то отблагодарил. Пыталась, но так ничего и не вспомнила. А животное отблагодарило. Кошки лучше людей, сказала себе Ванда. С тех пор она стала кормить бездомных котов. А вскоре уже у нее в доме проживало с десяток пушистых любимцев, остальным на улице в разных местах она выставляла плошки с едой, и делала это каждый день.

Так прошло несколько лет. Казик постарел. С его гонором и дурным характером у него не получалось ладить с людьми. Женщины, со временем понимая, что собой представляет этот внешне красивый человек, старались от него поскорее избавиться. Постаревший и поизносившийся Казик в конце концов был вынужден вернуться домой к законной супруге. Ванда приняла его, все-таки они были венчаны, но уже не как мужа, а как брата.

Поначалу Казик возмущался обилием проживающих в их квартире котов, но потом ничего, смирился и даже стал помогать жене. Я много раз видел, как, возвращаясь из костела, они вместе с Вандой шли раскладывать по мискам еду для бездомных кошек.

С тех пор прошло много лет, и мне на глаза попалась книжка произведений моего любимого писателя-фантаста Кира Булычёва. В одном из рассказов читаю, как благодарные кошки, живущие в городе Гусляре, решили еще при жизни поставить памятник своей благодетельнице Ксении Удаловой. Когда Ксению вместе с мужем пригласили на открытие памятника, они увидели возвышающуюся на постаменте фигуру женщины, исполненную в полный рост.

Единственное, в чем кошки погрешили против реальности, это длинный пушистый хвост, который они настоятельно потребовали приделать к фигуре благодетельницы. Потому как, по мнению кошек города Гусляра, у хорошего человека обязательно должен быть хвост. Если не наяву, то непременно в душе. Потому что хороший человек – это тоже немного кошка.

Я читал эту забавную фантастику и от души смеялся. Потом вспомнил покойного дедушку соседа, Ванду, ее мужа Казика, еще ту женщину, у которой жила кошка Муська, и мне расхотелось смеяться. Но не потому, что в отличие от Ксении Удаловой этим людям кошки памятники никогда не поставят. Да это и невозможно – поставить памятник каждому хорошему человеку. Нет. Просто я понял, что в реальной жизни люди счастливые «кошками» не становятся.

Октябрь, середина осени. Отпевали женщину, еще совсем не старую, чуть больше сорока лет. Она долго болела. Всё это время о ней молились, и не только в одном нашем храме, потому что любили. Но болезнь оказалась сильнее. И человек ушел. На отпевание съехалось немало народу. Отпевали ее сразу несколько священников. Отцы приехали по большей части с матушками, я был один.

Помню, как в последний раз встретив Ольгу – я назову ее Ольгой – на одном из районных мероприятий, подошел к ней, сказал несколько слов поддержки и закончил фразой: «Мы все о вас молимся». Она посмотрела на меня своими добрыми грустными глазами и благодарно дотронулась до моей руки. Я знал, что Ольга надеялась на наши молитвы, стоял рядом с ее гробом и чувствовал себя виноватым. Прости, слабые у нас молитвы. Она лежала светлая, точно ангел, а уголки ее губ слегка приподнимались кверху.

После того, как тело усопшей стали выносить из храма, народ поспешил вслед за гробом, стремясь успеть занять место в следующем за катафалком автомобильном кортеже. Я не стал садиться в свою машину и вышел на обочину в надежде, что кто-нибудь из знакомых захватит меня с собой. И мы по дороге на кладбище перекинемся с ним хотя бы парой дежурных фраз. В тот момент почувствовал, что мне этого очень недостает: услышать слово и ощутить рядом с собой тепло живого человека. Напрашиваться не хотелось, ждал, что кто-нибудь по собственному желанию остановится и пригласит меня к себе.

Но машины не останавливались. Обратил внимание, что там, где рядом с водителем находился кто-нибудь из пассажиров, он просто ехал, уставившись в свой смартфон. Никто ни с кем не общался, люди ехали молча. Понимал, что все переживают, но в отличие от меня предпочитают переживать в себе. Увидев меня, улыбались, приветственно кивали мне головами и снова утыкались в светящиеся экраны.

Я дождался, пока мимо проследует вся кавалькада машин, вернулся к своей единственной оставшейся на стоянке рядом с храмом, сел за руль и поехал на кладбище. А вскоре увидел голосующую на обочине пожилую женщину. Дорога от храма, где совершалось отпевание, пролегает через многочисленные деревни и дачные поселки, автобусы здесь если и ходят, то с большими перерывами, вот люди и вынуждены голосовать. Я остановился и пригласил старушку сесть рядом со мной на переднее сидение.

Моя попутчица оказалась весьма словоохотливой. Уже вскоре я знал, как зовут ее саму, ее детей, где все они живут и даже чем занимаются. Бабушка говорила быстро. Создавалось впечатление, будто в момент, пока ею озвучивается одна мысль, она боится, что позабудет следующую. Потому и старается выпалить мне всё как можно скорее.

Спустя десяток километров мы въехали в большой поселок, расположенный рядом с автотрассой. И только здесь она наконец замолчала. Бабушка показала, где ее следует высадить. Собираясь выходить, она открыла дверь и сказала:

– Ну, я побежала, – а сама продолжает сидеть в машине. – Всё, беги, Райка, беги дальше!

Посмотрела в мою сторону:

– Порой я себя спрашиваю – куда ты всё спешишь? Тебе уже восемьдесят три года, а ты всё бежишь и не можешь остановиться. Молодой человек, как вы думаете, куда мы всё бежим? Или вы уже не молодой? Вон, и борода у вас вся седая.

Мне ее вопрос показался забавным:

– Всё, матушка, относительно. Для вас я еще человек молодой, а вон для той девушки, что стоит на автобусной остановке, – древнее ископаемое, наподобие динозавра. Мы все очень разные. Это у нас с вами за плечами многолетний опыт радостей и разочарований, а этот человечек живет надеждой на свое прекрасное завтра. Этой девочке еще только предстоит пройти свой путь. Что ей до нас. Наш с вами опыт ей неинтересен. Но что касаемо вашего вопроса, если брать среднее арифметическое, то да, пожалуй, в точку – «немолодой» человек.

– Как быстро проходит время, и как жалко, что его невозможно повернуть назад, – вздыхает моя попутчица. – Вы не находите?

Я задумался:

– Не знаю. Хотя мне больше нравится другое определение – не быстро, а незаметно.

Время не в нашей власти, мы ему подчиняемся, а не оно нам. С годами я пришел к выводу, что время – это только то, что здесь и сейчас. Прошлое становится тем, что мы называем опытом. Будущее закладывается сегодня, и во многом оно зависит от нас сегодняшних, прежнего нашего опыта, образа мыслей, дел, поступков. Земная жизнь когда-то неизбежно заканчивается, через нее нужно пройти и отправляться дальше. Нет смысла застревать здесь навечно. Будущее всегда интереснее и обещает надежду.

Вернувшись домой, решил загнать машину в гараж. Подъехал и увидел рядом со своим открытый гараж Алексея Михайловича, моего соседа. Вместе с внучкой, десятилетней Полинкой, они большими квадратными кистями мажут деревянные полы отработанным моторным маслом. Бабушка вместе с Полинкой наши постоянные прихожане, Алексей Михайлович тоже бывает в храме на службах, но по мере сил и наличия свободного времени.

На днях у Михалыча был день рождения. Я его поздравлял. Михалыч местный житель, здесь в наших местах он родился и здесь же провел всю свою жизнь. Мне он много рассказывал о своих друзьях еще детской поры, с кем когда-то рос и потом все оставшиеся годы поддерживал дружеские отношения. Его судьбу невозможно представить без дружков его детства, давно уже ставших солидными пожилыми дядьками.

В их компании обязательным делом считалось отмечать свои дни рождения. Это еще родители начали собирать мальчишек за одним праздничным столом, так и переросли эти застолья в прочную традицию на всю оставшуюся жизнь. Благо, после школы и службы в армии никто из них далеко не уехал, потому традиция состоялась.

Всё бы хорошо, да только умерли уже все закадычные дружки Алексея Михайловича. Вот уже года два, как последний из них ушел из жизни.

– Ого, какие вы молодцы! Полинка, это ты деда надоумила доски покрасить?

Девочка дедова любимица, во всех делах неизменно рядом с дедушкой. Умница и отличница, понимает, что батюшка шутит, улыбается и отвечает:

– Вообще-то это дедушка придумал, а я решила ему помочь.

– Всё равно вы оба молодцы. Это же очень хорошо перед зимой защитить от влаги деревянные полы. С колесами вон сколько снега в гараж несется. Мне тоже надо у себя помазать. Да всё никак не соберусь, то времени нет, то приболеешь, то лень-матушка одолевает. Но посмотрел на вас и решил: всё, больше не откладываю.

Мы посмеялись. Полинка продолжала работать, а Михалыч сказал:

– А я свой день рождения справил. Купил хорошей свинины, самогону нагнал и поехал к знакомым армянам. Когда-то тоже общались. Они хорошо знали моих друзей, а я много лет ездил к ним в мастерскую, чинил свои машины. Подарок они мне сделали вскладчину – семь тысяч рублей, чтобы я себе что-нибудь купил, – Михалыч смеется, – как в детстве. А я чего, на мясо потратился, овощей купил, самогон свой, ну на всё про всё тысяч пять ушло. Два дня шашлыки жарили. Я не пью, ты знаешь, а мужики нормально посидели. Они любят, когда я к ним приезжаю.

Я слушаю то, о чем он мне рассказывает, и не очень понимаю.

– Михалыч, день рождения отметить – это дело хорошее. Когда с друзьями посидеть – вообще замечательно. А эти люди? Мало ли с кем и когда приходилось по жизни пересекаться, так что же, теперь всех поить?

– Так-то ты, конечно, прав. Понимаешь, бывало и они присоединялись и отмечали вместе с нами. И знают, что никого из моих друзей уже не осталось. Если я не стану справлять с ними свой день рождения, они подумают, что я тоже умер.

Ашот меня спрашивает: «Алексей, а как поживает твоя сестра? Я ее помню». «Ашот, – говорю, – она умерла три года назад. Ты каждый год интересуешься ее здоровьем, а я каждый раз рассказываю тебе, что она умерла». «А, – тянет Ашот, – извини». В следующий раз снова спросит.

– У него, что, с памятью плохо?

– Нет, просто ему безразлично, жива она или нет. Но, если есть я, значит, есть и она. Я не обижаюсь. Ты понимаешь, когда сажусь с ними за один стол, кажется, что всё у меня как прежде. А если и эти люди исчезнут из моей жизни, пожалуй, я тоже подумаю, что меня уже нет.

Недавно, – продолжает Михалыч, – веду машину и слушаю интервью с одним известным писателем и актером. Фамилия на языке крутится, не вспомню никак, но ты его знаешь. Он у нас такой единственный, сочиняет собственные спектакли и сам же в них и играет. Так вот, ведущий его спрашивает, о чем он последнее время думает чаще всего. Знаешь, что он ему ответил? Он сказал, что чаще всего задумывается о смерти. Ведущий уточняет: а еще, мол, ты о чем-нибудь думаешь? Тот говорит: «Я только об этом и думаю». Ты понял? Этот актер младше меня на десять лет, и в церковь он не ходит, а мысли взрослого человека. Я и молюсь, и в храме бываю, а с реальностью не смиряюсь. Друзья ушли, а я будто всё продолжаю играть свой собственный спектакль.

Вечером того же дня около девяти часов мы с матушкой вдвоем прогуливаемся по опустевшему поселку и решаем зайти в часовню. На улице холодно и ветер, в часовне уютно и тепло. Мы вошли и стоим, не включая света. Наконец матушка спрашивает:

– Почему душе так нравится тишина?

Подумав, я отвечаю:

– Наверное, потому, что она сама по себе всегда одна. Одиночество – ее естественное состояние. Обычная наша суета ее утомляет, и потому иногда ей хочется побыть одной.

– Иногда? – прерывает меня матушка. – Почему же тогда всё больше людей жалуются на свое одиночество?

Я пожимаю плечами:

– Видимо, одиночество души предполагает общение человека с Богом, а если этого общения нет, начинается страдание.

На следующий день мне снова понадобилось куда-то ехать. Пошел в гараж за машиной и опять увидел Михалыча, но уже одного, без Полинки. С утра пораньше он открыл ворота настежь и сушит покрашенные полы.

Увидел меня и говорит:

– Я тебе сейчас такую историю расскажу, ты не поверишь! Представляешь, вчера закончили мы с Полинкой у себя полы мазать. И она мне заявляет: «Теперь пойдем красить полы в гараже у батюшки. Ему тоже надо». Я замялся, стою соображаю. А она видит, что я замялся, и продолжает: «Дедушка, ты же сам говоришь, что нужно делать добрые дела». Я смотрю на нее и не знаю, что ей ответить. Говорю, мол, ты же видишь, гараж у него закрыт. Она мне: «Поехали, возьмем у батюшки ключи». Я ей: «Так у него там еще ничего не подготовлено. Убраться надо. Всё по местам разложить, мусор вымести. Потом уже только и красить». Она глядит на меня, словно я дитя малое: «Дед, так мы с тобой сами уберемся».

Михалыч мне рассказывает, а у самого глаза налились слезами.

– Ей всего десять лет. Мне уже за шестьдесят. Из них почти полжизни в церкви. И что я на фоне ее правды со всем своим этим жизненным опытом? В чем он, мой опыт? В бесконечном поиске компромиссов?

На следующий день мы все втроем мазали полы уже в моем гараже. Полинка командовала.

Как часто какое-нибудь интересное приключение начинается с обычного телефонного звонка. Точь-в-точь с такого же, что прозвенел у меня в кармане прошлым воскресеньем во второй половине дня. Звонил Игорь Петрович, мой старинный товарищ и большой любитель разных неожиданных предложений и мероприятий. Это меня уже никуда не тянет, но Игорь, несмотря на возраст и постоянную занятость, в курсе всего того, где, кто и когда прибывает в наши края, куда привозят новую постановку или редкий авторский фильм. Не устаю поражаться его неутомимости и быстроте на подъем. Звонишь ему: «Мне бы Игоря Петровича». – «Он на Дальнем Востоке, улетел на встречу с бывшими однополчанами. Через пару дней вернется». Или: «Умчался в Норвегию, ему на „Сердитого малыша“[1] посмотреть захотелось».

В этот раз поднимаю трубку:

– Сегодня вечером в Павлово-Посад приезжает Макаревич. Да, ты не ослышался, тот самый. «Машина времени», наша юность, батюшка. Ты как? Мы с Пашей едем.

Здорово, надо же, Макар, собственной персоной. Главное, так неожиданно. Мы, наше поколение, выросли на его песнях. Его, и еще Никольского. Духовная пища для наших тогдашних горящих сердец.

Даже не скажу, кого я услышал первым. У нас в Гродно в «клетке» городского парка ребята-музыканты всё больше орали «Вот, новый поворот»! А Никольский забирался в душу ненавязчивыми аккордами своего гениального «Музыканта». Это потом уже я узнал, что эту песню он написал во время службы в армии. Ходил часовым по периметру и «выходил» «Музыканта».

То-то она была так созвучна моему настроению, когда, оставаясь на дежурстве практически в одиночку в огромной пустой казарме на окраине Минска, долгими осенними вечерами я забивался с пачкой дешевых сигарет на подоконник в солдатском туалете, и всё повторял и повторял слова этой песни. Почему в туалете? Просто там было уютнее, чем в пустой казарме, рассчитанной на две с половиной сотни бойцов.

На гражданке у меня не было записей «Воскресения», потому я так обрадовался, встретив в расположении своей роты старого знакомого из моего города Гродно. Не помню уже, как его звали, по-моему, Вадим, но не уверен. Зато точно знаю, что до армии он учился в Гродненском мединституте. Я всё еще удивлялся, как такой бездельник поступил в наш самый престижный вуз? Но поступить ладно, там еще и учиться надо.

Оказывается, совсем молоденьким мальчиком мой знакомец женился на дочери одной медицинской профессорши, она его и пристроила учиться на будущего врача. Вполне возможно, Вадик и стал бы со временем известным хирургом, если бы не досадный случай.

В квартире у тещи-профессорши, а молодые жили вместе с мамой, проживало еще и с десяток любимых тещиных кошек. Любимцам, как известно, позволяется всё. Потому кошки бродили по всей квартире, ели где хотели и спали где им понравится. Таких замечательных кошачьих туалетов и поглотителей дурного воздуха, как сейчас, тогда еще не изобрели, потому и в квартире постоянно ощущался стойкий запах звериной мочи.

«Ночью в туалет встаешь и крадешься по стеночке. И всё равно где-нибудь да вляпаешься. Хочешь – не хочешь, идешь в ванную отмываться. Тут и сон проходит.

И потом, эти животные постоянно голодные. Я как понимаю: раз завел такую кучу зверья, так ты их и корми. За те два года, что мне пришлось прожить в доме вместе с тещей, не помню, чтобы я хоть раз поел по-человечески. Стоит только отвернуться, и всё, тут же кто-нибудь влезет к тебе в тарелку.

Развернешься врезать по башке паразиту, теща орать начинает, не обижай котика. Долго я терпел, но однажды не выдержал. Возвращаюсь из института голодный, пошел на кухню, достал из холодильника ветчину, кусок отрезал. А ветчина настоящая, литовская, сам лично за ней в Друскининкай мотался. Кусок отрезал, остальное убираю назад в холодильник. И вот, прямо на моих глазах Барсик, тещин любимец, здоровенный такой черный котяра, хап своими когтищами мой обед – и поволок. Я заорал, а он уже настолько обнаглел, что в мою сторону даже ухом не ведет. И продолжает жрать мою ветчину. Грешен, не сдержался. Как был у меня в руке кухонный нож, так я им и маханул. Кошара сбежал, а его хвост остался лежать здесь же на столе рядом с недоеденной ветчиной.

Какой был скандал, ты не представляешь. В один день я лишился всего – и жены, и тещи, и крыши над головой. После ближайшей сессии меня выперли из института и забрили в солдаты».

Такая вот грустная история. Пускай Вадик и не стал хирургом, зато он здорово играл на гитаре. Он и перепел мне все песни Макара и Никольского. А слова «Музыканта» даже записал на бумажку. Помню в строке «И ушел, не попрощавшись, позабыв немой футляр» Вадик слово «немой» написал раздельно. Это было смешно. Зато именно из-за этого слова Вадик остался в моей памяти.

Память – это вообще какая-то странная штука. Помню, моя первая служба на приходе совпала с праздником Пасхи. На Пасху царские врата постоянно открыты, и когда я должен был перед пением Символа веры произнести «двери, двери, премудростию вонмем», то подумал: «При чем тут двери, если сегодня они не закрываются», взял и пропустил эту фразу. А клирос ждет моего возгласа и молчит, короче, заминка вышла. Регент доложила об инциденте настоятелю, а тот мне объяснил, что я был неправ.

Я тогда обиделся на регента и думал, что ей стоило просто после службы подойти и сказать мне, новоиспеченному батюшке, в чем моя ошибка. Время прошло, вместе с ним и обида, с регентом мы даже подружились. Потом, к сожалению, ее сбило машиной. Но все эти годы во время служения литургии, как дохожу до слов «двери, двери, премудростию вонмем», всякий раз вспоминаю того регента и молюсь о ее упокоении.

Ломаю голову, что это – памятозлобие или зарубка во временном потоке?

Нет, нам определенно нравилось, о чем пел Макар со своей «Машиной», потому что он пел о нашей реальной жизни. Что вижу, то и пою. И о марионетках, и о посетительнице ресторана, на которую клюет уже двадцать восьмой кандидат. Его тексты заставляли думать и переживать, и еще сочувствовать – и этим куклам, и несчастной одинокой женщине из прокуренного кабака. У Лещенко с Кобзоном так не получалось.

Мелодии «Машины времени» пробирались в самое нутро. Входили в единый резонанс, настраивая меня, будто камертон, на единый лад с настроением исполнителей.

Помню, как вместе с Макаревичем задавался вопросом, что же будет через двадцать лет, и вместе с ним же философствовал: «…если что-то будет через двадцать лет».

Мои надежды на будущее были прекрасны, и вообще я по натуре оптимист. В юности обожал смотреть фантастику. Тогда мы собирались покорить вселенную, проникнуть в ее самые удаленные уголки, найти братьев по разуму и, конечно же, подружиться. Кто знает, предупреждал Макар, куда заведут человечество наши поиски, нужно быть осторожными и не заигрываться ядерными игрушками.

А уж «Скачки», «Поворот» – как мы под них выплясывали в той же «клетке» в городском парке или рядом с ней, когда не было денег на билет. И главное, слова нас эти заводили: не бойся, иди за ворота, выбирайся из привычного бытия, ищи чего-то нового, неизведанного, но несомненно прекрасного! Пускай неизвестно, что там, впереди, но твое дело идти. Преодолевай себя, не сиди на месте. И пусть добрым будет твой путь.

Но самой моей любимой песней была все-таки песня о родном доме. Наверно потому, что я любил мой город, моих близких и мой родительский дом. Иди, ищи, строй свою судьбу, но не забывай о месте, где тебя любят и всегда ждут. Я напевал ее в армии, повторял много-много раз, живя далеко от родины. Одного не понимал, как это: «и видел я дворцы, дворец кому-то тоже дом»? Где Макар мог видеть дворцы, кто это у нас живет во дворцах? Хижины – да, их полно вокруг, а вот дворцы – явный перегиб.

Время шло, и «Машина» всё больше уходила в прошлое. Макар с экрана телевизора учил меня готовить еду, показывал свои рисунки, но это было неинтересно. Иногда, правда, он баловал меня великолепными новинками, я радовался и переставал верить в то, что Макар «сдулся».

И вот этот звонок в воскресенье после литургии и предложение поехать живьем послушать героя из наших вчерашних дней.

На концерт вместе с нами выбрался еще и Паша, наш общий знакомый. Он ехал и всё никак не мог успокоиться, что сейчас он снова увидит самого Макара, будет слушать свой любимый «Поворот».

– Мужики, хотите верьте, хотите нет, но в 1979 году вот эту самую руку, – и Паша в качестве вещественного доказательства предъявил нам свою внушительную пятерню, – Андрюха жал лично. Да-да, после концерта, – и назвал место, где он так накоротке сошелся с кумиром из нашей юности.

Я понимаю Пашу, доведись мне пожать руку знаменитому музыканту, я бы тоже, наверно, радовался. А вот хоть расцелуйся в те же годы с самим товарищем Брежневым, вспоминалось бы как анекдот.

В начале восьмидесятых Павел поступил в военное училище, мечтая послужить отечеству в качестве его защитника. Мы все тогда о чем-нибудь мечтали. Ну если кому-то не нравится это слово, пускай – «строили планы».

Детство Паши прошло на Северном Кавказе. Несколько поколений его предков учили и лечили тамошних жителей и так сроднились с этими людьми, что маленький Павлик лет до семи на языках горских народов говорил даже лучше, чем на русском. Когда они переехали в наши места, его так и звали: «русский нерусский». До сих пор в его говоре улавливается еле заметный акцент, а уж если начинает волноваться или о чем-то рассказывать, увлекаясь, то и подавно.

Игорь, тот с юности был активистом-общественником, и в школе, и в университете, хотя рассказывал, будто всегда хотел заниматься наукой. После того, как во времена перестройки прозвучал горбачевский призыв строить «социализм с человеческим лицом», Игорек проникся идеей и даже вступил в партию строителей светлого будущего. Его до сих пор продолжают задевать и несправедливость, и наплевательское отношение к маленькому человеку, хотя от политики бежит как от огня.

Вскоре после того, как развалился Союз, накрылась медным тазом и область его научных изысканий. Оставшись с тремя детьми и без средств к существованию, всю силу своего деятельного характера Петрович направил на предпринимательскую деятельность. Начинал, понятно, челноком со стеклянными сумками безразмерного размера, а сегодня на его предприятиях трудится уже больше семисот человек. Кстати, своих работяг Игорь старается не обижать, мечта построить хоть что-нибудь, но только обязательно «с человеческим лицом», всё еще не покидает его.

Уже в машине Петрович достал бутылку сухого красного вина:

– Ну что, батюшка, давай по чуть-чуть для куражу. А то как-то неправильно получается, слушать «Поворот», и без ничего, а так хоть поорем. Помню, в том же 1979-м, когда Пашка Макару руку жал, мы в студенческом стройотряде отрывались под «Машину» портвейном покровского разлива. Ох, и здорово же было, молодые, счастливые. Кстати, бать, ты помнишь портвейн того времени?

– Нет, друг мой, не пришлось. Я вообще не пил бормотуху.

– И правильно делал. Та еще гадость, – отозвался Паша, – хотя и экологически чистая.

Игорь, не обращая внимания на Пашину критику, продолжил:

– Прошло тридцать лет, и вот, пожалуйста, мы балуем себя вот такими игрушками. Французское марочное, я его для своих из Парижа выписываю. В свое время попробовал в одной из кафешек на Монмартре, правда, оно недешевое, пятьдесят евро бутылка, но оно того стоит. Вот оно, ласковое солнце французского юга, соединившееся с беззаботностью праздно шатающихся по Парижу туристов из России. Паша, давай сюда твою тару, – и налил ему из бутылки.

Пашка, отхлебнув из пластикового стаканчика, посмаковал вино и произнес:

– Да, это вам не мочу пить.

Другой бы на месте Игоря оскорбился подобного рода сравнением, но Петрович знал Пашину историю, потому и поспешил:

– Всё, кончай о грустном. Мы едем слушать Макара, мы возвращаемся во времена нашей счастливой юности и отрываемся под «Поворот».

В самом начале чеченских событий, когда наши, оставляя оружие и боеприпасы, уходили из республики, в Грозный, словно нарочно, отправился спецсостав с вооружением. Вагоны охранял военный караул, старшим которого был назначен капитан Павел Звягинцев. Когда состав прибыл к месту назначения, ребят уже встречали вооруженные до зубов бородатые представители свободной Ичкерии.

Бойцов разоружили и загнали в здание вокзала. Всего в плену у душманов оказалось около сотни наших. Правда, те их особенно не обижали, так только, для острастки, двух человек застрелили. Потом Пашу отделили от всех и увезли. Судьбу остальных он не знает, а его продали очередным бандитам. Таким образом капитан Звягинцев перепродавался еще несколько раз, и его конечная цена выросла аж до ста тысяч долларов. Пять с половиной месяцев он, словно сторожевой пес, просидел на цепи в земляной яме.

«Я бы точно не выжил, если бы не офицер, летчик, что сидел вместе со мной в зиндане. Это он научил меня пить мочу, иначе почки точно бы вылетели от постоянно холодной цепи на шее и на поясе. Я понимал, что такую сумму в долларах им за меня никто не заплатит, как не заплатили за того летчика, Царство ему Небесное.

Однажды ночью мои мучители велели мне спешно выбираться из ямы, после чего вывели во двор и передали каким-то угрюмым чеченцам с автоматами. Они меня и вывезли за пределы Чечни, передав в одну из воинских частей.

Я всю голову сломал. Что за люди, зачем освободили? Оказалось, они меня выкупили, только не за сто тысяч, а за двадцать пять. В свое время, когда Сталин вывозил чеченцев в Сибирь, мой дед работал директором школы здесь же в Чечне в одном большом селении. Понимая, что многие из них обречены, учитель не смог безучастно наблюдать за тем, как будут расправляться с его учениками. Он стал их прятать в семьях не чеченцев, таким образом ему удалось спасти сорок ребятишек. Бдительные органы вскоре выявили преступника и отправили в лагерь сроком на восемь лет, которые тот и оттрубил от звонка и до звонка. Зато детей спас».

Когда Пашка оказался в плену, уже дети тех спасенных учителем учеников, буквально перерыв всю Чечню, отыскали внука своего спасителя. Как они о нем узнали?

Бывшего пленника перевезли в военный госпиталь и стали лечить. А еще через несколько дней за Пашей приехали серьезные крепкие парни и снова куда-то повезли. Нет, никто его больше не бил, потому что бить его уже было некуда. Зачем бить, существует масса других, не менее действенных методов.

«Почему тебя освободили? Какое ты получил задание? Сколько тебе заплатили?»

Потом отпустили, так же внезапно, как и арестовали. Просто выбросили на улицу без денег, здоровья и без будущего. Хорошо, друзья не оставили. Помогли купить маленький бизнес. С него он и начинал.

Недаром говорят, что земля круглая. Семь лет спустя в принадлежащую Паше типографию поступил выгодный заказ напечатать большую партию предвыборных плакатов. Поначалу он обрадовался возможности заработать, но, взглянув на фотографию кандидата, узнал того бывшего капитана, что вел его допросы. Узнал и, не объясняя причины, отказал.

На другой день к нему в кабинет влетел сам разгневанный кандидат и, уже в свою очередь узнав Павла, замолчал на полуслове. Потом примирительно положив руку тому на плечо, предложил: «Старик, давай без обид. Ничего личного, ты же понимаешь. Ты и я офицеры, оба мы служим родине, каждый на своем месте. Сегодня ты помогаешь мне, а завтра я вспомню о тебе». «Знаешь, – ответил ему Паша, – у нас с тобой разное понятие о родине и об офицерской чести тоже». И выставил кандидата за дверь.

Концерт, назначенный на шесть вечера, начался с заметным опозданием. В это время народ, всё больше нашего возраста, в буфете, времени зря не теряя, собирался с мыслями в ожидании «Поворота». Правда, так он его и не дождался.

На сцену вышли с десяток ребят с трубами и саксофоном. Нет, играли они совсем неплохо. И Макар пел своим привычным голосом, который мы все так любим, несмотря на полное его отсутствие, любили же мы Бернеса. Но это было не то, что мы хотели услышать.

В какой-то момент я почувствовал, как Петрович толкает меня локтем и вручает полиэтиленовый стаканчик с сухим французским вином.

– Представь, что мы сидим в кафешке на Монмартре, а ребята нас развлекают. На самом деле, закрываю глаза, и очень похоже.

Подражая Петровичу, я тоже закрываю глаза и немедленно попадаю в самое начало 80-х. Вместе с ней, той моей первой любовью, мы сидим на концерте какого-то саксофониста. Это она училась в музыкальном училище, а для меня что саксофон, что тромбон были словами однокоренными. Я таскал ее по разным концертам, мне хотелось, чтобы она была рядом, а ей хотелось в ресторан.

Ей было скучно на этих концертах, но у меня не было денег, зато мне нравилось смотреть на артистов. Один карякский ансамбль «Эргерон» с бубнами чего стоил.

В тот раз саксофонист, засунув в рот сразу два мундштука, заиграл на двух саксофонах одновременно. Я подумал, что это он так дурачится, и стал смеяться, но моя подружка, гневно посмотрев в мою сторону, заявила: «Это не клоун, это виртуоз».

С тех пор, стараясь не выдавать своего профанства, с готовностью принимаю версию собеседника: «Да-да, точно, как в Париже».

На обратном пути мы почти не разговаривали. Неожиданно Петрович заявил:

– А вы знаете, что в апреле туда же, в клуб железнодорожников приезжает Никольский с группой «Воскресение»? Как смотрите, если мы соберемся тем же составом?

– Что же мы будем слушать, – отозвался Паша, – «По дороге разочарований»?

– Ну не только. А «Музыкант»? А еще помните эту, – и он принялся напевать: «Забытую песню несет ветерок, задумчиво в травах звеня, и есть на земле еще тот уголок, где радость любила меня…»

– Ребята, – перебил его Павел, – вы слушали, о чем он сегодня пел? А я слушал: мол, всё хорошо, всё есть, кроме одного – смысла, цели и любви. Это совсем не тот человек, который жал мне руку в 1979-м. Говорят, за один корпоратив он берет по пятьдесят тысяч баксов. Это в два раза больше, чем отдали за мою голову.

Когда Паша уже выходил из машины, Петрович вдруг предложил:

– А давайте еще винца, на посошок.

Но Павел вытянул руку в немом протесте:

– Нет, спасибо. Игорь, ты только не обижайся, но тот портвейн покровского разлива в 1979 году был вкуснее, чем твое французское с Монмартра.

И помахав рукой в ответ на мой поклон, скрылся за дверями своего коттеджа.

Игорь повернулся в мою сторону:

– Нет, ты понял, те «чернила», что тогда назывались «Портвейном», лучше французского марочного по пятьдесят евро?! Что ты на это скажешь?

– Петрович, мы об этом уже говорили, я никогда не пил бормотуху. Представь себе. А до двадцати вообще не знал вкуса водки.

Игорь замолчал.

Оставшуюся дорогу ехали молча. Единственный раз он выдал со вздохом:

– Пашка прав. Разве об этом мы тогда мечтали? Как закручивает жизнь. Мог ли я себе представить, вступая в компартию, что когда-то сам стану активным строителем капитализма?

Минут через пять мы уже были на месте. Прощаясь, Игорь протянул мне бутылку дорогого французского вина:

– Возьми на память о нашей сегодняшней поездке. Ты счастливый человек, батюшка, раз не знаешь, что такое Покровский портвейн розлива 1979 года. Тогда это вино будет казаться тебе прекрасным.

По вечерам, когда выпадала такая возможность, мы с внучками читали Евангелие. Сначала я прочитывал какое-то место, потом откладывал книгу в сторону и начинал на пальцах пояснять прочитанное. Очень многое из того, о чем они слышали, им было непонятно. Однажды я стал им рассказывать о последних днях земной жизни Спасителя и сказал несколько слов об Иуде и о том, как он предал своего Учителя. Выслушав мой рассказ, Полина спросила:

– Дедушка, а зачем он это сделал?

На что Алиса ей ответила:

– Ты что, не слышала? Ему за это дали денег.

Такое объяснение их обеих вполне устраивало. Раз Иуда хотел на этом заработать, тогда мотивация его поступка всем понятна и объяснима.

Однако если бы я, пионер Саша, в далекие годы своего детства узнал о том, что кто-то из каких-либо побуждений предал врагам своего близкого друга или командира, возмущению моему не было бы предела. Помню, еще ребенком присутствовал на встрече школьников с известным белорусским писателем Василём Быковым, слушал его рассказы. О чем он нам тогда рассказывал, я забыл напрочь. Зато потом читал его повесть «Сотников». Страшную историю о том, как в общем-то неплохой человек, партизан, попавший в плен, страстно желая выжить, становится предателем и убийцей. И этот сюжет я уже никогда не забуду. А у наших ребят всё так просто. Ну ему же дали денег. Я смотрю на них – дети как дети. Хорошие, пока еще послушные. Только живут они уже в других условиях, совсем не в таких, какие были у нас.

Вчера вечером Полина всё не могла улечься спать – никак не подберет себе удобную подушку. Дедушка принес внучке с десяток разных подушек, маленьких и больших, тонких и толстых, плотных и рыхлых. Всё перепробовала девочка, и ни на одной из них не остановилась.

– Надо же, – удивляется дед. – В девяностые, когда я работал в четыре смены составителем поездов на железной дороге, бывало, что ночью в промежутках между заданиями удавалось немного подремать. Так знаешь, чем обходился? Кирпичами. Или доску к стенке прислонишь, вот тебе и подушка. Только голова кирпича коснется, так сразу и спишь. Тяжело было, но работал и благодарил Бога, что у меня есть работа и я могу накормить свою семью.

Полинка вздыхает:

– Счастливый ты, дедушка, на чем хочешь можешь уснуть. Как наш Барсик. А у меня так не получается.

Ладно, это еще детское. Пока человек лично с трудностями не столкнется, вряд ли что-то поймет. Все равно, как если бы я им за ужином стал читать «Девочку со спичками». Слушать будут, а примерить на себя судьбу девочки из сказки Андерсена не смогут. Хотя, казалось бы, что ж тут такого сложного?

Обратил внимание: девчонки поедят, из-за стола встают и уходят, а посуду так и оставляют немытой. Начинаешь им выговаривать:

– Девочки, так нельзя. Посуду, хотя бы за собой, нужно помыть.

Смотрю, а они не понимают, в чем причина моего недовольства.

– Дедушка, зачем ее мыть? Вся грязная посуда в конце дня собирается и загружается в посудомоечную машину. Утром ее берут и снова используют.

– А у нас нет посудомоечной машины, – отвечает бабушка. – У нас посудомоечная машина – это наш дед.

Еще характерное наблюдение. Перед Успенским постом венчал одну супружескую пару. Вместе они уже тридцать лет. Решили на свой юбилей совершить венчание. Приезжают они к нам в храм. Пока готовимся, наблюдаю такую картину: их внук, ровесник моих девочек, со сдвоенной иконой-складнем в руках пытается маленькой отверткой выкрутить крошечные винтики, чтобы складень превратить в две отдельные иконы. Во время венчания положено мужа и жену благословлять каждого своей иконой. Но можно воспользоваться и складнем, это не принципиально. Наблюдаю за тем, как пыхтит этот мальчик, пытаясь выкрутить винтики, подхожу к нему и спрашиваю: «Зачем ты это делаешь?»

Я в полном облачении, у меня на груди крест. Понятно, что я священник этого храма, а не человек со стороны. Ответ ребенка мне запомнился: «Это наша икона. Мы ее за свои деньги купили».

Хотим мы того или нет, но эти дети другие, они похожи на нас, но они уже другие. Время наложило на них отметину.

У нас по улицам поселка в течение всего лета, практически каждый день и каждую ночь на своих небольших спортивных мотоциклах носятся подростки лет пятнадцати, девочки и мальчики. Раздирающим ревом они, словно очередная египетская казнь, не давая спать ни маленьким, ни взрослым, сводят с ума население целого поселка в несколько тысяч человек.

Читаю в чате сообщества нашего поселка, как мама тревожно спящего ребенка угрожает проткнуть им колеса, разбить, разломать грохочущую технику. В комментариях вижу ответ: попробуйте только повредить наши мотоциклы. Мы знаем свои права, мы имеем право, замучаетесь платить. И в самом конце еще один комментарий от девушки-мотоциклистки: «Ваши дети – это ваши проблемы. Спят они или нет, мне безразлично от слова „совсем“. Лично я вообще не планирую заводить детей».

Это наши дети, мы их такими вырастили. Задумаешься, плохие это дети или хорошие? С одной стороны, не пьют, не курят, любят мотоспорт. Правда, по ночам они мешают спать всем остальным. Но разве закон запрещает по ночам ездить на мотоциклах? Где, в чем сегодня нравственный критерий «хорошести»?

Вернусь к теме предательства. Вот как сегодня определяется это общественное явление. Цитата из Википедии:

«Предательство или измена – сознательное нарушение клятвы, присяги или отклонение от принятых (вами, ближайшими людьми или данным сообществом) норм или ценностей, действия против этих норм и ценностей, а также их явное или скрытое отрицание. Человек, совершивший предательство, называется предателем. Предательство может касаться отдельных лиц или сообщества, перед которым предатель имеет постоянные обязательства или не несет ответственности».

Читаю определение и понимаю: случай с Иудой в него явно не вписывается. Христос не требовал от учеников исполнения каких-либо клятв. Клятвы не было, была любовь. Иуда, кроме взаимной любви, ничем не был обязан своему Учителю.

«Нелюбовь убивает, – однажды, поливая цветочки на подоконнике, сказала мне моя матушка. – Вот взять хотя бы эти комнатные растения. Они живут до тех пор, пока ты их любишь. Когда ты забываешь их поливать, они ждут. Терпеливо ждут, когда ты о них вспомнишь. Ждут до тех пор, пока не умрут. Кстати, вот у кого нам нужно учиться терпению – у комнатных цветов».

Любовь, хоть и желанна, никогда не бывает нормой, в наше время даже в церкви она скорее исключение, а в общественной жизни и вовсе признак патологии.

Мой хороший знакомый, ветеран еще советской службы внешней разведки, рассказал мне историю об одном своем товарище. Зная, что я пишущий священник, он добавил: «Когда-нибудь напиши об этом. Может, кто-нибудь и задумается.

Вместе со мной в нашей профильной академии учился сын очень высокопоставленных родителей. Его отец был первым секретарем одного из областных комитетов партии. В тогдашней советской партийной иерархии это была очень высокая должность. Закончил МГИМО. Во время учебы женился на девушке, мать которой работала в аппарате центрального комитета партии, а отец был потомственным дипломатом. По тогдашним меркам наш товарищ, как говорят сегодня, принадлежал к „элите“. По окончании учебы меня, человека без связей, командировали в „тьмутаракань“, а он вместе с женой отправился в Соединенные Штаты.

Должен сказать, что утверждения, будто бы сотрудники наших спецслужб или профессиональные дипломаты, служившие за границей, в советское время получали за свой труд бешеные деньги, – это всё из разряда мифов. Денежное содержание было такое, что мы могли себя содержать, но не обогащаться. Здесь скорее шла речь о престижности твоей деятельности.

Да, работая в других странах, ты мог себе позволить многое из того, что не могли себе позволить обычные советские граждане. Мог путешествовать, бывать в музеях, учить языки, общаясь с их носителями.

Но для советского обывателя мерилом твоего успеха в первую очередь были заграничные шмотки, шубы, дубленки, музыкальный центр, собственный видеомагнитофон. Ты работаешь в Штатах и у тебя нет всего того из перечисленного выше списка? Значит, ты неудачник, оборванец, а не представитель советской элиты. Вот и супруга моего товарища начала требовать от мужа, чтобы тот приобрел приличный музыкальный центр. А стоил такой центр не меньше тысячи долларов. В разговоре с супругой он ей говорит: „Увы, у меня свободных денег всего пятьсот долларов. Подожди, скопим остальные пятьсот, и я куплю тебе такой центр“.

Но жене ждать не хотелось, и она предложила мужу „что-нибудь придумать“ и где-то найти недостающую сумму.

Тогда молодой человек в одном из магазинов, торгующих сложной бытовой техникой, обратился к продавцу и предложил ему вместо недостающей суммы за музыкальный центр расплатиться несколькими ящиками брендовой русской водки. Благо, такая возможность у него имелась. Американец согласился на бартер, но как только русский покинул магазин, торговец тут же позвонил в ФБР. И когда мой товарищ еще только выгружал бутылки с водкой из своего автомобиля, к нему уже подошел сотрудник американских спецслужб с предложением помочь русскому товарищу деньгами. Он, конечно же, от денег отказался, но визитную карточку зачем-то взял.

Вернулся домой к жене, привез музыкальный центр и рассказал ей о встрече с агентом ФБР. По инструкции он был обязан немедленно доложить руководству о контакте с американцами и попытке его вербовки. Но тогда всплыла бы история с водкой. А значит, „гуд бай, Америка“!

„Ты что, сдурел?! – возмутилась супруга. – Мы еще не купили дубленку, видак…“ – и далее по списку.

И мой товарищ сломался. Он связался с фэбээровцами и согласился взять деньги. Имея такого папу и такую тещу, он быстро стал подниматься наверх по служебной лестнице и вскоре уже был допущен к государственным секретам. В руководстве понимали, что кто-то из близкого круга передает информацию американцам, но вычислить „крота“ не получалось.

Вдруг удача, в самой Америке удалось завербовать сотрудника того же ФБР. И он при условии, что никого из тех, чьи имена станут известны советам, не будет лишен жизни, передал список завербованных советских разведчиков и дипломатов. Среди них значилось имя моего товарища.

Сейчас вспоминаю его, хороший был человек, отзывчивый. Никогда ни перед кем не заносился. Однажды моей жене понадобились очень редкие лекарства. Купить их можно было только в кремлевской аптеке. Благодаря происхождению он имел туда доступ. И веришь, батюшка, сегодня я его попросил, а завтра лекарства были уже у меня в руках. Это при том, что после окончания учебы мы виделись с ним очень редко.

Потом был закрытый суд. Моего товарища, несмотря на условия, поставленные перешедшим на нашу сторону фэбээровцем, расстреляли. Один из последних расстрельных приговоров, приведенных в исполнение в Советском Союзе. Головой расплатился за дубленку с джинсами для любимой супруги.

Вскоре Советский Союз рухнул, началось время повального беззакония и предательства буквально во всех сферах человеческих взаимоотношений. Предательство стало нормой жизни, способом существования.

Помнишь балабановский диалог Данилы Багрова с нью-йоркским таксистом: „Я Родину люблю“. – „Ааа, патриот! Русская идея, Достоевский, держава… А где твоя Родина, сынок? Сдал Горбачев твою Родину американцам, чтобы тусоваться красиво… Сегодня Родина там, где задница в тепле“.

Только сегодня за это уже не расстреливают. Так что моему товарищу просто не повезло.

Помню, уже в двухтысячных пригласили нас, ветеранов и действующих сотрудников, на встречу с одним высокопоставленным правительственным чиновником. Один из присутствующих задал ему вопрос: „Мы в свое время работали, защищая свою Родину. Идея была – противостояние капиталистическому Западу. Сейчас такой идеи уже нет, а противостояние осталось. Не пора ли вновь подумать о государственной идеологии? “

Тот ответил: „Работать можно и без идеологии. Зачем она вам? Работайте на благо страны, а мы вам заплатим столько, сколько вам будет нужно“.

„Да, – возразил ветеран, – но если любовь к Родине будет мериться только деньгами, то непременно появится тот, кто предложит болыпе“».

«Если одна сторона ожидает от другой выполнения своих обязательств, а та их молча не выполняет или делает что-то совершенно непредусмотренное, то это и есть предательство! И только это можно называть предательством!»

Это тоже одно из современных определений предательства как общественного явления. Смысл – что предать можно только кого-то. Я подумал: а себя? Разве предающий другого сам не становится жертвой своего же предательства? Иуда предал Учителя и повесился. Бывший разведчик предал Родину и был расстрелян.

Еще одна маленькая поучительная история. Знал я одну семью. Жила она в старинном провинциальном городке, недалеко от столицы. Юноша из этой семьи, неглупый, с хорошими внешними данными, знакомится с девушкой. Та вообще умница и красавица, из простой интеллигентной семьи, мама учительница, папа инженер.

Юноша и девушка поступают учиться в Москву, но в разные учебные заведения. Их отношения развиваются, они планируют по окончании учебы оформить брак и жить одной семьей. Но чем ближе время окончания института, тем чаще молодой человек задумывается о своем будущем. Что ждет его, парня из провинции, в браке с такой же провинциалочкой, пусть даже и очень красивой?

Москва – вот где есть смысл закрепиться и делать карьеру. И подворачивается ему девушка-москвичка. Познакомились, хорошая девчонка, пускай не красавица, зато родители – люди высокопоставленные и со связями. И юноше в случае чего готовы плечо подставить. Короче, оставил молодой человек ради столицы и карьеры первую свою любовь и женился на москвичке.

Дела того молодого человека, как и ожидалось, пошли в гору, карьера реализовалась. А та девушка из прежней его жизни вскоре уехала работать в Германию, там вышла замуж и осталась навсегда. У обоих дети и всё хорошо, жизнь удалась. Однажды, когда ему уже было под пятьдесят, из их родного города позвонила его мама и сообщила, что та бывшая девушка приехала к родителям погостить из Германии. Заходила и к ней по старой памяти, расспросить, как поживает ее бывший молодой человек. И еще говорила, что хочется ей с ним встретиться, поговорить, молодость вспомнить.

Он, оставив все дела, едет домой, чтобы посмотреть на свою любимую. Они встречаются и вместе проводят вечер в ресторане. Она ему показывает фотографии своих сыновей, он ей своих. Смеются, вспоминают время, когда они любили друг друга, и снова им вдвоем очень хорошо.

Потом он проводил ее домой к родителям, а сам вернулся к маме. Сел за стол на кухне и молчит. Та, зная, что сын встречался со своей бывшей возлюбленной, спросила его: «Что скажешь, сынок?»

Он всё так же молча обхватил голову руками и вдруг заплакал. Горько, по-детски, навзрыд.

«Что же я наделал?! На шмотки разменял любовь, на квартиру, на деньги. Столько лет прожил с нелюбимым человеком. Ей жизнь отравил и вокруг всех сделал несчастными. И ради чего? Какой же я был дурак…»

Тоже предательство, только за это не расстреливают.

Девушка, молоденькая. Пришла договариваться об отпевании отца, умершего ударом. Она в недоумении, он умер всего только один день назад, и она еще не осознает тяжесть утраты. Отца она любила, во всяком случае это следует из ее слов. Говорит, что и отец в ней души не чаял. Бедная девочка. Она пришла в храм, рассказывает мне о потере самого ей дорогого человека, а я уставился взглядом на ее грудь и не могу оторваться. Пытаюсь, мне неудобно, но ничего не могу с собой поделать. Потому что во всю ее грудь, ощерясь тридцатью двумя зубами, на меня уставился и разглядывает пустыми глазницами огромный человеческий череп. Отличный трафарет. Белый на черном фоне, исполнен мастерски. Каждый зуб на своем месте, прямо-таки пособие для стоматолога. Меня так и тянет их все пересчитать и составить зубную формулу. Неприкрытое торжество смерти. Спрашиваю девушку:

– Ты специально так оделась?

Она меня не понимает. Она не обращает внимания на то, что там у нее на груди. В ее глазах недоумение.

– Это у тебя такая траурная майка? По папе?

Снова она меня не поняла, и я не стал продолжать эту тему. Уходя из храма, она поворачивается ко мне спиной. И вот это уже не череп, а преогромная кобра в боевой стойке с раздувшимся капюшоном. Покачиваясь в такт шагов молоденькой девочки, она гипнотизирует меня своими маленькими злыми глазками, готовясь в любое мгновение покинуть футболку и впиться мне в горло. Уверен, девочка так же, как череп у себя на груди, не замечает и эту змею, свившую гнездо у нее между лопаток.

Бедный ребенок. Она еще не понимает того, что с ней произошло. Еще вчера она была беззаботна и весела. У нее был свой дом и папа, который любил ее больше всего на свете. Пройдет всего несколько дней, и она обнаружит, что отца больше нет, и что больше нет привычного ей дома. Смерть, о которой она прежде не задумывалась, обозначит себя в ее жизни как непреодолимая проблема. Однажды она захочет надеть на себя эту расхожую удобную футболку, возьмет ее и увидит то, чего раньше не замечала. И тогда поймет заданный мною вопрос.

Существует такое устойчивое выражение: «после смерти хозяина дом опустел». Когда-то я воспринимал эту фразу просто как словесную банальщину, привычную уху конфигурацию слов. Бывают ситуации, которые требуют от нас внутреннего сопереживания, душевной рефлексии. Когда нужно что-то сказать, а слов не находится. Тогда в ход идут заранее припасенные словесные клише.

Летом 2016 года в Гродно мы хоронили моего папу. В назначенное время крепкие молодые люди вынесли из квартиры гроб с телом покойного и поставили его на площадку перед входом в подъезд. К тому времени практически все, кто знал его еще по той прежней нашей жизни, уже отправились в мир иной. Попрощаться подошли всего несколько старушек. Все стояли, смотрели на усопшего и молчали. От группы похоронщиков отделился один, видимо распорядитель, одетый, как и остальные, в белую рубашку и черные брюки. Распорядитель, сделав скорбное лицо, хорошо поставленным голосом начал: «Дорогие друзья, сегодня мы с грустью прощаемся с нашим дорогим…» – он поискал глазами табличку с именем усопшего, но не увидел, поскольку крест был повернут другой стороной. Тогда он обратился к кому-то из своих помощников: «Имя мне подскажите». Ему сказали. Распорядитель продолжил: «Да, с нашим дорогим, – он замолчал, потому что снова забыл имя покойника, но переспрашивать больше не стал, махнул рукой и сказал: – Короче, вы его знаете. Это был во всех отношениях человек достойный…» Он и дальше бы говорил, но я подошел, коснулся его плеча и попросил: «Пожалуйста, не надо. Давайте просто помолчим». Так что из привычной банальщины вполне себе можно составить целую речь, вложить ее в уста дежурного тамады, главное – произнести ее в подходящей ситуации и с соответствующей интонацией. Например, на свадьбе: «Дай Бог вам всего!» Или похоронах: «Нам будет тебя не хватать!» Провожая человека на пенсию: «Не надо списывать себя со счетов. Коллективу еще понадобится ваш бесценный опыт». Повторюсь, главное – не перепутать интонацию. Это принципиально.

Месяц спустя после похорон отца мне позвонила сестра и сказала:

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что дом опустел. Ушел отец, и вместе с ним из дома ушел дух. Мама отказывается переезжать ко мне, продолжает оставаться на месте, а я все равно чувствую, что дом опустел.

Спустя два года мама тоже умерла. Я приезжал на похороны, оставаясь ночевать в одиночестве в пустой квартире. Дом, полный вещей, а хозяев нет. И ничего из этих вещей мне не нужно. Я забрал фотографии, ворох юбилейных медалей, что-то из книг, мои письма родителям, собранные стопкой и перевязанные веревочкой. Пожалуй, и всё. Мама не носила украшений, поэтому мне даже нечего было после нее привезти на память своим внучкам.

Квартиру стали готовить к продаже. Сестра раздала родительские вещи, главное, удалось пристроить библиотеку. У нас в доме были хорошие книги. Прошло чуть более полугода после маминой кончины, и снится мне сон. Будто я приехал навестить родителей. А приехал очень рано, на улице чуть ли не пять часов утра. Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь, а папа меня уже встречает. И без всяких предварительных приветствий начинает вручать мне узлы с упакованными в них вещами. «Надо спешить. Бери, бери, сынок, и уходи. Всё, нашего дома больше нет». Отец выпроваживает меня в коридор и закрывает дверь перед самым моим носом. С узлами в руках я остаюсь стоять на лестничной площадке.

На следующий день мне позвонила сестра и сказала, что вчера оформили договор купли-продажи на родительскую квартиру.

Потом я еще приезжал в Гродно к сестре, но ни разу не съездил хотя бы просто со стороны посмотреть на некогда бывший нашим дом. Почувствовал, что мне это не нужно. Я не тоскую по камням. Зато на кладбище бывал чуть ли не каждый день.

Перед вечерней службой мне позвонил один мой знакомый. Вместе с женой они приехали в отпуск к нам в поселок навестить его родителей. Позвонил и, явно волнуясь, попросил о встрече. По приезде в храм он поведал приключившуюся с ним историю, поразившую его до глубины души.

Пятнадцать лет тому назад их семью постигло несчастье. Летним днем бабушка, она жила у нас в поселке, вышла из дому по своим делам. Человек пожилой, но на здоровье не жаловалась. По дороге бабушка попала под дождь и спряталась под навесом рядом со входом в подъезд. Ливень закончился. Она вышла из-под укрытия и отправилась дальше. Но вдруг, почувствовав себя плохо, потеряла сознание и упала прямо в лужу. Случайные прохожие пытались помочь, но смерть наступила мгновенно.

Первой в морг приехала двадцатилетняя внучка. Она опознала бабушку, и там же ей отдали бабушкины вещи, среди которых были две серебряных сережки. Обыкновенные сережки в форме листочков, украшенных незатейливым узором. Бабушке эти сережки очень нравились и были ей, что говорится, к лицу. Внучке они тоже нравились, и бабушка шутила, что завещает ей эти сережки после своей смерти. И вот два серебряных листочка лежат у нее на ладони. По сути, теперь это единственное, что материально продолжает связывать ее с бабушкой. Конечно, остаются фотографии, но с этими сережками дорогой сердцу человек не расставался никогда, а сейчас ушел в вечность.

В то же время сережки в руке напоминают девушке о смерти и будут напоминать о ней всегда. Она сама еще совсем молода, и ей не время задумываться о таких грустных вещах. Девушка боится смерти. В ее сердце две мысли, два чувства: любовь к бабушке и страх смерти. Два этих чувства боролись в ней все время и продолжали бороться до последней минуты. Страх победил. Во время похорон, уже когда закапывали гроб, она достала сережки из пакетика и каждую по отдельности бросила в могилу.

С того дня минуло уже пятнадцать лет. Это много. Если что и осталось от бабушки с того времени, когда они с внучкой дружили и любили друг дружку беззаветно, так это бабушкина могилка. Больше ничего и не осталось. Тогда девушка и вспомнила о тех сережках, что когда-то, поддавшись минутной слабости, закопала в могиле.

Вспоминала она о них всякий раз, приходя проведать бабушку на кладбище, а этой весной рассказала о своих чувствах брату, приехавшему с семьей погостить на родину. Брат вместе с женой выбрали время и пошли на кладбище после зимы приводить в порядок могилки родных, готовясь к светлому Христову Воскресению.

С того времени, как бабушка упокоилась, оба, и брат, и сестра, пришли к вере. Сначала сестра, а два года назад уже и брат вместе с женой.

Отпуск у них заканчивался. В воскресенье им уезжать, а в пятницу они надумали идти убираться.

Бабушкино место в низинке. Могилка начала проваливаться, пришлось несколько раз привозить и досыпать песок. Дважды меняли памятник, то клали, то потом снимали плитку. Короче, работы велись постоянно. В этот раз брат с женой, как обычно, убрав прошлогоднюю траву, добрались до грунта и принялись вырывать корешки. В этот момент женщина и увидела среди сухих корней что-то маленькое, блестящее, похожее на металлическую пуговицу или запонку.

«Ой, посмотри, что я нашла, – обратилась она к мужу, – похоже, сережка».

Он взял из рук жены протянутую ему серебряную сережку, маленькую, похожую на листик березы с простеньким цветочным узором на нем.

«Бабушкина, – выдохнул брат. – Ты бы знала, сколько здесь всего было переделано. Клали плитку, убирали плитку, привозили песок, увозили песок. Заливали фундамент под памятник, потом его ломали и устанавливали другой. А в результате, вот – эта крошечная серебряная капелька лежит на самом верху и ждет, когда мы придем и ее найдем. Жаль, что только одна. Но сестра обрадуется даже ей одной».

Воодушевленные находкой, мечтая найти вторую сережку, они продолжили убираться. Прошло всего несколько минут, и уже мужчина, перебирая рукой взрыхленную землю, нащупал твердый комочек глины, раздавил его пальцами – и вот у него на ладони вторая бабушкина сережка.

Не рассказывая сестре о находке и желая сделать ей сюрприз, брат принес обе сережки домой, до блеска начистил их зубным порошком и набрал мой номер телефона.

– Завтра мы служим литургию. Приноси их в храм. Освятим, тогда ты и подаришь их своей сестре.

Так мы с ним и поступили. А через два дня я позвонил ему уже в Мурманск.

– Интересно, как сестра отреагировала на твой подарок?

– Конечно, сам факт находки ее потряс. А потом она спросила: «Что с ними делать? Носить их я все равно не смогу». Я сказал: «Тогда положи их рядом с иконами. Увидишь сережки, вспомнишь бабушку и помолишься о ней». Она ответила: «Хорошо». И предложила: «Но давай их разделим – одну сережку я оставлю себе. А другую ты заберешь с собой. И у каждого из нас будет возможность прикоснуться к вещице, которую любил носить дорогой нам обоим человек. Сережки связывают нас с нашей бабушкой. А ее любовь соединяет и нас с тобой».

Просто так ничего ни с кем не случается. Аксиома. Заболел – ищи причину. Напряги память, обязательно вспомнишь, как кто-то сопливый чихнул на тебя в метро, или как ноги в луже промочил, или – хотя для нашего возраста это уже совсем не характерно – в мороз не хотел надевать теплую шапку. И так везде. Шел, споткнулся – смотрите под ноги, гражданин! На работе втык от начальника прилетел? А кто виноват? Надо прислушиваться к мнению вышестоящих.

И тем не менее. Берусь заявить, что вышеуказанное утверждение имеет свои исключения, и аксиома порой дает сбой. Бывают такие ситуации, когда результат есть, а причины, при всех попытках ее найти, отыскать не получается. Это озадачивает. А если на твоих глазах разворачивается целая цепочка из событий необъяснимых, но между собою явно взаимосвязанных, в которых ты выступаешь одновременно зрителем и как бы их участником, то это вовсе сбивает с толку. О такой необъяснимой и потому пугающей последовательности странных совпадений я и хочу рассказать в этом моем повествовании.

Случилось это осенью прошлого года. Задумали мы с матушкой ехать на юг. Определились с местом отдыха и забронировали номер в уединенном домике на самом берегу Черного моря. Воскресный день. До начала нашего отпуска оставалась еще неделя.

Сразу после окончания литургии ко мне подошли две женщины в черных траурных одеждах.

За много лет служения в храме я научился чувствовать говорящего со мной человека. Даже отпеть умершего близкого люди просят по-разному. Кто-то переживает случившуюся потерю. Кто-то говорит о самом факте смерти явно с облегчением, особенно если это касается человека, долго и тяжело болевшего. Но в любом случае смерть воспринимается нами как катастрофа. Явление, противное логике человеческого бытия и глубоко нам враждебное.

Никогда не забуду, как после отпевания дедушки подходит ко мне его внук, молодой интеллигентный человек. Он явно смущен и подавлен происходящим. «Батюшка, – спрашивает он меня, – умирать – это всегда страшно?»

Я понимаю его и понимаю его вопрос. Нет тех из нас, кто бы об этом не задумывался. Когда-то, очень давно, в раю мы были бессмертны. И мы еще помним о нашем бессмертии. Потеряв рай, человек приобрел страх.

Родные, ожидающие предстоящий уход кого-то из близких, заранее готовятся к тому, что это произойдет, смиряются с этим фактом, принимая его неизбежность. Самое страшное – смерть внезапная, когда никто не предполагает, что такое может случиться, застающая окружающих врасплох. Вот и эти две женщины, одна в возрасте, другая моложе ее лет на двадцать, переживали такое внезапное посещение их семьи ангелом смерти. И не только переживали, но сами стали непосредственными свидетелями его явления.

– Вчера только рано утром мы загрузили вещи в машину и отправились к морю, – и она произнесла название места, где у них планировался отдых.

Я удивился: мир тесен – и мы с матушкой договорились остановиться в этой же деревушке.

Автомобиль проехал всего чуть больше ста километров или что-то около того. Машину вел отец. Сын сидел рядом с ним на переднем кресле и тихо дремал. Мама с невесткой о чем-то сзади тихо переговаривались. И вдруг все трое услышали, как сын неожиданно захрипел, несколько раз резко дернулся и безжизненно повис, удерживаемый ремнем безопасности. Пытались человека реанимировать, но ничего не вышло, смерть наступила мгновенно.

Мой тезка. Молодой парень, всего-то немногим больше тридцати. Позвонили по номеру 112. На удивление, милицейская машина примчалась немедленно. Кстати, нашатыря у них тоже не нашлось.

На следующий день мы его отпевали. Женщины плакали. Отец стоял рядом с гробом и, не отводя взгляда, молча смотрел на сына. В его глазах читалось недоумение. До сих пор я вспоминаю его глаза.

Замечаю, в последние годы внезапная смерть людей нестарых как во сне, так и наяву становится явлением всё более обыденным. Не алкоголики и не наркоманы – нет, уходят обычные нормальные люди.

Неделю спустя уже мы с матушкой, отправляясь ранним утром в дорогу, ехали тем же маршрутом, что и тот мой несчастный тезка. Этот путь самый короткий и, наверное, самый безопасный. Преодолев первую сотню километров, я подумал, что вот где-то здесь недалеко и случилось несчастье с теми людьми. Дорога хоть и ухоженная, но двухполосная. Обгон большей частью запрещен. Впереди передо мной скопилось немало тихоходов, а у меня задача за сегодняшний день пройти до места ночевки тысячу километров. Хочешь или нет, но темп нужно держать. И вот наконец долгожданная прерывистая. Но, увы, оказалось, что слишком маленький участок. Обогнать успел, а возвращаясь на полосу, «зацепил» краешек сплошной. И немедленно увидел, как выскочивший из кустов гаишник мчит наперерез моей машине. Шесть часов утра. Подумалось: вот ты и приехал.

Молоденький улыбчивый лейтенант, ему нравится то, чем он занимается. Видя мое замешательство, он заученными фразами успокаивает водителя, мол, всё хорошо, не волнуйтесь и проходите в патрульную машину. Сажусь на переднее сиденье рядом со старшим лейтенантом. Уже немолод, на вид ему где-то под сорок. Не взглянув в мою сторону, он просит предъявить документы и начинает оформлять протокол. Я прошу простить мне мою непреднамеренную ошибку и что-то бормочу в свое оправдание. Меня он не слушает, привычно занимаясь своим делом. Занятие его рутинное. В шесть утра наряд оформляет уже третий протокол, и всё на одном месте. Место это, что называется, «узкое», транзитники о нем не подозревают, вот и попадаются.

Офицер пишет, я шепотом читаю девяностый псалом. Вдруг вижу себя, и будто бы я не в полицейской машине, а на суде. Умер и прохожу посмертные мытарства. Я виноват, понимаю это, и в то же время надеюсь на снисхождение, но бесы неумолимы и предъявляют мне всё новые и новые факты о совершенных мною грехах. Мне становится страшно.

Офицер продолжает писать. Чувствую его состояние. Ему скучно, и всё надоело. Надоело выслушивать нытье водителей, надоело из месяца в месяц писать одни и те же протоколы за нарушения на одном и том же месте. Но это его работа и за это ему платят деньги.

– Не волнуйтесь, – неожиданно обращается ко мне старший наряда, – неоплаченных штрафов за вами не числится. За первое грубое нарушение вас накажут на пять тысяч рублей. Оплатите две с половиной и спите спокойно.

Всё так же, не глядя в мою сторону, он продолжает:

– Человек вы пожилой, глядишь, сердечко прихватит, а нашатырного спирта у нас нет. Когда это было? Да вот, неделю назад, совсем недалеко от этого места умер один транзитник. Хорошо, что еще не за рулем. На море ехали. Отец вел машину, а он рядом сидел, дремал. И вдруг умер. Сердце остановилось, ни с того ни с сего. Нам сообщили, мы выезжали на место происшествия и констатировали его кончину.

Я понял, что он рассказывает именно о том моем тезке, которого я отпевал всего несколько дней назад. Выходит, именно этот офицер констатировал факт смерти человека, тело которого потом привезли в наш храм. И произошла та трагедия практически на этом же месте, где мы сейчас стоим, и тот же полицейский неделю спустя оформляет протокол о совершенном мною правонарушении.

Зачем Господь остановил меня здесь и свел с этим человеком? В расчете на продолжение наших с ним отношений? Этого я не знаю. Но знаю, что священник себе не принадлежит. И может быть всё что угодно.

За две недели нашего отпуска нам удалось посетить многие места, о которых раньше мы только читали. Хотелось побывать, но всё было недосуг. А здесь и отдохнули, и помолились, и приложились. В один из первых дней по возвращении из путешествия случилось событие, меня, мягко говоря, удивившее, во всяком случае, раньше я ни о чем подобном не слышал и даже не предполагал, что такое вообще может произойти.

В храм зашла семейная пара, люди молодые, обоим лет по тридцать, а может, и моложе. Красиво и современно одетые. Подошли ко мне и попросили освятить их автомобиль. Я согласился. Освящал, попутно рассказывая о Боге, о вере, о молитве. Нужно сказать, что машину они приобрели – точную копию моей. Такой же год выпуска, такая же комплектация, цвет. Из отличий один лишь номер государственной регистрации. Разумеется, мы с водителем поговорили еще и о наших машинах. Потом он достал из барсетки конверт, собираясь отблагодарить меня за освящение, но жена, перехватив конверту него из руки, сказала:

– Я сама отдам.

Чувствуя общность интересов, мы всё еще продолжали разговор с молодым человеком. Наконец его супруга демонстративно вручила мне конверт, явно намекая, что нам пора расставаться. Сунув его в карман подрясника, я тут же на что-то отвлекся и забыл о нем. Лишь уходя из храма, стал разоблачаться, проверил карманы и обнаружил этот конверт. Достав, открыл и обнаружил, что он пустой.

На самом конверте я увидел надпись, сделанную карандашом: «За освящение автомобиля 2500 тысячи». Почерк явно мужской. Вспомнил, как женщина перехватила у мужа этот конверт, ее манипуляции руками, на которые я тогда не обратил внимания, но краем глаза увидел и потому запомнил. Тут до меня дошло: пока мы с ним разговаривали, она вытащила из конвертика деньги и спрятала у себя в ладошке. Не знаю, что побудило ее поступить именно так, но, столкнувшись с ситуацией, вновь, как тогда в полицейском автомобиле, почувствовал, что мне становится страшно.

Уже после того, как мы с матушкой вернулись из отпуска, мне позвонили из полиции и велели прийти на разбор административного правонарушения в районный отдел государственной автоинспекции. Всё произошло именно так, как и предупреждал меня тот офицер. Вечером того же дня я перевел две с половиной тысячи, половину от суммы назначенного мне штрафа, и забыл о случившемся происшествии. И забыл бы о нем навсегда, но в первое же после всех этих событий воскресенье ко мне в храме подошел незнакомый мужчина и сказал:

– Вчера было сорок дней после того, как трагически скончался близкий нам человек. Еще совсем молодой. Они с женой и родителями ехали на отдых, по дороге у него случился сердечный приступ, и, к сожалению, его не спасли.

Я понял, о ком он говорит. И понял, что обо всем забыть у меня уже не получится. Мужчина протянул мне пакет с продуктами:

– Батюшка, помяните раба Божьего Александра. И там внутри конвертик с деньгами. Используйте их по вашему усмотрению.

Разбирая содержимое пакета рядом с продуктами, завернутыми в бумажку, я обнаружил всё те же две с половиной тысячи рублей.

А вскоре пришел ноябрь, и начались заморозки. Снега еще не было, но по утрам уже было холодно. Водители «переобулись» в зимнюю резину. Одним таким ноябрьским утром я отправился по делам в соседний город Покров. Точно помню, что на дворе было минус одиннадцать. Подъезжая к тому месту, где мы из поселка выезжаем на большую федеральную автотрассу, как раз на самом повороте я увидел голосующего человека. В очках, сухощавый, невысокого роста. Бросилось в глаза, что одет он был явно не по сезону. Для середины октября это было бы нормально, но для холодного ноябрьского утра слишком легко. На голове кепка, легкая курточка, руки без перчаток. Одной рукой он голосует, а другая у него в кармане. Ему холодно, он не столько сигналит, чтобы ты не проехал мимо, сколько протягивает руку в немой просьбе пожалеть его и остановиться.

Я съехал на обочину и опустил стекло с его стороны:

– Садись. Только ты это…

Хотел сказать, чтобы он пристегнулся, но он меня опередил:

– Мне разуться?

– Разуться?

Никто и никогда еще не собирался снимать обувь, усаживаясь ко мне в машину.

– Нет, зачем? Разуваться не надо. Ты, пожалуйста, пристегнись.

И помог ему найти гнездо для карабина.

Здесь только я и смог прикинуть его возраст. Лет пятьдесят, и то это лишь приблизительно. Люди сухощавые обычно выглядят моложе, чем есть на самом деле. Очки с сильным увеличением делали его глаза непропорционально большими. Эти глаза смотрели печально. Привычный взгляд бездомной собаки.

Сперва мы ехали молча. Мой попутчик с явным интересом рассматривал приборную доску моей машины, осторожно дотрагивался до деталей внутренней отделки. Чувствовалось, всё это для него было в диковинку. Потом он спросил:

– Не мог бы ты подсказать, где в Покрове находится крытая тюрьма?

– Да, конечно, кто же не знает, где она находится? Это наша историческая достопримечательность. Я не шучу, одно из старейших городских зданий. Построена еще до революции. Церковь там была необычная. Двухуровневая. Заключенные приходили на службу и стояли на первом этаже храма, а местные жители, кто хотел, могли войти отдельным входом снаружи и попадали на второй уровень. Уровни между собой не соединялись, а службу могли слушать и те, и другие. Очень интересный храм. А тебе туда зачем?

– Вот, подельника еду навестить. Он в этой тюрьме в камере на особом режиме. Увидеть я его не увижу, а письмо передам. Я сегодня первый день как вышел. Шестнадцать лет во Владимире на строгом режиме отсидел. День в день. Думал, в Покрове с автобуса сойду, но ошибся и сошел раньше. Вот теперь на перекладных добираюсь. Спасибо, что взял. Никто не останавливается, уже и не надеялся.

– Шестнадцать лет, это же очень много. Не повезло тебе. Первый день на воле и сразу в холода. И куда теперь?

– Сначала в Москву, оттуда в Казахстан. Я по национальности немец. Вся семья и родные перебрались в Германию. Мать несколько лет как умерла, не дождалась. Дом в деревне остался. Я с соседом списался. Приезжай, говорит, с голоду не помрешь. Атам что-нибудь с работой придумаем.

Я вел машину и считал. Шестнадцать лет. Значит, сел он в 2004 году. Мне исполнилось сорок четыре. Мы только-только обустроились в зимнем храме, начали ставить постоянный иконостас. Чтобы браться за летний храм, еще и мыслей не было. Сейчас уже и там служим. Удивительный получился храм, величественный, словно собор, и в то же время какой-то по-домашнему уютный.

Все эти годы, пока мы восстанавливались, мой спутник отбывал свой срок, а его подельник до сих пор сидит в крытой тюрьме. Да, натворили мужики делов, от души покуролесили. Что в итоге? Вся жизнь коту под хвост. Интересно, о чем думает человек после шестнадцати лет отсидки? Чему-то он научился, какие-то выводы сделал?

– Скажи, тюрьма человека меняет?

– Что ты имеешь в виду?

– Утверждают, будто в тюрьме человек перевоспитывается и становится другим, лучше, чем был прежде.

– Менять человека тюрьма точно меняет. Но лучше она его никогда не сделает. Сотни, тысячи сидельцев часами, днями, месяцами, годами только и делают, что устраивают друг другу всевозможные пакости и мерзости, и в этом проводят всю свою жизнь. Каждый день кто-нибудь пытается втянуть тебя в какую-нибудь скверну. На волю вышел и понимаю: мне страшно, а в тюрьме так и вовсе ад.

Нет, чему-то она тебя, конечно, учит, заставляя жить напряженно внимательно. Каждое твое слово, каждое действие – всё под непрестанным контролем зоны. Молчание – золото. Ничему не верь и никому не доверяйся.

Мы въехали в Покров. Мне надо было сворачивать, а ему, чтобы добраться до тюрьмы, нужно ехать прямо через весь город. Я остановился и принялся объяснять моему попутчику, как и куда ему следовать дальше. Он, показав пальцем на мелочь, лежавшую в углублении подстаканника здесь же у меня между передними сиденьями, попросил:

– Утром в кассе мне выдали пятьсот рублей. Что такое пятьсот рублей, что на них на воле можно купить, никто толком не объяснял. Я взял билет до Покрова, на остальное купил поесть, и всё, больше у меня ничего от тех пятисот рублей не осталось. Не мог бы ты поделиться со мной этой мелочью?

Я перестал объяснять, как ему добраться до тюрьмы, где останавливается рейсовый автобус и сколько остановок нужно проехать. Я совсем забыл, что в автобусе, прежде чем куда-то отправиться, нужно купить билет.

– Ладно, поехали, я довезу тебя до места.

И остановился уже рядом с ресторанчиком «Макдональдс», как раз там, где установлен надземный переход через трассу. Перешел – и вот она тюрьма. Он уже отстегнулся и хотел выходить, но я его задержал.

– Погоди, вон видишь? Это «макдошка», здесь можно покушать почти человеческой еды. Бери эту мелочь, и вот тебе еще денег. Я могу распоряжаться ими по своему усмотрению. Возьми. Этого хватит, чтобы поесть и добраться до Москвы.

Он, все еще сидя у меня в машине, принялся рассматривать современные купюры. Показывает мне бумажку в двести рублей. Обескураженно улыбается:

– Такого я еще не видел.

Человек вышел из машины, но медлил и всё не уходил. Наконец сказал:

– Я не знаю, кто ты. Но хочу попросить тебя еще об одном. Пожалуйста, очень тебя прошу, оставайся таким всегда. Всю свою оставшуюся жизнь. А я у себя в Казахстане буду жить и буду знать, что ты такой есть.

Он захлопнул дверь и ушел. Я смотрел ему вслед, размышляя о его словах и об этой нашей с ним встрече. И не только о ней. Сидел, не трогаясь с места, пока его силуэт не растворился в потоке мчащих по дороге автомобилей.

– Они приехали! Полина, беги встречай бабушку! Ура! Бабушка приехала! Ого, и дед приехал!

Нас заметили. Припарковав автомобиль напротив входа в подъезд, я выгружаю многочисленные котомки с провизией и складываю их рядом с дверью в одну большую кучу.

Полинка стоит на подоконнике, прижавшись лицом к стеклу, и улыбается. Бабушка спешит вверх по лестнице. И вот уже на весь подъезд несется ликующее:

– Баба! Баба! А где деда?

А это уже бабушка:

– Дед, ты куда подевался? Бедный ребенок, она соскучилась по дедушке, а его всё нет и нет. Безобразие!

Я медленно поднимаюсь вверх на третий этаж с тяжелыми сумками в руках. Наверху меня встречают все трое: дочь, бабушка и Полинка, в длинном не по росту платье старшей сестры. Наше внимание ее явно смущает, и, давая выход эмоциям, двухлетняя малышка безостановочно нарезает круги вокруг мамы, периодически, чтобы не упасть, цепляясь за ее халат. Я ставлю сумки на пол и подхватываю внучку на руки, та смеется и колотит меня по животу босыми пятками.

– Мама, какие же вы молодцы, что приехали. Мне как раз сегодня нужно поехать по делам, а вы тогда погуляете с Полинкой.

Вечером, за ужином, дочь рассказывала, как побывала на своей прежней работе, откуда уходила в декретный отпуск, и как забавную историю передала разговор со своей сменщицей, что сейчас трудится на ее месте. Она смеется:

– Эта девушка едет утром на работу. А наш офис находится чуть ли не в самом центре Москвы. Утро, час пик, сами представляете, какая загруженность. Поток движется медленно, но она нормально успевает. На часах 8.10, и до начала работы у нее еще целых пятьдесят минут.

На перекрестке останавливается она на красный свет, у нее отличное настроение, можно расслабиться и не спешить. Стоит ждет. На минуту задумалась о чем-то о своем, отвлеклась от дороги. Снова смотрит на светофор, тот всё еще красный. Думает, как долго он горит, всё красный да красный. Гадает, может, впереди авария и перекрыли движение. Наконец включился зеленый, можно ехать. Мельком глянула на часы. На часах 9.00.

Та: то есть, как это 9.00?! Если всего пару минут назад они показывали 8.10? Она могла допустить, что простояла на запрещающий сигнал светофора минуты четыре, ну пускай пять, но уж, простите, никак не пятьдесят!

И только потом до нее доходит, что она элементарно уснула, остановившись на перекрестке перед светофором.

– Ого, – отзывается зять, сам привыкший к многолетнему стоянию в столичных пробках, – о таком я еще не слышал. Представляю, как реагировал народ, объезжая ее машину.

За столом начинается бурное обсуждение услышанного. Каждый вспоминает похожие истории о том, кто и при каких неожиданных обстоятельствах засыпал и что потом из этого выходило.

Я тоже рассказал, как однажды заснул при подведении итогов военных учений. Всю ночь мы, курсанты, напряжннно работали, выполняя приказы командования и передавая ответную информацию наверх. Утром в семь часов, рассевшись по скамейкам, мы ожидали прибытия начальника штаба. Я сидел возле стенки и в какой-то момент незаметно для себя отключился. Очнулся спустя несколько минут и обнаружил, что всё это время проспал, упираясь затылком в металлическую скобу от вешалки.

Оказывается, и вешалка в определенных условиях может послужить отличной подушкой. Просто тогда я устал настолько, что наверно, подобно йогу, уснул бы и на гвоздях.

Потом, придя на железную дорогу, я десять лет отработал в смену, то есть день, ночь, и двое суток выходных. Итого из десяти лет – два с половиной года чистого ночного времени. Наловчился спать в неудобном сидении внутри кабины тепловоза, специально устроенном так, чтобы в нем невозможно было уснуть.

Подложив под голову кирпич, засыпал на пыльных крышках металлических шкафов, деревянных лавках, столах. Наверно, мог бы уснуть даже подвешенным вверх ногами, просто не случилось такой оказии. С тех пор мне трудно будить спящих людей, потому что знаю, как это ценно – поспать, хотя бы немного.

И еще подумал, как же она устала, эта бедная девочка. Чтобы вот так почти на час провалиться в сон в самом центре Москвы, сидя за рулем автомобиля с работающим вхолостую двигателем.

Незадолго до этой поездки я получил письмо от незнакомой женщины. Однажды я рассказал о том, как пытался помочь деньгами одиннадцатилетней девочке, практически ровеснице моей дочери (мама, кормившая семью, погибла трагически, а отец сильно болел), и как бабушка девочки в ответ на мою попытку нашла меня в храме и отчитала. Вот это письмо:

«Прочла Ваш рассказ и согласилась с бабушкой! Очень правильно – Бог существо жестокое и беспощадное! И ни о какой любви к нам с его стороны речи нет! У меня, как и у этой девушки, он отнял всё и всех! Первое, что он сделал, – сделал меня в 9 лет инвалидом! За что? За какие грехи? В мои 9 лет?!!! Если Вы мне будете говорить о грехах моих предков, то почему за конкретные грехи он не покарал их? Где справедливость? А дети, погибшие в газовых камерах Освенцима? Для них это тоже было спасение?!!!! И еще, на тысячу процентов была права бабушка этой девочки, когда вернула Вам деньги! Это не любовь, это – унижение! Если бы Вы дали их ребенку каким-то образом заработать, вот это было бы проявлением любви!»

Конечно, на такое письмо можно и не отвечать, тем более что человек в моем ответе, в общем-то, и не нуждается. У него давно сложилось собственное мнение, что бы я ему ни написал, оно не изменится.

В то же время, я понимаю, что и ответить-то мне ей нечего. Если следовать человеческой логике, выходит, что она права. В самом деле, какие претензии и какие грехи можно предъявить ребенку в девять лет? А если в ее инвалидности виноваты родители, то почему страдает дитя, а не они? Хотя это только кажется, что родители не страдают. Еще как страдают, пускай и не физически.

В своей жизни я видел много человеческой беды. Священник чаще встречается именно с ней. Порой, навещая больного ребенка, знаешь, что в его болезни виноваты родители. Тянет обличить взрослых, высказать всё, что ты о них думаешь. Потом посмотришь на их уставшие лица, их глаза, на виноватые, не находящие покоя, руки. Увидишь боль, и отпадает охота вообще кого-то ругать.

Разве ждет человек, чтобы я его ругал, разве за этим зовет? Никогда никого не ругаю и не обличаю. Зачем? Кто способен понять, тот давно уже понял. Мое дело – пожалеть страдающего и при желании подсказать ему путь к покаянию.

Наши дети – часть нас самих, плоть от плоти, кровь от крови. Именно потому, что они наше продолжение, мы их и крестим. От нас зависит, как они будут мыслить и как будут поступать.

Ладно, с родителями всё более или менее ясно, но страдающий ребенок – он в чем виноват? Ему как быть? Сколько сегодня их, таких страдальцев, вон с какой скоростью растут корпуса детских больниц. И наверное, каждый из них задумается: как мне говорить с Богом? А Бог – Он злой или добрый, любящий или беспощадный? Если я так мучаюсь, Он меня любит или наказывает? Тот, кому плохо, непременно вспоминает о Боге.

Когда-то, очень давно, я впервые прочитал Книгу Иова. Это вообще одна из самых древних книг из тех, что написаны на Земле. И именно в ней измученный праведник Иов задает Творцу вопрос, на который мы до сих пор не можем найти ответ: «За что?!»

Иов уверен в своей правоте, уверен в такой степени, что готов идти и судиться с Богом. Но умом понимая, что подобный суд невозможен, кричит в отчаянии: «Где тот посредник, что может свести лицом к лицу Бога и человека?»

Читая книгу, я и сам всё задавался вопросом, в чем провинились дети Иова и его слуги, что Бог вдруг взял и умертвил их всех. Зачем Он это сделал? Неужели их жизнь ничего не стоит в сравнении с жизнью одного, пускай и праведника? Разве они не имели права на земное счастье?

Единственный близкий человек, жена, видя пораженного проказой Иова и жалея мужа, умоляет: «Похули Бога и умри». Мудрые друзья, пытаясь понять причину бедствий Иова, советуют отыскать грех, вменяемый ему в вину. Несомненно, есть что-то такое, за что наказан праведник. Не может быть, чтобы так страдать, и беспричинно. Но Иов не сдается, в своих глазах он прав и требует у Бога суда.

В ответ Бог ставит человека на место. Кто ты, малая часть Моего творения, чтобы требовать от Меня отчета в делах? Разве способен живущий во времени человек познать, что для него есть добро и что – зло?

Бог говорит с Иовом, и тот впадает в исступление. Он духовными очами видит Бога и понимает, что Тот есть абсолютное благо и совершенное добро: «Я слышал о Тебе слухом уха. Теперь же глаза мои видят Тебя. Потому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле».

А потом там же есть удивительные слова. Господь обращается к «мудрым» друзьям праведного Иова и говорит: «Идите к рабу Моему Иову, и раб Мой Иов помолится за вас, ибо только лицо его Я приму, дабы не отвергнуть вас».

Я мог бы рассказать написавшей мне женщине и о силе молитвы человека, выходящего навстречу стихии. Знаю несколько случаев здесь, у нас в приходе, когда люди с иконой в руках защитили свой дом от огня. Наверно, я мог бы найти и какие-то другие доводы, но в разговоре со страдальцем этого мало.

Мало, потому что я сам не испытал его страданий и неспособен поставить себя на его место. И потому мое слово в его глазах не имеет веса.

Помню, как мучился мой умирающий друг, и свое состояние, когда ничем не мог ему помочь. Когда-то, еще в детстве, прочитал фантастический рассказ о космонавте, прилетевшем с Земли на другую планету. На той планете живут такие же люди, как и мы, но у них есть одна удивительная способность. Они могут брать на себя боль другого человека. Эти люди приходят в больницу к своему близкому, садятся возле него и просто молча сидят. А землянин никак не может понять, почему их лица вдруг становятся такими болезненно-серыми и напряженными. В палате прохладно, а по их вискам стекают капельки пота.

В детстве я прочитал очень много фантастики, но в памяти остались всего несколько сюжетов. Один из них – история о людях, способных сопереживать и брать на себя чужую боль.

Вскоре после смерти друга меня пригласили записать передачу на нашем кабельном телевидении. С его редакцией мы сотрудничаем уже не первый год и хорошо знаем друг друга. Я люблю общаться с молодежью, и все эти разговоры, что молодые сегодня это совсем не то, что были мы вчера, не принимаю. Им труднее, чем нам.

В тот раз я заметил, что мои молодые друзья чем-то озабочены: ни шуток, ни привычного смеха. Принялся расспрашивать, оказалось, с нового года в компании меняется штатное расписание и ожидаются сокращения.

Я как мог пытался разрядить обстановку. Сначала мы записались на камеру, потом пили чай и я рассказывал им что-то из своих последних наблюдений. Слушали с интересом, с их лиц уходила тревога, и вновь появлялись улыбки.

Провожали меня всей командой, по ходу договариваясь о новых темах передач. От прежнего уныния не осталось и следа. Зато у меня раскалывалась голова, я с трудом добрался до машины и, уже сидя за рулем, подумал: ого, по-моему, я становлюсь инопланетянином. Эх, немного бы раньше мне такую способность.

Возвращаясь из Москвы, я все ломал голову, что сказать той женщине на ее крик отчаяния. Я не знаю, что тебе ответить, незнакомый мне человек.

Было обидно за Христа. Понятно, Бога пожалеть невозможно, Он не нуждается в нашей жалости. Но Христос еще и Человек. Вдуматься: страдающий Человек и одновременно страдающий Бог.

А еще, почему тем, кто познал страдания, не удается найти друг друга?

Так ничего и не придумав, решил лучше поговорить с моим другом Павлом. Однажды, много лет назад, он, раскачиваясь, сорвался с тарзанки, нырнул неудачно в воду и сломал позвоночник. С тех пор полностью обездвижен. Мы познакомились уж и не помню когда. Много раз я был у него дома, исповедовал, причащал.

Меня тогда еще, в нашу первую встречу, поразило, какой это сильный человек. Казалось бы, совершенный инвалид, пролежни глубиной с кулак, и при этом ни одной жалобы на судьбу. Редко кто выживает после такого, а он выжил. И даже не спросил меня, как спросила та пожилая женщина, единственная, что выжила после тяжелейшей автомобильной катастрофы, – почему она не умерла.

Я крестил ее на дому. Вся семья погибла, а ее, беспомощную, с переломанными костями таза, взяла к себе сестра. После крещения сразу же причащал ее и соборовал. Она спросила: «Почему я не погибла с теми, кого любила? Зачем мне жить?» – «Не знаю. Может, чтобы молиться о тех, кто ушел? Кто-то же должен молиться о тех, кто уходит».

Ей сделали операцию по замене тазобедренных суставов. Однажды я видел, как она шла по улице и опиралась на палочку. Потом эта женщина вернулась к себе на родину.

Познакомившись с Павлом, предложил нашим клирошанам сходить навестить лежачего инвалида, пообщаться с ним, что-нибудь рассказать, почитать. Навестили, с тех пор так и ходят. Молитвы разучивают, песнопения, изучают Евангелие.

Поблагодарил одного из наших: «Спасибо, не забываете инвалида». – «Это тебе спасибо, что с таким человеком познакомил. С ним общаешься, и стыдно становится. Видишь себя точно в зеркале и понимаешь, какой же ты слабак, и проблемы твои такие ничтожные».

Несколько лет назад сын одной нашей прихожанки отправился отдохнуть с семьей на речку Этого парня я знал еще до того, как тот женился. Первого ребенка он крестил у нас в храме. Обещал причащать дитя, но потом передумал и принципиально не приносил его в церковь. Мол, подрастет, пускай сам и решает, нужно ему это или нет.

Через несколько лет у него родился еще один мальчик. Он снова ко мне: давай, мол, крести второго. Я ему объясняю, извини, мы не католики. Те младенцев крестят и только потом, спустя много лет в первый раз причащают. «Если хочешь, чтобы я крестил тебе и второго, дай слово, что станешь приходить в храм с обоими».

Он вспылил, наговорил мне чего-то дерзкого и уехал. Крестил ребенка в другом храме и со мной уже не здоровался. Но я не обижался.

На речке он немного выпил, расслабился. И как это водится, решил искупаться. Разбежался, нырнул, а вскоре всплыл вниз лицом. Если бы не случайные прохожие, точно бы утонул. Его срочно доставили в нашу районную больницу, где он прожил еще несколько дней.

Я разговаривал с его мамой, сама она медик и понимала, что ее ждет, если сын выживет. Но тогда ее заботило только одно: чтобы он успел причаститься. Я вызвался поехать, но молодой человек от встречи со мной отказался. Пока искали другого священника, парень впал в забытье и через несколько дней скончался.

Мне мать звонит сообщить о смерти сына, а я в этот момент в роддоме держу на руках Елизавету, мою первую внучку, ей отроду всего три дня. Прижимаю к себе это сокровище, смотрю на дочь и слышу в трубку, как другая мать просит молитв о ее только что умершем сыне. Мистика какая-то.

Он не успел причаститься, зато продиктовал исповедь и почему-то адресовал ее мне. Первый и единственный раз в своей жизни я принимал исповедь у человека, которого уже не было в живых. Нужно прочитать разрешительную молитву. А над кем? Беру крест, Евангелие: «Мать, тебя накрою епитрахилью, кровь у вас одна. Наверное, это неправильно, но другого выхода у меня все равно нет».

Месяц спустя я причащал Павла и рассказал ему о трагической гибели этого молодого человека. В какой-то момент он отвернулся, но я всё же заметил, как по его щеке скатилась слеза. Потом я спросил:

– Что, по-твоему, лучше? Остаться и всю жизнь вот так лежать или умереть?

– Наверное, лучше умереть.

– Павел, но согласись, эти годы не прошли для тебя даром. Не было бы этой трагедии, не было бы и твоей встречи с Богом.

– Всё так, только я уверовал еще до того, как со мной случилась беда.

Я понял, как жалко выгляжу, пытаясь логически объяснить испытания, попущенные Павлу. Потому что Божий замысел лежит вне всякой логики. И еще. Неизвестно, кто и кому в этой комнате имеет большее право задавать вопросы, он мне или я ему.

Я попросил его молитв и ушел.

Оказывается, это совсем близко: «И пусть раб Мой Иов помолится за вас…»

В этот раз я отправился к Павлу с просьбой подсказать, что мне ответить этой женщине. Как не обидеть и не сделать ей больно.

Мы помолились. Я принял его исповедь и причастил.

– Паша, что бы ты ей сказал?

– Ты о ней что-нибудь знаешь?

– Только то, что она стала инвалидом в девять лет и что в происшедшем с ней винит Бога.

Он смотрит мимо меня. Долго. И молчит. Потом, будто очнувшись:

– Наверно, скоро пойдет снег. Я уже забыл, какой он на ощупь, – и снова замолчал. – Помнишь небольшой пустырь у нас между школой и продуктовым магазином? Там еще никто ничего не построил? Я иногда там гуляю. Во сне, конечно. Утром проснусь и думаю: может, уже и нет того пустыря? Может, его давно застроили, а в моей памяти он всё еще есть. Много раз хотел спросить, но всё забываю. Ты не мог бы пройтись со мной по нечетной стороне Центрального бульвара?

Мы «путешествовали» по улицам нашего поселка, и даже «прошлись» по дороге в деревню и поднялись к храму. Я уже и не надеялся, что Павел мне ответит, решив больше его не тревожить. Кто знает, почему он молчит. Но потом, так же неожиданно, как о снеге, Паша продолжил:

– А ей передай мой совет. Хотя советом это назвать трудно, скорее просьбу. Скажи, пусть она только не озлобляется, ни на Бога, ни на людей, иначе всё потеряет. Да, так и скажи.

Я шел от Павла, думал об этой женщине, ставшей инвалидом в девять лет, и молился о ней.

Еще почему-то не выходила из головы история, рассказанная дочкой о той девочке, ее сменщице, что заснула в час пик на оживленной московской улице. Вновь мне ее стало жалко, нестерпимо жалко. Как нужно устать, чтобы вот так, пережидая красный свет светофора, провалиться в сон на целых пятьдесят минут.

Она стояла, мешая всему потоку. Представляю, как ругались те, кто был вынужден объезжать ее автомобиль. Тут на зеленый опоздаешь тронуться, всего на какие-то доли секунды, – сзади тут же начинается «музыка». Наверно, и здесь в раздражении давили на клаксоны, а человек не просыпался.

И никто в течение этих пятидесяти минут не подошел и не посмотрел, а что там такое? Почему эта машинка так долго стоит, может, с водителем что-то случилось?

Даже интересно, сколько времени можно простоять перед светофором на пересечении улиц где-нибудь в центре Москвы, и чтобы на тебя, точно в пустыне, никто не обратил внимания?

Так, как он мне сказал? Надо было записать. Вспоминаю и, стараясь не забыть, иду и все время про себя повторяю:

«Пусть только не озлобляется, только не озлобляется, только не озлобляется…»

Снег. Большими белыми хлопьями он густо ложится на подмерзшую землю. И еще на автомобили, и на прохожих, и даже на бегущую мимо маленькую черную болонку. Первый снег. Я остановился, стою и собираю его в ладони и вскоре, словно впервые, сжимаю в руках маленький холодный комочек. Потом прижимаю его к лицу и даже пробую на вкус. Оказывается, очень важно помнить, какой он на самом деле, этот снег.

Человек проживает жизнь. Она может быть долгой, и даже очень долгой, но все равно когда-то обязательно закончится, и этот конкретный человек исчезнет. И уже завтра его забудут. Но сегодня, пока еще помнят, справедливость требует что-то о нем сказать, обязательно сказать, подвести итог. А как иначе? Это же человек, не муха. Итог. Это и есть суд. Наш человеческий суд.

Задумаешься, на самом деле, что можно рассказать о человеке? Родился, учился. Ну там, женился или, наоборот, предпочитал одиночество. Чем-то занимался. Чем? Дом построил. Отлично! Дерево посадил, родил ребенка. Этого достаточно? Кому-то, может, и достаточно. Мне нет. Мне этого мало. Я проводил в последний путь тысячи людей. И почти ни о ком из них ничего не знаю. На самом деле мне не нужны их развернутые автобиографии. Для того, чтобы понять, стал ли человек человеком, порой достаточно какой-нибудь единственной мелочи. Одной его фразы или поступка. Услышать и восхититься. Или, наоборот, огорчиться.

Ты будешь отпевать человека в храме и благодарить Бога за эту встречу, даже если она случилась уже после его смерти. По сути, от того, ходит он еще по этой земле или свое уже отходил, ничего не меняется. Что успел сделать за всю свою жизнь, то и успел. А не успел, в последние минуты уже не наверстаешь. Правда, можно сделать одно очень важное дело – успеть попросить прощения.

Так меня учил мой отец: если человек просит у тебя прощения, ему нельзя отказывать. Не гони его, дай ему шанс. Откажешь, а завтра он умрет, и тогда его проблема станет твоей проблемой.

Вспоминаю женщину-москвичку лет сорока. Однажды она мне рассказывала, как у нее зазвонил телефон и на нем высветился незнакомый номер. Она подняла трубку и услышала голос пожилого мужчины. Он назвал ее имя и переспросил:

– Это вы?

– Да, – ответила женщина, – и я вас слушаю.

Человек явно волновался. Его голос свидетельствовал о его чувствах.

– Я ваш отец. Разыскал номер вашего телефона и приехал в Москву, чтобы встретиться и поговорить с вами.

Услышав, не сразу осознала, что разговаривает с родным отцом, тем самым, что тридцать лет назад оставил их с мамой одних. Уехал и больше никогда не давал о себе знать. Тот самый отец, с которым мысленно девочкой она встречалась и разговаривала множество раз. Тот самый, он позвонил буднично и без предупреждения.

– Отец, – ответила ему взрослая дочь, – когда-то в детстве я мечтала о встрече с тобой. Мысленно с тобой разговаривала. Но ты тогда не приехал. Объявился спустя тридцать лет. Все эти годы ты жил без нас и как-то обходился. И мы без тебя обошлись. Уезжай, я не хочу тебя видеть, – и положила трубку.

Через два месяца ей снова позвонили. На этот раз голосом уже молодого мужчины сообщили, что ее отец умер от тяжелой неизлечимой болезни, сделав ее по завещанию своей единственной наследницей.

– Он приезжал ко мне, будучи уже смертельно больным. Он хотел попросить у меня прощения. А я отказала. Я, христианка, не простила собственного отца. И теперь уже сама каждый день, молясь утром и вечером, прошу у него прощения.

Один мой хороший знакомый сформулировал целую теорию о двойственности событий. Суть ее такова: если сегодня с тобой случилось что-то такое, что тебя поразило или заинтересовало, то не расслабляйся и скоро жди его повторения. Не знаю, доверять ли этой теории, но прошла всего неделя после разговора с той женщиной, а меня уже везли причащать человека, который вернулся в семью спустя всё те же тридцать лет отсутствия.

– Вчера отец попросил, чтобы я привез ему священника. Покаяться хочет.

– Так он у тебя верующий? Раньше исповедовался, причащался?

– Понятия не имею. Я его тридцать лет не видел, а дней десять назад он вдруг появился. Говорит, я твой отец. Умирать к тебе приехал. Больше мне некуда идти.

– А как он все эти годы жил и чем занимался, что ни о чем таком не рассказывал?

– Нет. Да я его и не расспрашивал. Он хоть и отец, а по сути чужой. Да и некогда было его расспрашивать. У меня дела, стройка. Я думал с ним поговорить, но он очень быстро слег. Вчера еще разговаривал, а сегодня у него язык уж едва ворочается.

– Значит, тридцать лет пропадал, потом заявился, а ты его принял. И что, и никаких обид?

– Обид? – мужчина пожал плечами. – Он умирать пришел. У него в голове куча метастазов. Собака страдает, и ту бывает жалко, а это отец пришел. Мой отец. Не в канаве же ему подыхать. Конечно, можно было и прогнать. Но как после этого я буду собственным детям в глаза смотреть?

Мы приехали. Умирающий лежал на кровати с чистым бельем в отдельном летнем домике. Рядом с кроватью стол с лекарствами и упаковка памперсов для взрослых. Никаких запахов. Я показал ему свой крест и спросил его, понимает ли он, что я священник? Тот глазами показал, что да, мол, понимает. Так мы с ним и общались.

Неделю спустя я его отпевал. Рядом с гробом стояли молодые люди.

– Это всё мои друзья. Я пригласил их на похороны. Сказал, отца хороню. Они пришли.

– Ты молодец. Спасибо тебе. А мог бы обидеться, имел полное право.

– Обижаться – значит осуждать. Я не хочу никого осуждать, тем более отца. Каждый из нас сам строит собственную жизнь. Как может, так и строит и сам за нее отвечает. Он за свою, а я за свою. Я исполнил свой сыновий долг, и для меня это самое главное.

Вхожу в храм, а там меня уже ждут. Катерина, наша прихожанка.

– Батюшка, беда какая! Коля Петров помер, – увидев, что я никак не отреагировал на произнесенное ею имя умершего, принялась уточнять: – Ну Коля. Петров Коля, здоровенный такой мужичище, он еще на тракторе в ЖКО работал. И на экскаваторе, и грейдер водил. У него во кулачищи были, с голову. Такими руками только подковы ломать. Надо бы его отпеть.

– А, знаю, знаю. Катя, а почему ты о нем беспокоишься, почему не родственники?

– Так они вообще заочно его отпевать собирались. А я сказала, нет. Отпевать будем по-человечески. Почему? – ответила она мне на мой недоуменный взгляд. – Потому что Коля был человеком.

Я представил себе Николая Петрова, большого громкого дядьку. Всегда в рабочей спецовке. Не припомню, чтобы он когда-нибудь куда-то спешил. Обычный работяга, такой, как все. Начни о таком расспрашивать, что в его жизни было особенного, люди только плечами пожмут. Он бы и сам ни о чем таком о себе не рассказал. Живет сегодня такой человек, ест, пьет, ходит на работу. Завтра умер, и через год о нем уже и не вспомнят. Кто он такой, этот Коля Петров, чтобы отличать его от других? А Катя пришла и утверждает, что этот человек в рабочей спецовке, который никогда не появлялся в храме, на самом деле человек с большой буквы, и мы, остающиеся, просто обязаны проводить его в последний путь по-христиански.

– Много лет назад со всей страны мы съезжались сюда, в это место, чтобы строить новый завод и новый поселок. Молодые семьи получали квартиры в новых, только что построенных домах, остальных ставили на очередь, а пока временно размещали в двух больших общежитиях. Мы с мужем в ожидании сдачи очередного многоквартирного дома тоже получили комнату в заводском общежитии. А в комнате рядом с нашей поселился Коля Петров со своею женой.

Я была на шестом месяце беременности, когда мой муж запил. Просто так пить мой Сережа не мог, вдобавок ко всему он еще и хулиганил. Короче, отправила я его к маме и велела не возвращаться до тех пор, пока не возьмет себя в руки. А сама продолжала ходить на работу. И по уборке общежития с меня никто обязанностей не снимал. Каждый день, обычно вечером, кто-то из жильцов мыл общий коридор на всем этаже, а еще полы в обеих кухнях и двух туалетах по разным концам коридора.

Моя очередь убираться. Иду по коридору, в одной руке ведро, в другой швабра. Я на шестом месяце, животик заметно выпирает. Народ возвращается с работы. В это время открывается дверь и на этаже появляется Коля. Смотрит на меня, словно в первый раз увидал. И с удивлением: «Кать, ты чего, беременная что ли?» – «Ну да, на шестом месяце уже. Сосед, и не заметил?» «А я чего-то внимания не обращал, – смущается Коля. А что же Серега тебе не поможет? Ах, да, он же зачудил. Вот что, соседка, давай сюда ведро, я сам за тебя помою».

Батюшка, поверите, Коля, пока я не родила, драил за меня полы и в коридоре, и на кухне, и в обоих туалетах. Однажды он убирается, а я ему говорю: «Коля, теперь я твоя должница. До гробовой доски добро твое буду помнить», – а он намывает полы и смеется.

После рождения малышки муж взял себя в руки и завязал с выпивкой, а вскоре мы, получив собственную отдельную квартиру, уехали из общежития. Но с прежними соседями продолжали дружить. Сам Коля в церковь не ходил, но знал, что я верующая. Потому, если ему нужно было родителей помянуть, то он мне звонил и просил, чтобы я поставила за них свечку. Я ставила, и за самого Колю всякий раз молилась.

Вчера утром Николай вдруг плохо себя почувствовал, позвонил мне и сказал, что, сегодня он, наверное, помрет. Спросил, что ему делать. Я предложила вызвать священника, он согласился. До тебя я не дозвонилась и тогда попросила отца Алексия. Батюшка его исповедал, соборовал и причастил. Коля даже успел сказать мне спасибо. Потом ушел в забытье, а к вечеру умер.

Теперь ему нужна молитва, наступила моя очередь отдавать долги.

Фёдор Петрович. Этого пожилого мужчину, практически моего ровесника, я часто видел из окна своего дома. Небольшого роста, с животиком. В холодную пору он обычно надевал на себя плащ с отложным воротником. Такие плащи носили еще годах в семидесятых. Телесного цвета, бесформенный и без пояса. Зато с погончиками на плечах. Верхняя пуговица неизменно расстегнута. Под плащом рубашка, обычно в клеточку, и тоже расстегнута так, что виднеется голая грудь. Шарфов он не признавал. Еще не припомню, чтобы у него на голове была какая-нибудь шапка или же шляпа. Большая лысина и никогда зонтик, даже во время дождя. Брюки, часто заправленные в резиновые сапоги. Ни разу не видел его в джинсах.

Он не любил пустой болтовни и часто оставался серьезным. Я не знаю, кем Фёдор Петрович был по образованию, но в последние годы до выхода на пенсию он трудился разнорабочим в строительной бригаде. Фёдор Петрович никогда не болел. Может, работа на свежем воздухе закалила его так, что любая хворь, встречаясь с его красной от мороза лысиной, предпочитала не связываться с эдаким здоровяком и пробегала мимо в поиске народа, изнеженного бытом и долгим неподвижным сидением перед компьютером.

В свои положенные шестьдесят Фёдор Петрович вышел на пенсию и уже больше ничего не строил. Его юбилей счастливо совпал с появлением на свет внука-первенца, и дед полностью отдался общению с малышом. Каждый день, толкая перед собой коляску, он прогуливался по поселковым тротуарам вдоль пятиэтажных домов, всё в том же своем длинном телесного цвета плаще и всегда без шапки. Если в это время вдруг начинался дождь, старик открывал зонтик и заботливо прикрывал им маленького внука. Ему и в голову не приходило, что зонтик мог как-то понадобиться и ему самому.

Встречаясь со мной, он обязательно здоровался, и совершал это действо, обставляя придуманной им церемонией с поклоном и со сложенными лодочкой напротив груди ладонями. Видимо так, по его мнению, нужно было приветствовать лицо духовного сана. Кто его этому научил, не знаю, может, по телевизору показывали. В храме я его не видел. Нет, вру, один раз он приходил на крещение внука. Я тогда предложил ему чаще бывать в церкви. Он улыбнулся и пообещал, что обязательно придет крестить очередного внука или внучку. Это уж как Бог даст.

Иногда, встречаясь на улице, мы с ним перекидывались несколькими незначащими фразами, и не более. В моем представлении это был обычный современный городской обыватель. Немного наивный, немного забавный, но искренний в своих чувствах и отношениях к окружающим человек.

Как-то я увидел его, как обычно, гуляющим с детской коляской. В тот момент я ехал на велосипеде, а он двигался мне навстречу. Там, где мы встретились, дорожка как раз сужалась. Я остановил свой велосипед, пропустил деда с внуком и сказал:

– Похоже, после выхода на пенсию главным делом нашей жизни становится воспитание внуков. Молодым на это времени не хватает, а у нас его в избытке.

Сказал, потому что нужно было что-то сказать. Просто промолчать было бы невежливо.

Он, не улыбаясь, со всей серьезностью ответил мне на мою реплику:

– Знаете, батюшка, я никогда не думал, что то, чем я сегодня занимаюсь, это и есть смысл всей моей жизни. Вы не представляете, с какой надеждой я ждал его появления на свет. Чувствовал, что когда-то мы с ним обязательно подружимся. И знаете, – улыбнулся он мне счастливой улыбкой, – начинаю за собой замечать: сегодня нянчусь с одним, а уже начинаю предвкушать появление следующих.

Я был уверен: с такой закалкой и размеренной трезвой жизнью – ну, может, иногда он и позволял себе немного расслабиться, но некритично и без последствий – Фёдор Петрович проживет на этой земле еще долгие и долгие годы. Можно представить мое удивление, когда мне позвонили, сообщив о смерти, и попросили завтрашним днем совершить в храме отпевание. Сказать, что я удивился полученному известию, значит вообще ничего не сказать. Факт смерти Фёдора Петровича поверг меня в шок.

Когда отпевал, вглядывался в лицо новопреставленного. На щеках седая щетина двухнедельной давности. В морге не стали брить? При всем своем внешнем аскетизме покойный, сколько я его помню, всегда был пострижен и гладко выбрит. Всё это время меня не отпускала мысль, что передо мной лицо человека, согласного с тем, что с ним сейчас происходит. Странная получилась фраза, ведь покойнику всё равно, что с ним делают, но применительно к этому отпеванию по-другому не скажешь. Согласие на смерть.

На следующий день после похорон Фёдора Петровича я разговаривал с его зятем. Молодой человек вошел в храм с пакетом продуктов в руках. Заметив меня, он протянул мне пакет со словами:

– Вот, женщины велели принести помин в память об отце. Новопреставленном Фёдоре, вы его вчера отпевали.

– Да, конечно, я хорошо его знал. И никогда не думал, что Фёдор Петрович вдруг умрет в таком еще нестаром возрасте. Про него я был уверен, что у этого человека железобетонное здоровье.

– И мы все так думали. Для нас болезнь и смерть отца совершенная неожиданность. Он ни на что не жаловался. Никогда у него ничего не болело. И вдруг, мелочь какая, человек начал икать. День икает, второй, третий. На четвертый теща все-таки потащила его к врачу. Взяли анализы и тут же направили отца в областную онкологическую больницу. Оказалось, проблемы с печенью.

Молодой человек стал рассказывать, что в больнице отца уложили чуть ли не в реанимационную палату, в него самого воткнули несколько разнокалиберных трубочек с пульсирующими жидкостями. Доктор сказал, что больному предстоит операция, но пока что-то там в организме не придет в соответствие с нормой, оперативное вмешательство противопоказано.

– Тесть мой был человек очень конкретный, – продолжил мужчина, – потому попросил лечащего врача разъяснить, чего ему следует ожидать в дальнейшем. Тот ответил: «Если повезет, останешься жить. Сегодня врачи уже берутся лечить и такое сложное заболевание. Организм у тебя очень сильный, так что шанс есть, и немалый. Конечно, обо всякой активности тебе придется забыть. Теперь ты инвалид, требующий постоянного к себе внимания и заботы со стороны окружающих. Это в лучшем случае. Но для того, чтобы тебе выжить, близким придется хорошенько потрудиться». «Получается, – сказал тесть, – для семьи я теперь становлюсь серьезной обузой, еще одним дополнительным ребенком. Дочь год назад родила малыша и планировала еще рожать. Значит, теперь вместо рождения второго дитяти все силы они должны положить на мою болезнь?» «Затрудняюсь сказать, чего ожидать в дальнейшем, – ответил доктор, – но боюсь, с рождением еще одного малыша им действительно придется пока повременить».

Отец две недели пролежал в больнице. Его уже начали готовить к операции. Тогда он позвонил мне и попросил срочно приехать. А когда я зашел к нему в палату, он, пересказав мне свой разговор с врачом, добавил: «Валера, на этой земле я сделал всё, что должен был сделать. Здесь от меня уже больше ничего не зависит. Живи мы лет тридцать назад, я, никого не беспокоя, уже бы отошел в мир иной. Сейчас же с большой долей вероятности медицина поможет, и я превращусь в лежачего инвалида. И буду лежать непонятно сколько времени. Вместо еще одного внука или внучки все силы и средства семья перенаправит мне на памперсы и на лекарства.

Короче, Валера, я принял решение отказаться от дальнейшего лечения. Это моя жизнь и это мое решение. Бог дал мне болезнь. Он зовет меня к Себе. С моей стороны это не самоубийство. Батюшке так и передай – это согласие с волей Бога.

Я ухожу. Меня успокаивает, что моя дочь встретила такого человека, как ты. Порядочного и надежного. С чистым сердцем я могу оставить на тебя наших женщин. Рожайте, как планировали, еще одного моего внука. В мир должен прийти новый человек. Это будет правильно».

Валера уехал, а его тесть этой же ночью оборвал все трубки с красиво пульсирующими жидкостями, что были прикреплены к его телу.

Так ушел из этой жизни Фёдор Петрович, мой сосед, человек, который даже зимой категорически отказывался надевать себе на голову шапку. Который никогда не прятался от дождя.

Однажды меня попросили приехать на дом причастить больную старую женщину. На то время она уже начинала страдать провалами памяти. Ночью могла тихонько встать, открыть входную дверь и уйти бродить по деревне. Порой память о минувших событиях к ней снова возвращалась, и тогда с этой женщиной можно было разговаривать, не подозревая, что она уже тяжело больна.

Пригласила меня ее дочь, желая, пока еще есть возможность, исповедовать маму, соборовать и причастить. Видимо, у бабушки в это время как раз был период ремиссии, потому общались мы с ней на равных.

Потом она попросила меня остаться с ними и предложила выпить чаю. Я согласился. Мы пили чай, и старый человек рассказывал мне о своей, в общем-то, как у всего того поколения, нелегкой судьбе. Дети войны.

Родилась она в середине тридцатых годов, и, когда началась война, ей было лет шесть или семь. Отца практически сразу забрали на фронт. И все четыре долгих года войны человек провел в передовых частях. И ранения были, и контузии, но отец уцелел и вернулся домой.

Вот о своем отце она и рассказала мне историю, которой я хочу поделиться. В этой истории нет ничего героического, в то же время она заставила меня вписать имя человека, которого я никогда не знал, в собственный помянник и всякий раз вынимать за него частичку на проскомидии.

После победы, вернувшись домой в Тюменский край, в свою деревню, отец много и тяжело работал. Поднимая детей, мечтал, чтобы хоть кто-нибудь из них получил высшее образование. Выучился бы на врача, бухгалтера или на школьного учителя. Но из детей учиться никому не хотелось, и по окончании восьмилетки кто-то из них остался работать в родном колхозе, а другие уехали искать своего счастья в большом городе.

Зато какую радость испытал ветеран, узнав, что его старший любимый внук решил стать офицером и даже выдержал вступительные экзамены в одно из самых престижных военных училищ тогдашнего Советского Союза. После сдачи экзаменов внук приезжал в деревню. С дедом они проводили почти всё свободное время, вдвоем пропадая в лесу и на рыбалке. К концу августа пришел юноше вызов отправляться на учебу в военное училище. Мужики попрощались, и бывший солдат, благословив внука, долго еще стоял и смотрел вслед удаляющемуся автобусу. Старый человек был по-настоящему счастлив.

Наступила осень. Подошло и время призыва молодых ребят на службу в ряды советской армии. Вот и у них в деревне несколько парней, получив повестки, гуляли проводы и собирались наутро отправляться в районный центр. Один из призывников, уже будучи во хмелю, решил отвезти свою девушку домой. А дом ее находился на другом конце деревни. Сел за руль своего тяжелого мотоцикла с коляской, посадил в нее девушку. Отвез.

Они попрощались, и он уже в изрядных сумерках возвращался обратно. Понятно, что фонарей в деревне отродясь не бывало, да и выпил парень прилично. Потому, проезжая мимо дедова дома, не увидел вышедшего на улицу по своим делам старика. Сбил его мотоциклом и переехал деда колесом от коляски.

Умирал пожилой человек в больнице. После наезда пьяного мотоциклиста он прожил еще одиннадцать дней. Уходил в полном сознании. В больницу к умирающему пришел следователь и, видя, что старик в ясном уме и совершенной критике происходящего, предложил пострадавшему лично подать заявление в милицию на своего невольного обидчика. Но, к удивлению следователя, подавать заявление на открытие уголовного дела дед категорически отказался. Тот его спрашивает: «Почему?! Отец, по его вине вы в лучшем случае останетесь инвалидом, а то и вовсе помрете». – «Что же ты, лейтенант, неужели не понимаешь? Ведь если на парня этого дело завести, он же под суд пойдет. А если я помру, так ему такой срок намотают, что за голову схватишься». – «Ну правильно. Существует закон, и по закону каждый должен отвечать за свои поступки. Вот пусть он и отвечает. Всё должно быть по правде, и это справедливо». – «В чем же здесь правда? Человеку в самом начале жизни судьбу ломать? Ведь он возрастом такой же, как мой внук. Тот выучится, офицером станет. А этого что ждет? Оступился, да, но не бандит же он какой, не специально меня переехал. Я старый, мне так и так скоро помирать, а ему еще жить да жить. Вот пускай живет и пусть будет счастлив».

– Мы с мамой в это время находились в палате и были свидетелями их разговора с милиционером, – вмешалась в разговор женщина, которая попросила меня причастить ее маму.

Следователь сказал дедушке такую фразу: «А где гарантия того, что этот парень правильно оценит ваше благородство, отец, и не расценит его как слабость. Как поощрение к тому, что можно и дальше нарушать закон, безобразничать и ни за что не отвечать?» – «Лейтенант, мне неважно, как он к этому отнесется и что он подумает. Это дело его совести, как ему после всего этого жить. Меня моя собственная душа волнует. Я войну прошел, лейтенант, от первого ее дня до последнего. И знаешь, что уяснил? Что милосердие выше справедливости. И что каждый сам для себя решает, что для него главнее. А вы, – дедушка посмотрел в нашу с мамой сторону, – даже если я сейчас и умру, ни в коем случае не подавайте заявления на этого парня. Это вам такое мое завещание».

– Батюшка, извини, не расслышала.

Тетя Рая, моя помощница. Ее задача – резать антидор и раздавать его после окончания литургии.

– Кого это завтра отпевать собираешься?

Тетя Рая наша деревенская, потому помнит всех, кто родился и жил в этих местах, еще аж со времен войны.

– Староста сказала, какого-то Геннадия Ткачёва. Правда, кто это и откуда он, я не знаю.

– Ой, – всплеснула руками тетя Рая, – помер-таки Генка, ай-ай-ай. Наш, филимоновский. Болел, бедный, последние года два. Да, никак не меньше. Сестра за ним всё ухаживала. Ты ее вот по марту отпевал. Значит, и Генка теперь. А я знала, что он болеет, собиралась навестить, да так и не выбралась.

Я же их еще вот такими помню. Отец их дядя Витя у нас в колхозе пастухом был. Трое деток у них с Машей родились. Вот, и Генка тоже. Такой бедовый был.

Тетя Рая молчит, вспоминает.

– Отец-то их, пастух дядя Витя, – тетя Рая переходит на шепот, – озорничал. Бывало, как выпьет, так жену свою и поколачивал. Говорили, будто Маша его от этого и померла. Было это уже после голода сорок шестого года. Померла мамка-то их, дети совсем маленькие. Отец со скотиной, заниматься детьми некому. Вот мы, соседи, их троих по переменке к себе и брали.

У них дом от нашего третий по правую сторону. Сейчас из Ткачёвых там никто не живет, а тогда да, жили. Продали они свой дом. Это когда же они его продали? Да вот, когда я из Якутска назад в деревню вернулась. Да, значит, помер Генка.

Тетя Рая пригорюнилась, села на сундук и оперлась щекой на руку.

– Два года человек болел, а я его так и не навестила. Ладно, завтра на отпевание приду. Когда, говоришь, привезут? На одиннадцать договорились? Хорошо.

И тетя Рая продолжила:

– Как Маша померла, посватался дядя Витя к Антонине, любила она его. Всю жизнь любила. Еще до того, как он на Маше женился. А чегой-то его на фронт не забрали? Или он по ранению раньше других вернулся? Короче, посватался он со своими тремя к Антонине. Та пошла и приняла его ребятишек как собственных. Всех любила, но Генку выделяла особо. Да, большая такая была женщина. И ростом удалась, и фигурой. Дядя Витя поначалу сам не свой от радости ходил. Еще бы, хозяйка в доме, дети присмотрены. Только не мог он, чтобы не озоровать. Кулаки у него, видать, чесались.

Зимой дело было. Возвращается дядя Витя с вечерней дойки. За скотиной убрался, сена задал, ну и была у него заначка. Досыта мужик напился и домой идет. А у них дом высокий, ты же его помнишь, третий по нашей стороне. И окна высокие, так, чтобы с улицы – и захочешь, не заберёшься. Он к дверям, а себя уже накручивает: «Тонька, – кричит, – ох я тебе сейчас задам!»

А тетя Тоня, не будь дурой, не открывает. Он вроде в окошко – а пьяному не достать. Вокруг дома бегает и на чем свет материт свою законную супругу. А та уперлась и ни в какую. Бегай, Витя. Вот он до утра на ферме и ночевал. Вернулся, а уже трезвый. Да только помнит, что жена ему вечером дверь не открыла, значит, надо ее вразумить.

Пришел, подбоченился: «Это чегой-то ты меня, мужа твоего законного, домой не пускаешь? На каком таком основании, а?» И к ней с кулаками. Но уже без чувств, а просто для профилактики. Да только у Тони кулаки были похлеще Витиных. Потому летел мужик с крыльца кубарем. И уже больше гонор свой даже выпимши жене не показывал. Зато по деревне слух нехороший пошел, что Тоня, мол, озорничает и мужика своего колотит. Да, вот так. А Тоне это неприятно, мужа она своего любит. И потом же, он у нее передовик – знатный пастух. Генка у него уже тогда в подпасках ходил.

В сельском магазине однажды, приходит она купить, а бабы у нее за спиной давай шушукаться: «Гляньте-ка, озорница пришла». Тоня всё слышит. Потом как повернется, кулак в их сторону показала и твердо так: «Вот еще хоть от кого про озорницу услышу, пеняйте на себя».

Да, серьезная была женщина. Своих детей у них с дядей Витей не родилось, но приемных очень любила. Да, особенно Генку. Помер, значит, Генка. Жалко, так я его и не навестила. Ладно, пойду Псалтирь по Генке читать, всё ж я его три года, – тетя Рая замолчала и принялась подсчитывать на пальцах, – нет, два года на руках таскала.

Утром следующего дня иду отпевать новопреставленного Геннадия Ткачёва. Староста Зинаида, тоже, кстати, из старожилов, встречает меня в храме. Она в недоумении.

– Странно. Уж третий день, а от Ткачёвых не приходят и не звонят. Может, с кем другим отпевать договорились?

– Значит, сегодня у нас отпевание отменяется?

– В том-то и дело, что нет. Не отменяется. Из «Ритуала» предупредили, везут, как и договаривались, к одиннадцати. А кого везут? Ума не приложу, и спросить забыла. Да чего спрашивать? Они и сами небось не знают. Везут, и ладно.

Мы ждем.

– Тетя Рая хотела на отпевание прийти. Вчера узнала – Генка умер, переживала очень. А если привезут не Генку, а она придет, и что она мне скажет?

К назначенному часу привезли, как и обещали, покойника, но не Ткачёва. Про Генку никто из похоронщиков толком ничего не знал. Отпевал усопшего и всё боялся, что тетя Рая сейчас заявится, а покойник не тот. А это только в одну сторону ей два километра. Пешком. Старому человеку путь неблизкий.

В воскресенье первым делом перед литургией тетя Рая поинтересовалась:

– Отпели Генку? А я, видишь ты, не пошла. Вчера весь день спину крутило. Псалтирь прочитать прочитала, а прощаться не пошла.

– Теть Рай, отпевать мы вчера отпевали, но вовсе не Генку, а совсем другого покойника.

– Да? – удивилась старушка. – Что же это выходит? Что он живой?

– Выходит, что так.

Тетя Рая с досадой:

– А я по нему всю Псалтирь прочитала. Кто же это слух такой пустил? – возмущается моя помощница.

Потом задумалась, и до нее дошло:

– Так это что же? Выходит, Генка живой, и можно хоть сейчас пойти к нему домой и повидаться? Так это же хорошо, батюшка, что не Генка, – радуется тетя Рая, – сегодня же к ним схожу и проведаю. И гостинчик ему, вот, просфорочку, принесу. Генка будет рад.

С Валерием Фёдоровичем Рюминым, двухметровым красавцем и преуспевающим бизнесменом, мы познакомились при несколько забавных обстоятельствах. В тот день, отслужив литургию, я собирался крестить младенца, а вышеупомянутый Валерий Фёдорович решил зайти в церковь и поставить свечку. И надо же было такому случиться, что по какой-то причине к назначенному времени в храм не приехал ни один из восприемников. Тогда родители малыша обратились к Валерию Фёдоровичу и попросили его стать крестным отцом для своего мальчика. Тот расчувствовался и неожиданно для себя согласился.

Так мы с Валерием Фёдоровичем познакомились и даже подружились. Он часто по-свойски бывает у нас и, не чинясь, присаживается за стол в нашей гостеприимной трапезной. Здесь же в трапезной он и услышал историю, которую в тот момент рассказывал отец Виктор. Рассказывал тот ее как некий курьез, мы дружно смеялись, никто тогда не мог и подумать, что когда-нибудь отнесется к ней как-то иначе. История же была такова.

Отец Виктор, в те годы еще староста одного из многочисленных московских храмов, по каким-то своим делам отправился на несколько дней в далекий Таджикистан, точнее в его столицу – город Душанбе. Зачем летал, батюшка не рассказывал. Зато долго описывал сам город и, конечно же, его главное украшение – восточный базар. Поселился он в центральной гостинице. Хотя в то время, а это самый конец девяностых, вполне возможно, что гостиница была в городе не только лучшей, но и единственной.

Обильная летняя пора, как раз наступил период созревания знаменитых среднеазиатских дынь, которые мы в обиходе называем «торпедами». Не терпелось узнать, какова она на вкус, настоящая «торпеда»? Не та, что сорвана еще зеленой, привезена за тысячи километров и пылится на обочинах московской кольцевой дороги. А, как положено, вызревшая под ласковым восточным солнцем. Поэтому первым делом, переодевшись по-европейски, в шорты с майкой, наш товарищ направился в сторону рынка.

Памятуя, что восточные люди народ вороватый, батюшка взял с собой всего лишь пять долларов, чтобы купить дыню и покушать настоящего бараньего плова.

Назад он возвращался в приподнятом настроении и с приятным чувством сытости в желудке. Вернувшись в гостиницу, наш путешественник обнаружил, что из номера пропали абсолютно все его вещи, включая документы с билетом на самолет в обратную сторону и, разумеется, деньги.

В ответ на отчаянные вопли гостя из России гостиничный человек лишь беспомощно разводил руками и лопотал: «Моя твоя не понимай, моя твоя не понимай».

Отец Виктор хотел было искать защиту в их милиции, но, взглянув на суровые бородатые лица сотрудников правоохранительных органов, пришел к выводу, что лучше с ними не связываться.

Что было делать? Искать российского консула? Доказывать, что ты не бродяга? Нет, решил батюшка, идти нужно не к консулу. И как был в шортах с «торпедой» в руках, так и отправился к имаму центральной душанбинской мечети.

На удивление тот принял его радушно, хотя кто отец Виктор в его глазах? Лишь один из множества других неверных, вдобавок еще и одет так вызывающе нелепо.

«Уважаемый, – обратился к имаму отец Виктор уже после того, как рассказал ему о своих злоключениях, – помоги мне вернуться в Москву. Всё, что я буду должен, верну через…» – и он назвал имя одного из высокопоставленных служителей центральной московской мечети.

Отец Виктор не врал, они действительно были знакомы.

«Я верующий человек, христианин, позвони ему, и он подтвердит, что мне можно доверять».

Имам не стал никому звонить. Достал из стола сотню долларов: «На первое время этого хватит. Приходи послезавтра, что-нибудь придумаем».

Через два дня всё в тех же шортах и с дыней в руках он возвращался домой в чреве военно-транспортного самолета.

На следующий же день по прибытии, разыскав знакомого из центральной московской мечети, батюшка поинтересовался: «Тебе из Душанбе насчет меня не звонили? Сказали, сколько я им там должен?» – «Ты знаешь, нет, мне никто не звонил. Если хочешь, давай сами с ними свяжемся».

«А, тот самый, – донеслось из трубки. – Долетел, всё нормально? Ну вот и слава Аллаху. Деньги? Какие деньги? Скажи, это ему мой подарок. И извинись перед ним от моего имени».

Об этой истории потом еще не раз вспомнит Валерий Фёдорович, волею судьбы так же, как некогда и отец Виктор, оказавшись в чужой стране без денег, документов, друзей и всякой надежды. Из всех вещей у него остался лишь один носовой платок и еще мобильный телефон без зарядного устройства. Да даже если бы у него и была с собою зарядка, что толку, ведь к ней полагается еще и розетка, но и розетки не было, как не было и крыши над головой.

В то лето они с женой отправились отдыхать на остров Хайнань и поселились в окрестностях города Санья.

«Разместили нас в прекрасном отеле в vip-номерах. Всё, абсолютно всё здесь устроено так, чтобы ублажить туристов. Замечательный пляж и ласковое солнце целых триста дней в году заставляют тебя, забыв обо всем на свете, пропадать на морском берегу. Добавь сюда еще и рестораны, изобилующие блюдами из морепродуктов. Ежедневные массажи, не хочешь обычный, так на тебе тайский. Ничего не скажешь, молодцы китайцы, научились зарабатывать на туристах.

Ты знаешь, они вообще трудяги. Сами маленькие, силенок явно не хватает. Устают быстро, но чтобы от работы увильнуть, даже мысли такой ни у кого нет. Ни разу не видел пьяного китайца. Пробовали мы их пиво, так оно вообще не хмелит.

По окончании отдыха нас посадили в самолет местных авиалиний и в сопровождении китайского гида и переводчика отправили в Пекин. Там мы должны были пересесть в „Боинг“, летевший в Москву.

Паспорта жена, как обычно, хотела убрать себе в сумочку, но я почему-то запротестовал и сунул свой документ в сетчатый карман кресла, что располагалось прямо передо мною. Во время полета я задремал, а выходя из самолета, о нем и вовсе забыл.

И спохватился только на таможенном посту, когда мы уже пошли садиться в самолет, заявленный в Шереметьево. Сперва долго и растерянно хлопал себя по карманам, пока не вспомнил, что паспорт остался в кармашке кресла самолета внутренних китайских авиалиний.

– О, ничего страшного, – принялся успокаивать меня разговорчивый переводчик, – сейчас мы пойдем в бюро находок и там заберем ваш паспорт. Несомненно, он уже там.

В тот момент мы даже толком и не успели попрощаться с женой, никто из нас не думал, что ей придется улететь, а я останусь в Китае. У нас еще были деньги, и доллары, и юани, но они лежали в сумочке у моей супруги.

В бюро находок моего паспорта не оказалось, да и не мог он еще туда поступить, прошло слишком мало времени. Потом-то мне объяснили, что не нужно было уезжать из аэропорта, а следовало бы обратиться в линейное отделение полиции. Тогда бы документ отыскали и я бы вылетел следующим рейсом. Но кто же знал, что всё так получится. Переводчик, продолжая меня успокаивать, посадил в автобус, и мы вдвоем поехали в город.

– Сейчас-сейчас, не волнуйся, всё будет очень хорошо. Тебе дадут денег. Вот русское посольство, здесь тебе помогут. До свидания, приезжайте к нам еще.

Пока я крутил головой, пытаясь хоть что-нибудь сообразить, переводчик исчез.

Только тогда до меня дошло, в каком положении я оказался, и только тогда в полной мере я ощутил, что такое отчаяние. Помню, как однажды пошел в лес за грибами и заблудился. И чем больше ходил, тем отчетливее понимал, что всё больше и больше ухожу куда-то не туда. И вот я снова заблудился, один в чужой стране, в чужом мегаполисе. И кажется, нет никакой разницы, где ты плутаешь – в лесу или чужой стране, везде одинаково страшно и не знаешь, куда идти.

Стучусь в двери посольства, выходит привратник, русский человек. Слушает мою сбивчивую речь о том, как я остался без паспорта и в одночасье превратился в китайского бомжа. Привратнику откровенно скучно, и он зевает в кулак. Таких, как я, здесь видят каждый день. Выражение его лица, фигура, рука, играющая маленьким желтым шариком, – абсолютно всё говорило в нем, что моя трагедия – это мое личное дело.

Пятница, время к обеду. Молодой человек, вызванный привратником, велит мне идти в полицейский участок. В ответ упрашиваю его пойти вместе со мной, я же не знаю ни слова по-китайски.

В ФМС, куда я ходил уже самостоятельно, мне велели сфотографироваться и за это потребовали 35 юаней.

– Но у меня нет денег, – выворачиваю карманы, – ноу мани.

Китайский чиновник от души смеется. Такой большой русский, и попал в такую глупую историю.

– Русский Ванька, – он бьет ладонью себе по горлу, – хрю-хрю, Ванька.

Намекая на то, что прежде чем сесть в самолет, я основательно подзаправился в дьюти-фри.

– Тридцать пять юаней, – показывает китаец на пальцах, – тридцать пять.

Большому белому человеку стыдно не иметь тридцать пять юаней. Но у меня их нет, и я бегу просить денег у того чиновника в посольстве. Так я и бегал от ФМС в наше консульство и обратно. Пока выпросил денег, в консульстве мне одолжили пятьдесят юаней, пока получил фотографии, смешливый китаец исчез.

– Хи гоу хоум (пошел домой), – улыбается китайская секретарша. – Мандей.

В понедельник, мол, приходи.

С досады я чуть было не заплакал, моя отчаянная надежда в ближайшие же дни вернуться на родину таяла буквально на глазах. Эта девочка, пожалев меня, принялась звонить по мобильному телефону. Наверно, смешливый китаец тоже, пожалев меня, вернулся в офис, тут же оформив необходимые справки.

Весь день, пока я бегал по городу, очень хотелось пить. Сказалась нервозность, да и на улице солнце припекало за тридцать. В полицейском участке и у фэмээсников я видел кулеры с холодной водой, но, как назло, ни одного стакана. Поискал глазами пустую пластиковую бутылку и тоже не нашел. Оказывается, каждый китаец имеет при себе собственную кружку, из которой и пьет, а пластиковая тара у них дефицит. Ее, как у нас жестянки из-под пива, народ собирает и сдает в пункты приема вторсырья.

– Ну вот и отлично, – порадовались за меня в консульстве, – теперь до понедельника.

– Как до понедельника?! Куда же я пойду?

– К друзьям, знакомым. У тебя еще целых пятнадцать юаней, на пампушку хватит.

– Но у меня нет друзей в Китае! И раньше с китайцами я только и делал, что стрелял в них из автомата, когда они пытались переходить через нашу границу.

– Ничего-ничего, здесь тихо, никто не стреляет и по ночам не холодно. Мой тебе совет, отыщи какой-нибудь студенческий городок. Молодежь, с ними весело. Время пролетит незаметно, и лавочек у них там вокруг общежитий предостаточно. Ближайший университет в ту сторону, на велосипеде добираться минут двадцать. И еще, чтобы тебе вернуться домой, двое граждан России должны будут подтвердить твою личность. Так что молись, чтобы к понедельнику твой паспорт все-таки нашелся.

– Час от часу не легче. Слушайте, дайте хоть воды, целый день мечтаю напиться.

Привратник ушел и скоро вернулся с полуторалитровой пластиковой бутылкой. Я с благодарностью вспоминаю этого человека. Потом он еще не раз выручал меня, подзаряжая мой мобильник.

Вечер пятницы, рабочий день закончился. Множество людей обтекают меня, спеша по своим делам. Многие идут домой. Еще утром у меня тоже был свой дом, семья, друзья. Я был уважаемым в своем городе человеком. Теперь я никто, пекинский бомж, человек без паспорта, словно Паниковский. Вдобавок еще и по-китайски ни слова не знаю.

Кстати, как там Киса Воробьянинов попрошайничал: „Же не манж па сис жур“? Надо бы узнать, как это звучит на китайском. И куда мне здесь пристроиться? Оглянулся по сторонам: ого, знакомые всё лица, вывески на русском: „Дядя Ваня“, „У Палыча“. Только нигде не видно нищих китайских бомжей. У них что, нет нищих? Значит, конкуренции можно не опасаться. Представил, как это будет смотреться со стороны – двухметровый белый человек, просящий милостыню у маленьких китайских человечков, – и горько рассмеялся.

Единственным утешением были звонки от жены и сына. Звонили часто, подбадривали и уговаривали не отчаиваться.

– В понедельник с самого утра начнем действовать, ты только от посольства далеко не уходи.

Итак, до понедельника я был совершенно свободен. В моей жизни такое случалось нечасто, вдруг выпасть на несколько дней из привычного жизненного ритма и оказаться в стороне от потока событий.

Иду наугад в сторону университетского городка, куда махнул рукой привратник. Смотрю на людей, что попадаются мне навстречу, и думаю: а ведь все они мои современники, только живем мы с ними в разных странах. И в данный момент реально творится история нашего времени, и у каждого из нас она своя. Моя история – это моя память, мое детство, мама, совсем еще молодой отец.

Уже за моей спиной протянулся многолетний шлейф из множества событий, чувств, мыслей, переживаний, радости и обид. И война. Еще мой отец говорил: у каждого поколения бывает своя война. И верно, тем из нас, кто помладше, достался Афган. А мы периодически вступали, как сейчас говорят, в локальные боестолкновения с нарушителями государственной границы.

Я тогда проходил срочную в десантно-штурмовой бригаде в городе Могоча Забайкальского края. Любому военному скажи название этого городка, и он без запинки отрапортует: „Бог создал Сочи, а черт – Могочи“. Никто не хочет загреметь в Могочи.

Тогда китайцы были моими врагами. Сейчас иду с ними по улице в едином потоке и не испытываю к ним никакой враждебности. Даже напротив, за что-то я им по-настоящему благодарен. Вон, хотя бы за того же Юрия Алексеевича Гагарина. В прошлом году китайцы, словно свой национальный праздник, отмечали пятьдесят лет со дня его полета. В каждом учебном заведении, в каждой маломальской конторе проходили торжественные заседания, посвященные дню космонавтики, после которых выступали самодеятельные артисты. Совсем как у нас в годы моей юности. Кстати, их самый любимый фильм – „А зори здесь тихие“. Они такие же, как и я, и до сих пор переживают за судьбу „большого брата“.

Помню, на острове Хайнань один человек задал мне вопрос: „Что с вами случилось? Мы же на вас смотрели как на недосягаемый идеал. А сейчас уже вы остались безнадежно далеко за нашими спинами“.

У каждого из этих людей невысокого роста, кто шел рядом или навстречу мне по улицам вечернего Пекина, была своя история, свой шлейф, и, собираясь воедино, все вместе мы создавали наше время. Странно, но на отдыхе в престижном Санья я почему-то ни на кого из них не обращал внимания, а по-настоящему разглядел их только сейчас.

Пройдут годы, и завтрашние историки примутся за исследования. Копаясь в архивах и раскапывая фундаменты наших жилищ, они соберут в кучку разбитые черепки от наших тарелок и будут самонадеянно утверждать, что знают про нас всё, и знают досконально.

Будущие историки, не утруждайтесь, поймите, вместе со мной умрет и мой „шлейф“, а без него история XXI века так же бессмысленна, как и ваша горка черепков от битой посуды.

Нигде, как только в огромном мегаполисе, так остро не ощущается одиночество. Как хочется домой, помоги, Господи. А что если паспорт не найдут? Тогда кто-то из здесь живущих граждан РФ должен будет подтвердить, что я – это я. Где же мне их взять? Господи!

Звонок. Жена.

– Да, сыт, не волнуйся. В консульстве меня приютили, покормили, помогли со справками. В понедельник обещают решить вопрос с моей отправкой. Что делаю? Гуляю по Пекину, вот хочу в ресторанчик зайти, выпить кофе. Вы, главное, там за меня не переживайте.

Одиночество подталкивает к философствованию. Подумал, как забавно: из множества человеческих монад, существующих по закону броуновского движения, встречаются двое и остаются вдвоем навсегда. И будут двое плоть едина. Как такое может быть? Раньше я не задумывался над смыслом этой фразы. Считал, что это так, для красного словца, а теперь понимаю. В наших детях мы соединяемся неразрывно, вот где она, эта единая плоть. Мы любим детей, умиляемся на внуков. Они одинаково дороги и матери и отцу и нас соединяют своей любовью.

Тогда становится понятным и смысл главной заповеди о любви к Богу и любви к человеку. Таков единственный путь соединения множества маленьких „я“ в едином Теле Христовом. „Сатана просил сеять вас как пшеницу“. Но не так во Христе, из муки от множества собранных воедино созревших пшеничных зернышек печется единый Хлеб, в причащении Которому побеждается бессмысленность броуновского движения нелюбви.

В таких мыслях я и вышел на университетский городок. Забрел во внутренний дворик – уютно, много зелени, лавочек, скутеров и велосипедов. Большая часть лавочек была занята молодыми людьми. Жарко, кто-то сидел, многие просто лежали и дремали. Кстати, и на ночь не все уходили в общежитие, предпочитая спать на свежем воздухе. Так что я органично вписался в их коллектив. Если бы не мой возраст, то можно было бы смело выдавать себя за студента. Кстати, россиян там тоже хватает. Всю ночь до меня доносились ругательства. Даже за Великой китайской стеной не укрыться от вездесущего русского мата.

Большой город просыпается рано. Меня разбудили наши студенты, весело галдя, ребята возвращались из ночного клуба. Они и провели меня в туалет, и там с огромным удовольствием я, наконец, умылся и постирал свой носовой платок.

Носовой платок, единственную вещь, оставшуюся у меня из всего багажа, я стирал всякий раз, когда оказывался рядом с источником воды. Сейчас думаю, это было и единственным осмысленным делом, которым мне можно было тогда заняться.

Удобная штука носовой платок, его можно использовать в качестве полотенца, им можно вытереть пот, защититься от палящего солнца. Когда спишь на лавочке, сложив в несколько раз, его можно положить под щеку и наконец, даже просто завернуть в него недоеденную пампушку.

Самым ранним утром на место зарядки спешат пожилые люди, на улицах вовсю работают дворники. Причем дворники у них трудятся целый день. Особенно это заметно в людных местах. Китайцы, как и мы, народ неаккуратный и мусор норовят бросить под ноги. Но как только к той же остановке подойдет автобус и заберет людей, немедленно появляется дворник с метелкой и совком.

Для китайцев не существует таких понятий, как сачкануть или увильнуть от работы. Если им что-то поручается, то и выполняют они свое дело с полной ответственностью. Отличные дороги, чистота, ни клочка необработанной земли. Трудяги. Такие же и студенты. В „моем“ университете занятия начинались в восемь часов, а прилежные китайские школяры уже с шести утра сидели на лавочках, и каждый что-то зубрил.

Может показаться невероятным, но по окончании учебного семестра студенты выставляют оценки своим преподавателям. Причем оценивается всё – уровень их знаний, требовательность, желание научить предмету. И если в течение нескольких семестров оценки преподаватель получает стабильно низкие, от него предпочитают избавляться.

Есть мне совсем не хотелось. Правда, я перекусил в дешевой студенческой столовке. И еще знакомые русские студенты, зная мою историю, купили мне в буфете большой гамбургер. Наверно, это всё, что я съел в течение субботы. Днем, гуляя по городу, зашел в „Макдональдс“. Купил чашку чая и потом еще несколько раз подходил с просьбой долить кипяточку. Доливают, сколько бы ты ни попросил. Немного подремал за столом. У них там это в норме, те же студенты приходят в „Макдональдс“ и, раскладывая книжки, готовятся к занятиям. Никто не прогоняет.

В воскресенье утром решил прогуляться к посольству и зарядить телефон. Отдал мобильник на зарядку и слышу, как одна женщина просит пропустить ее в церковь на территории посольства. Спрашиваю у привратника:

– Церковь?! У вас здесь есть церковь?

– Да, есть.

– И вы можете меня пустить поговорить с батюшкой?

– Вообще-то, конечно, без документов не положено, но в вашем случае можно.

В храме заканчивалась воскресная литургия. Молодой батюшка давал крест и приглашал прихожан на воскресную школу. Но сначала всех позвали на чай. После школы я подошел к священнику и рассказал ему о своих проблемах. Он меня выслушал и предложил денег, но я отказался.

– Батюшка, деньги мне не нужны. Но если к завтрашнему дню мой паспорт не найдут, то, чтобы мне улететь в Москву, кто-то из наших граждан должен будет подтвердить мою личность.

– Простите, мне трудно вам довериться. Сами понимаете, вопрос серьезный, можно сказать, государственный, а видимся мы с вами в первый раз.

– Хорошо, а если мою личность подтвердят мои знакомые священники?

И я стал набирать номер за номером, но трубку никто не поднимал.

– Так и должно быть, они еще служат, с Москвой у нас разница в четыре часа.

Наконец отозвался отец Виктор.

– Батюшка, выручай! – кричу ему в трубку.

Потом позвонили и другие отцы.

– Ну что же, Валерий Фёдорович, – молодой батюшка вручает мне свою визитку, – вот номер моего телефона, чем смогу, помогу, звоните.

На выходе из храма, здесь же, на территории посольства ко мне подошла молодая, невысокого роста женщина.

– Если не ошибаюсь, то именно вас я несколько раз видела на территории университета, вы там у нас на лавочке спите.

– Да, именно так, временно стесняю студентов.

И вновь принялся рассказывать, как по рассеянности оставил в самолете свой загранпаспорт и что из всего этого вышло. Познакомились, моя собеседница уже два года как преподает русский язык именно в этом учебном заведении. Слово за слово.

– Валерий Фёдорович, а вы сами откуда?

– Из Энска.

– Из Энска?! Значит, вы должны знать отца Александра Дьяченко?

– Конечно, знаю. Мы с ним дружим.

– Надо же! И я к нему приезжаю всякий раз, когда бываю дома в Москве!

Честное слово, я снова чуть было не прослезился, но уже от радости. Как тесен мир, как церковь сближает людей. Минуту назад совершенно чужие друг другу, а сейчас – ближе всех родственников.

– Давайте я покажу вам Пекин, – предложила моя новая знакомая.

Я с удовольствием согласился. И знаете, что я вам скажу? Китайские бомбилы исправно сдают сдачу.

В конце дня меня угостили ужином в небольшом, но очень уютном китайском ресторанчике. Был вечер, и в душе царил покой. Прощаясь, Светлана, так ее звали, чуть ли не насильно сунула мне в руку бумажку в сотню юаней.

– Валерий Фёдорович, пожалуйста, не отказывайтесь. Если понадобится помощь, звоните.

Имея целых сто юаней и понимая, что, возможно, завтра смогу вернуться домой, я вышел на улицу, решив исполнить одно свое давнее желание. Просто мне еще мальчиком очень хотелось прокатиться на рикше. Полчаса в открытой кибитке по горящему разноцветными огнями вечернему Пекину. Легкий теплый ветерок и незабываемое чувство детской радости как компенсация за те несколько дней неустроенности и минуты отчаянного одиночества.

Я думал, он будет все это время крутить педали, но эти хитрецы вместо велосипедов давно уже приспособили электромопеды.

Рикша, улыбаясь, стал было укладывать в карман мою сотню, но, оценив размер моего кулака, мгновенно пошел на мировую и добродушно предложил: „Фифти-фифти“. Хитрый китаец сдает пятьдесят юаней сдачи, садится за руль и готовится отъехать. А я понимаю, что его фотография должна обязательно остаться в моем телефоне. Как свидетельство об исполнившейся мечте, словно заветная шкура тигра на стене у охотника. Резко кричу ему:

– Стоп!

Тот испуганно спрыгивает с мопеда и вытягивается рядом со своей повозкой. В этом положении я его и запечатлел.

– Фо ремемба, на память.

И рикша снова улыбается.

Иду устраиваться на ночь, только присел на лавочку, звонок от жены. Нашелся мой паспорт и ожидает меня в бюро находок, и еще, уже куплен билет на полуденный рейс до Москвы.

В понедельник рано утром я разгуливаю по огромному модулю столичного аэропорта „Бейджинг“, по-китайски его название и вовсе звучит как-то странно, то ли „Бензин“, то ли „Бейцзин“, но мы, русские, почему-то говорим „Пекин“. Весь аэропорт представляет собой три таких модуля, разбросанных в пятнадцати минутах езды друг от друга. Ничего подобного ни по масштабности, ни по красоте оформления я в своей жизни еще не видел.

Наконец все формальности позади, но наш вылет задерживают на целых четыре часа. Что-то там неправильно погрузили. Предложено: кто хочет, может на время вернуться в аэропорт, но я предпочитаю оставаться в самолете. Мне страшна сама мысль вновь застрять на китайской земле.

Подлетаем к Шереметьеву. Испытываю странное чувство. До этого так было только однажды, очень давно, когда после первого курса института возвращался домой из стройотряда. Вышел из автобуса, иду по городу, и такое ощущение, будто пропадал неведомо где много-много лет и вот наконец вернулся. Иду и не верю себе, что дома. Еще несколько минут, и я обнимусь с теми, кто ждал меня и молился обо мне все эти три напряженных дня.

Как удобно, нет нужды куда-то спешить ловить свой багаж. Из всех вещей у меня только паспорт и носовой платок. На пропускном пункте таможенник подозрительно посмотрел на мое заросшее щетиной лицо.

– Простите, где ваш багаж?

– Вот он, – протягиваю ему свой носовой платок.

– И это всё?!

– А знаете, чтобы ощутить себя счастливым, этого вполне достаточно».

Рюмин провожает меня до машины. Да, не зря говорят, что земля круглая. Если уж двое близких мне людей, не зная другу друга, умудрились нос к носу встретиться аж где-то там в далеком Пекине, то несомненно – круглая.

– Кстати, Валерий Фёдорович, та самая Светлана, что устроила тебе экскурсию по Пекину, однажды сказала, что многие из наших, кто уехал на время работать в Китай, потом остаются там навсегда. Ты как, согласился бы после всего пережитого снова съездить побродить по Пекину?

– Еще раз слетать в Китай? А почему бы и нет? Китайцы народ душевный, отзывчивый. Тем более что за мной там должок образовался в пятьдесят юаней за фотографии. А долги, ты же сам учишь, надо возвращать.

Находит меня наша староста, в тот момент я чем-то занимался в летнем храме.

– Батюшка, пойди сходи в зимний храм. Там… Платон. Ну этот, ты его должен знать. Ну Платон!

А, да, конечно, Платон. В наших краях – один из самых преуспевающих бизнесменов. Только почему он здесь и что делает в храме? Церковь прежде он никогда не жаловал, потому за помощью мы к нему не обращались. Я много о нем слышал, но лично с ним не общался.

Вместе с Зиной заходим в храм. Человек, лет пятидесяти, худощавый, небольшого роста. Стоит на коленях, спиной к нам. Зина сочувственно кивает головой в его сторону и едва слышно шепчет:

– Бесы допекли. Неделю заснуть не может. Глаза закроет, они тут как тут. Рожи корчат, подмигивают, по имени зовут: «Наш ты, Платон, наш!»

Человек, стоящий на коленях перед иконостасом, резко поворачивается в нашу сторону. Смотрю в его уставшие от бессонницы, воспаленные красные глаза. В них страх. Мне его жалко. Подхожу, поднимаю с колен.

– Сейчас помолимся. Не бойтесь. Всё будет хорошо.

Прошел в алтарь, взял большой требник и прочитал над Платоном молитву для тех, которые никак не могут заснуть.

– Теперь ступайте домой и поспите. Отдохнете, возвращайтесь, и мы с вами поговорим.

Дня через три я вновь увидел Платона. Но это был уже совсем другой Платон. Быстрый, решительный. Приехал он с незнакомым мне молодым человеком. Они ходили вокруг храма. Платон ему на что-то указывал, а молодой человек записывал себе в блокнот.

– Вот здесь нужно будет поправить, и здесь. Потом, хорошо бы на входе положить новую плитку, только такую, чтобы зимой не скользила.

Завидев меня, Платон приветливо машет рукой:

– Батюшка, я вчера к иконописцам заезжал, – он назвал известную фамилию, – присмотрел пару икон. Хочу подарить храму, в благодарность. Выбирайте, какую, я их обе на телефон сфотографировал. Вот эта у них стоит четыреста тысяч, а эту они готовы отдать нам за двести пятьдесят.

Я посмотрел. Хорошая работа и оклады соответствующие.

– Платон, простите, но нам эти иконы не подойдут. Тем более такие дорогостоящие.

– Почему?!

– Чтобы такие иконы держать в деревенском храме, их по ночам с ружьем охранять надо. Нам чем проще, тем лучше. Вот, – я подвел его к иконостасу летнего храма. – Вы знаете, что наш храм был разрушен. Мы восстанавливаем его уже двадцать лет. Многое сделано, но многое еще и предстоит. Нам в иконостас летнего храма осталось написать два образа, Ильи-пророка и святителя Николая. Размером два с половиной метра на полтора. За одну художник просит пятьдесят тысяч, за другую – восемьдесят. Если поможете, мы вам будем очень благодарны. Только иконами займемся потом.

Вижу, после молитвы вам стало легче. Но это только начало. Приходите на ближайшую воскресную службу, постойте в храме. Просто стойте и слушайте – клирос, священника, проповедь. Вам нужно готовиться к покаянию. Пускай не сразу, со временем, но без покаяния к вам снова вернется страх. Тело лечится таблетками, а душа – покаянием.

– Хорошо, я обязательно об этом подумаю. Деньги на иконы я завтра же вам передам.

– Платон, спасибо, но за деньгами я приду к вам недели через две.

– Через две недели?

– Да. Сейчас вы, похоже, испытываете состояние эйфории. Видите, вам так хорошо, что даже появилось желание помогать храму. Только раньше вы этого не делали. Завтра вы отдадите мне деньги, а послезавтра об этом пожалеете. И будет последнее хуже первого. Две недели – достаточный срок, чтобы вам разобраться в самом себе.

Сейчас понимаю, что поступил правильно. Через две недели Платон поставил условие, чтобы на «его иконах» было указано, что это именно он оплатил расходы на их написание. Мы согласились. Еще через неделю он придрался к тому, как пишет иконописец, а потом и вовсе перестал отвечать на звонки. В церкви он больше не появлялся.

К таким поворотам в отношениях с людьми я уже привык и отношусь к ним спокойно. Храм не мой, и настоятель в нем вовсе не я. Подлинный Настоятель на время доверил мне постоять здесь, в центре, но только в роли регулировщика. Того, который указывает идущим верную дорогу, но не более. И Платон приходил вовсе не ко мне, а к Нему. И не я, а Он помог ему, отозвавшись на мою молитву.

Я предложил Платону путь, единственный, что ведет к цели, а он отказался. Это его выбор, а возможность отправиться по той дороге представится кому-то другому. Кому именно? Но это уже не мне решать.

Много лет назад к нашему храму прилепилась цыганка. Вполне себе обеспеченная, живущая по-европейски. Ее муж, не цыган, мужчина видный, оборотистый, занялся собственным бизнесом. Теперь ей не было нужды кому-то гадать, кого-то обманывать. Ольга, так зовут цыганку, стала матерью, муж обеспечивал семью и, запретив ей заниматься прежним промыслом, требовал, чтобы та сидела дома и растила детей. Цыганка приходила в храм, молилась, приводила малышей. Иногда они приходили к нам всей семьей. Я познакомился с ее мужем и даже освятил их дом с авторской мебелью из черного дерева. Только бывает и так: выйдет женщина замуж, поначалу всё хорошо, любимый муж, дети. Но потом быт и повседневная рутина заедают. Хочется вернуться на прежнюю работу, быть востребованной, трудиться в коллективе. Так и Ольга вдруг ощутила нестерпимую скуку.

Прежней Ольгиной работой было «ломать деньги». Встанет такой человек где-нибудь на вокзале возле обменного пункта и предлагает обменять твои денежки по более выгодному курсу. При расчете и не заметишь, как купюра-другая исчезают из пачки и оказываются в рукаве у ломалыцицы. Опомнишься, а кому претензию предъявить? Сам виноват, не надо было жадничать.

Однажды поздним осенним вечером муж приехал в храм один. Взволнованный, подошел ко мне и потерянным голосом едва слышно прошептал:

– Ольгу арестовали.

– Как арестовали?! Где?

– В Москве. «Ломала деньги» возле какого-то банка. Теперь сидит в СИЗО. Что делать, ума не приложу.

– Она же молилась, в храм ходила.

– Это моя вина. Я усадил ее в четырех стенах, а это не такая натура. Цыганка, ей воля нужна. Начала тайком от меня ездить в столицу, и вот итог.

Я посоветовал ему приезжать в храм и начинать молиться. За те полгода, которые Ольга провела в следственном изоляторе, он часто бывал на службах, несколько раз причащался. Я видел, как человек молился, и как она, его жена, ему дорога.

Ольгу судили и приговорили к пяти годам лишения свободы. Но адвокат добился пересмотра дела, учли наличие у подсудимой маленьких детей и отсрочили приговор до их совершеннолетия. Помню, как Ольга снова появилась в церкви. Несчастная, осунувшаяся, похудевшая.

– Это так страшно, батюшка. Полгода не видеть детей.

Она молчит и потом вдруг заявляет:

– Я развожусь с мужем.

А в ответ на мое недоумение поясняет:

– Он мне изменял. Люди рассказали. И прошу твоего благословения на развод.

– Люди ей рассказали?! Изменяет! А они тебе не рассказали, как он приезжал сюда вечерами, как молился о тебе, как во всем, что произошло, винил самого себя. Нет, дорогая моя, так не бывает. Мое тебе слово, никакого благословения на развод не будет. Не спеши и сперва во всем хорошенько разберись.

Она ушла, а вернувшись через неделю, сказала, что хочет очиститься и подготовиться к причастию. Я назначил ей время исповеди. Она покаялась.

– Ольга, ты должна простить всех, кто обидел тебя, и примириться с теми, кого обидела ты.

– Мне очень трудно это сделать.

– Другого пути нет.

– Я знаю.

Во время литургии, когда она подошла к Чаше, я спросил ее:

– Ты с мужем примирилась?

Ольга кивнула головой и потупилась.

– Даже если то, что о нем говорят, – правда, прости его.

Она подняла на меня глаза и произнесла:

– Прощаю, я его прощаю. Помоги мне, Господи!

Почти год я никого из них не видел. Ольга с мужем живут в другом городе. У меня есть номер его телефона, но я не позвонил. Это их личное дело, ходить им в храм или нет, разводиться или жить вместе. Но на литургии я иногда их поминал.

Ольга появилась, как всегда, неожиданно. Вместе с родственницей они пришли в храм после воскресной службы. Ольга выглядела совсем не такой, какой она была год назад. Тогда дурнушка, несчастная и раздавленная бедой, сегодня красивая уверенная в себе цыганка.

– Батюшка, ты оказался прав. Спасибо тебе, удержал меня, а то бы я наделала глупостей. Поверила наговорам и едва не потеряла мужа. Для человека семья – это всё. Только чтобы понять эту простую истину, мне пришлось полгода просидеть в тюремной камере. Но теперь всё горькое позади, – улыбается, – работаю вместе с мужем. Вроде как получается. Хвалят. Нет, к прошлому возврата уже не будет, хватит, тюрьма – это не для меня. Жить нужно по закону. Батюшка, я что пришла. Хочется быть благодарной и как-то сказать Богу спасибо. За всё – и за науку, и за любовь. Я понимаю, что говорю, наверно, не так, как надо, но хочу хоть что-нибудь сделать для храма. Скажи, в чем есть нужда, мы с мужем поможем.

Я подвел ее к иконостасу нашего летнего храма и показал на две огромные зияющие по бокам дыры.

– Смотри, здесь должно быть огненное вознесение пророка Илии. Художник просит за работу пятьдесят тысяч рублей. Если сможете поучаствовать, мы будем вам очень благодарны.

– Хорошо. Жди меня завтра здесь в это же время.

На следующий день она привезла необходимую сумму.

– Возьми, это честные деньги. А что должно быть вот на том месте? – и она указала рукой на иконостас в сторону второй дыры.

– Здесь когда-то появится икона святителя Николая с житийными клеймами.

– А сколько за нее попросит художник?

– Еще точно не знаю, но работа предстоит большая. Может, тысяч восемьдесят, а может и все сто.

– Что же, есть куда стремиться. Обещать не буду, но постараюсь.

Случившееся стало для меня настоящим откровением. Вот, с одной стороны, Платон, человек, о котором я мало что знаю. У кого ни спрошу, отвечают: да, потрясающе удачлив, сумел организовать дело, нашел свою нишу. Или: повезло, счастливчик, ухватил за хвост синюю птицу. А начнешь уточнять – нет, мне интересно другое, что он за человек, душа у него какая. Пожимают плечами: при чем тут душа? О чем ты говоришь, зачем миллионеру душа?

Зачем душа? Но это не они, это я видел в храме не везунчика, вытянувшего выигрышный билет, а маленького несчастного человечка, стоящего на коленях с широко открытыми от ужаса глазами. Отказался, не смог, не преодолел. Вместо него пришла цыганка, полуграмотная ломалыцица денег. От таких, как она, мы, добропорядочные граждане, ухватившись за карманы, стараемся держаться как можно дальше. Не удивлюсь, если и Ольга в свое время была героиней какого-нибудь криминального телевизионного сюжета. Преуспевающий бизнесмен и бывшая воровка. Пришли оба, осталась одна. Один берется, другой оставляется? А кто берется – тот, кто больше любит? Получается, кто больше страдает, тот и больше и любит? Не знаю. В конце концов, мое дело показывать дорогу, а идти по ней или нет, каждый решает самостоятельно.

Ольга ушла, а я стоял и, задрав голову, в одиночестве смотрел на наш иконостас летнего храма. Огромный, пятиярусный, увенчанный распятием с предстоящими, высотой в пятнадцать метров. Целый пятиэтажный дом. За каждой из этих тридцати шести икон чья-то судьба, чьи-то жизнь или смерть, радость и слезы.

Есть ли в нем мое участие? Да, конечно. Ведь всякий раз именно я подводил человека к иконостасу и предлагал: если можешь, поучаствуй. И не всегда это были большие деньги. Нет, иногда это была жертва понемногу, но от многих. Иногда люди сами вызывались писать иконы и дарили их храму. За эти годы я понял: храмы встают там, где они действительно нужны людям.

Когда я слышу, что вот, такой-то благодетель на собственные деньги за год или два построил здание церкви, вижу улыбающиеся лица прихожан, благодарящих на камеру строителя, мне становится их нестерпимо жалко. Потому что кто-то один сделал за них то, что должны были делать они всем приходом, может, за время всей своей жизни.

Я понимаю, хочется быстрее, чтобы всё и сразу. С камнями так получается, с сердцами – нет. Сколько вдов не пришли на эту стройку и не принесли своей лепты. А сколько других, благополучных, не заметив их нужды, прошли равнодушно мимо.

Им не довелось сообща в авральном режиме разгружать по ночам огромные шаланды с кирпичом, таскать мешки с цементом. Они никогда не узнают, как это радостно – укладывать штабеля из свежераспиленных, пахнущих смолой досок, предназначенных для возведения строительных лесов. Никто не пойдет по домам и квартирам собирать жертву на святое дело. Тысячи записок с десятками тысяч имен жертвователей никогда не принесут и не подадут в алтарь на молитвенное поминовение.

Храм – это дорога длиною в жизнь, его за один год не возвести. Даже если все кирпичи сноровистыми руками строителей-таджиков будут расставлены, каждый на свое место. И каждое стеклышко, каждый витраж, паникадило или подсвечник. С камнями можно, с сердцами – нет.

Мне жаль Платона. Не хочется ставить на нем крест. Донести бы до него, что не нужна нам его жертва, а душа нужна. Хотя, почему крест? Мы же знаем, пути Господни неисповедимы. Ведь встал же он однажды перед Ним на колени. Раз тогда получилось, так, может, для него всё еще только начинается? В любом случае, не надо спешить делать выводы. Как говаривал в свое время мой старинный армейский приятель, рядовой Анвар Гуламходжаевич Гуламходжаев, хитро улыбаясь и выставляя вперед свой толстый, как сарделька, указательный палец: «Э, Саша, тараписса не над а».

В летний храм входят две женщины, пожилые, каждой уже за семьдесят. Осматриваются. Проходят вдоль иконостаса, потом идут разглядывать большие иконы, висящие на стенах. Заметив в храме священника, подходят ко мне. Люди не церковные, потому как нет мысли благословиться. Понимаю, что, скорее всего, эти женщины из числа отдыхающих в медицинском реабилитационном центре, что располагается рядом с нами в бывшей усадьбе князей Прозоровских.

Село Иваново, тогда Ивановское-Прозоровских, принадлежало этому древнему княжескому роду, а наш храм в начале XIX века закладывался по благословению и на средства тогдашнего владельца усадьбы генерал-фельдмаршала князя Александра Александровича Прозоровского, в те годы военного генерал-губернатора Москвы.

Одна из женщин, не зная, как начать разговор со священником, произнесла, не обращаясь ни к кому конкретно, так, между прочим, словно мы втроем стоим и ждем автобус на остановке общественного транспорта:

– Сразу чувствуется, что новый храм. Недавно построили.

Я, глядя в сторону от собеседницы, задумчиво, словно «изучая» табличку с расписанием нужного мне автобусного рейса, неохотно возражаю:

– Я бы не сказал, что новый. Давно стоит.

– В таком случае я не дам ему больше ста лет, – решительно заявила мне всё та же женщина. – На днях мы, – она кивнула в сторону своей спутницы, – были в Суздале. Там да, храмы старые, а ваш построили, думаю, где-то перед войной, годах в тридцатых, ну максимум в конце двадцатых. Или я вообще ничего в этом деле не понимаю.

– В двадцатые годы такие храмы уже не строили, а тем более в тридцатые. В те годы их всё больше закрывали или взрывали. Странно. Вы же явно еще застали советскую эпоху, а таких элементарных вещей не знаете. Сами-то вы откуда?

– Из Москвы, в смысле из Балашихи. Нет, просто мы смотрим, что иконы у вас здесь всё новые, ни одной древней. Отсюда логично предположить, что и строили недавно. Интересно было бы узнать, кто конкретно построил ваш храм?

– Не знаю, скажет ли вам что-либо это имя? Начало строительству положил князь Александр Александрович Прозоровский. В те годы он занимал должность… С кем бы лучше сравнить, чтобы вам было понятней? Скажем, схожую с той, которую недавно еще занимал мэр Москвы Лужков, а теперь занимает Собянин.

– Собянин?! Так это он этот храм построил? Я же тебе говорила, что Собянин построил, – поворачивается к подруге, – а ты всё Лужков да Лужков.

– Простите, вы меня не поняли. Храму уже двести лет. Просто я говорю, что человек, который стоял у истоков его строительства, тогда, двести лет назад, занимал пост губернатора Москвы, как и нынешние ваши Лужков или Собянин. Теперь-то вы поняли?

Стоят обе, задумчивые. Наконец самая разговорчивая начинает:

– Нет, это-то мы, как раз-то понимаем, что губернатор строил, понимаем.

И уже с раздражением:

– Мы другого понять не можем: кто же все-таки этот ваш храм построил конкретно, Собянин или Лужков?

Так получилось, что за праздничным столом нас с отцом Николаем усадили рядом, чему я искренне обрадовался. После разделения нашей некогда большой митрополии на несколько малых епархий с батюшкой мы теперь видимся редко, а собеседник он замечательный, служит давно и рассказать может об очень и очень многом.

Понятно, принялись вспоминать то, уже далекое время, когда мы вместе принимали участие в каких-то епархиальных мероприятиях, праздничных службах и крестных ходах. Начали друг друга расспрашивать об общих знакомых, кто и где сейчас служит и чем занимается.

– А отца Алексия Разумовского поминаешь?

– Еще бы мне его не поминать, – отозвался отец Николай. – По его рекомендации владыка меня и рукоположил. Сколько уже лет прошло после его трагической смерти? Десять, двенадцать? Уже не помню.

– Двенадцать, отче. Был проездом, заезжал к нему на могилку. До сих пор эта рана у меня в душе никак не зарубцуется.

В ту весну отец Алексий во время Великого поста угодил в районную больницу с обострившимся диабетом. Большого роста, избыточно грузный, при этом чрезвычайно энергичный, фонтанирующий идеями, батюшка никак не желал смириться с мыслью о наступающей инвалидности в его всего-то тридцать восемь лет. А еще и матушка с пятью малышами. Приход, семья – все требовали к себе отцовского внимания и заботы.

Страстная седмица, а настоятель храма загремел в больницу. Последняя неделя перед Пасхой. В храме наводится идеальный порядок. На улице выбиваются ковры, влажная тряпка забирается в самые укромные уголки. Наверху сметается едва заметная глазу паутина, горят огнем надраенные подсвечники и паникадило. Чистота в храме – это всегда замечательно, но в Страстную это не главное. Главное – это службы. Уникальные, единственные и больше никогда не повторяющиеся в годичном богослужебном круге. Есть верующие, которые специально берут неделю отпуска, чтобы принять участие во всех службах Страстной седмицы.

Люди целый год шли к этим дням, почти два месяца держали строгий пост, а отец настоятель улегся на больничную койку и храм реально осиротел. Прихожане задумались, куда отправиться освящать куличи и встречать светлое Христово Воскресение.

Больше всего отец Алексий любил служить утреню с погребением плащаницы, читать погребальные статин, а делал он это замечательно. Потом проходить крестным ходом вокруг храма с плащаницей над головой. В руках у крестоходцев стеклянные лампадки с горящими в них свечами. Звучат погребальные песнопения. Вот только ради одной этой утрени со статиями и крестным ходом с Христовой плащаницей стоило ждать целый год, готовясь причаститься во время ночной литургии.

Отец Алексий чуть не плакал, умоляя лечащего врача отпустить его на службу, но доктор на эту тему даже разговаривать отказывался. Тогда батюшка и отважился на побег. Ночью планировал отслужить, а к утру незаметно вернуться назад в палату. Созвонившись с клирошанами, назначил ночную службу и велел собирать народ в храме. Упустили только одно – чтобы кто-нибудь подъехал на машине к больнице и забрал отца настоятеля.

Пасха в тот год была ранняя, смеркалось быстро. Так что к назначенному времени одиноко идущую по дороге фигурку человека, даже если это был выдающийся формами отец Алексий Разумовский, можно было рассмотреть лишь с большим трудом. Батюшка голосовал мимо проезжающим автомобилям с просьбой подвезти его до храма, но тщетно. То ли они его не замечали, то ли опасались сажать незнакомца в машину. Боясь вовремя не попасть на службу, отец Алексий, завидев приближающийся к нему из-за поворота грузовик, буквально выскочив на проезжую часть, принялся отчаянно жестикулировать шоферу. Водитель в, последний момент разглядев в сумерках голосующего человека, уже не смог остановить груженный щебнем камаз. Помню, как отпевали батюшку в понедельник Светлой седмицы.

– Кстати, – оживился отец Николай, – расскажу тебе одну историю, связанную с отцом Алексием. Это было как раз в год моего рукоположения в священники. Я тогда еще проходил священнический сорокоуст в кафедральном соборе, а батюшка заехал меня проведать.

Приехал ко мне и говорит: «Отец Николай, владыка благословил меня съездить в село Опалиха по жалобе старосты прихода, поступившей на священника Павла Лаврентьева, настоятеля тамошнего храма в честь Казанской иконы Божией Матери». А нужно пояснить, что мой батюшка Алексий на то время возглавлял епархиальную дисциплинарную комиссию. Одному ему ехать было несподручно, а члены комиссии, как один, сославшись на занятость, извинялись и сопровождать отца председателя в его поездке в отдаленную Опалиху отказывались. И я их прекрасно понимаю, епархия у нас была большая. В митрополию приехать – уже полдня пройдет, потом еще в Опалиху, что находится аж на границе с соседней областью. Так что не пойми где заночевать придется. Потому он мне и предлагает: «Вот что, дорогой, как ты смотришь, если отпрошу я тебя у дежурного священника и ты вместе со мной отправишься на встречу со старостой тамошнего храма? Мне начальству придется докладывать о результатах поездки, может понадобиться свидетель разговора».

А я один, живу в общежитии, каждый день на службах. Предложение поехать в Опалиху принял с радостью, тем более что никогда еще не бывал в тех местах. А так и епархию посмотрю, и с отцом Алексием пообщаемся.

«Короче, – продолжает батюшка, – поступила жалоба от старосты храма на отца Павла Лаврентьева. Серьезные она к нему предъявляет претензии: бывает, и выпивает, дерзок и даже срывает службы. На этого батюшку и раньше жаловались. Недаром он аж в Опалихе оказался, по-нашему это считай Тмутаракань. За шесть лет четвертое место служения. Тамошняя староста женщина серьезная, владыка на нее понадеялся, что сможет она взяться за отца Павла и наставить его на путь истинный. Но, видать, и ее терпение кончилось, раз такую жалобу написала.

Ох-ох-ох… виноват отец Павел, без сомнения, виноват, но ведь пять человек детей, ты представляешь? Это же всё. После такой жалобы даже наш владыка с его бездонным терпением уже не посмотрит и отправит его под запрет, а то и вовсе крест снимет. А он сирота, ни дома своего, ни квартиры. Представляешь? Куда пойдет? Конечно, можно попробовать к матушкиным родителям. Те еще живы, но, слушай, пять человек детей, их же всех нужно где-то да разместить. В Опалихе большой церковный дом, школа рядом, дети учатся. Потом, и участок земли, всё что-то посадить можно. Дети при храме растут, с голоду уже не помрут. А в городе, что их там ждет? Отец может совсем опуститься. Кому будут нужны эти дети? В наше-то время, когда никто никого не жалеет.

Нет, по хорошему-то не надо было отца Павла в священники рукополагать, но других кандидатур тогда не было. Храмы по всей епархии восстанавливались, отовсюду только и было слышно: „Дайте нам священника, дайте священника“. У нас в епархии тогда ни семинарии, ни училища. Ничего, а рукополагать надо, вот и результат. На четвертом приходе ужиться не может. Вредный, я с ним сколько раз разговаривал.

Да… но пять человек детей. Бать, их растить надо, уму-разуму учить. Хотя бы год, другой, третий, повзрослей станут – и матери полегче. Возьми ту же самую матушку отца Павла. Думаешь, такой муж ей в радость? Какая уж тут радость, а живет, на Бога надеется. Что муж ее образумится, надеется, что детей поднять получится. Вот, батюшка, такие дела».

Так мы с отцом Алексием и ехали. Он не столько со мной разговаривал, сколько с самим с собой спорил. Послушаешь его, с одной стороны – под запрет надо бы отправлять священника Павла Лаврентьева, а с другой стороны – пять человек детей. И судьба этих детей неразрывна с судьбой отца.

Приехали мы с ним в Опалиху. Машину поставили рядом с церковью. Отец Павел знал, что мы приедем, и ожидал в храме. Он понимал, что значит для него визит к ним в деревню председателя епархиальной дисциплинарной комиссии и его предстоящий разговор со старостой. Понятно, надеяться ему было не на что. Потому, не вынимая рук из карманов, кивнув головой, только и спросил: «Ну что, сразу пойдем?»

Втроем мы отправились искать старосту храма. Местные с интересом разглядывали приезжих батюшек, хотя, конечно, смотрели всё больше в сторону отца Алексия. Еще бы, рост метр девяносто пять и всё остальное под стать. Кстати, я знаю людей, кто помнит его не то чтобы «нормальных» размеров, а таких, когда обычно говорят «в чем только душа держится». Всего за один год разнесло человека, да так, что он за рулем только в «Волгу» и помещался.

Отец Павел провел нас к дому старосты храма. Постучали. Вышла пожилая уже женщина, худенькая, маленького роста. Рядом с отцом Алексием она смотрелась ребенком. Обрадовалась, пригласила нас в дом. Усадила за стол и налила по чашке чая. Разговор шел только между ними двумя. Отец Павел сидел, понурив голову, а я вообще ни во что не вмешивался. Меня и взяли с собой просто в качестве свидетеля разговора.

Отец Алексий больше выслушивал возмущенные реплики пожилой женщины, согласно кивал головой, подтверждая правоту ее слов, что-то говорил в ответ, всякий раз заканчивая единственной фразой: «Может, отзовете свою жалобу на отца Павла? Давайте еще немного его потерпим, поработаем с ним. Глядишь, и образумится, ведь не такой уж он и плохой человек. И потом, дети, матушка, – пять человек детей, их же кормить надо, растить, учить, в люди вывести». Но староста оставалась непреклонной и в ответ на робкие попытки отца Алексия уговорить ее забрать заявление отвечала жесткой решимостью довести дело до конца.

Честно сказать, этот их разговор меня уже откровенно стал утомлять. Хотелось сказать моему спутнику, мол, ну что ты всё просишь, на что надеешься? Не видишь, что ли, не соглашается бабушка, уперлась в своем решении и будет отстаивать его до конца. Допек ее своим поведением дорогой наш отец Павел Лаврентьев, в печенке он у нее уже сидит.

Остальное вспоминается, словно это было кино в замедленной съемке. Вижу, как встает отец Алексий во весь свой богатырский рост, взмахивает руками и с шумом обрушивается перед бабушкой на колени. Голову обхватил и заплакал: «Да прости же ты его, матушка! Ведь пять человек детей! По миру пойдут!»

Нужно было видеть, что произошло дальше. Меня и взяли с собой в качестве свидетеля. Потому и свидетельствую. Староста, никак не ожидавшая такого поворота событий, увидела упавшего перед ней на колени во всех отношениях большого начальника из областного центра, сама соскользнув со стула, опустилась перед батюшкой на колени.

Так я их обоих и запомнил, отца Алексия, обхватившего голову руками, всё повторяющего и повторяющего одну и ту же фразу: «Пять человек детей, пять человек детей!» И бабушку старосту тоже на коленях с лицом, мокрым от слез. Она стоит напротив священника, гладит его по плечу и тоже всё повторяет: «Прощаю, батюшка, родненький! Прощаю…» Отец Павел – тот открыл рот, словно чего сказать хотел, да так с открытым ртом и выбежал из дома старосты.

Кстати, он так и продолжает служить в храме Казанской иконы Божией Матери села Опалиха. Дети его уже выросли, выучились и разлетелись по свету. Но каждый год обязательно возвращаются к себе домой в деревню.

Старое Покровское кладбище. Люблю я бывать на этом кладбище. Почему люблю? Здесь похоронены те, кого я знал и любил еще при их земной жизни. Мария Ивановна, монахиня Макрина, дочь старосты нашего храма периода его разорения, да и сама староста Анна здесь же, ее холмик рядом с дочерью. Мой добрый друг и помощник во всех делах Петр Михайлович, Мария – одна из первых послушниц Толгского монастыря. В свое время она меня учила, как правильно читать Апостол. Все они христиане еще того времени, когда не то что исповедовать Христа, а даже говорить о Нем было небезопасно.

И еще многие из тех, что остались в моей памяти. Проходишь мимо могил, а с фотографий смотрят и мне улыбаются те, кого я отпевал уже очень много лет назад. Видят меня и радуются, только сказать ничего не скажут и рукой не помашут.

Сегодня солнечный летний день, мы с матушкой, вооружившись кисточками и банкой краски, идем к могилкам Сергея Иосифовича Фуделя и его жены, Веры Максимовны Сытиной. Нужно привести в порядок металлическую оградку и помолиться. Эта такая наша древняя христианская традиция – молиться на могилах мучеников и исповедников веры.

В каждом храме имеются частички мощей святых мучеников, их в обязательном порядке вшивают в антиминс. Это такой плат, который мы всякий раз расстилаем на престоле и служим на нем литургию. День будний, живых на кладбище никого. Мы пробираемся по заросшей тропинке между старыми покосившимися оградками и такими же памятниками, увенчанными остроконечными ржавыми звездами. Тяжелые каменные плиты, свидетели чьей-то любви, с каждым годом всё больше и больше склоняются под собственным весом и скоро вовсе грозят завалиться. Где те, кто их когда-то ставил? Может, их тоже уже нет в живых. Наша память, как и человеческий век, коротка.

Наконец мы на месте. Облачаясь, рассматриваю сень, которую мы установили над могилками праведников. За несколько лет она успела изрядно покрыться толстым слоем опавших листьев. Хорошо бы всё это обмести, да без лесенки туда не добраться. Пока разжигал кадило, заметил людей, мужчину и женщину. Они какими-то обходными путями добрались до могилки молодого мужчины. Их оградка чуть в стороне от места погребения Фуделей.

Люди подходят к памятнику, обметают надгробие из черного пластика, что-то там на нем поправляют. Привычными движениями опытных дачников за минуту выбирают многочисленные сорняки. Дождей в этом году как никогда много и тепла достаточно, потому и травы наросло. Вот где коровам раздолье. Только коров не видно и коз нет, зато появились вездесущие кладбищенские кошки-поминальщицы. А еще туда, где появляются люди, слетаются птицы.

Жду, когда разгорится уголек, и слышу женский голос:

– Что, дурашка, доездился? А я тебя предупреждала. Куда так несся? С собаками что ль за тобой гнались? Теперь лежи тут один и кукуй. И мы с отцом теперь одни.

Догадываясь, что женщина нас не замечает, я нарочито громко кашлянул и позвал матушку служить литию. Честно сказать, рассчитывал, что соседи, обнаружив рядом с ними священника, попросят нас помолиться и об их близком. Но нет, мгновенно собрав котомки, в спешном порядке они ретировались тем же путем, что и появились здесь всего несколько минут назад. Испугались.

Убегая, женщина, обернулась к усопшему, успевая бросить:

– Ладно, мы тут у тебя немного прибрались. Всё, пока-пока, не скучай! До скорого.

Матушка читала обычное начало литии, а я совершал каждение и удивлялся тому, как люди испугались священника. Почему? Потому что не молятся. К усопшему обращаются точно к живому, а в вечную жизнь не верят. Только я всё равно помянул этого бедолагу, как я теперь знаю, погибшего в аварии.

Всякий раз, здесь молясь, поминаешь имена праведников и вместе с ними тех, кого ты знал и кто похоронен на этом кладбище, и тех, кто покоится рядом с ними, чьи имена еще можно разобрать на окружающих надгробиях.

Сразу за крестом над могилой Сергея Иосифовича виднеется небольшой памятник Серафиме Кособрюховой. Ровесница века. На фотографии виднеется медаль за доблестный труд в годы Отечественной войны. Как такую не помянуть? Памятник старый, середины семидесятых, а сверху крест. Вот тебе и Серафима Кособрюхова, человек со смешной фамилией. Небось сама завещала, чтобы обязательно с крестом. Для тех лет это вызов.

Уважаю людей того поколения. Они настоящие. Мы сегодняшние по сравнению с ними измельчали. У них тогдашних, в отличие от нас, была история. О них можно рассказывать потомкам. О том, как они воевали, что-то строили, о чем-то мечтали. А если шли за Христом, так вплоть до исповедничества.

Уже после литии мы с матушкой переоделись и красим оградку. За кустами, что сразу за нами, вновь раздались голоса.

– Дедуля, привет, это мы! Да, пришли тебя проведать. Как ты здесь, дорогой, тебе не одиноко? Вот и пришли, чтобы ты не заскучал. Смотри, это мы тебе принесли, твоя любимая. Погоди, сейчас нальем.

Из-за кустов мне не видно, что именно усопший предпочитал при жизни. Слышно было только бульканье жидкости, наливаемой из бутылки.

– Это тебе, деда. А остальное нам. Ну, давайте что ли, чтобы земля дедушке была пухом.

Потом из-за кустов в нашу сторону потянуло куревом.

– Деду тоже зажги и воткни сюда, ага, как свечку. Пусть затянется. Он, правда, предпочитал папиросы, но они быстро тухнут. А сигареты нормально, тлеют себе потихоньку.

Голоса еще о чем-то говорили между собой, вспоминали какие-то жизненные ситуации. Они любили своего деда и пришли к нему в гости, помянуть так, как привыкли. И делали это всегда. Молиться тоже никто из них не молился.

Мы отвыкли от прежних традиций, а новые, вернее, возрожденные старые, еще не привились. Да особо мы к ним и не стремимся. Распить с дедом бутылку на кладбище проще, чем прочитать над его могилкой литию мирянским чином.

Всё больше убеждаюсь в том, как повреждено наше сознание. Мы живем в мире, из которого обязательно уйдем. Вот оно, кладбище, какие еще требуются доказательства? Помню, те люди, что выпивали за кустами, сами гадали, кому и сколько осталось, прежде чем они улягутся здесь же в землю рядом с дедушкой. А выйди сейчас из-за кустов да начни говорить с ними о вере и о спасении, на смех подымут. Или найдут какую-нибудь зацепку, но в церковь всё равно не придут. Разве что только свечку поставить. Там свечку, здесь сигарету.

Потому что человек, понимая, что никто из нас здесь на земле не вечен, никак не представит, что и он, конкретно он, тоже смертен. Не верится, и всё тут.

Пока не испугаешься, собственной шкурой не прочувствуешь, не задумаешься. Даже тяжелобольной всё продолжает уповать на таблетки и огорчается, что никак не поправится. Помню, как один очень старый человек, перенеся инсульт, удивлялся: «Не понимаю, почему я вдруг заболел? Ведь даже, когда на пенсию уходил, был абсолютно здоров, и потом ни на что не жаловался». Недоумевает: «Таблетки пью, а они не помогают».

Мы не можем поставить себя на место тех, кто уже ушел. Гоним от себя эти мысли, а вместе с ними и мысли о Боге.

Вечером уже, где-то после десяти, мне звонок.

– Не поздно? Это я.

– Ого! Сколько лет, сколько зим. Что это ты вдруг обо мне вспомнил?

– Настроение такое, подходящее. Со съемок иду. Снимаюсь в очередном сериале. Короче, меня наконец застрелили и отвезли в морг. Я когда сценарий читал, думал, снимать будут в павильоне, а оказалось, в настоящем морге. Меня раздели и уложили на каталку, на которой реально возят покойников. Нет, продезинфицировали, конечно. Санитары везут меня застреленного по коридору, завозят в морг и засовывают в холодильную камеру.

Всё очень просто, но так жутко. Крестик с цепочкой сняли и хотели отобрать, но я зажал его в кулаке и не отдаю. Сунули меня в холодильник, в такую индивидуальную нишу, наподобие ячейки из автоматической камеры хранения, и дверку закрыли. Чего я только в эту минуту не передумал. Всех вспомнил, и бабушку, и Вериных родителей. Как мы их в Питере после аварии забирали, вот точно из таких же ячеек. Материал отсмотрели, а я в одном месте, наверное, от страха, непроизвольно дернулся. Пришлось снимать второй дубль. Короче, снова меня в этот холодильник. Сейчас домой возвращаюсь, и настроение у меня препротивное. Пост идет, а уже и не помню, когда последний раз постился.

Я что подумал, давненько я у вас не был, не исповедовался и не причащался. Ничего, если я недельки через две нагряну?

– Конечно, приезжай, буду рад.

– Если бы знал, что реально в морге снимать будут, вряд ли бы согласился. Дурацкая какая-то роль.

Я, сочувствуя, поддакиваю, мол, на самом деле дурацкая. А про себя думаю, какая хорошая роль, просто замечательная. Когда б тебя еще на исповедь потянуло.

Память смертная – это то, чего нам по жизни очень не хватает. Каждый здоровый, и уж тем более молодой человек подспудно уверен, что если и умрет, то еще очень нескоро. И вдруг, при всей такой уверенности, тебя раздевают догола, укладывают на каталку, везут и засовывают в морозилку. Даже если ты актер и знаешь, что всё происходит с тобой понарошку, всё равно страшно. Желание одно – скорее выбраться из морозильника, одеться и бегом на улицу, на свежий воздух! И всё забыть как страшный сон.

Наверно, потому монахи на Афоне и устраивают вместо обычных кладбищ костницы. Человек умирает, его хоронят. Года через три его косточки откапывают, обмывают в вине и складывают черепа к черепам и всё остальное по отдельности. На черепа, или как их принято называть, главы, наносят краской имя усопшего, годы его жизни и выставляют на полочку.

Оказывается, наши косточки могут отличаться по виду. Жил на земле, не подличал, трудился, молился Богу – тогда они цветом от белого до янтарно-медового, а нет – так и останки твои всё больше в черноту или грязно-серые.

Зайдет человек в костницу. Постоит, помолится, посмотрит на главы с именами, и до него, наконец, дойдет, что и он смертен. Время придет, его глава будет стоять здесь же рядом с другими. И любой приходящий еще до Страшного суда узнает, как ты жил, как подвизался и кто ты есть на самом деле.

У нас в областном центре на месте старого городища стали строить новый храм. Рыли землю под фундамент и наткнулись на старинные захоронения. Обратились к владыке: что делать? Тот благословил вдоль одной из стен нового храма устроить костницу наподобие афонской, расставив в ней черепа из обнаруженных захоронений. Я их видел, большей частью это останки людей еще молодых, все зубы на месте. Только сами косточки очень уж темные. Наши, наверное, тоже будут такими же.

Молодой игумен из России ездил в Грецию помолиться в знаменитые Метеоры. В монастыри, что расположились на высоченных скалах. Стоит такая скала, длинная и узкая, словно палец, а на самой ее верхушке прилепились келии с храмами. Внизу же раскинулись деревни, оливковые рощи, пасутся стада овец.

В одном из таких монастырей-«небоскребов» перед отцом игуменом открыли хранилище, где хранятся несколько благоухающих глав.

«От них на самом деле исходил тонкий нежный запах цветов и корицы. Так бы стоял среди этих запахов и никуда бы не уходил, – рассказывает игумен. – Покинули монастырь и спускаемся вниз на землю. Вокруг всё цветет, пчелы жужжат. Наверно, в раю такая же красотища. Навстречу нам идет человек, видать, кто-то из местных жителей. С нами поравнялся и что-то спросил у переводчика. Тот утвердительно кивнул головой. Этот человек поинтересовался: наверно, сегодня в монастыре открывали святые главы? Я ответил, что да.

Откуда он узнал, что там, на высоте, нас действительно благословили приложиться к святыне? Очень просто. Когда в монастыре открываются главы, здесь, внизу, деревню накрывает благоуханная волна. Люди об этом знают, вот и говорят.

– Но здесь всё в цветах! Кругом столько запахов! А они ощущают еще и запах миро?!

Переводчик поднимает голову и всматривается в небо:

– Запахи рая, батюшка, их ни с чем не спутаешь.

Так я узнал, что рай имеет свой специфический запах, впрочем, как и ад. И если рай пахнет медом, специями и цветами, то ад воняет нашими страстями».

История Церкви помнит удивительного подвижника, преподобного Илариона Великого, тот имел редкий дар и умел по запаху отличать одну страсть от другой. Раньше, читая его житие, я недоумевал: как такое может быть? А тут заезжал мой друг отец Виктор, сейчас он служит в Москве, часто и много исповедует, и в разговоре неожиданно обмолвился:

– Ты знаешь, с недавнего времени я стал чувствовать извращенцев.

– Как это?

– По запаху. От них воняет какой-то псиной. Даже не знаю, с чем и сравнить, но запах, скажу тебе, отвратительно мерзкий. Я сперва испугался, может, это какое-то искушение, специально для меня. Потом почитал житийную литературу и успокоился. Вспомнил, как дикие животные выходили к подвижникам, точно ручные. По запаху понимали, что этот человек их не обидит. Так что, бать, оказывается, добро и зло различаются по запаху.

Беседуя с нашим общим знакомым, действующим следователем прокуратуры, я рассказал об этой особенности обоняния отца Виктора.

– Охотно верю. Потому что за годы работы я сам научился чувствовать запах страха. Бывает, сидит перед тобой человек. Одет опрятно, выбрит и внешне совершенно спокоен. И вдруг этот запах, и понимаешь, что он боится.

Этой весной мы раньше обычного перешли служить в летний храм. Такой огромный, что под его куполом могла бы поместиться современная девятиэтажка. Два века назад в нашей деревне жили князья, люди сильные и богатые. Они наш храм и построили.

При князьях его худо-бедно протапливали, но уже наши предшественники еще в предреволюционные годы были вынуждены поделить пространство храма на две части, небольшую, отапливаемую зимой, и холодную летнюю. Входить в летний храм приходится боковыми вратами.

В мае месяце солнечным воскресным днем после литургии мы остались служить обычный водосвятный молебен. Людей на молебне немного. Все вместе мы стоим в центре под паникадилом, а клиросные немного в стороне и ближе к иконостасу. Краем глаза замечаю: в храм заходят несколько человек, женщины в черных траурных платочках на головах. Видимо, кто-то скончался.

Вошедшие сразу прошли к свечному ящику. Я еще не кадил. Вдруг замечаю, как клирошане, тревожно переглядываясь, закрывают носы ладошками. Бывает, совершая каждение, положишь ладану больше, чем нужно, он на уголек попадает и горит, и если дым идет на певцов, те задыхаются и не могут петь. Но я еще не кадил, а они уже хватаются за горло. Главное, я ничего не чувствую.

Потом догадываюсь: клирошане, в отличие от нас, стоят в потоке воздуха, идущего непосредственно от входной двери. Значит, неприятный запах распространяется откуда-то с той стороны. Но кроме тех людей в черном в храм никто не входил. После молебна спрашиваю певчих:

– Что случилось?

– А ты разве ничего не почувствовал? Очень сильный запах тлена. Откуда, непонятно.

Иду к свечному ящику. Люди в траурных платочках всё еще там. Если они соприкасались с телом усопшего, а оно уже начало разлагаться, то трупный запах проникает в одежду, и избавиться от него очень трудно. Знаю это по личному опыту.

– У нас родственница скончалась. В больнице. Тело в морге. Нет, мы ее еще не видели. Что за человек был? Знаете, говорят, об усопшем только хорошее или ничего. Потому лучше мы о ней помолчим.

За все предыдущие годы мы только однажды столкнулись с таким явлением, а это лето нас удивило и озадачило.

Четверг. У нас это санитарный день. С утра помолившись, народ разошелся на послушания. Скребут полы, трясут половики, чистят подсвечники. Я уехал на требы, в храме всем руководит староста Зина. Потом она мне рассказала:

– С самого утра, где ни появлюсь, везде навязчивый запах тлена. Кого ни спрошу: вы запах чувствуете, – нет, говорят, ничего не чувствуем. Что ты будешь делать?

Ближе к полудню появляется женщина. Я ее помню. С полмесяца назад у нее муж умер, она с детьми заходила в храм, но отпевания они не заказывали. Вот и сегодня зашла. Увидела меня, обрадовалась: «Зина, я к вам. Мужа недавно хоронила, никакой была. На сыновей понадеялась, думала, те отца отпоют, а им и в голову не пришло. И только двадцать дней спустя узнаю, что о нем никто не молится».

Она заказала заочное отпевание и ушла. И запах ушел вслед за ней. Батюшка, что же это получается? Покойник знал, что именно сегодня его близкие придут в храм и закажут по нему отпевание? И потому с самого утра я ощущала его присутствие?

– Не знаю. По-разному бывает. Кто-то и приходит. Это мне отец Павел, мой духовник, рассказывал. В Троице-Сергиевой Лавре он в свое время еще застал монахов с дореволюционным стажем. Один из них когда-то подвизался в Варлаамо-Хутынском монастыре, что под Новгородом. Тот монах вспоминал, как в детстве они с другом пошли купаться на реку. Друг начал тонуть и стал звать на помощь. Он испугался и побежал за его мамой. «Ванька, тетя Маша! Ванька!» Ванькина мама бежит ему навстречу, хватает за плечи, смотрит широко открытыми глазами и кричит: «Что с моим сыном?!»

Много лет спустя, став монахом, поздно вечером он молился у себя в келье. В тот момент батюшка поминал усопших и своего утонувшего дружочка Ваньку и его маму Ольгу. Помянул, перекрестился, вдруг дверь в его келью открывается, и входит она, Ванькина мама. Он видел ее очень отчетливо и узнал по глазам. «Я не Ольга, я Мария». Сказала и так же бесшумно удалилась назад в коридор. Поздний вечер, мужской монастырь, откуда там было взяться женщине?

Но самое яркое «посещение» случилось у нас на Успение Пресвятой Богородицы. Во время литургии матушка, регентуя церковным хором, вдруг ощутила рядом с собой всё тот же запах тлена. Его нельзя назвать трупным, он другой. Запах был настолько сильным, что сев на связки, мгновенно «отключил» ее голос.

Кстати, кроме матушки, этот запах в тот момент никто больше не почувствовал.

В сентябре начало холодать, и мы вернулись в зимний отапливаемый храм. С той поры странные «посещения» прекратились. Я понимаю, что не смогу объяснить природу появления этих запахов, скажу больше, никто этого не объяснит. Как наш временный мир соприкасается с миром вечности? Где они, рай и ад? Может, совсем рядом с нами, а может, нас разделяют целые измерения? Почему тот батюшка из Варлаамо-Хутынского монастыря видел душу усопшей, это можно понять. Она у него молитв просила. Мы же порой ощущаем какие-то отвратительные запахи. Зачем нам это?

Одно упование на будущую жизнь. Здесь нам всё представляется гадательно. Мы смотрим на мир, словно сквозь тусклое стекло. Там увидим всё, как оно есть на самом деле, если, конечно, нам это будет позволено.

В прошлом веке, в конце шестидесятых, в связи с какой-то круглой датой на Афон планировался выезд большой делегации от Русской Православной Церкви. В списках значилось несколько десятков человек во главе с патриархом, был там и наш знакомый игумен, что рассказывал о Метеорах.

«Визы в Грецию и согласование на посещение Горы Афон заняли довольно много времени. Наконец мы получаем долгожданное разрешение на выезд, пакуем чемоданы и вдруг узнаём о военном перевороте в Греции. К власти пришли „черные полковники“. Вот кто-то из представителей новой администрации берет список нашей делегации и волевым решением вычеркивает имена всех, кто был заявлен сверху, оставляя всего четырех человек, тех, кто был записан самыми последними. В числе этих счастливчиков оказался и я. Понятно, что таким составом мы не могли представлять полноту церковную, но от возможности послужить на святом месте решили не отказываться. Так я впервые попал на Афон. Проехал множество мест, служил, прикладывался к удивительным святыням.

Еще в Москве я получил благословение отслужить литургию в Андреевском скиту. Мы знали о положении дел и о его бедственном состоянии. Когда-то в начале прошлого века в нем проживало около пятисот монахов и послушников. К нашему приезду скит уже совершенно обезлюдел.

Подхожу к огромному собору, берусь за дверь, она подается, и я прохожу внутрь. Иконы, подсвечники – всё на месте. Всё, кроме людей. Иду в алтарь. У меня с собой саквояж со всем необходимым.

Служу один, сам пою и совершаю каждение. Вдруг вижу, в алтарь заползает человек. Ползет на коленях, опираясь на локти. Древний старик в ветхом подряснике приблизился к престолу.

– Христос воскресе, батюшка! Я почувствовал, что в храме идет литургия, и пришел помолиться.

– Воистину воскресе! Кто ты, отец?

– Смиренный монах Самсон. Последний насельник Андреевского скита. Батюшка, ты меня причастишь?

Так вдвоем мы с ним и молились».

После той памятной литургии прошло более сорока лет. В светлые пасхальные дни он, уже старый, и уже в чине митрополита, вновь отправился на Афон. Каждый год он возвращался туда снова и снова. На этот раз, оказавшись рядом с Андреевским скитом, митрополит попросил водителя остановиться и пешком направился к воротам. Сегодня святыня относится к Ватопедскому монастырю, здесь проживает несколько греческих монахов. Владыка попросил насельников провести его по скиту. Он шел и невольно сравнивал монастырь с тем, каким он ему запомнился тогда, в конце шестидесятых.

«А здесь, владыка, древняя костница».

Он прошел внутрь и остановился возле стеллажей с черепами тех, кто подвизался здесь много-много лет назад.

«Чья это глава?» – поинтересовался владыка и указал в сторону одиноко стоящего черепа цвета спелой пшеницы. – «Монах Самсон, владыка, последний из здешних русских насельников. Упокоился в году 1971-м».

Митрополит подошел к главе и взял ее в руки. В памяти всплыли подробности той единственной встречи и их совместной молитвы. Еще он вспомнил срывающийся старческий голос, произнесший обычное среди афонитов приветствие: Христос воскресе!

«Я знал его. Сорок лет назад здесь в пустом соборе мы вместе с ним служили литургию и вдвоем причащались».

Потом поцеловал главу, тихо произнес: «Христос воскресе, брат Самсон!»

– И знаете, – это уже когда владыка митрополит рассказывал нам о встрече с этим удивительным подвижником, – я ощутил легкий ветерок и минутное благоухание. Он узнал меня, и в этом благоухании я словно вновь услышал его слегка дребезжащий голос: воистину воскресе!

В июне 1971 года мне исполнилось одиннадцать лет. Для меня это факт, не подлежащий сомнению. И каждый год своей уже немаленькой жизни я знаю, что как только наступает 19 июня, счет прожитых мною лет увеличивается на единицу. И неважно, на какой день недели выпадет это событие. Будет идти дождь или, напротив, стоять жара, я знаю, что именно в этот день у меня день рождения. Остальные, те, кто меня окружает, могут помнить об этой дате, а могут и забыть. Я не обижаюсь. Всё правильно, какая им разница, когда я родился, 19 числа или 20-го, а может, и 21-го. Но если бы я появился на свет 1 января, тогда никто из знакомых не забыл бы поздравить меня с днем рождения. А поздравляя, непременно бы добавил, если не вслух, то про себя бы точно подумал: ну и угораздило же тебя родиться прямо на Новый год.

Моего друга Вовчика угораздило. Он родился именно в этот день. Сколько лет прошло. Вот спроси его сейчас о моем дне рождения, он скажет: да ты с ума сошел, как я могу это помнить?! А я помню о его дне рождения еще и потому, что каждый год 2 января – первого числа взрослым было явно не до нас – я приходил к нему домой, и мы радовались. Родителям отмечать день рождения сына было вовсе не в тягость, потому как продуктов с новогоднего стола оставалось еще предостаточно. Так что специально никто для нас не готовил.

Те далекие события детства слились в единое неразрывное целое, и выхватить из них что-то конкретное уже не представляется возможным, а вот день 2 января 1972 года основательно врезался в мою память. Вовчик жил в нашем же доме, только в последнем, пятом подъезде. Я жил в первом, а он в пятом. Когда тебе одиннадцать, то это вполне приличное расстояние.

Мы, тогдашние мальчишки, обязательно чем-нибудь да увлекались. И больше всего любили коллекционировать. Собирали всё, что только попадалось под руку, – значки, монеты, наклейки со спичечных коробков и, конечно же, почтовые марки. Это было самым интересным. Каждая марка рассказывала о каком-то событии или человеке, а главное – каждая из них представляла конкретную страну. Ты брал в руки марку, открывал карту мира и отправлялся мыслями в путешествие.

Мы с Вовчиком собирали марки. 2 января 1972 года я подарил моему другу серию из пяти марок, посвященную летним Олимпийским играм в Мехико 1968 года. Очень он мне нравился, этот набор. Я его давно присмотрел и мечтал иметь в собственной коллекции. Вспоминаю, как ходил на почту покупать эти марки. Они так замечательно пахли. Но для друга ничего не жалко. Правда, потом, пару недель спустя, я выменял у Вовчика этот набор обратно. Потому что продолжал думать о нем постоянно.

Вовчик в семье был поздним ребенком. У них со старшим братом Александром разница составляла девятнадцать лет. И если моему приятелю в 1972-м исполнялось 11, то брату соответственно – 30. Ого, как много! Мне он казался совсем стариком. Вот и выходило, что нас с Вовчиком интересовали почтовые марки, а его брат был офицером-подводником и служил на Тихоокеанском флоте.

У них в детской комнате прямо у Вовчика над кроватью висела большая фотография молодого улыбающегося капитана третьего ранга в парадном кителе с золотыми якорями на лацканах и двумя медалями на груди.

– Мой брат, – всякий раз, когда я бывал у них дома, хвалился Вовка и добавлял, как бы между прочим: – А еще у него есть кортик. Настоящий. Только на фотографии его не видно. Я тоже моряком стану.

– А я танкистом, как мой папа.

Для меня этот вопрос уже тогда был решенным и не подлежал обсуждению. Хотя якоря на парадной форме капитана третьего ранга и невидимый глазу морской кортик были весомым аргументом, чтобы позавидовать Вовчику. Но стать военным моряком хотел мой товарищ, а я, считая, что не вправе претендовать на его мечту, решал оставаться танкистом.

В тот раз мое внимание привлек еще один портрет в круглой рамочке, рядом с фотографией бравого морского офицера. Раньше я его почему-то не видел. На черно-белом фоне генерал на коне с эполетами на плечах и высоко поднятой над головой обнаженной шпагой.

– Ого, орденов-то сколько! Вовчик, это кто? Твой дедушка? Не пойму, буденовец что ли?

– Буденовец! – расхохотался мальчик.

Забрался на кровать, дотянулся до круглой фотографии и снял ее со стены:

– Читай!

На ее обратной стороне было написано: «Дорогому Шурочке в день одиннадцатилетия! Мой мальчик, смотри на фотографию генералиссимуса Александра Васильевича Суворова и учись любить свою Родину так, как любил ее этот великий человек. Твоя мама. 1952 год». Я понял: фотография Суворова – это мамин подарок, который получил старший сын Александр в свои одиннадцать лет.

В тот день мы, как обычно, перебирали марки, во что-то играли, а потом его мама позвала нас обедать. Отчетливо помню: мы с Вовчиком сидим за столом и едим пельмени, салат оливье и мандарины. А еще мы пьем ситро, и в конце пиршества нам подают по кусочку торта наполеон.

Почему так хорошо запомнил? Не знаю. Вспоминается ощущение детства, беззаботности, вкусное угощение за столом. Может, еще из-за фотографий моряка-подводника и генералиссимуса Суворова?

Вскоре отец моего товарища, отслужив положенный срок, вышел в запас, и их семья перебралась на его малую родину – город Молодечно, что находится совсем рядом с Минском.

Вместе с родителями уехал и Вовчик, но всякий раз на Новый год, когда мы усаживались за праздничный стол и мама накладывала мне в тарелку мой любимый салат оливье, я вспоминал тот день 2 января 1972 года. И хотя с годами из памяти напрочь выветрилась фамилия моего товарища, он сам и те две фотографии вставали у меня перед глазами.

То наше время было скупым на яркие события, тем более на события радостные. В разговоре начнешь расспрашивать, а как вам жилось тогда, в советские годы, может, вспоминается что-то такое, живое, веселое или грустное, что стоит того, чтобы его вспомнить? Нет, обычно молчат и пожимают плечами. А если и станут рассказывать, так всё больше о том, что связано со вкусами или с запахами.

Вот и я вспоминаю годы моего детства мирными и неспешными. Вот приходит на память, как всей семьей мы сидим за столом и лепим пельмени. Папа, тот всё время пропадал у себя на службе, а мы с мамой и сестрой раскатываем тесто, потом стаканом с тонкими стенками выдавливаем в тесте кружочки. Кружочки вынимаются отдельно, и в каждый заворачивается немного мясного фарша. Пахучего, с луком и перцем.

Каждый Новый год в нашем доме украшали елку, обязательно высокую, под самый потолок. Жили мы небогато, зато игрушки у нас были самые замечательные. Из них несколько немецких наборов разноцветных, золотых и серебряных шаров и набор из двенадцати стеклянных шишек, сверху будто присыпанных шершавым на ощупь белым снегом. Эти игрушки мои родители купили, когда папа служил в Германии.

Сейчас вспоминаю: пельмени сопровождали всю нашу жизнь и даже становились частью праздничного угощения. В 1984 году мы с моей тогда еще будущей женой, отказавшись от идеи отпраздновать нашу свадьбу в каком-нибудь ресторане, по известной уже технологии лепили пельмени для свадебного стола. Управились за один вечер, благо свадьбу отмечали дома и из приглашенных вместе с нами, женихом и невестой, за столом собралось всего лишь шесть человек. Ничего, слава Богу, вместе мы уже без малого сорок лет.

А однажды отправились мы к нашей общей знакомой, работали вместе в одном цеху. Собирались праздновать Новый год. К нашему приезду она успела сварить и подготовить всё для салата оливье, отбила мясо, осталось его только кинуть на сковородку. И тут на тебе, какая-то авария и прекращается подача газа. Что делать? Не с одним же салатом праздник встречать.

Сообразили сбегать в магазин и купили пару пачек пельменей. Воду для пельменей нагревали обычным кипятильником. Пельмени, хоть и фабричные, а ничего, вполне себе оказались съедобными. С тех пор, если куда собираюсь, всегда беру с собой маленький кипятильник. Выручает. Ни одна поездка не обходится без того нашего советского лайфхака.

Помню, однажды мы с дочкой возвращались домой из Италии. В самолет садились в аэропорту города Вероны. Моя ручная кладь проходит через досмотр. Вдруг лента останавливается. Сотрудники забегали, достают из досмотровой камеры мою сумку, обращаются к пассажирам и спрашивают, мол, чья это сумка?

Показываю – моя сумка. Откройте. Открываю, окружающий воздух наполняется непередаваемой смесью запахов горгонзолы и прочих деликатесных сыров, проросших разноцветною итальянской плесенью. Вот там, в углу – тычут пальцем на отражение в камере – что за подозрительная штуковина такая? Уж не пистолет ли это из эпохи будущих звездных войн?

Ах вон что! И достаю кипятильник. Не какую-нибудь китайскую подделку, а наш еще из тех советских времен, надежный, словно космический корабль «Союз», и объясняю, для чего эта штуковина приспособлена. Сотрудники охраны аэропорта, выслушав мой ломаный английский, задает всего один встречный вопрос: рашен?

– Ага, – отвечаю, – совьет рашен.

– Тогда без проблем, дорогой товарищ, – это уже на итальянском, – счастливого вам пути.

Конечно, рассказывая о вкусах того уже далекого времени, нельзя не вспомнить о майонезе. Тогда не нужно было, ломая голову, выбирать из десятка тебе предложенных. Майонез был один. В маленьких стеклянных, так и называемых, майонезных баночках. Их выдавали в продуктовых наборах, распространяемых по производствам накануне тогдашних всенародных праздников – Нового года, 1 мая и 7 ноября. Какой праздник без салата оливье и какой оливье без майонеза провансаль?

О том, что майонез можно свободно купить в магазине, я случайно узнал, заглянув в небольшой продуктовый магазинчик на Старом Арбате рядом с рестораном Прага. Кстати, здесь же недалеко, на Арбате, только уже на Новом, мы с женой частенько заходили в «Метелицу», чтобы поесть всё тех же пельменей. С маслом, сметаной или майонезом. По-моему, кроме пельменей там больше ничего и не подавали.

С Вовчиком мы встретились еще один раз, совершенно случайно. В Минске в самом центре, на проспекте Машерова. С того памятного дня его рождения прошло восемь лет. Это был урожайный на события год, когда в Москве состоялись Олимпийские игры и когда всё та же Москва и с нею вся страна прощались с Владимиром Семёновичем Высоцким.

Я неспешно прогуливался по проспекту Машерова, а мне навстречу бодро шагали несколько молодых ребят в форме курсантов Минского зенитно-ракетного училища ПВО. Один из них вдруг остановился, посмотрел на меня внимательно и с удивлением воскликнул:

– Шура! Это ты?!

Я его тоже узнал:

– Вовчик!

Мы отошли в сторонку, чтобы не мешать прохожим, и он рассказал, что учится на офицера-ракетчика.

– Ракетчика? Ты же собирался, как брат, стать военным моряком. Кстати, каку него дела, всё еще служит?

– Служит, только уже на севере. Командир атомохода, капитан первого ранга, Герой Советского Союза. А ты? Где живешь, чем занимаешься? Учишься, работаешь?

– Учусь в сельскохозяйственном институте. Приобретаю совершенно мирную профессию.

Увидел на его лице откровенное разочарование. Но не стал объяснять, как решил-таки стать подводником, но не прошел медкомиссию, а поступать в танковое уже раздумал. Чтобы не болтаться без дела, подал документы в первый попавшийся институт. Думал через год снова ехать в Ленинград, но так и не собрался.

– А марки всё еще собираешь или забросил? – поинтересовался Вовчик.

– Собираю, представь себе. У меня очень даже неплохая коллекция. Есть на что взглянуть.

Вот и весь разговор. Больше мы с ним никогда не виделись. Еще через два года после окончания института я уйду в армию на срочную службу, а тринадцатилетний племянник спустит по дешевке пять кляссеров с моими марками. Я узнаю об этом и не скажу ему ни единого слова упрека, ведь детская психика такая хрупкая. А он так и не извинится.

Много лет спустя, будучи в Гродно, разбираясь в бумагах, оставшихся после родителей, неожиданно для себя я обнаружил маленький альбом для марок. И сразу вспомнил, что брал его с собой, когда ходил на встречи с такими же, как и я, коллекционерами. Альбом затерялся среди писем, фотографий и документов, и племянник просто не знал о его существовании.

В кляссере оказалось всего несколько марок, от силы штук тридцать. На каких-то из них люди в рабочих спецовках и с монументальными лицами гордо отчитывались о результатах, достигнутых ими в годы первых ударных пятилеток. На других – люди с не менее выразительными лицами обещали построить коммунизм к 1980 году. Коммунизм они, правда, не построили, но летние Олимпийские игры в том году провели и забавного улыбающегося мишку, обвязав множеством разноцветных шариков, отправили высоко-высоко в небо. Хоть за это всем им спасибо. Всё же не зря.

Еще в этом маленьком дорожном кляссере я обнаружил тот самый набор из пяти марок почты СССР 1968 года, посвященных Олимпийским играм в городе Мехико, подаренный мною моему другу Вовчику 2 января 1972 на день его одиннадцатилетия. И будто снова увидел его самого и те две фотографии, висевшие на стене у него над кроватью, – генералиссимуса Александра Васильевича Суворова и подводника Александра, исполнившего мамин наказ. Может, эти марки и были для меня самыми нужными из всей той коллекции, раз они одни и сохранились?

Увидел, обрадовался, вспомнив, как мы встречали Новый год и как ходили на демонстрации, после которых с радостным предвкушением возвращались домой и усаживались за стол. Мама подавала мне глубокую тарелку, полную салата оливье. За свою жизнь я много что видел и много что перепробовал, но ничего не ел вкуснее.

Недавно дочь, увидев, с каким удовольствием я поглощаю свой любимый салат, ужаснулась:

– Папа, ты только представь, сколько в этом салате калорий! А ты его еще и с хлебом!

Смешные они, ничего не понимают. Для нас оливье – символ праздника. Символ радости. Возвращение в детство, когда еще живы и рядом те, кого ты знал, уважал и любил.

Радость калориями не измерить. Все сегодняшние гастрономические изыски я не задумываясь отдал бы за салат с той самой докторской колбасой по два девяносто за килограмм и майонезом провансаль в маленьких стеклянных баночках, что получал мой папа в продуктовых наборах накануне каждого Нового года.

Каждую первую субботу февраля во всех школах бывшего Советского Союза, во всяком случае, в городе Гродно точно, проходят вечера встречи выпускников. И я бы не против побывать в своей школе, но всякий раз, как нарочно, возникают какие-нибудь непредвиденные обстоятельства, и я традиционно остаюсь дома.

На тридцатипятилетие окончания школы наш класс планировал устроить грандиозную встречу, а у меня снова ничего не вышло. И в этом году не поехал. Посетовал матушке и что-то долго рассказывал ей про свои школьные годы чудесные, а она, выслушав, заявляет:

– Не понимаю, зачем всё это вспоминать? После окончания школы прошло уже почти сорок лет, пора бы уже успокоиться и забыть. Нет уже тех желторотых девочек и мальчиков, нет.

– Понятно, что нет. Только после окончания школы я почти никого из них не видел и не представляю их себе другими. В моей памяти они всё те же.

– Зато меня угораздило побывать. Старые толстые тетки и мужики с лысинами во всю голову. Ничего от тех, кто учился с тобой тогда. Потому, мой тебе совет – забудь. То, что было когда-то, того уже не существует. И все эти встречи только повод, чтобы лишний раз расстроиться. Если не веришь, вон, в «Одноклассниках» зарегистрируйся и полюбуйся на тех, с кем учился. Только я тебя умоляю, ни с кем не вступай в переписку. Диалога хватает ровно на два вопроса: «ты где?» и «чем занимаешься?». Всё, дальше немая сцена, не знаешь, о чем и говорить. Кто-то может предложить: давай встретимся, посидим. А зачем? Мы и в классе-то не очень дружили, а уж через столько-то лет.

Я прислушался к матушкиному совету, зарегистрировался в «Одноклассниках» и посмотрел. Долго искал наш выпуск 1977 года. Отыскал несколько человек. Сидел, всматриваясь в лица. Честно скажу, если бы не имена внизу под фотографиями, мало бы кого узнал. Впрочем, наверно, и меня сегодня трудно представить тем лихим чернобровым юнцом с густой вьющейся шевелюрой. А ее, мою первую любовь, я узнал сразу, правда, и она здорово изменилась. Еще бы, столько лет прошло.

Оканчивая институт, я уходил в армию и просил ее подождать. Она ничего не обещала, только улыбалась. Потом все-таки сказала:

– Ты вернёшься, а мне уже будет целых вот столько лет, – и она показала на пальцах, сколько лет тогда ей исполнится. – Я стану старой и некрасивой. Ты вернешься и женишься на другой. И вообще, зачем всё усложнять, кого-то к чему-то обязывать? Лучше так: если за эти полтора года я никого не встречу, то будем считать, что всё это время я дожидалась именно тебя.

Я ушел защищать Родину, а она ровно через полгода вышла замуж. Конечно, если скажу, что я тогда не расстроился, это будет неправда. Переживал, и даже очень. Просто для того, чтобы человек увидел, как в его жизни действует Промысл Божий, нужно время, а полгода – это не срок. Сейчас я ей даже благодарен. Если бы она тогда не вышла замуж, моя жизнь сложилась бы по-другому, и я бы не встретил ту, которую встретил.

Вернувшись домой, я несколько раз видел ее мельком. А однажды мы даже перекинулись парой слов, столкнувшись случайно в магазине женской одежды. Тогда я уже и сам был женат. Моя будущая матушка выбирала что-то из верхнего платья, а я скучал рядом с выходом. В тот момент она меня и окликнула:

– Это ты?! Какая неожиданная встреча! Слушай, мне везет на такие неожиданности. Давно хотела с тобой встретиться, поговорить.

– Встретиться? Я слышал, ты замужем.

– Да, только, понимаешь, он оказался таким эгоистом.

Она глубоко вздохнула и сделала жест руками, который, по-видимому, должен был показать, каким именно эгоистом оказался ее супруг.

– Давай встретимся сегодня вечером, где-нибудь посидим, так, чисто по-товарищески. Думаю, нам найдется о чем вспомнить и поболтать.

– Знаешь, я бы с удовольствием пообщался со старой приятельницей, но видишь вон ту молодую женщину возле прилавка? Да, с верхней одеждой. Это моя жена.

Она внимательно с близоруким прищуром начала всматривться в ее сторону. Потом, выпятив губки вперед, словно маленькая девочка, капризно произнесла:

– Ну, Саша, ты меня разочаровываешь, где были твои глаза?! Я всегда считала, что у тебя есть вкус. А по поводу встречи, ты не подумай, я просто хотела с тобой поговорить, посоветоваться. Мы старые друзья, и твое мнение для меня важно.

Моя будущая матушка, закончив свои дела, направилась к выходу. Заметив меня беседующим с молодой девушкой, вопросительно кивнула головой. Я ответил:

– Моя одноклассница.

Матушка вежливо улыбнулась:

– Очень приятно, – и не задерживаясь проследовала дальше.

– Извини, – я развел руками, – мне пора идти.

– Но, может, все-таки встретимся? Если что, мой телефон прежний.

Я снова развел руками:

– Прости, я женат. Ничего не получится.

Больше я ее никогда не встречал. Хотя нет, однажды я видел ее в троллейбусе. Мы с маленькой дочкой вдвоем сидели напротив друг друга, недалеко от выхода, а она стояла совсем рядом. Я сразу узнал ее, хотя после того нашего последнего разговора прошло несколько лет. Узнал, но не окликнул.

Недавно пересмотрел «Ностальгию» Тарковского. Легло словно калька на собственную жизнь. Мы вообще так устроены, всё норовим примерить на себя. Пересмотрел и подумал: за почти сорок лет совместной жизни я ни разу не изменил жене, хотя возможностей было предостаточно. Где-то сам устоял, где-то Господь сохранил. Какой-нибудь современный молодой человек прочитает эти слова и посмеется над старомодным батюшкой. Вот, скажет, чудак, нашел чем хвастаться! А я вот что думаю: мне просто здорово повезло. Ведь я крестился в тридцать лет, и только в сорок стал священником. В наше-то время дожить до седых волос и без блуда. Это всё равно, что с войны живым вернуться или в лотерею джекпот сорвать.

Как ни верти, а большая часть жизни уже прожита, и скоро отвечать. Причем чем старше становишься, тем отчетливее видятся прожитые годы. Знаете, на что чаще всего жалуются старики? На мысли. Совесть такая штука, ее, оказывается, трудно извести, так, чтобы раз и навсегда. Помнит всё вплоть до детских лет. Люди не могут уснуть, мысли о грехах и о несовершенных поступках жгут подобно раскаленному железу.

Тридцать семь лет прожить с одним человеком – это много. Помню, как вначале тянуло друг к другу. В нашей природе оно так и заложено, пока молодые, надо рожать детей, потом поздно будет. Чтобы рожать и растить, нужны силы.

Проходит лет двадцать, и, если есть возможность, супруги расходятся по разным комнатам. Потому что кто-то обязательно начинает храпеть. Говорят, будто храп – это такая болезнь, и от нее даже лечат. Нет, храп – это не болезнь, это такой сигнал: мол, пора задуматься, зачем ты живешь, и о душе тоже. Пообщаться с самим собой. Тишина располагает к разговору. Своя отдельная комната – вещь хорошая. Дверь закрыл, и весь мир остался у тебя за стенкой. Задумаешься: а любовь, как быть с любовью? Той, что когда-то тревожила и не давала спать? Так пылко, как Ромео с Джульеттой, можно любить только в шестнадцать? А в пятьдесят? Нет, в пятьдесят обмен веществ в организме резко замедляется. Томление плоти, какое томление? Никакого томления, спим спокойно.

Помню, однажды зимой рано утром нужно было прибыть на службу в кафедральный собор. Встаю чуть свет, беру машину и еду по дороге мимо своего дома. Поселок погружен во тьму, на весь многоквартирный дом горят два-три окошка. Это те, кто собирается в Москву на первую электричку.

Смотрю на свои окна. Вон там высоко, за тем стеклянным квадратиком спит мой человек. Смотрю и вдруг ощущаю, как где-то в области груди накатывает чувство боли, сравнимое с физической. Словно берут и отрывают от тебя какую-то часть тебя же самого. Может, если не всматриваться в окна, а просто ехать себе дальше, такого не испытываешь?

Пять лет практически каждую неделю после воскресной литургии провожал матушку на вокзал и сажал в электричку. Матушка спешит в столицу, там двое малышей.

Пока провожаешь, всё нормально. Бежишь за билетом, прощаешься, машешь рукой и показываешь знаками, мол, как доедешь, позвони.

Всё, электричка тронулась, отстучали мимо колеса, и ты спокойно спускаешься с перрона. Когда идешь по переходу, по привычке опытного железнодорожника бросаешь взгляд по сторонам и ни в коем случае не наступаешь сверху на головку рельса. Направляешься к автомобилю. За столько-то лет выработался целый ритуал провожания. Непременно заедешь на автозаправку, выпьешь чашечку кофе и уже только потом отправляешься домой.

Когда занимаешь место за рулем, вот только тогда на тебя обрушивается незнакомое в прежние годы чувство одиночества и подкатывает к самому горлу. Но это только на какую-то секунду, нет, долю секунды. Ты же знаешь: в пятницу вечером тебе снова ехать сюда же на вокзал. Потому что после расставания наступает замечательное, не сравнимое ни с чем предвкушение радости от ожидаемой встречи. Тебе уютно от одной только мысли, что в пятницу вечером она вернется назад.

Конечно, встречая лет в шестнадцать, я наверняка бы лез на перрон, перепрыгивая металлические конструкции ограждения. В пятьдесят с хвостиком ты уже никуда не прыгаешь, а мудро стоишь на одном месте и ждешь. Вон появляется знакомая фигурка и машет тебе рукой, ты машешь ей в ответ. Она спускается, ты перехватываешь ее сумку, поцелуй и дежурный вопрос: «как доехала?», и мы идем к машине. Только волнующей радости от этой встречи ничуть не меньше, как если бы тебе было всего шестнадцать.

Дома садимся ужинать. Матушка достает свой телефон. Мы рассматриваем забавные мордашки наших внучек и смеемся над их проделками. Нам хорошо вдвоем, но дети и внуки постоянно присутствуют в наших мыслях и наших планах. Мы неотделимы друг от друга.

Любовь пятидесятилетних, тех, у кого обмен веществ в организме уже почти остановился, всё равно что нормальная такая иномарка с непременным подогревом сидений и зеркал заднего вида и еще с целой кучей удобных дополнительных опций. Чем больше тех, кого ты любишь, тем уютнее чувствуешь себя в своей машине. Вроде доехал, а стоишь, и не хочется вылезать.

«И станут двое одной плотью». Раньше считал, что это про детей. Процесс естественный, родители продолжают себя в детях. В пятьдесят открывается, что единство плоти бывает не только в детях. И понимаешь, как нестерпимо больно кому-то одному доживать свой век в одиночку. Втайне надеешься уйти первым, потому что, как ни верти, человек всё равно остается эгоистом.

На ее страничке в «Одноклассниках» ссылка еще на какой-то сайт. Перехожу и попадаю на сайт знакомств. Несколько фотографий той моей одноклассницы, и под ними выделенная жирным шрифтом надпись: «Несмотря ни на что, я всё равно стану счастливой!»

После того неудачного брака, когда ей не повезло и попался муж эгоист, был другой мужчина, потом еще один, потом… Потом вот эта страничка на сайте знакомств.

Знаю одну женщину, уже много лет с помощью подобного сайта знакомств она пытается обрести свое женское счастье. Неглупа, с деньгами и хороша собой, а не получается. Нет, предложений встретиться предостаточно, но всякий раз после такой вот встречи, возвращаясь утром домой, она обреченно произносит: «Увы, и это не он».

Увеличил изображения. Собачка, маленькая, курносая. По инерции ищу фотографию с внуками, я же знаю, у нее взрослые дети, да она и сама пишет: «дети взрослые». Значит, должны быть внуки. Нет, фотографий с внуками нет. Только собаки.

«Я всё равно стану счастливой». Друг моей юности, как ты собираешься это сделать? Счастье в твоем представлении – это что? То, что можно у кого-то отобрать, выиграть в лотерею, купить или выменять на абонемент в бассейн? Все мечтают о счастье и пребывают в состоянии перманентного поиска. А мы понимаем, чего ищем? Ведь всю свою жизнь мы что-то ищем. Какое оно, счастье? В чем его секрет? Не знаю, мне кажется, счастье в одиночку не испытать, не бывает его в одиночку. Хочешь быть счастливым, сам делай счастливыми тех, кто идет с тобой по жизни рядом.

На твоих фотографиях взгляд холодный, точно у снежной королевы. Только у сильно постаревшей королевы. Нет, я же помню, какими глазами ты смотрела на мир, в них был свет. Я тебе об этом не говорил?

Свою будущую матушку среди множества людей я разглядел по такому же свету.

Понятно, время меняет нас внешне, и явно не в лучшую сторону, но душа остается молодой. Это же аксиома. Глаза – зеркало души. Где он, свет твоей души? Прости, я закрываю твою страницу, мне больно видеть эти глаза.

Конечно, в «Одноклассниках» можно любому задать вопрос, но я не стану этого делать. И никому не задам ни одного вопроса. Потому что прошло уже так много лет, когда мы были молодыми. Тогда у нас, шестнадцатилетних, только обмен веществ был повышенный, а вес и давление – оставались в норме. И еще мы мечтали о счастье, каждый о своем.

Вот только что клялся, что никому не задам ни единого вопроса. И что? Тут же взял и задал. Сережке, моему приятелю, в классе он сидел сразу за мной. Фрондер, постоянно ругался с нашей классной дамой, преподавала у нас английский. Она его терпеть не могла и ставила ему одни тройки. А он назло ей взял и поступил в иняз. Я навещал его в Минске в студенческом общежитии, когда дослуживал после института срочную. Уже тогда он умел зарабатывать деньги.

Еще почему-то вспомнилось, как Сережка научился делать прыжок, какой делают танцоры балета. Высоко, насколько это у него получалось, он подпрыгивал на одном месте. Одну ногу отводил вбок, а другой в это время ударял по отставленной в сторону. Словно Сережка аплодировал, но только ногами. Во время одного прыжка он успевал этот трюк повторить дважды. Маленького роста, длинноволосый и кривоногий, во время своего «танца» Сережка выглядел до того нелепо, что мы покатывались на него, умирая со смеху. А Сережка обижался едва не до слез и кричал нам: «Что вы ржете?! Попробуйте хоть кто-нибудь повторить! Рубль даю, ни у кого не получится!»

Сейчас у него собственная сеть магазинов, короче, не бедствует. Спросил его: «Серега, как поживаешь?» Он ответил: «Лучше всех».

Мы продолжили разговор, и он написал: «Шура, я всегда знал, что в нашем классе только мы с тобой единственно приличные люди. И неудивительно, что именно мы нашли свое место в жизни. Я тут в школу ездил. Специально на тридцатипятилетие нашего выпуска. Потом я их в ресторан водил. Хоть поели по-человечески, сигарет взял, по блоку на каждого, коньяку по бутылке, ну и так, женам разную мелочевку. Знаешь, они, как были тридцать пять лет назад не от мира сего, так и остались такими же неудачниками».

Серега тот еще болтун, а душа у него хорошая, я же его знаю. Небось специально ездил на юбилей устроить ребятам праздник. А про неудачников это он так, к слову.

Пройдет еще несколько лет после тридцатипятилетия нашего выпуска, и мой единственный оставшийся друг детства расскажет, как встретил Сережку в городе пьяным со следами побоев на лице и совсем без денег. Он купил ему пачку сигарет и бутылку коньяку. Сережка отхлебнул из бутылки и сказал: «Игорек, я еще поднимусь. Не веришь?! А я вам обещаю, что поднимусь. Вот, давай спорить!»

И действительно поднялся. «Ты же знаешь, Сережка всю жизнь живет от противного. И постоянно кому-то что-то пытается доказать».

Больше я не стал никого ни о чем расспрашивать и удалился из «Одноклассников». Матушка права, дважды в одну и ту же воду войти не получится, а если бы даже и получилось, стоит ли это делать?

Вряд ли я когда-нибудь выберусь в школу на вечер встречи выпускников. Оставайтесь в моей памяти всегда теми молодыми, задорными, полными надежд на счастливое завтра. Я по-доброму вспоминаю наш класс, дорогие мои «неудачники», и, знаете, мне будет приятно, если и вы когда-нибудь вспомните и обо мне, вашем однокласснике. Таком же, как и вы, «неудачнике» Шуре Дьяченко.

17 января с утра пораньше мы с матушкой уже выбрались на МКАД. Всего за полчаса домчали до Балашихи и, благополучно разминувшись со всеми возможными пробками и дорожными затруднениями, взяли курс на свою деревню.

Из Москвы в нашу сторону лучше всего выезжать ранним утром. На собственном опыте убедился: промедлишь всего какой-нибудь час – и на кольцевой обязательно уткнешься в пробку. А дальше уже как повезет.

Едем не спеша. Матушка, пристегнувшись ремнем безопасности, досыпает в кресле рядом со мной. Я вообще не сторонник быстрой езды, да и годы уже не те, чтобы гонять. Спешат, чтобы догнать и поймать. А я уже поймал всё, что только можно было в моей жизни поймать. Мне некуда спешить, зато есть кого любить, и я поглядел в сторону спящей матушки.

Это она постоянно подначивает меня поехать в Москву проведать наших девчонок. Вот и на этот раз тоже, на дворе Святки, а мы всё никак не побываем у своих. Разве так можно?! Хотя бы на пару деньков, потом возвращаться к себе и снова служить. Это я вам матушкины слова пересказываю. За последние годы в наших отношениях выработался свой особый «барометр». Глянул – и понимаешь, когда матушку срочно и не откладывая нужно везти к внучкам.

Как только замечаю, что она останавливается рядом с чужими малышами и не отрываясь наблюдает, как те барахтаются в снегу или лепят снежную бабу. Зовешь ее, а она улыбается и продолжает стоять. Значит, всё, пора. Надо ехать.

Едва слышно включаю радио. Сначала оттуда доносится музыка, затем начинает говорить ведущий. Делаю звук чуть громче.

«Сегодня, 17 января, исполняется восемьдесят пять лет со дня рождения одной из самых знаменитых и самых любимых певиц двадцатого века Иоланды Джильотти, которая больше известна по своему сценическому псевдониму Далида. Необыкновенно популярная и удачливая певица, много лет блиставшая на сцене, чьи записи многомилионными тиражами расходились по всему свету, была, оказывается, глубоко несчастна в личной жизни. Трое мужчин, из тех, кто оставил глубокий след в ее душе, не дали ей познать радость материнства. Более того, все они трагически ушли из этой жизни, что не могло не сказаться на психике талантливой певицы и актрисы.

Далида говорила: „Что с того, что я известна и богата. Последняя кухарка счастливее меня, потому что у нее есть дети, а я в свои пятьдесят осталась одна“.

В ночь с третьего на четвертое мая 1987 года певица приняла пятьдесят четыре таблетки снотворного, по числу исполнившихся ей лет, и запила их стаканом виски.

Перед тем, как уйти навсегда, она написала и оставила на столе записку: „Жить стало невыносимо. Простите меня“.

7 мая отпевание в церкви Мадлен и похороны певицы на кладбище Монмартр приобрели поистине национальный масштаб – проститься с легендой пришел практически весь Париж».

Я немедленно представил себе облик этой певицы. Высокая белокурая итальянка, всегда в длинном платье или брюках, с длинными распущенными волосами. Я помню, как она двигалась по сцене, помню саму сцену, но убей, не вспомню, о чем она пела.

Мне стало стыдно. Через мою жизнь прошло так много замечательных песен, чудесных голосов и удивительной музыки, а я их не помню. Мулерман, Ободзинский, Майя Кристалинская и еще множество других имен. Всё это было, на этом я вырос, а скажи – и не напою. Зато осталась из того времени отрава – блатные песенки или похабные частушки, что дни напролет заводил на своем магнитофоне мой сосед через стенку.

Так ни одной мелодии и не вспомнил. Подумал, ладно, домой приеду, наберу в поисковике «Далида» и послушаю.

Разумеется, приехав домой, я напрочь забыл о Далиде и о желании вспомнить ее песни. Весь следующий день мы только и делали, что служили, освящали и раздавали воду великой агиасмы. Вечером снова служба, после готовил проповедь на праздник Богоявления Господня. Короче, про Далиду я вспомнил уже только девятнадцатого вечером.

С возрастом я стал придерживаться такого правила: вспомнил, что собирался что-то сделать, иди и делай это немедленно или возьми бумажку, запиши на ней напоминание и положи листок на самое видное место, тогда сделаешь. Так вот, вспомнил и, следуя правилу, не откладывая полез в поисковую программу. Нашел, включил и слушал весь вечер.

Слушал, и не было никакой возможности оторваться от этого голоса и от этих песен.

Я же всё это помню, сотни и сотни раз прокрученные на проигрывателе, заигранные нами мелодии. В них всё: и моя юность, и моя молодость, и первая любовь, и первые разочарования.

Далида запела: «бесаме, бесаме мучо», и тут же в памяти всплывает май 1986 года. Собрание районного комсомольского актива. Мы втроем курим в туалете райкома комсомола. Мы – это Миша Королёв, молодой партийный функционер. Он всего года на три старше меня, а уже в обойме. Мишка умница, окончил школу с золотой медалью и философский факультет МГУ, если кому и открыта в этой жизни зеленая улица, так это ему, Мишке.

Другой – Володя Орехов, молодой инженер, работал на одном из самых больших заводов у нас в районе. И я. Осталась всего неделя, и я отправлюсь в расположение воинской части с номером… впрочем, неважно, с каким номером. Этой части уже больше не существует.

Мишка затянулся, сегодня он в отличном настроении.

– Шура, не обижайся, но ты совершаешь великую глупость. Зачем тебе эта армия? Слушайте, парни, наступает новое время. Разве вы не ощущаете дурманящего запаха свободы? – он заговорщицки подмигивает. – Грядут большие изменения. «Новое мЫшление» – это вам не просто так. Шурик, с кем ты собрался воевать? Всё, война закончилась, грядет эра всеобщего братства и любви.

Парни, пока между нами, но есть предварительное мнение о выводе нашего района из состава Владимирской области и присоединение его к Московской. А это значит – совсем другое обеспечение продуктами и промышленными товарами!

Он снова обращается ко мне:

– А ты, чудак, снова собрался в армию! Иди, иди, нам с Вовчиком больше достанется, и заживем мы с ним, словно в раю. Представляете, вот, есть всё и вдобавок к этому «всему» еще и свобода. Кто знает, может, мы теперь запросто будем ездить, – здесь он перешел на шепот, – даже в капстраны. Представляешь, Шура, ты такой приезжаешь в Париж, а в этом городе радостные счастливые парижане распевают песни Далиды и танцуют под это ее…

И он запел:

– Бесаме, бесаме мучо.

И тут же, отставив сторону руку с зажатой между пальцев дымящей сигаретой, другой он обхватил талию невидимой нашим глазам свободной прекрасной парижанки и закружил ее в танце.

– Ты отправляешься в кассу и покупаешь билет на концерт Далиды. Занимаешь в партере обозначенное в билете место и наслаждаешься пением счастливого человека. Потому что петь так, как она, может только человек свободный и обязательно счастливый.

Мы тоже будем счастливы, парни!

Мишка дурачился и пел песню на красивом языке, которым он, кстати, неплохо владел. Нам с Вовкой только и оставалось любоваться Мишкиными танцевальными па, при этом хлопать в ладоши и хохотать. Как водится, талантливый человек талантлив во всем.

Через два года в чине капитана я вернулся домой. Армия рушилась на глазах. Я ушел до того, как офицерам прекратили платить денежное содержание.

Пытался работать по специальности, но предприятия закрывались одно за другим, оставляя на произвол судьбы тысячи и тысячи людей. Да что там предприятия, на наших глазах рушилась целая страна. Уходила эпоха, наступала махновщина.

Мне повезло, я устроился составителем поездов на крупную железнодорожную станцию и целых десять лет отработал железнодорожным рабочим. Не скажу, что это легко, зато у меня была оплачиваемая работа, а у моей семьи – гарантированный кусок хлеба. Краем уха слышал, что Володька будто бы стал биржевым маклером и теперь торгует где-то на бирже.

Комсомольский активист и трейдер на бирже – в моей голове всё это не срасталось. Если бы мы с ним встретились, я бы его обязательно расспросил, но мы не встретились.

Однажды, это уже после того, как я крестился и начал бывать в храме на службах, мне по какому-то делу понадобилось побывать в районном отделе милиции. Я зашел и вдруг нос к носу столкнулся с Мишкой. Ого, передо мной стоял не просто Мишка, а целый подполковник милиции, только почему-то в сапогах и офицерской портупее, как у кадровых офицеров. Хочу поздороваться и не знаю, как к нему теперь обращаться.

– Михаил, Михаил, простите, товарищ подполковник…

Он перебил:

– Для тебя просто Мишка.

И мы обнялись.

– Отслужил? Может, теперь к нам в милицию?

– Спасибо, я уже выбрал железную дорогу.

Мы прощались. Я уходил, а он остался стоять. Оглянувшись, снова помахал ему рукой. Он улыбался и смотрел, как мне показалось, совершенно несчастными глазами. Философ-романтик, ни единого дня не отслуживший в армии, взваливший на плечи такое тяжелое и опасное дело. Вспомнил, как тогда, танцуя в туалете, он сказал: «Мы будем счастливы, парни!» Вспомнил и чуть не заплакал от накрывшей меня в ту минуту жалости и к нам, и к нашей несчастной стране.

С Мишкой я больше не виделся, зато неожиданно пересекся с Володей. Обрадовался, а он меня огорошил:

– Вчера Мишку хоронили. Привезли из действующей армии. По официальной версии – снайпер с гор прямо в висок. Но поговаривают, – Володя оглянулся по сторонам, – не снайпер это. Понимаешь?

В недоумении я покачал головой:

– Не понимаю.

– Ну, сам он в себя выстрелил. Правда, это только слухи.

Мишка, тот самый счастливый Мишка, самозабвенно танцующий в туалете танго с неосязаемой партнершей и дымящейся сигаретой в протянутой руке. «Бесаме, бесаме мучо…». Этот ботаник с золотой медалью, да он понятия не имел, с какого конца браться за пистолет. Он вообще ни о чем таком не думал, он мечтал о свободе и о том, что поедет в Париж и пойдет на концерт Далиды слушать эту самую «бесаме мучо». Несчастный случай – здесь я, пожалуй, соглашусь, но чтобы самому в себя, нет, не верю.

Слушая Далиду, я, разумеется полез в Википедию и прочитал ее биографию.

Счастливая, как нам казалось, и свободная женщина, оставив после себя такую страшную записку, умерла ровно через год после того нашего разговора в общественном туалете в самый разгар весны 1986 года. Если кто-нибудь из нас троих, даже очень захотев, решил бы отправиться в Париж специально, чтобы попасть на концерт Далиды, у него ничего бы не вышло.

Столько лет прошло, а узнал, и тоже резануло. Я понял, что Далида со своей песней была с нами четвертой, той самой невидимой, с которой танцевал наш приятель Мишка.

Еще я нашел перевод слов этой песни:

С Володей за все последующие годы мы, если и встречались, так только по случаю. За тридцать лет раз пять или шесть, не густо.

Здоровались:

– Ты как, старина?

– Да нормально.

– Как дети, жена? Не болеешь? Уже внуки?! Здорово, поздравляю. Встретиться бы, посидеть.

– Не помешало бы. Я что? Я только за.

– Ладно, как-нибудь созвонимся.

На следующий день, двадцатого января, утром после молебна ко мне подошел незнакомый мужчина. Поздоровался.

– Мне бы брата отпеть. Вчера вечером в машине разбился.

– Мои соболезнования. Брат был верующим?

Человек пожал плечами:

– Да не так чтобы очень. Как все. Да ты его знал, Володя это Орехов. Разбился, но лицо хорошее, чистое.

«Бесаме, бесаме мучо…». «Мы будем счастливы, парни!»

Вот и ответ, почему вдруг вчера вечером я вспомнил Далиду, ее песню, Мишку и тебя, товарищ мой Володя. После аварии ты пришел и сам обо всем мне напомнил. Я буду молиться о тебе, Володя.

Ребята, впереди у нас с вами целая вечность. Что, если снова мы когда-нибудь соберемся вместе, и Мишка примется танцевать свое танго? Мы с Вовкой будем хлопать в ладоши, а Далида… А что Далида? Может, она наконец споет нам по-настоящему, а не в Мишкиной интерпретации. Шучу, конечно.

В первых числах октября я взял две недели отпуска, которые запланировал еще в самом начале года, заранее расписав практически свой каждый отпускной день. А планы были грандиозные. Во-первых, побывать дома у себя в Беларуси, съездить на могилки родителей и просто погулять по улицам города моей юности.

По возвращении из Гродно в Москве меня должен был встречать Эрих, мой приятель из Германии. Эрих представляет в России одну известную немецкую компанию. Всю жизнь он только и делает, что переезжает по делам компании с одного материка на другой, живет по нескольку лет в очередной стране и отправляется дальше. В Москве ему повезло задержаться надолго. С Эрихом мы познакомились дома у одного нашего с ним общего товарища. Разговорились, Эрих очень прилично говорит по-русски, владея еще как минимум пятью или шестью языками. Внешне он мало походит на немца, если бы я его не знал, то предположил бы, что передо мной скорее литовец или поляк.

Еще тогда же, в первую нашу встречу он показал мне фотографию своей семьи. Жена и двое детей, мальчик и девочка. Девочка значительно старше мальчика. Я долго рассматривал фотографию его семьи и всё соображал, где он мог познакомиться со своей будущей женой. При таком разбросе географии присутствия его фирмы это могло случиться где угодно: в лесах Амазонии, в старой доброй Эфиопии или переполненном индусами городе Бомбее.

– Эрих, если я не ошибаюсь, то, скорее всего, твоя супруга родилась где-нибудь в Африке.

– Да, в Алжире. Она арабка. Тебя это удивляет? Сегодня так живет обычный среднестатистический европеец. Я сам чистокровный немец, жена у меня из Алжира, а семья проживает во Франции в городе на побережье Средиземного моря. Наш главный принцип – везде и во всём толерантность.

– А общаетесь вы между собой на каком языке?

– Жена обычно на арабском, дети еще на французском и немецком. Я говорю на всех. Правда, с женой мы уже несколько лет как в разводе. Я продолжаю ездить в командировки, живу один, а семья окончательно осела во Франции.

У Эриха кроме обычной его работы – два постоянных взаимоисключающих увлечения. Во-первых, он, как всякий природный немец, любит пить пиво. Пьет столько, что заимел уродующий его фигуру «пивной животик». В то же время человек с таким животом каждый год принимает участие в каком-нибудь известном международном марафоне, иногда и не в одном. Бег на длинные дистанции – это его второе страстное увлечение. Я знаю, что пятидесятилетие Эрих отметил участием в своем уже пятидесятом марафонском забеге. Где наш товарищ только не участвовал. Стоило произнести название какой-нибудь страны, Эрих тут же начинал копаться в памяти, вспоминая, бегал он в тех местах марафон или еще только планирует.

Однажды в компании заговорили об озере Генисаретском. Никто из нас в тех местах не был, но каждый что-то о нем говорил. Молчал только один Эрих. Он дождался, пока все умолкнут, и стал выдавать об этом озере такие подробности, о которых наверняка не подозревают и сами израильтяне. Вернее, не о самом озере, а об окружающем озеро ландшафте, горочках, спусках, продолжительных подъемах и ровных участках. Наблюдая удивление на наших лицах, Эрих в свойственной ему манере произносить слова, немного растягивая звучание гласных, произнес:

– Ничего удивительного. Я бежал марафон вокруг Генисаретского озера и даже занял там второе место. Кстати, это мой лучший результат.

Однажды я у него поинтересовался:

– Эрих, откуда у тебя такое хорошее знание русского языка? Ты жил в ГДР и учил его в школе?

– Нет, я из другой части Германии. Мой родной город Саарбрюккен расположен почти на границе с Францией. Так что еще мальчишкой я уже неплохо знал французский, а в школе учил английский. У меня с детства открылись способности в изучении иностранных языков. Когда я был призван на военную службу в ряды бундесвера, меня, как имеющего способности к языкам, определили в подразделение, которое занималось прослушкой всего того, что говорили ваши военные на территории зоны советской оккупации. В частности, я слушал телефонные линии. Противник говорил по-русски, вот мне и пришлось в срочном порядке учить русский язык.

– Тогда я тебе сочувствую. Представляю, какая скука зубрить все эти военно-технические термины.

– Нет, падре Александр, для начала мне пришлось изучить специфический словарь русского матерного. Потом узнал значение слов «ковер», «сервиз», «костюм», «отрез». Те, кого я слушал, представлялись генералами, матерились и хвастались, кому и что удалось достать. Они почему-то вместо «купить» говорили «достать».

Я слушал его и смеялся:

– Эрих, скорее всего, это были линии, о которых советы знали, что они на прослушке, и тебе просто морочили голову.

Как бы то ни было, но мой приятель Эрих выучил русский, находясь на службе в бундесвере, в те годы являясь моим потенциальным противником. Я сам чуть раньше или практически в те же годы служил в нашей советской армии. Эриха тот факт, что когда-то мы с ним были врагами, не смущал совершенно, он не заострял на нем внимания и вспоминал лишь в связи с периодом постижения им великого и могучего русского языка.

Вот с таким человеком мне и предстояло отправиться в недельное путешествие на полуостров Крым. Больше всего Эриха интересовал город-герой Севастополь. Почему? Я его не спрашивал, надеясь разрешить этот вопрос позже. Но перед поездкой в Крым хотелось побывать у себя на родине в городе Гродно.

В первый же день пути у меня застучал подшипник ступицы правого переднего колеса. Хорошо еще, далеко не уехал. Автомобиль пришлось отправлять в ремонт. Спасибо, дочка выручила и дала мне свою машину. День туда, день обратно и двое суток на родине. Родителей уже нет, но по большому счету это ничего не меняет. Едешь к тем, кого продолжаешь любить.

После смерти отца ощутил, как мне его не хватает. В детстве моим воспитанием всё больше занималась мама, отцу было некогда, он служил отечеству. Я его если и видел, так всё больше мельком. Он постоянно решал чужие проблемы, кому-то помогал, кого-то поддерживал. За всем этим фоном у нас с папой не получилось дружбы. Я его очень любил, гордился им, но не помню за всю нашу с жизнь, чтобы однажды сели мы с батей и о чем-то поговорили. По душам, как самые близкие. Говорили, но всё больше о чем-то несущественном. Сейчас приезжаю к нему уже на могилу. Уберусь, послужу панихиду. Сажусь рядом и разговариваю с тишиной.

Возвращаясь домой из Беларуси, ночевал у дочери в Москве. Утром решил выехать пораньше, чтобы успеть еще и отслужить воскресную литургию у себя в храме, а потом снова в Москву и на самолет.

А ночью во сне увидел папу. Он улыбался и приглашал пообщаться. Я сказал: «Отец, прости, нужно спешить. Утром у меня служба». Он, не переставая улыбаться, ответил: «Сынок, ты уже старый. Мой тебе совет – не суетись», – и я проснулся.

В самолете, взявшем курс на Симферополь, спросил моего друга:

– Эрих, благодаря твоей настойчивости я впервые побываю в Крыму. Симферополь, Севастополь. У меня еще в детстве всё это было на слуху. Тебя туда почему тянет? Понятно, тамошнее солнце и в октябре теплее, чем в Москве, а вот море уже явно не для купания.

– Падре, я лечу с одной только целью: мне хочется пройти по местам, где когда-то воевал мой отец. Он мало что рассказывал о том, что такое война. Но если при нем начинали вспоминать русскую кампанию, восточный фронт, он обязательно произносил слово «Севастополь». Еще я слышал от него «Балаклава», это морская бухта, там же, рядом с Севастополем.

– Твой отец воевал в Крыму?! В частях вермахта или СС?

– Нет, не в СС. Отец был врачом в военно-полевом госпитале. На восточный фронт попал в начале 1942 года и всё время войны провел на побережье Черного моря. Сначала госпиталь базировался в самом Севастополе, а потом их перевели в Николаев. В апреле 1944 года советские войска в результате наступления выбили немецкие части из Николаева, и мой отец попал в плен. Несколько лет он провел в Сибири в лагере для военнопленных.

– Отец рассказывал тебе о войне?

– О самой войне практически ничего. Рассказывал, что в лагере у него лечились многие русские офицеры и члены их семей. Так что в плену он не бедствовал, во всяком случае, не голодал. Его берегли как хорошего специалиста и не гоняли на тяжелые работы. Тебя интересует тема войны?

– Да, интересует. Хотя мне, как и тебе, отец тоже ничего о ней не рассказывал. Один только раз, выпив лишнего на День Победы, он рассказал, что такое война. И то лишь потому, что в тот момент я ляпнул по этому поводу какую-то глупость. А так всё больше вспоминал про своих бойцов из их танковой роты. Батя у меня был ротным старшиной. Это очень трудная задача, держать дисциплину в стане победителей. Вот о первых месяцах после войны он, бывало, чем-нибудь и делился.

Кстати, Эрих, госпиталь твоего отца располагался в Николаеве, а мой отец первые три года войны находился под немецкой оккупацией как раз в Николаевской области. Вполне возможно, что они где-нибудь и пересекались. Правда, мой отец был тогда еще юношей. Твой отец попал к нашим в плен, а мой был призван в армию и отправился освобождать Европу от Гитлера.

– О, Гитлер – это ужасно, наци, и все эти СС. Как хорошо, что война и всё, что с ней связано, осталось в далеком прошлом.

В Севастополе мы поселились в заранее арендованной квартире и все дни напролет гуляли по городу. Ездили в Херсонес, где, по преданию, крестился великий князь Владимир. Побывали в Балаклаве. Эрих сидел за столиком на открытой веранде, молча пил немецкое пиво, смотрел на воду и на проходящих мимо людей.

– Знаешь, падре, представляю, что мой отец мог вот так же, как и я сейчас, сидеть на этом месте, пить пиво и любоваться морем. Ему тогда лет раза в два было меньше, чем мне сейчас. Мне фантастически повезло, что он не погиб под бомбами и не умер в русском плену. Иначе бы я просто не появился на свет.

– Да, Эрих. Мне тоже повезло, что моего отца не угнали на работы в Германию и не успели ликвидировать отступающие каратели. И что потом уцелел на войне. Нам обоим здорово повезло, иначе не сидели бы мы здесь с тобой вдвоем и не любовались окружающими красотами.

Как-то, гуляя в самом центре Севастополя, мы оказались рядом с известным собором, в нижнем храме которого покоятся останки русских адмиралов, героев Крымской войны. Чтобы выйти к собору, нужно было подняться вверх по узкой улочке между одноэтажными домиками из местного известняка. Мы уже практически поднялись и вдруг в недоумении остановились.

На крыльце перед входом в старинный каменный особняк с обеих сторон от дверей вывешены и развеваются на ветру два коричнево-красных полотнища со свастикой посередине. На самом крыльце в фуражке и шинели, перепоясанный портупеей, стоит статный немецкий офицер и что-то по-немецки же кричит водителю ретроавтомобиля. Офицер отдает приказ, водитель включает зажигание.

– Эрих, – хватаю его за руку, – ваши в городе! Кстати, что кричит этот офицер?

Мы догадываемся, что, поднимаясь, угодили прямо на съемочную площадку. Эрих с интересом наблюдает за происходящим, улыбается и признается:

– Я его не понимаю. Но делает он это очень убедительно.

Мы потихоньку, стараясь никому не мешать, протискиваемся вдоль забора и направляемся в сторону храма. И тут же оказываемся посреди массовки. Человек тридцать в немецких шинелях характерного зеленого цвета, с карабинами в руках, тихо переговариваясь, стоят в ожидании начала съемок. Кто-то курит.

– Эрих, думаю, у тебя тоже есть возможность сняться в русском фильме про войну. Тогда уже ты точно окунешься в атмосферу тех далеких лет.

Эрих ничего не отвечает и лишь с интересом разглядывает «солдат».

– Кстати, у вас в Германии сейчас снимаются фильмы о второй мировой войне?

– Нет, практически нет. В этом просто нет необходимости. Тема войны закрыта. Европа толерантна. Не нужно вспоминать чьи-то старые ошибки. Нужно всем и всё простить. Мы у себя в Германии всё плохое уже забыли и думаем только о мирном будущем.

Мы уже порядочно удалились от места съемок, и я сказал Эриху:

– Ты прав. В Европе все обо всем забыли. Или делают вид, что забыли. Пару лет назад я побывал в Дрездене. Специально, чтобы увидеть знаменитую художественную галерею. В свое время союзники сровняли Дрезден с землей. Русские солдаты нашли и практически спасли бесценные полотна старых мастеров. Ты знаешь, пока мы там были, я спрашивал немцев, помнят ли они, кому обязаны возрождением города и самой галереи? В ответ пожимают плечами. Сегодня это уже неактуально. Хотя и не везде.

В Италии ни в одном городе я не увидел ни одной таблички на английском языке, ни одного указателя. В Болонье я вообще заблудился на железнодорожном вокзале. А всё из-за того, что указатели там только на итальянском. Потом понял: не любят итальянцы англосаксов и не прощают им их бомбежек, нет в них толерантности. А ты молодец, в тебе это воспитали.

Пока говорю, замечаю, каку Эриха начинают сжиматься кулаки. Тихо, почти шепотом, он произносит:

– Я их ненавижу. Ты бы только знал, как я их ненавижу. Скажи, кому понадобилось превращать в руины мой родной Саарбрюккен? Главное, зачем? Осень 1944-го, война заканчивается. Что им сделали те несчастные дети и женщины? Русские не бомбили, бомбили англичане. Потом еще и американцы.

Эрих взял себя в руки, и больше я его таким уже не видел. На обратном пути через Симферополь, по прибытии туда автобуса, у нас оставалось еще достаточно времени, чтобы заехать в Троицкий монастырь поклониться мощам святителя Луки Крымского.

– Лука Крымский, кто это? – поинтересовался Эрих.

– Он, врач, как и твой отец. Во время войны спас сотни и даже тысячи жизней. Гениальный хирург и одновременно епископ. Христианин. Святой человек, много страдал за веру. Сидел в лагерях. Кстати, в той же самой Сибири.

Эрих молча меня слушал, а перед самым входом в храм признался:

– Не знаю, как правильно поступить. Я у себя в Германии написал специальное письмо с просьбой не вычитать из моей зарплаты налог, идущий на содержание церкви. У нас так можно. Ты пишешь, что перестал верить в Бога и потому отказываешься платить налог.

– Это тоже толерантность?

– Нет, – пожимает плечами Эрих, – просто экономия.

– Сколько тебе таким образом удается сэкономить?

– Тридцать евро в месяц.

Я удивился:

– Надо же, всё те же тридцать. В этом мире ничего не меняется. Всё равно, раз уж приехали к святому, вместе к нему и пойдем. Он и таких, как мы с тобой, принимает.

В самолете, возвращаясь в Москву, я рассказал моему немецкому другу, как увидел во сне своего отца, и о той фразе, что он мне тогда сказал. И признался:

– Эрих, мне очень не хватает общения с отцом. Он умер в девяносто лет. Я уже и сам старик. Казалось бы – а всё равно не хватает. Связь между отцом и сыном – связь на всю жизнь.

Эрих отозвался:

– Мой отец тоже умер, прожив более девяноста лет. Иногда мне тоже хотелось бы с ним поговорить. Мы, немцы, не сентиментальны, держим дистанцию даже с детьми и очень быстро побуждаем их жить самостоятельно. Да, но отец есть отец, его никем не заменишь.

– Эрих, прости, когда ты в последний раз виделся с сыном? Нет, не по скайпу, а реально обнимал своего мальчика, разговаривал с ним? Ты знаешь, это очень важно – разговаривать отцу со своим сыном. Пройдет время. Что он о тебе вспомнит? Что расскажет о тебе собственному сыну?

– Что вспомнит? Действительно, что?

Он задумался.

– Я работал в Калькутте, когда ему исполнялось десять лет. С женой мы уже разошлись. Но по моей просьбе она прилетела ко мне вместе с сыном, чтобы в Индии отпраздновать его первый юбилей. Устроили отличный пикник и потом целый день катались верхом на слоне. Здесь, в Крыму, я почему-то вспоминал тот его день рождения. Знаешь, по-моему, в моей жизни это был самый счастливый день.

– А в его жизни? Какой день будет самым счастливым?

Мы продолжали молча лететь. В нашем общении Эрих чаще отвечал на мои вопросы, нежели спрашивал сам. Он смотрел в окошко иллюминатора и всё о чем-то думал. Я не стал его отвлекать. В Москве перед самой посадкой он вдруг сказал:

– В апреле будущего года я планировал брать отпуск, лететь в Штаты и бежать Бостонский марафон. А сейчас решил, что поеду во Францию. За всей этой суетой я не заметил, что мой мальчик уже вырос. Эта поездка в Севастополь заставила меня многое переосмыслить. Ты прав, отец должен разговаривать со своим сыном. Упустишь день – опоздаешь на целую жизнь.

В самом начале августа, после того, как стала спадать жара, мы с матушкой решили свозить девчонок во Владимир, походить с ними по историческому центру и показать старинные белокаменные храмы. Крайне редко у меня получается куда-то просто поехать, погулять, посмотреть. Разве что только во время отпуска. Вспомнилось, как в Риме мы с матушкой прогуливались вокруг Колизея. Я, наблюдая за толпами туристов, осаждавших билетные кассы и жаждавших попасть внутрь этого грандиозного сооружения, сказал нашей спутнице, знакомой русской женщине, которая жила в Италии и нас сопровождала: «Если бы предки нынешних итальянцев знали о том, как будут востребованы все эти памятники и сколько валюты привезут им в страну туристы, не стали бы они их в средние века на кирпичи растаскивать».

На что моя собеседница, почему-то приняв мои слова слишком близко к сердцу, с жаром воскликнула: «А у нас в Советском Союзе, батюшка, разве не уничтожено всё самое ценное?! А возьмите тот же Дмитровский храм у вас во Владимире, совершенно уникальный памятник древней архитектуры. В своем роде единственный! Знаете ли вы, что в сороковые годы перед самой войной там было стихийное отхожее место. А на колокольне Успенского собора, к вашему сведению, оборудовали парашютную вышку. И слава Богу! Может, благодаря этой вышке и собор сохранился. А вы говорите, итальянцы!»

Теперь мы с внучками ходили, любовались собором, и я вспоминал ту русскую из Италии. Сюда, в Успенский собор, много лет назад я приезжал креститься, уже будучи взрослым тридцатилетним мужчиной. Помню, на следующий же день после моего крещения злодеи зарубили топором отца Александра Меня, и как тяжело переживал я это убийство. А девять лет спустя в главном алтаре собора архиепископ Евлогий рукоположил меня в диакона. Еще через девять месяцев здесь же я стал священником.

Больше двадцати лет прошло, а события той поры помнятся очень отчетливо, словно происходило всё это только вчера. В принципе ничего здесь особо не изменилось. Собор всё тот же, фрески преподобного Андрея Рублёва там, где им и положено быть. Только страна, в которой я живу, стала другой, не такой, какой она была тогда в годы моей молодости, и люди уже совсем другие. А еще в Георгиевском приделе собора год назад появилась могила митрополита Евлогия, человека, из-под рук которого я принял благодать священства. Человека, рядом с которым я прожил добрую половину моей жизни, успел состариться и поседеть.

Владыка Евлогий – личность незаурядная, один из самых духовно одаренных людей, которых мне довелось знать. В силу возложенных послушаний мне приходилось видеться с ним едва ли не каждую неделю. И всякий раз, подходя к нему под благословение, я слышал в свой адрес какое-то краткое наставление, ощущал его прикосновение к моей руке или внимательный взгляд. Он умел посмотреть на собеседника, его взгляд был всегда значителен. Очки, которые он носил постоянно, только усиливали впечатление от этого взгляда. Он умел слушать и умел говорить. Еще тогда, при его жизни многие из нас, священников, не сомневались, что владыка – человек святой. Его молитва творила чудеса.

Недавно вел машину и между делом слушал по радио Михал Михалыча Жванецкого. Запомнил такую его фразу: «Мы не любим сильных людей». А когда мы вчетвером с матушкой и детьми оказались во Владимире, я подумал, что как раз-то владыка и был человеком духовно очень и очень сильным. Повторюсь, я не знаю другого такого молитвенника. И почему-то в первый раз спросил себя, а любил ли я владыку Евлогия? И понял, что нет, не любил. Уважал, почитал, но не любил. А меня он любил? Да он меня терпеть не мог! Особенно когда я без его благословения начал издавать сборники собственных рассказов. Владыка никак не мог понять, зачем я это делаю.

– Зачем ты пишешь? Тебе читать надо, а не писать. Бери жития святых святителя Димитрия Ростовского и читай. Сам хочешь писать? Напиши что-нибудь о Псалтири. Прекрасный предмет исследования.

Он сам издал несколько книг своих размышлений на тему псалмов. Но владыка, будучи молитвенником, реально мыслил этими строками, я же в лучшем случае мог бы составить добротную компиляцию на избранную тему, и не более. Зато мне было интересно, как наша маленькая гонимая церковь жила в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого столетия. Это время, которое он знал лучше всех нас, и то, о чем бы мне очень хотелось написать.

Однажды у него в кабинете на рабочем столе я увидел книгу воспоминаний архимандрита Тихона (Агрикова) «У Троицы окрыленные». Владыка, перехватив мой заинтересованный взгляд, показал рукой на книжку и сказал:

– Я тоже мог бы такую написать.

Как-то раз, получив от него разнос за какую-то свою очередную книжку, я вместо того, чтобы вновь смиренно просить прощения, вдруг спросил его:

– Владыка, помните, вы как-то сказали, что могли бы написать книгу воспоминаний? Если у вас не хватает времени, то давайте сделаем это вместе. Вы будете записывать на диктофон, а я всё это обработаю и оформлю. Вы и ваше поколение – живая история нашей Церкви. Завтра вы уйдете, и всё, что помните, унесете с собой. Надо же думать о последующих поколениях!

Вспоминаю его реакцию. Владыка смотрит на меня внимательно. И потом с какой-то обреченностью, понимая, что «исправить» меня у него не получится, произносит:

– Пошел вон.

Проходит пара недель. Звонит мне знакомый священник из епархиального управления и сообщает, что на меня поступила жалоба. Причем конкретно из-за одной моей книжки.

– Так что готовься, – предупредил мой знакомый, – владыка тебя снова вызывает.

Не буду вдаваться в подробности, в чем там была причина, но, вспомнив лицо моего владыки митрополита, когда он выставлял меня из кабинета, я реально расстроился.

– Что посоветуешь? Как мне выбираться из этой ситуации?

– В воскресенье вечером перед заговением на Великий пост владыка будет в соборе служить чин прощения. Приезжай и проси у него прощения, он очень серьезно к этому относится, а потом я вызову тебя на прием.

Я так и сделал. К этому времени нашу митрополию уже поделили. Мы стали относиться к другой епархии, но собственного епископа у нас тогда еще не было. Вечером приехал в Успенский собор и обнаружил, что я единственный из всех отцов новоиспеченной епархии, кто на этот раз решил побывать в соборе на чине прощения. В конце вместе с другими священниками я подошел к владыке и, произнеся привычную дежурную фразу о прощении, вдруг ощутил в себе реальную потребность извиниться перед этим пожилым человеком, на самом деле желающим мне только доброго, переживающим обо мне, как и об остальных таких же, как и я, тех, кто из-под его рук принял благодать священства. Ощутил, что все мы, здесь находящиеся, реально его духовные дети. И каждый из нас ему по-своему дорог.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что никого из нас по обычным человеческим меркам он не любил. У него не было любимчиков. Несмотря на то, что Бог поставил его в митрополиты, он всегда оставался монахом и никогда об этом не забывал. А монахам чужды сердечные привязанности.

Не понимаю почему, но мне вдруг захотелось опуститься перед ним на колени. А он, увидев, что я собираюсь встать перед ним на колени, сам не медля ни секунды, обрушился на колени передо мною. Если бы опытные иподиаконы в последний момент не поймали бы владыку под руки, он бы так и сделал. Его старое уставшее сердце готовилось к операции, и любое резкое движение ему было противопоказано. Вот иподиаконы и следили за владыкой.

Помню свое первое участие в ежегодном епархиальном собрании. Конец девяностых. Это было очень интересное и немного странное время. Чем-то оно напоминало время сразу после революции, когда в епархиях созывались собрания духовенства, на которых решались все текущие вопросы. Представляю царивший на тех собраниях дух вольности. Конечно, у нас ничего подобного и быть не могло, но все-таки дух девяностых давал о себе знать.

Я хорошо запомнил, что после доклада владыки взял слово один из присутствовавших, встал и начал говорить с места. Это был протоиерей с солидным стажем служения. Не помню, о чем он говорил конкретно, не понимаю, зачем он это говорил, но речь его была сплошной критикой в адрес правящего архиерея. Я тогда еще подумал, что, если бы мне, вчерашнему рабочему с железной дороги, кто-то говорил подобные слова, тем более прилюдно, я бы оскорбился. Удивительно, но никаких видимых последствий для этого священника не наступило. Он всё так же продолжал служить на прежнем месте и даже получал награды.

Прошло лет двадцать, и в частной беседе свидетель этого случая рассказал о реакции владыки на то оскорбление со стороны подчиненного ему священника. После собрания он пришел к себе в кабинет, сел за стол и стал молча смотреть в окно. Потом повернулся к тому человеку, который потом мне об этом рассказывал, и спросил: «Что это было? Почему отец Н. поступил именно так, зачем он мне всё это сказал? Может, я его чем-то обидел? Чем, когда?»

Он пытался вспомнить, и у него не получалось.

«Нет, – продолжил владыка, – если человек меня так горячо упрекает, значит, есть за что. Нужно не откладывая ехать и просить у него прощения».

Он действительно отправился вслед за тем батюшкой, который уже вернулся домой и занимался своими делами. Владыка подъехал к его дому, позвонил в дверь и вызвал отца протоиерея на улицу. А когда тот вышел, он опустился перед ним на колени и попросил простить ему обиду. Не знаю, как отреагировал на поступок владыки тот священник. Наверняка тоже встал на колени и в свою очередь просил его простить. А как по-другому? Только была ли его просьба о прощении искренней? Но архиепископ Евлогий, если кто-то просил о прощении, моментально забывал его провинность и никогда не мстил. Потому что это был монах-подвижник.

Вот и меня, несколько дней спустя вызванного «на ковер» по причине поступившей на меня жалобы, владыка усадил рядом с собой за стол и спросил:

– Ты уже это читал? Вот, один очень уважаемый человек просит, чтобы я объяснил тебе, что «коты не могут разговаривать по-человечески». А ты в своем рассказе пишешь, что могут.

Я начал было оправдываться, что мой «говорящий кот» – это такая гипербола, литературный прием, но владыка, отмахнувшись от моих объяснений, продолжил:

– Возьми лист бумаги, извинись и заверь его, что впредь твои коты будут только мяукать.

Говорил он всё это серьезно, безо всякой тени улыбки. Еще неоднократно мне приходилось слышать выступления владыки, даже сослужить ему, но этот раз был последним, когда мы с ним просто поговорили, пообщались. Тогдашняя его интонация и добрый взгляд отпечатались навсегда в моей памяти.

Знакомый священник, на то время он был благочинным одного из значимых церковных округов тогда еще нашей неразделенной митрополии, зная, что я человек пишущий, рассказал мне такую историю. В городе, где служит этот батюшка, долгие годы существует одно известное на всю страну промышленное предприятие. Название его у многих на слуху, но я по понятным причинам называть его не стану. Почему, вы поймете из дальнейшего повествования.

Директор этого большого богатого завода готовился праздновать свой очередной юбилей. К памятному дню многие ответственные лица прислали ему свои поздравления. Не осталась в стороне и наша тогдашняя епархия. Дело в том, что, даже будучи неверующим, директор, поскольку предприятие было градообразующим, оказывал значительную помощь в восстановлении центрального собора и других городских храмов. Митрополия ходатайствовала о награждении к предстоящему юбилею директора завода церковным орденом в надежде на то, что предприятие и впредь будет помогать Церкви.

Москва согласилась с представлением и прислала в епархию высокую церковную награду и поздравление в адрес юбиляра. Оставалось только вручить человеку вполне заслуженный им орден. Из епархии связываются с канцелярией завода и предлагают директору посетить ближайшее архиерейское богослужение, на котором и пройдет награждение. Связаться с человеком связались, но согласия от него не получили. Причем не только согласия, но и ответа никакого не получили.

«Тогда уже я, – продолжает отец благочинный, – отправляюсь в заводоуправление, чтобы лично пригласить уважаемого господина директора в Успенский кафедральный собор, где ему планируется вручить орден. Пообщаться с „самим“ у меня не получилось. Директор сослался на постоянную занятость и подготовку к предстоящему празднованию, поскольку на юбилей приезжает много знатных гостей.

Тогда я, имея предварительную договоренность с владыкой, через ту же секретаршу предложил юбиляру провести награждение непосредственно в самом городе. Владыка, не утомляя уважаемого человека, сам приедет и наградит его у них в храме. Но и на это предложение с нашей стороны реакции не последовало. Что было делать? Орден не игрушка. Раз ходатайствовали о награждении, значит, орден нужно вручить. А как это реально сделать, если награжденный упорно игнорирует приглашение? Что же, как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. И вот мы с владыкой, с церковным орденом в руках, отправляемся на прием к директору знаменитого завода.

Приходим к назначенному времени. Нам выписывают пропуска, и мы поднимаемся в приемную. Секретарша, мельком оторвавшись от бумаг, приподнимает глаза в нашу сторону и смотрит на нас вопрошающе, мол, вам что здесь нужно? У нас запарка – мы к юбилею готовимся. Я, тоном извиняющегося:

– Нам бы к Иван Иванычу. У нас назначено. Из Владимира, вот сам владыка приехал, поздравить хотим юбиляра.

Секретарша, словно делая одолжение, берет трубку телефона и связывается с шефом:

– Иван Иванович, простите, здесь к вам батюшки из Владимира приехали. Я им и говорю, что вы заняты. А они утверждают, что визит согласован.

Девушка кладет трубку и, возвращаясь к бумагам, уже не глядя на нас, недовольно вздыхает:

– Просили подождать.

С полчаса мы с владыкой терпеливо сидели в приемной, наблюдая за тем, как какие-то люди входят и выходят из кабинета директора завода. Наконец раздался звонок, и секретарша, указав нам пальцем на дверь кабинета, произнесла:

– Вас ждут. Только, пожалуйста, не задерживайтесь.

Я открываю дверь и пропускаю владыку перед собой. Мы заходим. В кабинете накурено. Иван Иванович сидит у себя за столом, во рту у него сигарета. Дым от сигареты лезет ему в глаза, он морщится. Директор, не предлагая владыке стул и не вставая из-за стола, всё так же продолжая курить и морщиться, спрашивает:

– Что вам?

Владыка указывает на приветственный адрес и не читая, от себя произносит:

– Уважаемый Иван Иванович, в благодарность за понесенные вами труды на благо святой Церкви вы награждаетесь орденом.

Директор сидя слушает приветствие. Потом наконец встает и подходит к владыке. Берет у него из рук поздравительный адрес и не открывая небрежно бросает его на здесь же отдельно стоящий столик. На столике высится уже целая горка из подобных адресов с поздравлениями.

– Вон их уже сколько, закидали, – смеясь, комментирует юбиляр.

Берет коробочку с орденом. Открыл, посмотрел на орден и добавил:

– Что же, спасибо.

Пальцем показывает в сторону потайной двери, ведущей из кабинета куда-то еще:

– Ну, пора, – улыбнувшись, кивнул в сторону всё той же двери, – уже налито, все ждут.

Потом подошел к двери, что ведет в приемную. Решительно ее открыв, указал нам на выход:

– До свидания.

Мы вышли и всё так же молча идем с владыкой митрополитом по коридору. Он впереди, я за ним. Вдруг он останавливается, поворачивается ко мне, поднимает вверх указательный палец и произносит:

– Большой человек.

Возле машины благословил меня, сел на переднее сиденье рядом с шофером и уехал. И всё, и больше ни слова. А я остался. Стоял и размышлял над его фразой, почему он так сказал? И думаю, а ведь владыка прав. Завод дает работу тысячам горожан, а с членами семей, так это уже десятки тысяч. Все наши детские сады, школы, больницы, дома культуры – решительно всё поддерживается всё тем же заводом. Директор завода и есть самый большой человек в нашем городе, и не только в городе, но и во всем районе».

Кстати, много лет спустя, вспоминая рассказ отца благочинного, специально полез в интернет и разыскал парадную фотографию этого директора. В самом деле, человек он заслуженный. Весь пиджак в орденах и лауреатских значках. А церковный орден, который ему лично привозил в кабинет наш владыка, он прикрутил возле самого сердца. Тот факт, что возле сердца, меня почему-то порадовал.

Лично меня владыка наградами не баловал. Один-единственный раз, когда уже никак невозможно было без этого обойтись, он вручил мне церковную медаль. Медаль как медаль, на маленькой прямоугольной планочке. У меня тут же возникла ассоциация: медалями на похожих планках награждали солдат в первые годы войны с немецко-фашистскими захватчиками. И цена этих наград была очень высока. В начале войны, чтобы получить медаль «За отвагу» или «За боевые заслуги», нужно было по-настоящему отличиться. Наши тогда отступали, не до наград было. В конце войны за те же заслуги вполне можно было получить и орден. Потом на фотографиях тех, кто дошел до Победы, рядом с другими наградами медали на маленьких планочках, явно выбиваясь, нарушали общую гармонию. Куда ее ни приколи, везде она не на месте.

Награды свои я надевал лишь только однажды. Никогда не ношу, но и потерять боюсь. Особенно эту первую, на маленькой прямоугольной планочке. Потому что много всего хорошего связано у меня с тем временем.

Владыку все знали как большого молитвенника. Молился он постоянно и очень любил это делать вместе со всеми. Однажды мне в руки попало месячное расписание архиерейских богослужений. Я посчитал количество его поездок на приходы и в монастыри. Всего насчитал двадцать пять служб. Помню, как молодые иподиаконы жаловались на усталость от постоянных разъездов по приходам, а пожилому епископу это было в радость.

Знаю, скорбел владыка, что никто из нас не обращался к нему по вопросам духовного окормления. Он нам так и говорил: «Что же вы не придете ко мне, не спросите меня о молитве, не поговорите о духовном делании?» Поэтому владыка действовал по-другому, каждый месяц собирая нас на пастырские собрания. Он постоянно нас чему-то учил. Чувство ответственности за тех, кого он рукополагал, не оставляло его.

Владыка всегда помнил, что он монах и как монах должен исполнять соответствующее молитвенное правило. Один знакомый священник рассказывал, как однажды пришлось ему остаться ночевать в доме у святителя.

«Рано утром нам уже нужно было выезжать на приход. Я ушел в отведенную для меня комнату и лег спать. А в два часа ночи проснулся от непонятного шума, доносившегося из соседней комнаты. Межкомнатные стенки в доме оказались слишком тонкими. Прислушался и понял, что это владыка читает полунощницу. В пять утра мы уже были в дороге. Автомобиль тронулся, и он сразу уснул. Досыпать ему приходилось в автомобиле.

Еще он никому не отказывал в просьбе помолиться о ком-то или о чем-нибудь. Даже в последние дни его земной жизни, когда, казалось бы, человеку уже ни до чего, ему звонили в больничную палату, просили, и он продолжал молиться.

Умереть он хотел у себя в келье, но, когда ему стали настоятельно советовать: владыка, вам нужно обязательно лечь в больницу, – уступил: „Лекарства мне уже не помогут, но по послушанию поеду в больницу“.

Позже один человек рассказывал, как связался с владыкой митрополитом в один из последних его дней жизни, когда тот уже лежал в Алексеевской больнице, и попросил молитв о больной девушке. И как владыка ему ответил: „Да, конечно же, помолюсь“. И добавил: „Кто бы сейчас помолился обо мне“».

Трудно жить рядом со святыми. А каково это – находиться у них в подчинении? Я не любил его, а он не любил меня, но когда сообщили, что владыка умер, я неожиданно для себя заплакал.

Гроб с останками святителя привезли во Владимирский Успенский собор, и каждый, кто хотел, мог приехать и попрощаться. Священники приезжали поодиночке и целыми группами, с матушками и детьми. В храме весь день служились панихиды. Многие, уже простившись, медлили с отъездом, оставаясь стоять рядом с гробом и молиться.

Я подошел к гробу и вновь опустился на колени. Так я вставал перед владыкой во время рукоположения, вставал однажды в Прощеное воскресенье. В этот раз, прижавшись головой ко гробу, я уже намеревался сказать усопшему последнее «прости», как вдруг совершенно четко услышал:

– Ты думаешь, я умер? Имей в виду, я живой!

Прощаться со святыми дело необыкновенное. С ними всё наоборот. Идешь ко гробу – в горле комок, отходишь – и сердце радуется. Там же в храме я отчетливо понял еще одну вещь. Если раньше при жизни возможность у владыки окормлять нас и следить за нами была весьма ограничена, то теперь его возможности стали поистине безграничными. И если во время земной жизни он делал всё от него зависящее, чтобы мы были достойны призвания, то сейчас он тем паче от нас не отступится.

Вместе с матушкой и детьми мы прошли в Георгиевский придел, где находится погребение нашего ав-вы. Подходим к мраморному надгробью. Я показываю внучкам на могилу владыки:

– Вот, девочки. Здесь покоится прах человека святой жизни, нашего с вами современника. Для сотен священников и монахов он был и продолжает оставаться духовным наставником и отцом. Через него мы получили благодать священства и этой благодатью теперь делимся с теми, кто ищет Бога.

Станете взрослыми, будете в этих местах, не забывайте приходить сюда и молиться перед этой могилой. Без трудностей в жизни не обойтись. Здесь и будете решать ваши проблемы. И о нас с бабушкой будете здесь молиться, потому что все мы теперь завязаны на это место. И этот памятник – памятник не только владыке, но и всем нам, его духовным чадам.

Не знаю, поняли они меня? Может, в десять лет еще трудно мыслить в таких категориях? Но говорить всё равно надо, потому что через нас и они завязываются на владыку Евлогия. Теперь и они ему не чужие.

На днях просматривал новости и узнал, что контрольный пакет акций знаменитого завода, которым руководит тот самый директор, перекупили более удачливые конкуренты. Стало тревожно: что теперь будет с этим заводом и со всем его многотысячным рабочим коллективом? Потому как конкурентов просто так не скупают.

Кому-то мечтается о лете, кто-то любит зиму, а еще добавим весну и раннюю осень. Я тоже люблю: люблю любое время года, когда к нам с матушкой приезжают наши внучки. Прошлый 2020 год был трудным во всех отношениях, зато никогда еще наши девчонки не проводили столько времени здесь у нас в нашей деревне.

Где-то в июне месяце, для моих хроник ссылка на время дело принципиальное, мы с внучками отправились гулять на спортивный стадион. Пока наша старшая Алиса крутила педали велосипеда, наматывая круги по беговым дорожкам, младшая Полинка упорно лезла по канату. Взобравшись на перекладину, не страшась высоты, она тут же на руках прошла дистанцию по многочисленным металлическим конструкциям с неизвестными мне названиями. Наконец, преодолев полосу препятствий, ребенок оказался на брусьях и повис на них вниз головой.

– Какая у вас ловкая девочка, – раздается позади меня женский голос.

Поворачиваюсь. Передо мной пожилая женщина, прогуливается здесь же вместе со своей внучкой. Та, как и моя Полинка, пытается забраться вверх по канату.

– Знаете, мне даже страшно смотреть на то, что вытворяет ваш ребенок.

Я признаюсь:

– Поверьте, мне тоже страшно. Но что делать, если растет такая вот обезьянка. Только и остается, что за сердце хвататься. Ладно спортивные площадки, деревья – это тоже всё наше. И чем они выше, тем предпочтительнее.

Мы разговорились. Разумеется, разговор плавно, но уверенно перешел на злободневную для всех нас тему. Уже тогда, общаясь с людьми, я ненавязчиво подводил собеседников к мысли, что при таких-то грозных обстоятельствах нужно подумать о том, чтобы примириться с Господом. Пока здоров, иди в церковь, покайся и прими Святое Причастие. Заболеешь, священник к тебе уже не придет. В те дни болезнь еще только набирала обороты, большую часть своих жертв она получит в конце года, но факт, что это болезнь тяжелая и опасная, никто не отрицал. Всякий раз слушающие меня благодарили, но в церковь не спешили. Не знаю, может, с этой целью они посещали еще какие-то храмы.

Постепенно к нашему разговору присоединялись и другие выгуливавшие внуков дедушки и бабушки. У многих в руках палки для шведской ходьбы. Среди них я и увидел одного моего старого знакомого – Александра Сергеевича. Помню, когда мы с ним еще только познакомились, он, протянув руку, представился: «Александр Сергеевич». И, словно извиняясь, с улыбкой добавил: «Но не Пушкин. Пожалуйста, не путайте». А я подумал: «Надо же было родителям дать своему сыну такое имя». Представляю, как его папа, Сергей, семьдесят лет тому назад обдумывал, как бы ему назвать своего новорожденного сыночка. А назову-ка я его Александром, в честь великого нашего поэта, решил папа. Согласен, имя звучное. Но как его сыну жить с таким именем, папа не подумал. Звучные имена обязывают их обладателей тянуться вслед за теми великими, которые когда-то их и прославили. И если не соответствовать оригиналу, что вполне естественно, может наступить разочарование и зародиться мысль о собственной никчемности. Тезка поэта жил и пил горькую, может, потому и пил. Всю жизнь пил, до тех пор, пока не появился на свет его внук, которого тоже, особо не заморачиваясь, решили назвать Александром. «Вот как родился мой Сашка, так я свет увидел и понял, зачем мне теперь жить на этой земле. Без внука не понимал, а с ним понял. Он родился, с тех пор я внутрь уже ни грамма, как отрезало».

В самом деле, вспоминаю Александра Сергеевича: где и когда бы я его ни встретил, маленький Саша, точно хвостик, обязательно был рядом с дедом. И на рыбалку вместе, и на велосипедах. Как малыша окрестили, так дед непременно каждое воскресенье сначала приносил, затем стал приводить внука на причастие. Мальчик, удивляясь совпадению имен у всех нас троих, чрезвычайно радовался этому факту. Время прошло, мальчик вырос и перестал здороваться с батюшкой. Но это я так, к слову. Станет старше, собственные внуки появятся, и снова начнет узнавать.

Александр Сергеевич, как это нередко случается с людьми, ранее злоупотреблявшими алкоголем, завязав с дурным пристрастием, превратился в фанатичного сторонника здорового образа жизни. С тех пор, выписывая соответствующую литературу, тезка поэта изучил множество рекомендаций и перешел на исключительно полезные продукты питания. В его рацион вошли пророщенные зерна злаковых культур, овсяные отруби, это только то, что я знаю. К отрубям присоединился регулярный прием витаминов, как по отдельности, так и комплексно. Не забывал он и об очистительных клизмах, и об оздоровительном голодании.

Намереваясь продлить век своей жизни до бесконечности, Александр Сергеевич освоил зимние виды спорта. Летом он совершал велосипедные прогулки, сочетая их с оздоровительной скандинавской ходьбой. Но самым любимым его занятием стало посещение бассейна. И вдруг такая незадача: бассейны в связи с эпидемией коронавируса закрылись. Зато по этой причине у ветерана в сетке расписания его занятий образовалось свободное время. Вот он и решил, взяв вынужденный тайм-аут, пройти детальную диспансеризацию и проверить собственный организм.

Получив направление на прохождение медицинского осмотра, мой знакомый последовательно обследовался у каждого узкого специалиста, радуясь тому, что никто из врачей не напугал его неожиданным диагнозом. Здоров – таково было их единогласное заключение. Но Александр Сергеевич не тот человек, который мог бы удовлетвориться одним лишь поверхностным осмотром. Проверяться, так проверяться, сказал себе наш герой и решил глотать резиновую кишку с целью проверить состояние стенок желудка. И вновь ни единого замечания. Казалось бы, человек, живи да радуйся. Но нет. А заглянем-ка в себя с другой стороны, решил Александр Сергеевич, и отправился на ректальную диагностику.

Здесь-то врач-хирург и обнаружил у него наличие двух полипов в толстом отделе кишечника, размером соответственно три и два сантиметра. «Будем удалять? – спросил хирург. – Или так оставим?»

«Давайте удалять», – решил Александр Сергеевич.

И в тот же день, не откладывая дела в долгий ящик, доктор удалил самый большой трехсантиметровый полип. Тот, что поменьше, врач предложил убрать спустя год-другой. Но пациент не согласился и настоял, чтобы делали сейчас же.

В день после удаления второго полипа Александр Сергеевич вернулся домой и прилег отдохнуть. Вечером он почувствовал недомогание и сильную боль в области живота. Надеялся, что пройдет, но боль усилилась и поднялась температура. Вызвали карету скорой помощи и отвезли его в больницу.

Хирург, проводивший удаление полипов, удивляясь своей неловкости, обнаружил, что во время операции нарушил целостность кишечника, и у вчера еще здорового человека случился перитонит.

– Короче, – задрал тенниску Александр Сергеевич, показывая мне свой исполосованный шрамами живот, – еле спасли. Несколько дней я провалялся в реанимации, потом меня перевели в палату для выздоравливающих.

Однажды утром мы услышали, как в коридоре о чем-то возбужденно говорят между собой наши врачи и медсестры. Оказалось, что среди обслуживающего медперсонала появились первые случаи заражения ковидом. На следующий день заболели практически все наши медики. Вместе с ними заболели и мы, их пациенты. Лечить нас уже было некому. Меня с температурой под сорок отвезли домой и оставили выздоравливать.

Две недели я реально находился между жизнью и смертью. Все эти две недели жена от меня не отходила ни на шаг. Понимала, что сама рискует заболеть, и тем не менее.

В свое время я много и часто выпивал, но никогда не курил. Может, это меня и спасло. Несмотря на тяжелейшую полостную операцию, заболев ковидом, я все-таки выкарабкался и не погиб. Поразительно, но никто из членов моей семьи из-за меня не пострадал. Зятья возили меня в районный центр на компьютерную томографию, дочери – те постоянно помогали матери – из них вообще никто не заболел. У супруги нашли подтверждение заражения, но перенесла она его бессимптомно. Знаешь, батюшка, только теперь я по-настоящему оценил, какие люди меня окружают и какое это счастье – иметь семью, настоящую любящую семью.

Ну а теперь я зализываю раны. Видишь, во что после всего этого превратился, потеряв почти двадцать килограммов веса. И вот о чем теперь всё больше и больше задумываюсь. Ведь если Боженька оставил меня жить дальше, то значит, чего-то они там, – он показал вверх пальцем, – от меня еще ждут. Что-то я такое должен сделать. А что? Вот об этом я сегодня и размышляю.

Потом он подозвал своего уже взрослого внука и, опираясь на его руку, медленно, но уверенно зашагал по беговой дорожке, всё дальше и дальше удаляясь прочь от священника.

Это был мой первый разговор с человеком, тяжело переболевшим неизвестной нам прежде болезнью.

Конец мая – начало июня, мы в нашей больничной часовне в честь святителя Луки Крымского служили молебен о болящих. Это было время повальных карантинов, когда, прежде чем куда-то поехать, необходимо было получать соответствующее разрешение, в противном случае человек подпадал под штрафные санкции. Каждая губерния устанавливала собственные ограничения, страна поделилась на множество разрозненных территорий. Мы с опаской выезжали за пределы своего района, а о том, чтобы уехать в другие области, никто и не помышлял. Конкретно в нашем районе была объявлена чрезвычайная ситуация. На железнодорожных станциях перестали останавливаться электрички, а весь автомобильный транспорт по федеральной трассе двигался исключительно транзитом. Все въезды и выезды из нашего поселка были перегорожены железобетонными конструкциями, а единственную свободную дорогу днем и ночью стерегли вооруженные росгвардейцы совместно с представителями местной администрации.

После молебна ко мне подошла женщина. На вид я бы ей дал лет сорок или сорок пять. За скрывающей лицо медицинской маской трудно угадать подлинный возраст человека. Подошла и рассказывает:

– Я переболела ковидом, слава Богу, в легкой форме, но после выздоровления чувствовала себя очень слабой. Я еще только-только голову от подушки оторвала, и в это время приходит известие, что умерла моя мама. Жила она одна в Рязанской области, от нас путь неблизкий. Планировала этим летом поехать к ней погостить, и вот такая беда. Как быть, что делать? Мало того, что сил практически нет, так еще и по дорогам кордоны с автоматчиками. Как поехать к маме на похороны? Знакомые шофера отказываются. Это и понятно, рисковать никто не хочет.

В отчаянии я заплакала. Сижу реву и слышу звонок. Смотрю на определитель – «мама». Ее номер со стационарного телефона. Трубку поднимаю – в ответ молчание. Тогда я сама перезвонила на мамин номер. Гудки проходят, но трубку никто не поднимает. Снова начинаю плакать, и вновь звонит телефон. «Мама». Опять я поднимаю трубку – тишина.

Я уже перестаю плакать, понимая, что это моя мама меня так утешает. Просто каким-то непонятным для меня образом она подает мне весточку: «Дочка, не плачь, я рядом».

После этих двух звонков все дни, пока маму не похоронили, я общалась с родственниками, была в курсе всех их дел, и еще я о ней молилась. Поминали ее здесь дома своей семьей. Понятно, никто из нас никуда не поехал.

С тех пор прошла, наверное, неделя. Я всё еще на больничном, дома одна. Мне на телефон прислали фотографии с маминых похорон, ее могилку. Вглядываюсь в лица родственников, которых давно уже не видела, и чувствую, как я по ним по всем соскучилась. И снова охватила меня тоска по маме и по родным. Когда всё оно доступно и можешь поехать куда тебе хочется, то это одно состояние, а когда вынужденно сидишь, словно в тюрьме, на одном месте – это уже совсем другое. Не сдержалась я, жалея себя, упала лицом в подушку и снова зарыдала.

Батюшка, поверите, минуты не прошло. Звонок на мой телефон. Я беру его одновременно с надеждой и со страхом. «Мама». Поднимаю трубку – в ней ожидаемое молчание. И тогда я кричу своей маме всё, что хотела сказать ей, собираясь приехать к ней домой летом. Рассказываю ей о внуках и о том, что переболела новой болезнью. Тороплюсь, захлебываясь словами. Боюсь, что не успею сказать главного, как все мы ее любили и продолжаем любить, и, не договорив, услышать в трубке короткие гудки. А нет никаких гудков, ни длинных, ни коротких. Тишина. Я вспомнила, как мама умела слушать и молча смотреть на тебя широко открытыми глазами. Представила себе ее глаза, успокоилась и говорила, говорила, говорила… Сказала ей всё, что хотела. Больше я по маме не плачу.

Этого грузина таксиста я знаю уже давно. Иногда он заходил к нам в храм и ставил свечи. Перед тем как зажечь свечу возле какого-нибудь образа, интересовался, кто этот святой и за какую сферу человеческой деятельности он «отвечает». Про святителя Николая ему не нужно было рассказывать. Он знал, что святой Николай охраняет таксистов, и с удовольствием ставил свечу на подсвечник напротив иконы святителя.

Седой, круглолицый, небольшого роста, как многие профессиональные шоферы, избыточно полный, встречаясь со священником, он застенчиво улыбался, обозначал поклон головой и проезжал мимо.

Специально в храм благодарить Бога таксист пришел в самом начале августа. В руках он держал небольшой латунный восьмиконечный крест. Такие отливки были очень популярны в наших местах в конце девятнадцатого века.

– Вот, – он протянул мне крест, – это вам в церковь. Пришел сказать Богу спасибо. Я очень тяжело переболел ковидом, отец. Не знаю, как и выжил. Он мне такое сделал, такое сделал! Это просто чудо! Дайте мне самую большую свечку. Хочу сказать Ему спасибо.

Таксист отправился ставить свечу, а мне в этот момент позвонили. Пока разговаривал по телефону, грузин уже ушел, а я пожалел, что не успел расспросить подробнее о его болезни и чудесном исцелении.

Середина декабря. День рождения нашей младшей внучки Полинки. Бабушка собиралась ехать в Москву поздравлять внучку, но приболела. Потому подарки было решено отправить вместе с дедушкой, то есть со мной. Я заказал такси до железнодорожной станции и очень обрадовался, увидев за рулем моего знакомого грузина.

– Как хорошо, – сказал я ему, – у нас с тобой есть двадцать минут для того, чтобы ты рассказал мне, что с тобой стряслось и почему ты пришел в церковь благодарить Бога.

– Я очень тяжело заболел в начале июля месяца. Дней за десять до этого у меня умерла собачка. Маленькая собачка, шпиц. Я ее очень любил, эту собачку, словно это был мой ребенок. Я так переживал в эти дни, что почти ничего не ел. Вернулся домой после ночной смены. Перед тем как пойти отдыхать, выпил пару рюмочек коньяку и вдруг почувствовал, как внутри меня в груди что-то разорвалось, прямо треснуло. Я так явственно почувствовал, что даже начал себя ощупывать, вдруг у меня где-то на груди появились трещины. Разделся, подошел к зеркалу посмотрел на себя. Дырок никаких не нашел, успокоился и пошел отдыхать.

Проснулся я днем в три часа и почувствовал, что у меня поднялась температура. Померил – за тридцать восемь. Вызвал скорую помощь. Те приехали и сделали мне жаропонижающий укол. Фельдшер сказал: «Завтра посмотрим, если температура не спадет, вызывай нас по новой».

Утром температура не только не упала, а наоборот, даже поднялась выше тридцати девяти. Раскалывалась голова, и я почувствовал, что задыхаюсь.

Когда меня привезли в больницу, принимающий врач измерил сатурацию и сказал: «Семьдесят семь. Очень мало. Принять мы его примем, но выживет он или нет, этого я сказать не могу. Надежды очень мало».

Меня отправили прямиком в реанимацию. В реанимации пролежал только одни сутки и на следующий день я умер. А о том, что умер, я понял, когда увидел себя летящим внутри длинного тоннеля, в конце которого ярко сиял свет. Кто-то огненный, я, правда, не мог видеть, кто это, летел сзади и держал меня в своих руках. Наконец мы преодолели туннель и вылетели на простор. Я смотрел сверху вниз и видел города с улицами и дорогами. Смотреть на всё это было интересно и одновременно страшно. Я улетал всё дальше и дальше от земли и не испытывал по этому поводу никакого сожаления.

Вдруг мой полет резко прервался. Такое впечатление, словно у нас по дороге невесть откуда появился здоровенный чемодан с открытой крышкой. Створки чемодана неожиданно схлопнулись, и я, точно муха, оказался в темноте между двух гигантских ладоней. В тот же момент я увидел себя стоящим на земле. В нашем поселке, а конкретно – напротив металлических ворот, за которыми начиналось предприятие моего лучшего друга, тоже грузина. Ты его знаешь.

Я стал думать, как же мне пройти к моему лучшему другу, если эти ворота так крепко заперты? И только я об этом подумал, как тут же мои ноги оторвались от земли, и я стал плавно подниматься вверх. Очень легко, будто пушинка, я перелетел над воротами. Я понимал, что могу спуститься на землю и дальше идти ногами, но лететь мне нравилось больше. И я полетел невысоко, метра два над асфальтом.

Долетел до здания, в котором находится рабочий кабинет моего друга. В нерешительности завис возле входной двери, а потом всё так же, не опускаясь вниз, спокойно и без всяких сложностей пролетел сквозь стену. Еще пара мгновений – и вот я уже в кабинете моего товарища. Он сидит у себя за столом и что-то записывает в свой ежедневник. Его лицо озабочено. Он ломает голову, как его предприятию вылезти из долгов, скопившихся от вынужденной остановки производства, и где найти деньги на зарплату рабочим.

Я вишу в его кабинете под самым потолком и наблюдаю за ним сверху. И словно слышу, о чем он думает. Хочется сказать ему: «Генацвале, не переживай ты так. Жизнь дается не для того, чтобы о чем-то переживать. Радуйся, что у тебя есть твой дом и твои друзья. Пей виноградное вино, кушай сулугуни, гуляй по зеленой траве, нюхай цветы. Брат, посмотри на меня. Подними свою голову, я здесь рядом с тобой, вишу конкретно над твоим столом. Слушай, извини, даже неудобно».

Мне захотелось спуститься немного ниже, чтобы рассмотреть, что он там так сосредоточенно пишет у себя в ежедневнике. И разглядел две цифры, «два» и «три» – двадцать три. Он написал их крупнее, чем все остальные. Кстати, потом, после моего выздоровления, я приду к нему в кабинет и стану рассказывать, где я у него здесь висел под потолком, а он мне не поверит. Тогда я назову день, в который я умер и моя душа бродила здесь по его предприятию, и скажу, чтобы он открыл страницу своего ежедневника. Я скажу ему, что среди его записей в тот день две цифры самые большие, это цифры «два» и «три». Он увидит, что всё так и есть, и будет растроган, потому что я пришел к нему первому как к своему самому лучшему другу.

Остальное я не успел рассмотреть, зато услышал какой-то незнакомый мне голос: «Внимание! Начинаем обратный отсчет: десять, девять, восемь… один, ноль. Разряд!»

И снова я лечу с огромной скоростью и оказываюсь в большой больничной палате. Вижу над собой склоненную голову в скафандре. Там, где рот и нос, у этого человека респиратор, а само лицо полностью прикрыто пластиковым щитком. Щиток прозрачный, и я хорошо вижу его глаза. Они наполнены радостью.

«Поздравляем с возвращением с того света».

Потом этот человек взял клейкую бумажку, что-то на ней написал и приклеил сверху над моей кроватью. Я посмотрел: это было число сто сорок пять. Я лежал и думал. Интересно, что означает это сто сорок пять? Потом догадался: это между собой они для удобства будут называть меня «сто сорок пять». У меня трудное для русского уха имя, и это логично. Но потом я все-таки поинтересовался, что значит эта цифра. Он ответил: «Ты сто сорок пятый, кого за четыре месяца работы нашего отделения нам удалось реанимировать и вернуть к жизни. Каждый раз для нас это большая удача».

С того момента я медленно пошел на поправку. Из месяца, проведенного мною в «красной зоне», три недели я пролежал в реанимации. За всё это время я ни разу не видел лиц тех, кто нас лечил, за нами ухаживал, кормил и поил. Знаю, что всего их было десять человек. Во всех сменах. Свои имена они писали на своих костюмах.

Ты не представляешь, батюшка, как эти люди к нам относились. С каким вниманием. В это ковидное отделение нас свозили со всего района, привозили даже из области. Посещать нас не разрешалось. Можно было только передать продукты. Но для этого всё равно нужно было ехать к нам в больницу. А приезжали далеко не ко всем. Если нет своей машины, то добираться надо автобусом или электричкой. Во время эпидемии ездить общественным транспортом нежелательно. Поэтому мы просили к нам не приезжать. Нас хорошо кормили, но, когда болеешь, хочется еще что-нибудь вкусненького. Так вот, наши медики на свои деньги покупали для нас фрукты.

В эту минуту я увидел, как рассказчик вытер появившиеся на глазах слезы.

– Они с нами обращались, как с собственными детьми. В самом деле, в реанимации ты превращаешься в ребенка, такого же маленького, голого и беззащитного. Я за всю свою жизнь не испытал столько любви, сколько дали эти незнакомые мне люди, лиц которых я так и не увидел. А кто я им? Кто?! Никто! Вообще никто.

Он снова прослезился.

– Я после болезни стал часто плакать. Надеюсь, это пройдет. Знаешь, мне очень хочется, чтобы все мы, люди, жили хорошо и относились друг к другу как братья. Это они там, в больнице, меня этому научили. Просто одними своими делами. Бог вернул меня к жизни. Я понимаю, что-то Он от меня теперь ждет. Я думаю – добрых дел.

Мы уже почти подъехали к железнодорожной станции, и он меня спросил:

– Куда ты батюшка, едешь?

– В Москву, внучке подарок везу. Завтра у нее день рождения, девять лет.

Нужно было видеть, как изменилось лицо таксиста. Оно прямо-таки засияло от нахлынувших на него чувств.

– Как хорошо! Слушай, я тебе завидую, у меня еще нет внуков. И дай ей Бог всего только самого лучшего в этой жизни. Пусть она никогда не узнает, что такое горе и болезни, и будет счастлива! И пусть все дети будут счастливы.

Таксист уехал, я провожал его машину взглядом и думал о том, какой хороший человек вез меня сегодня на железнодорожную станцию. И о том, как много он пережил за этот год. Чего только не испытал: и боль, и страх, и даже клиническую смерть. Он многое пережил, зато научился быть благодарным и еще научился любить.

И всё же, неужели для того, чтобы прийти к такому простому и понятному выводу, что все мы, живущие в одной семье, городе, стране, – ближние, братья и сестры. Что те, кто вокруг тебя, – это тоже люди с их болью, страхом и надеждой, что кто-то в трудный момент их тоже пожалеет. Вот ради всего этого тебе самому нужно заболеть, мучиться и даже умереть? А может, действительно, без этого ничего и не выйдет. И потому, прежде чем воскреснуть, нужно обязательно умереть.

Жили-были дед и баба. Так и тянет продолжить: «И была у них Курочка Ряба». Была! И не одна, а с десяток кур-несушек во главе с красавцем петухом. Нужно добавить, жили они в многоквартирном доме, а кур держали на даче, благо, что находилась та дача недалеко от их дома. И была у них внучка. Почему была? Есть внучка. Хорошая девчонка. Живет отдельно от старшего поколения вдвоем с выпивающей мамой. Учится, работает, иногда бывает в храме. Жалеет маму и не забывает стариков. А Жучка, Жучка имеется? А как же, куда при собственном хозяйстве и без Жучки? Только участок земли в шесть соток с летним домиком, банькой, курятником и теплицами охранял не какой-нибудь там безродный Шарик, а красавец Дик, кобель овчарки восточноевропейской породы.

Много лет прожили вместе дед с бабкой. Детей успели похоронить. Жили долго, но не счастливо, и между собой не ладили. Одна только внучка их и связывала. Под конец жизни совсем старики разругались. А как получилось. Решил дед, что будет он яйца, что несла «курочка ряба» и остальные куры-несушки, собирать и москвичам-дачникам на рынке продавать. А бабка сама любила каждое утро на завтрак по паре яиц съедать. Вот и нашла у них коса на камень. Сперва они просто между собой ругались, а потом дед, совершив рейдерский захват, высоченным забором обнес хозяйство вместе с курами и собакой, а ключ от калитки, повесив себе на шею, носил вместо крестика. И бабке с тех пор выделял на день не больше одного яйца. Сказать, что дед будто бы дискриминировал супругу, будет неверно. Поскольку сам он тоже позволял себе съедать только одно яйцо. Остальное уходило на продажу.

Бабушка ходила в храм на службы, молилась о живых и поминала усопших, дед тем временем занимался хозяйством и всё прикидывал, как перестроить курятник и расширить производственную базу. Старик был по натуре человеком скаредным, но не злым, потому старушка терпела своего «бизнесмена» и прощала его причуды.

Так и продолжали бы жить два некогда близких человека, в старости ставших друг другу чужими, если бы не посетила наши места неведомая прежде коронавирусная инфекция. Бабушка заболела первой. Оно и неудивительно. Много лет она боролась за жизнь своих непутевых детей. Молилась о них, лечила, нянькой выхаживала в больницах. Износилось материнское сердце.

Не знаю, кто вызвал скорую помощь к тяжело заболевшей старушке. Не знаю, почему она вообще к ней приехала, поскольку заболела бабка в самый неподходящий момент – разгар первой инфекционной волны. Врачи, те сами лежали вповалку, из уцелевших сотрудников скорой помощи сформировали единственный способный осуществлять выезды экипаж, они ее и госпитализировали. Привезли в районную больницу, приспособленную под лечение ковидных больных. Принимающий врач показал старушке рукой на лестницу и велел своим ходом взбираться на второй этаж. Единственно, на что она еще была способна, так это встать на коленки и, цепляясь руками за поручни, карабкаться вверх по ступенькам. Что она и сделала. Тогда сильный молодой парень, фельдшер скорой помощи, взял бабку, точно ребенка, на руки и занес ее на второй этаж. Он каждый день и не один раз в течение дня привозил в этот центр больных людей. Это была его ежедневная рутинная работа. Помогать больному после того, как сдал его на попечение врачей ковидного центра, не входило в его обязанности, но он взял и занес. А она даже не помнит его лица, потому что вместо лица видела лишь маску и очки с запотевшими стеклами.

Бабушку приняли и немедля отправили в реанимацию. Ее первое впечатление от больницы – как стало легко дышать, когда ей на лицо надели кислородную маску. Дней десять спустя бабушка ощущала себя уже настолько уверенно, что принялась намекать: пора бы ей отправляться домой, – но болезнь вновь дала о себе знать. Снова она лежала в палате интенсивной терапии, испытывая чувство жгучей вины перед врачами. Ведь как радовались они ее стабильным показателям и хорошему самочувствию, и вот, подвела. Теперь весь их труд насмарку.

Здесь же в реанимации рядом с ней лежала женщина, за жизнь которой врачи реально бились уже второй месяц. Всё это время она была подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Наша бабушка с удивлением смотрела на то, с каким ликованием встречали медики известие о том, что такая тяжелая пациентка наконец начала самостоятельно принимать пищу. Дети той женщины варили для мамы легкие супчики. С помощью блендера превращали содержимое в кашицу и в таком виде передавали в палату. Для того чтобы по ошибке не накормить больную уже просроченной едой, на каждой баночке указывалась дата приготовления. Однажды больная, разглядев дату на этикетке, поняла, что находится в палате уже больше месяца. «Козы! Мои козы! У меня две козы в запуске, козлята вот-вот должны появиться, а я здесь в больнице прохлаждаюсь! Доктор, отпустите меня, – умоляла та женщина, – я вам любые деньги заплачу, только отпустите! Вы даже не представляете, что это за козы, им же цены нет!» Пришлось делать успокоительный укол и убеждать человека, что с его козами всё в порядке. Мол, дети бывают в больнице фактически каждый день, передают банки с едой и докладывают и о козах, и о кроликах, и даже об утках. На первый раз вроде как уговорили.

А вот «курочке рябе» не повезло. Померла курочка, как и все остальные куры, что жили в курятнике на участке, захваченном предприимчивым дедушкой. Все десять и погибли во главе с красавцем петухом. Хорошо еще, Дик выжил. А как всё получилось. Две недели спустя после того, как заболела бабка, свалился и дед. Привезли его в центр по звонку соседей по даче. Собака выла, явно голодная. Решили проверить. Кинули овчарке через забор еды, та накинулась на нее с жадностью. Соседи прикинули, когда последний раз видели деда, обеспокоились и подняли тревогу. Вызвали внучку, у той оказался ключ от квартиры, где жили дед с бабкой. Короче, повезло старику, успели спасти. А куры, оставшись без еды, расклевали друг дружку. Деда, как был с ключом на шее, так с ключом в больницу и отвезли. Внучке запасного ключа от хитрого замка на калитке найти не удалось, потому, чтобы кормить Дика, она приспособила лестницу и всякий раз лазила к собаке через забор.

О том, что деда тоже привезли в больницу лечиться, бабка узнала совершенно случайно. А как узнала, пошла на него глядеть. Увидев его изможденное небритое лицо, всплакнула от жалости и принялась за дедом ухаживать. А как по-другому, хоть и вредный, а всё ж таки свой. Столько лет вместе прожили, кто его еще пожалеет. Всё время, пока старик находился в тяжелом состоянии, бабка за ним ходила. Так совместными усилиями медиков и самоотверженной старушки удалось поставить дедушку на ноги.

Узнали дед с бабкой о печальной участи «курочки рябы». Расстроились, конечно, даже поплакали. Дед было захандрил, но тот факт, что Дик выжил и что внучка всё это время продолжает кормить собаку, его порадовал, и он перестал хандрить. С бабкой они помирились, хотя никогда официально не ссорились. Но всё равно помирились. И дед сказал: «Как-то живем мы с тобой не по-родственному. Это неправильно.

Больше такого не будет. Вернемся домой, снова купим себе курочек. Обещаю: с того дня, как куры начнут нестись, уже не по одному, а как ты любишь, – по два яйца на день буду тебе выделять». Сказал, и сам умилился такой своей доброте.

Вспоминала бабка еще одну свою соседку по палате. Большая женщина, сильная и абсолютно неверующая. Складывалось такое впечатление, будто эту женщину обидели все православные священники. Причем обидели все и одновременно. О церкви и о Боге человек даже слышать не мог. Как увидит, что бабка начала молиться, так немедленно поднимает соседку на смех: «Дался тебе этот Бог! Вот что ты всё время молишься? Я сразу тебе скажу: Бога нет! А ты говоришь, что Он есть. И какая между нами разница? Я заболела и две недели валяюсь в больнице на койке, и ты здесь же со мною рядом те же четырнадцать дней, хоть и верующая. Если бы Он был, этот твой Бог, то я бы здесь лежала, а ты бы – блаженствовала у себя на даче».

Эту женщину раздражало всё – и иконки, что стояли на прикроватной тумбочке у бабки и у других больных, их пожелания друг другу – «помоги тебе Господь»! А как от нее доставалось священникам, как она их ругала, как обличала! По словам ее выходило, что нет на земле человека хуже, чем распроклятый поп, лентяй и кровопийца. Она, соседка эта, женщина сильная и непреклонная, а бабка маленькая и слабая. Голос у бабки тихий и дрожащий, а у той не голос – труба. Потому даже молилась старушка тайком от грозной соседки.

«Однажды, – рассказывала бабка, – лежу, как обычно, молюсь, накрывшись с головой одеялом. Боюсь насмешек соседки. И вдруг слышу ее возмущенный рев: „Да что же это такое! Даже сюда они пролезли, негодяи. На, любуйся на своих попов, чтоб все они сквозь землю провалились!“ И швыряет в меня толстой газетой-еженедельником. Читаю название: „Моя семья“. Открываю наугад и вижу рядом с напечатанным в газете рассказом фотографию нашего отца настоятеля. От неожиданности я даже расплакалась. Прижала к груди газету: „Батюшка, родненький! Какое счастье тебя увидеть, здесь, лежа в ковидном отделении“».

Сперва выписался из больницы дедушка, потом и бабушка приехала. Еще совсем-совсем слабенькая, пришла в храм на причастие. Причастилась, после отпуста подходит взять благословение и в этот момент получает из рук священника богослужебную просфору, Богородичную. Умилившись, отходит в сторону от амвона и останавливается возле Голгофы, большого деревянного креста, рядом с которым стоит подсвечник, оформленный в виде прямоугольного стола. На этот подсвечник молящиеся ставят свечи об упокоении усопших.

Когда бабушка еще лежала в больнице, в соседнюю с ними палату привезли молодого человека с обширным воспалением легких. С каждым днем его положение становилось всё хуже. И только когда оно стало уже совсем критичным, родственники побежали в церковь и тут вспомнили, что их близкий некрещеный. И что еще до болезни он изъявлял желание покреститься, но не собрался. Что делать? Поздно вечером связались с одним из священников. Тот подсказал, как можно, находясь в закрытой для посещения «красной зоне», любому православному христианину, будь то врач, медсестра или даже просто кто-нибудь из больных, самим без священника окрестить умирающего. Утром следующего дня родственники собрались идти в ковидный центр передать в палату бутылку со святой водой, но не успели. Ночью молодой человек скончался.

Бабка зажгла свечу на подсвечнике и, не зная, как ей молиться об умершем некрещеном человеке, просто вспоминала его лицо и просила Бога о милосердии.

В эту минуту в храм вместе с мамой заходит девочка, маленькая, лет четырех. Ей всё интересно, она медленно проходит вдоль иконостаса, разглядывая иконы и людей. Иконы в местном ряду и люди – все они много выше ее роста. Она маленькая, ее никто не замечает. Но она видит всех. Видит и старушку, стоящую рядом с Голгофой. Почему-то именно эта бабушка всё больше приковывает к себе внимание ребенка. Дитя подходит к старому человеку, останавливается и начинает смотреть на нее во все глаза. Бабка тоже замечает девочку, отрывается от молитвы и рассматривает ее с умилением. Их глаза встречаются, какое-то время они, не отрываясь, продолжают всматриваться друг в друга, а потом дитя вдруг опускается на колени и кладет перед бабкой земной поклон. Поднимается с колен и снова смотрит на старушку. Бабушка достает большую Богородичную просфору, только что полученную от батюшки, и отдает ее малышке. Лишь стоящий на амвоне священник становится свидетелем того, как разговаривают эти двое, без слов, одними глазами.

Храм пустеет, последние из прихожан еще подходят под благословение к священнику, на клиросе заканчивается чтение благодарственных молитв. В этот момент кто-то обращается к отцу настоятелю и он отвлекается, выпустив из поля зрения девочку и старушку.

Когда же батюшка вновь посмотрел в сторону Голгофы, рядом с ней уже никого не было.

Одним днем договорились совершить две требы. Утром решил, что зайду домой к одной знакомой старушке. Весь последний год она только и делает, что помирает. Может позвонить мне ближе к полуночи и дрожащим голосом сообщить, что всё – помирает. На этот раз точно. Просто я уже не однажды в течение этого года ходил ее соборовать и причащать. Вот и в этот раз решил ее навестить. По старикам теперь хожу редко, боятся они людей с улицы к себе запускать. Очень боятся. У нас с десяток верующих как ушли перед Пасхой в затвор, так из него и не вышли.

Как интересно устроена человеческая голова. Знает бабушка, что всё, окончилось время повального заболевания, можно на улицу сходить, свежим воздухом подышать, а не может. Делилась со мной одна такая затворница: «Я, батюшка, всё понимаю. Думаешь, не понимаю? Понимаю. Порой говорю себе: отправляюсь на улицу. Одеваюсь, выхожу на лестничную площадку. Закрываю дверь, ключ убираю в сумочку и спускаюсь вниз по лестнице. Спустилась на один пролет. Остановилась. Задумалась. Поворачиваю назад. Снова стою у двери. Достала ключ, открыла дверь и с облегчением юркнула в безопасное пространство».

Моя сестра мне рассказала, как заметила, что у нее дома в гостиной в углу появилось сначала мокрое пятно, потом пятно набухло каплями, и затем уже капли тоненькой струйкой потекли вниз по стенке. «Заливают!» – всполошилась сестра и отправилась к бабушке сверху. Стучится. Бабушка не открывает – потому как ковид, а раз такое дело, то домой к себе она никого не пустит. Пришлось звонить в ЖЭК и вызывать дежурных слесарей. Те, уже ученые, прибыли сразу с участковым, в присутствии которого долбили входную дверь, чтобы попасть в квартиру. Никакие уговоры на бабушку не действовали. И это в областном центре с зоопарком, библиотеками и парками культуры! Что тогда говорить о нас в нашей-то деревне.

Некоторые из наших, теперь уже бывших, прихожан посещают магазины, бывают на мероприятиях в поселковом доме культуры, а в храм на литургию ни ногой. Помнят, как запретили тем, кому за шестьдесят пять, бывать на службах, вот они в церкви и не появляются. В магазин ходить ограничений не было, значит, в магазине не страшно, а в храме страшно.

В течение всего Великого поста 2020 года я не посетил ни одного адреса из списка тех, где бывал прежде. За целый год на дому причащал всего лишь пять или шесть человек, не больше. Остальные, боясь заразиться, предпочитают умирать без напутствия.

А бабушка Тоня нет, у нее раз в два месяца я бываю регулярно. Вот и сейчас она меня вызывает. А я предложил ей позвать к себе еще и Марь Кирилну, эта тоже давно не причащалась. Согласились обе.

Сейчас подумал: я почти не помню, чтобы ходил навещать интеллигентных старушек. Дедушка был один, коренной ленинградец. Потрясающий человек. Остальные – сплошь бабушки из народа, и почитай, все бывшие колхозницы. О чем они мне только не рассказывали. Их глазами я просмотрел всю историю нашего отечества. И колхозы, и лесхозы, и войну, и героическое послевоенное восстановление народного хозяйства. Там всё вперемешку – и радости, и горести. Этим людям трудно давать характеристику в свете ценностей сегодняшнего дня. Эти люди вне нашего времени, им непонятны и смешны наши ценности.

Одна пожилая женщина рассказала мне трогательную историю о своей маме. С одной стороны, слушаешь – и смешно, а с другой – перед людьми с таким чувством собственного достоинства хочется снять шляпу.

На восьмидесятилетие мамы в деревню съехались все ее пятеро детей. Самый младший 1941 года рождения. Две дочери и трое сыновей. Отец без вести пропал на фронте, вот и бедовала семья, оставшись без пенсии и без кормильца. Но преодолели, все пятеро не только выжили, но и выучились, получив высшее образование.

Мать хлопочет по дому и вдруг роняет клюку. В это время во дворе ее взрослые дети готовятся накрывать стол. Решив ее поднять, наклоняется вниз и случайно наступает на рукоятку от клюки. А нужно сказать, что клюка ей досталась самодельная, потому и рукоятка у нее была не плоская, а фигуристая. Короче, клюка эта по форме больше смахивала на грабли. В тот момент, когда мать наступила на рукоятку, клюка противоположным своим концом поднялась и ударила ее прямо по лбу.

Больно, старый человек плачет. На ее плач прибегает сын и начинает утешать плачущую старушку.

– Мама, как же это тебя угораздило!? Где ж ты так ударилась?

– Да вот, на клюку наступила. А та поднялась и по лбу-то мне со всей дури и врезала.

Сын – ученый-физик. Он берет клюку, смотрит на нее, прикидывает, потом и говорит:

– Не может такого быть. Палка не той длины, чтобы с положения лежа на полу могла бы достать до твоей головы. До груди, это я еще допускаю, но чтобы до лба. Извини, мама, но ты что-то путаешь.

Мама, ожидавшая от сына простого сочувствия, поняла, что утешать он ее не собирается и, похоже, даже не верит в то, что с ней произошло. Тогда мама вырывает клюку из его рук, бросает ее на пол и с криком:

– Выучили вас на свою голову! – склоняется над клюкой и снова резко наступает на рукоятку.

Развеяв сомнения, возникшие у ее старшего сына, она снова получает клюкой по лбу, потому вместо того, чтобы успокоиться, плачет еще громче. Да так, что теперь ее слышат все остальные дети, сразу примчавшиеся узнать, что случилось с мамой.

– Да вот же, – со слезами на глазах, поглаживая огромную шишку на лбу, – на клюку наступила. Будь бы она неладна. Шла так вот и наступила.

Бабушка рассказывает, старший сын кивает головой, остальные слушают. И снова бабушка замечает, как в глазах у слушающих появляется откровенный скептицизм, который мог означать только одно – не может такого быть. Во-первых, клюка не такая длинная, чтобы достать маме до головы. Во-вторых…

– Ага, значит, и вы не верите маме! – и решительно бросается к валяющейся на полу палке, чтобы вновь продемонстрировать уже перед всеми детьми ее поразительную способность, несмотря на немалый мамин рост, при определенных обстоятельствах с размаху попадать ей точно в середину лба.

– Мама, не надо! Не повторяй, мы тебе верим.

Это уже старший сын, проявив немалую для его возраста сноровку, успевает оттащить маму от предмета ее исследований.

Время делает свое дело. Это поколение ушло или почти ушло. Провожаю их с грустью, потому что эти люди были настоящими. Несмотря на множество индивидуальностей, они, составляя единое целое, жили общими заботами, имея общую историю. У этих людей была история. Из нашего сегодняшнего множества индивидуальностей единого целого уже не слепишь, даже при всем желании. Там, где каждый сам за себя, история имеет обыкновение заканчиваться.

Прихожу по адресу. Маршрут известен. Обычно дверь у тети Тони закрыта. Потому после звонка стоишь и долго ждешь, когда старый человек подойдет и откроет. Но на этот раз, стоило мне только нажать на кнопку, как я услышал уютный с хрипотцой голосок Марь Кирилны:

– Батюшка, толкай! Открыто.

Я вхожу в крошечный коридор однокомнатной квартиры. Тетя Тоня лежит в постели, Марь Кирилна, нога за ногу, ковыляет мне навстречу. Благословил бабушку, как обычно, положив руку ей на голову, но она категорически потребовала поцеловать у батюшки ручку. Марь Кирилна – та стоит, бабушка Тоня лежит в изнеможении. Помирает. Но говорят обе, одновременно и без умолку.

Марь Кирилна, скажу я вам, – это что-то. С ней лучше не заводиться. Год назад хоронили мы ее дочку, Маринку. Долго она у нас болела. Человек перенес одной только химиотерапии больше сорока сеансов. За жизнь держалась руками и ногами. А как иначе? Маринкина дочь вышла замуж, ждала ребенка, а зять внезапно ушел к другой. Кто еще дочке поможет, как не мама. Вот до последнего и держалась. До полугода с внучкой помогла и отошла. Недели две всего пролежала, собой стараясь никого не обременять. Все Маринку любили, а после ее смерти эту любовь перенесли на Марь Кирилну.

Мы с матушкой за несколько дней до Маринкиной кончины ездили по магазинам собирали для нее узелок. Они вместе с матушкой заранее обсудили, в чем ее будут отпевать. Подобрали всё нежных спокойных тонов, как она и любила. Приезжаем, а тут Марь Кирилна при Маринке достает ярко зеленый платок, густо усыпанный церковными куполами. «Батюшка, я что думаю. А что, если мы ей платок с куполами на голову повяжем. А? В гробу с куполами лежать, это же по-церковному? Это ж не грех?» Маринка, бедная, только и смогла, что едва слышно прошептать: «Мама, я тебя ненавижу».

Мария и Антонина родственницы. По боковой линии. Мария в свое время вышла замуж за родного брата Антонины. Они знают друг друга всю свою долгую жизнь. И про эту свою жизнь мне постоянно рассказывают. Вот и в этот раз мы посетовали на злую заморскую хворобу, что не дает людям посидеть на лавочке и нормально пообщаться друг с другом. Сперва посетовали, потом запели. А раз дело до песен дошло, значит, надо идти на кухню ставить чайник. Тетя Тоня попыталась встать, но не смогла, силы ее оставили.

– Эх, батюшка, старые мы стали, слабые. Ты бы нас в юности нашей увидал. Знаешь, какими мы были, – мечтательно протянула Марь Кирилна.

Я готов был услышать, что в молодости подруги были красавицами, умницами, певуньями, первыми на деревне плясуньями. Всё что угодно готов был от нее услышать, но только не то, чем закончила Марь Кирилна:

– Работницами мы были первейшими.

– Да, – оживилась тетя Тоня, – это точно. Картошки по сколько соток обрабатывали, свеклы кормовой. А еще капусту сажали, моркошку. Чем только не занимались. Ты знаешь, батюшка, за что мой брат на Марию-то глаз положил? Вот потому и положил, что работница была наипервейшая. Чтобы так быстро группу коров отдоить, ни у кого не получалось, а Маша управлялась.

– Да. – скромно вздыхает тетя Маша. – Было наше время, да всё вышло.

Распрощавшись с моими старушками, отправляюсь еще по одному адресу, освящать квартиру в том же доме, но только в соседнем подъезде.

Встречала меня знакомая женщина тоже пенсионного возраста, но помоложе. Бывшая школьная учительница. Дети квартиру купили и просят освятить. Вхожу в коридор, вижу предостерегающий жест и остаюсь стоять на коврике рядом с дверью.

– Вот здесь, Александр Ильич, пожалуйста, или разуйтесь, или вот вам бахилы на обувь.

Я предпочитаю разуваться. Если в квартире не слишком грязно, то лучше разуться, чтобы не обременять людей мытьем полов после батюшкиного визита. Да и ногам так легче.

– Очень хорошо, Александр Ильич. Вот, я приготовила для вас новую чистую маску. Пожалуйста, наденьте. Спасибо. Прежде чем к чему-то прикасаться, я попрошу вас пройти в ванную и вымыть руки. Вы уж простите, время сейчас такое.

Я пошел в ванную и вымыл руки. Мне подали чистое полотенце.

– Спасибо. Осталось только обработать ручки обеззараживающим раствором, и, пожалуйста, можете приступать к освящению квартиры.

– Да, конечно, теперь можно и помолиться.

Спустя месяц неожиданно умерла Марь Кирилна. Боялся за тетю Тоню, а ушла бывшая непревзойденная работница. Сердце. Вечером как сидела на диване у телевизора, так и уснула. А тетя Тоня меня пока не беспокоит. Как позвонит, пойду куплю печенья. Песочного. Посидим, чаю попьем.

Эта история про наших с матушкой родственников. Живут они на юге, в курортных местах. Хорошо у них там, тепло. Правда, лично с ними я не знаком, это матушкины родные, но то, что в этих местах климат замечательный, это я знаю точно.

Люди они предприимчивые. Всю новейшую историю нашего отечества занимаются тем, что у нас называется развитием малого бизнеса. То они держали какие-то мастерские по производству чего-то очень нужного. Потом, когда это нужное переставало быть нужным, они, мгновенно сориентировавшись, принимались выпускать что-то еще более востребованное. Были у них и свои магазины, и парикмахерские салоны. Короче, занимались тем, что конкретно в данный момент приносило доход.

Откровенно сказать, меня радует и одновременно поражает такая способность нашего человека – выживать несмотря ни на какие внешние обстоятельства.

Еще мне всегда было интересно, почему кто-то способен постоянно, что говорится, «крутиться», рисковать, вкладываться в новое дело, а другой встал у станка и стоит возле него всю свою сознательную жизнь. Попробуй оторви его от этого станка. Он тут же умрет, потому иначе как продолжением станка он себя никогда не мыслил. Нет станка – и нет смысла жизни. И примеров таких сколько угодно.

Так вот, оказывается, предки моей матушки и, соответственно, ее предприимчивых родственников, еще задолго до революции в этих же местах занимались производством, и торговали, и даже организовывали рыболовецкие артели. До сих пор в домах, некогда построенных ими, располагаются библиотеки, больницы и учебные заведения. Видимо, склонность к предпринимательству передается по наследству. Иначе столь удивительную непотопляемость наших родственников не объяснишь. И вот еще один вывод из моих наблюдений: прежде, чем с головой ринуться в процесс зарабатывания денег, неплохо бы испытать, что такое настоящая бедность. В противном случае теряется смысл посвящать этому деланию всю свою жизнь.

Так, неустанно маневрируя среди рифов и скрытых мелей современного малого предпринимательства, эти люди смогли обеспечить своей семье вполне безбедное существование с хорошими квартирами, автомобилями и регулярным отдыхом на всемирно известных пляжах. Рокфеллерами они не стали, но лечиться в Израиле и иметь гувернантку для детей могли себе позволить. Хотя сегодня этим мало кого удивишь. Да, и еще: в их доме никогда не говорили о Боге.

Делаю такое пространное вступление не потому, что хочу похвастаться состоятельными родственниками или чтобы вызвать у читателей порочное чувство зависти. Нет, вовсе не для этого. Просто без знания таких подробностей мой рассказ об этих людях будет неполон.

Итак, семья – муж и жена. Обоим под пятьдесят, двое детей, погодки восьми и девяти лет. Еще живущие отдельно в собственной квартире тесть с тещей. Знаю, что последней семьдесят пять, про тестя не скажу, но по логике вещей где-то столько же.

Пожилая мама заболела в ноябре во вторую волну. Никто не ожидал, что эта волна будет такой сильной. Не ожидали даже врачи, может, потому и поплатились. Заболели многие из сотрудников городского ковидного центра, хоть, к счастью, и не смертельно, но полноценно работать они уже не могли. Из медперсонала больше остальных болели нянечки и медсестры. Рабочих рук катастрофически не хватало. В такой напряженный для города момент бабушка и слегла. Со степенью поражения легких в семьдесят пять и даже восемьдесят процентов с низким показателем кислорода в крови она нуждалась в особом к себе внимании и постоянном присмотре. Но в том-то и проблема, что присматривать за ней в сложившихся обстоятельствах было некому. Им так и сказали, что надежды на благополучный исход у вашей мамы практически никакой. Готовьтесь к худшему.

Что было делать? Заплатить кому нужно, чтобы обеспечить маме особое внимание и уход, они могли, но платить было некому. Люди, работавшие в «красной зоне», в прямом смысле слова от усталости валились с ног. Решение вызрело само собой, и они отправились к главному врачу городского ковидного центра.

– Доктор, здравствуйте, – представились. – Мы такие-то такие. Предприниматели. У нас маму положили к вам на лечение. Прогноз на благополучный исход очень мал, но всё же шанс есть. Если ей обеспечить необходимое внимание и уход. Мы готовы внести на счет вашего лечебного учреждения значительную сумму денег. Нужно спасать нашу маму.

– К сожалению, обстановка очень сложная. Вы же знаете, у меня не хватает сотрудников. Даже если вы и переведете деньги, мы, скорее всего, не сможем сделать то, что вы от нас ожидаете.

– Доктор, мы в курсе сложившихся обстоятельств и не претендуем на исключительность. Позвольте нам самим обеспечить уход за нашей мамой. Пустите нас в «красную зону».

– Но для этого нужны определенные навыки. Хотя бы для того, чтобы не заразиться самим.

– Мы способные ученики. А вам сейчас, как никогда, нужны волонтеры.

Главный врач согласился на их предложение, и в зону ухаживать за мамой отправились Сергей Васильевич, муж Веры Николаевны, и их дочь Ольга. Они сами так захотели. Ольгин муж остался дома с двумя детьми, а Ольга перебралась к отцу. Владимир, матушкин двоюродный брат, тоже вызывался стать волонтером, но остальные члены семьи были категорически против:

– Один из родителей должен оставаться с детьми. Что бы с нами ни случилось, их нужно растить дальше. Эта болезнь всё равно что рулетка, кому-то повезет, и он даже не заметит, что переболел, а кто-то может погибнуть. Случиться может всё что угодно. Пойми, это моя мама, и я должна идти. Папа идет вместе со мной, он тоже для себя это твердо решил. Еще попрошу тебя связаться с твоей двоюродной сестрой. Она служит в церкви, у нее муж священник. Попроси их, пусть свечку за маму поставят. Думаю, это надо сделать.

В тот же день нам с матушкой сообщили о том, что стряслось в далеком южном городе с его замечательным теплым климатом. Честное слово, беда сближает, я узнал имена этих людей и стал о них молиться. Меня потрясла решимость членов семьи, несмотря на прямой риск заболеть самим, отправиться в «красную зону» и бороться за жизнь близкого им человека. Казалось бы, люди обеспеченные, ни в чем себе не отказывающие, в понимании любого обывателя вполне себе такие удачливые мажоры, не сговариваясь поставили на кон свои собственные жизни. Ради кого? Старого больного человека. Не сегодня, так завтра она всё равно умрет! Тогда зачем идти в «красную зону», зачем рисковать собственной жизнью тем, кто ухватил за хвост синюю птицу удачи? Может, это отголоски природной порядочности, доставшейся им от тех, кто когда-то очень давно делал свою страну богатой и независимой?

После службы с амвона я рассказал об этих людях, об их любви к своей маме и попросил наших верующих помолиться уже обо всех троих, Вере Николаевне, ее муже и их дочери.

Прошло совсем немного времени, и мы получили первое сообщение из города с теплым климатом: «Ольга передает большое спасибо. У Веры Николаевны сегодня к вечеру улучшились показатели сатурации – с семидесяти до девяноста, это большой прогресс. Малыми шажками она пошла на поправку. Всему храму большой поклон от Веры Николаевны, когда она узнала, что за нее будут молиться в храме, расплакалась от благодарности». А спустя пару дней еще одно: «Вера Николаевна просила передать, что с благодарностью принимает все молитвы о ней. Она их чувствует».

Сергей Васильевич и Ольга, сменяя друг друга, дежурили, ухаживая за мамой, сперва в отделении реанимации, потом в общей палате. Приобретая навыки больничной сиделки, они со временем превратились в полноценных волонтеров, помогающих не только своему близкому человеку, но и всем тем, кто нуждался в помощи.

Потом, что было вполне ожидаемо, сначала отец, за ним и дочь, оба заболели ковидом. Не знаю, может, благодаря нашим молитвам или их хорошему иммунитету, хотя какой там иммунитет у дедушки под восемьдесят, а может, Господь, восхитившись их любовью, позволил обоим переболеть достаточно легко. Во всяком случае, из больницы домой они уходили все вместе.

Я часто размышляю об испытании, посылаемом каждому из нас. В Писании оно так и называется – «огненное». Никто из живущих его не минует. Оно, словно итог, подводящий черту под человеческой жизнью. Экзамен на человечность. Сдавать его приходится каждому, неважно, верующий он или нет, бедный или богатый, слабый или исполненный сил. Эти люди сдали свой экзамен. Сдавая, соприкоснулись с тем, что такое молитва. Кто знает, может, эта болезнь стала для всей семьи чертой, подводящей итог тому, что было раньше. А самое главное у них как раз теперь только и начинается?

Зимой, в самом начале 2020 года наши места накрыло странное массовое заболевание. Странным оно показалось по той причине, что имело незнакомые рядовому обитателю признаки: довольно тяжелое течение болезни и огромное число заболевших. Дело дошло до трехнедельного карантина, вынужденно наложенного не только на школу, но и на оба поселковых детских садика. Болезнь распространяясь, легко преодолела расстояние в полтора километра между поселком и нашей деревней. В те дни слегло и несколько человек из числа постоянных прихожан храма, а одна из наших верующих погибла. Врачи, хоть и пытались ее спасти, но не смогли. Они не знали, как лечить, и потом никто не смог объяснить причину ее смерти. Внезапная кончина человека физически крепкого, никогда не жаловавшегося на здоровье, повергла всех нас в недоумение. Сейчас мы уже догадываемся, что за болезнь накрыла тогда наш поселок, но о том, как она опасна, узнали лишь несколько месяцев спустя. Узнали и испугались.

В феврале того же года сразу после похорон той нашей прихожанки мне позвонил знакомый батюшка, он настоятель храма, что находится километрах в тридцати от нашего. Часто у нас бывает, потому знаком со многими из наших верующих, в том числе и с новопреставленной.

– Бать, хочу с тобой посоветоваться. Сегодня ночью, словно наяву, видел одну твою прихожанку.

Он назвал ее по имени.

– Вид у нее был очень скорбный. Смотрела на меня так, словно хотела о чем-то предупредить. Что с ней? Она жива?

– Вчера только похоронили.

– Я так и подумал. А потом уже под самое утро увидел старинный меч, большой двуручный, украшенный драгоценностями. Любуюсь его сиянием и слышу, как кто-то невидимый произносит: «Кто причащается, тот не умрет». Сейчас думаю, что бы это значило?

– Трудно сказать, но посыл очень правильный. Действительно, тот, кто причащается искренне и с верой, тот в любом случае не умрет, даже если Господь и призовет его в Свои обители.

Об этом его сне я вспомнил уже перед самой Пасхой, когда, закрывшись внутри храма, мы встречали светлое Христово Воскресение. «Кто будет причащаться, тот не умрет». Значит, как бы ни складывались обстоятельства, но любой, кто захочет причаститься, должен иметь такую возможность. В те дни, не афишируя расписания богослужений – служить приходилось в пустых храмах, – мы всегда назначали время, когда можно будет прийти и причаститься хотя бы запасными Дарами.

В мае того же года меня по телефону разыскал один знакомый врач из Москвы и попросил о встрече. Месяца три я его уже не видел и обрадовался уже одному только факту его звонка.

– Батюшка, собираюсь подъехать, поговорить надо. Тема для разговора очень важная. Можно сказать, жизненная тема.

– Хорошо, приезжай.

Он приехал. Мы встретились.

– Я нарочно отказался встречаться в храме и предпочел разговор на свежем воздухе. Подстраховываюсь. Последние два месяца я работаю в одном из ковидных отделений в Москве. Больных в отделение поступает много, но сама болезнь практически не изучена. По сути, мы пока еще не определились в том, как нужно лечить пациентов. Одни лекарства вводятся, другие отменяются. А сами схемы лечения меняются чуть ли не еженедельно. Вот только сейчас, три месяца спустя, наконец-то нащупали что-то более-менее определенное. Что дальше будет, не знаю.

Болеют обычные люди, заболевают и врачи. В такой обстановке больше других страдают верующие. Понятно, что, попав в «красную зону», священника ты к себе не позовешь. Если еще можно позвонить знакомому батюшке и попросить его принять исповедь, хотя бы по телефону, то причаститься ты не сможешь уже ни при каких условиях. Вот по этой причине я к тебе и приехал. Храмы в Москве закрыты на карантин. Службы, как и у вас, проводятся без прихожан, так что попасть в храм и причаститься весьма и весьма проблематично. Но если бы у меня и была такая возможность, я сам не пойду. Потому что никогда не уверен в своем состоянии. В любую минуту врач, лечащий ковид, может заболеть и начать представлять угрозу для окружающих его людей. Я повторяю, болезнь не изучена, кто-то будет контактировать с больным человеком напрямую и не заболеет. Другой спрячется в собственной квартире, перестанет выходить из дому и подхватит вирус.

Я могу свалиться в любой момент. И трудно предположить, что со мной будет дальше. Для верующего человека умереть без причастия еще большая трагедия, чем сама смерть. По этой причине я приехал и прошу у тебя частицу запасных Даров. Если почувствую признаки болезни, сам себя причащу, а дальше на всё воля Божия. Я запомнил, как ты рассказывал нам об откровении твоему другу священнику и про его слова: «Кто причащается, тот не умрет».

Зная, что доктор человек верующий, церковный и что ему можно доверять, я согласился, но поставил условие: он должен отчитаться за то, как эта частица Даров будет им использована.

Впоследствии я узнал о нередких случаях, когда Святые Дары в схожих обстоятельствах передавались верующим на сохранение в домашних условиях, и о том, как люди сами себя причащали в момент опасности, понимая, что заболели ковидом. Сегодня угроза неожиданно оказаться на больничной койке в закрытой для посещения «красной зоне» сблизила нас с верующими первых веков христианской эры. В годы гонений существовал обычай хранить запасные Дары у себя дома. Потому как жизнь в условиях постоянной смертельной опасности предполагает возможность причаститься немедленно, не ожидая прихода священника.

Со временем некоторые отцы приспособились передавать Дары в ковидную зону, договариваясь с верующими медсестрами и врачами. Один батюшка разработал собственную методику, как подготовить и передать причастие в «красную зону». Он брал частицу запасных Даров. Собой она представляет крошечный кусочек Тела Господня, предварительно пропитанный Кровью и высушенный до твердого состояния. Он заливал этот «сухарик» растопленным желатином, ждал, пока тот застынет, и в пакетике передавал конкретному причастнику. Другой священник помещал частицу внутрь яблока и так же через медперсонал передавал причастие в закрытую зону. О том, как важно иметь возможность причаститься больному верующему человеку, я услышал из рассказа нашей же прихожанки.

Осенью, в октябре 2020 года, в разгар второй волны эпидемии заболела Светлана, постоянно дежурившая в поселковой часовне в честь святителя Луки Крымского. Она мне и рассказывала, как тяжело пришлось ей в одиночку переносить это жесточайшее испытание.

Немедленно изолировавшись у себя в доме, она всех нас предупредила, что заболела, и категорически запретила кому-либо приходить ее навещать. Так что лекарства и продукты нам приходилось привязывать к дверной ручке ее квартиры, стучаться и уходить. Общалась она с одним-единственным человеком, кратко и только по телефону. На всех остальных ей просто не хватало сил.

Светлана рассказала, как долгое время, находясь в прострации где-то между небом и землей, всё, что она могла, так это только концентрироваться мыслью на Боге. Пыталась осмысленно молиться – не получалось. Молитвы из утреннего и вечернего правил, перемешиваясь, фрагментами всплывали в ее сознании, перетекая одна в другую. Обрывались на полуслове и начинались вновь. Однажды в памяти всплыл текст шестопсалмия. Светлана нередко читала его во время всенощного бдения. И она на память повторила весь текст без единой запинки. Прочитала и сама удивилась, как это у нее получилось.

Иногда чувствовала себя так плохо, что наступало чувство тупого безразличия. Умру, ну что же, на всё святая воля Твоя. А как становилось чуть легче, появлялась мысль: рано мне еще уходить, я же в своей жизни еще ничего, по сути, не успела.

В один из самых тяжелых дней болезни она внезапно ощутила, как теплой волной через всё ее сознание проходит мысль о благодарности Богу. Рассказывает: болело всё – тело, внутренности, крутило суставы и раскалывалась голова. И вдруг мысль, что за всё без исключения нужно благодарить Бога, что всё не напрасно и имеет свой смысл. Сегодня он тебе непонятен, но наступит час, и всё откроется. Человек лежал, корчась от боли, а его душа умилялась до слез и благодарила Бога за всё.

– И вдруг я поняла, за что так благодарна Господу. За то, что из всего клироса, всех читающих и поющих, так тяжело заболела я единственная. Какое счастье, что болезнь не тронула Галину, страдающую диабетом, или Ларису, всего лишь два года назад прошедшую восемь курсов тяжелейшей химиотерапии. Для них эта болезнь могла бы стать фатальной.

Слава тебе, Господи, что самое тяжелое досталось мне одной. Я сильная, я выдержу. Так дай же мне отболеть за всех, а их пощади. Одна только мысль тревожила меня постоянно, что не могу пригласить к себе священника и причаститься. Умереть без причастия было для меня страшнее всего.

Светлана оправилась от болезни, а тех, о ком она больше всего волновалась, в ту самую тяжелую волну эпидемии Господь сохранил.

Накануне праздника Крещения Господня мне вновь позвонил всё тот же батюшка, что служит недалеко от нас и от которого без малого год назад я услышал непонятную тогда для нас обоих фразу: «Кто причащается, тот не умрет».

– Бать, опять я тебя удивлю.

– Что, снова откровение?

– Да как сказать. Год назад мы у себя в храме поменяли облачение на престоле. И вместо скатерти из ткани, которой обычно покрывают престол сверху, положили белую мраморную плиту. Так вот, неделю назад на Обрезание Господне, старый Новый год, я служил литургию. И после освящения Даров увидел, как на этой белой мраморной плите появляются капли красного цвета. Такое впечатление, будто пролили соборное масло, смешанное с вином. Из восемнадцати капель пятнадцать с «кровью». Я тебе фотографии послал, посмотри. Что скажешь?

– Что я могу сказать, отец? Время покажет. А мы с тобой как делали, так и будем продолжать делать то, что обязаны.

Еще через неделю, в самом конце января неожиданно к нам приехал тот самый врач, которому в мае прошлого года я передал частицу запасных Даров. Отстояв литургию, он подошел ко мне:

– Я приехал с отчетом, как ты меня и благословил. Частица запасных Даров всё это время находилась у меня на божнице в маленькой хрустальной баночке. Сам факт того, что она есть и что как только мне понадобится причаститься, я немедленно это сделаю, вселял в меня уверенность. Я перестал бояться. Каждое утро молился рядом с Дарами, а потом ехал на дежурство в отделение.

После того нашего с тобой разговора прошло полгода, и лишь совсем недавно, проснувшись рано утром, понял, что заболел. Всё тело ломило, крутило суставы. И голова… казалось, что она сейчас лопнет. Высокая температура не позволяла мыслям сосредоточиться и начать действовать. Наконец, собравшись с силами, крикнул жене. Она вошла в комнату. Я сообщил ей, что заболел, и попросил подать мне баночку с частицей Даров и святую воду. Попросил у жены прощения. Кое-как прочитав «Отче наш», положил в рот Дары и запил их водой.

Голова снова опустилась на подушку. Я еще успел прошептать: «Прости меня, Господи, за всё, за всю мою греховную нечистоту. И, если будет на то святая воля Твоя, прими меня с миром».

Это всё, что я запомнил, прежде чем провалился в глубокий сон без видений и без кошмаров. Спустя несколько часов, проснувшись, я лежал и пытался понять, сколько же сейчас времени, почему я нахожусь в постели. Куда я сейчас пойду и должен ли я вообще куда-то идти, или у меня сегодня выходной?

И тут вспоминаю, как страшно начиналось утро, как болели мышцы, голова и что творилось с суставами. Решаю подняться с постели. Встал легко, ничего не болит. Измерил температуру – в норме. У меня не осталось никаких симптомов болезни. Лишь небольшое присутствие усталости. Так бывает, когда проваляешься в постели больше обычного и встаешь немного разбитым. Взгляд падает на пустую баночку, где раньше лежала частичка.

Вот оно что! Я же причастился! «Кто причащается, тот не умрет». Подумал, что обязательно в первый же выходной побываю у нас на литургии. Собрался, сел в машину и приехал. Во-первых, отчитаться в том, как я использовал частичку, а во-вторых, чтобы ты порадовался вместе со мной.

Накануне нового 2021 года, конкретно 29 декабря вечером у меня зазвонил телефон. Поднимаю трубку и слышу женский голос. Голос представился и сообщил, что их организация, в которой его обладательница работает бухгалтером, перевела на наш счет некоторую сумму пожертвования.

Эти люди уже не первый год переводят нам деньги, и делают это всякий раз перед самым Новым годом. Делают, хотя мы их об этом не просим и вообще давно уже ни к кому не обращаемся за помощью. Большинство из тех благодетелей, кто когда-то нам помогал, уже умерли или отошли от дел, а к другим я больше и не хожу. Последний раз попробовал, но дальше проходной меня не пропустили. Ничего не поделаешь, времена меняются. Зато сама проходная мне очень понравилась. Роскошная проходная. Если бы я не был настоятелем храма, то, вспоминая свой железнодорожный опыт и работу в ночные смены, пожалуй, с удовольствием дежурил бы по ночам на такой проходной.

Секретарша поговорила со мной по телефону и предложила письменно изложить суть того, чего я от них хочу, и письмо оставить на вахте. Я так и сделал, но, не получив ответа, окончательно перестал ходить по предприятиям. Правда, был еще один случай, когда родственники, работавшие в управлении одной солидной организации, уговорили меня тоже в письменном виде обратиться к их руководству с просьбой помочь нам отремонтировать храм. В ответ они действительно перевели некоторую сумму, но настолько маленькую, что мне за них стало неловко. И я об этом переводе никогда никому не рассказывал.

Размышляя о событиях, постигших нас в этом году, понимаю: наверняка эти люди, кто работает на производствах и нелегким трудом зарабатывает свои деньги, устали от множества донимающих их просителей. Сегодня храм в этом множестве открытых ртов не имеет приоритетов, мы всего лишь одни из просящих. Наверняка они кому-то помогают, но только тем, кто, по их мнению, нуждается больше всех. И это их законное право.

А эти нам помогают. И даже не требуют от нас письменных заявлений, заверенных круглыми лиловыми печатями. Женский голос сообщает о совершенной банковской операции и просит меня узнать, пришла ли на наш счет указанная сумма. И если пришла, то дать соответствующее подтверждение.

Меня так и подмывает спросить, почему эта фирма, находящаяся далеко от нас, вообще в другом городе, вдруг решает помочь именно нашему храму. Я не знаком с их руководителями и ни с кем из тех, кто там работает, но они знают о нас и каждый год жертвуют.

Разговорились. Понятно, что первой и, как оказалось, основной темой нашего с ней разговора стал ковид. Спрашиваю женщину бухгалтера:

– Вы сами не болели?

– Болела, два раза точно. Еще и третий раз заболела, но проверяться уже не пошла. Надоел мне этот ковид, вот уже где он у меня сидит.

Спросить о мотивах, что заставляют незнакомых нам людей из года в год жертвовать на наш храм, я все-таки не решился. Лишь поинтересовался:

– Наверное, руководители вашей фирмы люди очень верующие?

– Да я бы не сказала, – в раздумье ответил мне голос, – как и везде.

Завершая разговор, попросил поблагодарить от меня их директора и пожелал коллективу в новом году Божией помощи во всех делах.

Голос хмыкнул:

– Смотрю, как мы сейчас хватаемся за Бога. Как только страшно и больно, так «Господи, помоги!» А как полегчало, так в Его сторону и не глянем. У меня, батюшка, вот какая мысль: просить помощи у Бога надо. Если помогает, что же не попросить? Но и самим тоже надо стараться жить как-то по-человечески. Не надо вести себя так, словно ты бессовестная скотина, вот что я имею в виду.

Жили бы по Божьему закону, тогда бы этот вирус вообще бы мимо прошел, мы бы его не заметили. А то гадим и чего-то еще хотим – и чтобы Бог нам помогал, и чтобы дела у нас шли, и чтобы жили мы счастливо. Не бывает так, батюшка, вот такая у меня на этот ковид точка зрения.

Однажды, много лет назад, прочитал в каком-то из рассказов у Виктора Викторовича Конецкого такую фразу: «Если, сидя в ванной, ты стал играться игрушками своих внуков, знай – это тебе такой „свисток с того света“». За точность цитаты не ручаюсь, но смысл ее именно таков. Напоминание, что ты уже старый и, как бы это сказали веке в восемнадцатом, «простоват». Сегодня это звучит чуть жестче: «выжил из ума».

Та же мысль, но в другой интерпретации: «И как это вам, уважаемый Иван Иванович, при вашем-то возрасте и столь выдающихся заслугах удалось сохранить незамутненным разум пятилетнего ребенка?»

Потом на самом деле замечал, как рука сама собой тянется высыпать в ванную из детского ведерка, стоящего здесь же где-нибудь рядом, семейку пластмассовых разноцветных дельфинов. Топить их на дно, а потом радостно наблюдать, как ловко они выскакивают на поверхность. Заиграешься и вдруг вспомнишь предупреждение про «свисток» и грустно вздохнешь. Чтобы больше не вздыхать, я решил вовсе отказаться от ванны и заменил ее душевой кабиной.

Маленький человек мечтает поскорее вырасти и стать большим. Старик неминуемо впадает в детство, даже не мечтая об этом.

К чему это я? Ах, да, просто я наконец решил сделать то, что в детстве у меня никак не получалось. А именно написать-таки сочинение на тему «Как я провел летние каникулы». В школе каждый новый учебный год традиционно начинался сочинением исключительно на эту тему. И каждый раз я ломал голову, что же мне такое написать? Потому что все остальные сочинения мы писали о каких-то литературных героях, выдающихся людях или исторических событиях. А что выдающегося или героического могло произойти в жизни среднестатистического советского школьника? Ходил на рыбалку, ездил на велосипеде, нянчился с племянником. Что, вот обо всем этом и писать?

Никогда не забуду мой первый учебный день в седьмом классе в очередной школе, куда я был вынужден перевестись по не зависящим от меня семейным обстоятельствам. Грозная учительница по русскому языку, даже помню ее фамилию – Скрипка, зачитывала перед классом наиболее полюбившиеся ей выдержки из сочинений моих новых товарищей. Одно из них буквально сразило меня наповал. Я никогда не думал, что о чем-то подобном и таким языком можно было писать в школьном сочинении:

«Однажды теплым летним днем я сидел на берегу Немана и ловил рыбу. Пытался поймать, но ничего у меня не вышло. Потому что какой-то мужик то и дело сновал рядом со мной на лодке и громко шлепал веслами по воде. Я сказал ему: „Мужик, тебе больше нечем заняться, как только шлепать здесь своими веслами и мешать мне ловить рыбу? Шлепай где-нибудь в другом месте!“ Но мужик не обращал на меня внимания и продолжать мешать. Бывают же такие элементы».

В тот же день и на том же уроке было прочитано еще одно сочинение того же ученика. Заданная тема была уже другой, но тоже хрестоматийной: «Как я экономлю время». Автор обоих зачитанных сочинений на этот раз откровенничал: «Моя мама, узнав, что в наш магазин привезли и выкинули в продажу апельсины, попросила меня сходить в магазин и купить два килограмма апельсинов. Когда я пришел в магазин, то увидел огромную очередь из людей, стоящих за апельсинами. Оценив обстановку, я понял, что если тоже встану в очередь, то прощай мой выходной день. Поэтому я решил пролезть без очереди. У меня всё получилось. Никто не возмущался, только одна-единственная наша соседка, известная бабушка-сплетница. Но я, не обращая внимания на соседку, купил апельсины и пошел домой. Так мне удалось сэкономить как минимум два часа полезного времени».

– Кейко, я к тебе обращаюсь! Встань, пускай все на тебя полюбуются. Написано грамотно. В обоих сочинениях ни одной ошибки, но содержание ужасное. Поэтому, извини, но за каждое из них сегодня ты получаешь по единице!

Нужно ли говорить, что я в тот же день подружился с Игорем Кейко и наша с ним дружба продолжилась на многие годы. Тогда я его спросил:

– Зачем ты это написал? Ты же понимал, что за такое не похвалят.

– Зато честно. Не знаю, как тебя, но меня уже мутит от всех этих глупых тем сочинений на свободную тему.

Сегодня моего друга назвали бы «троллем», а тогда я считал его смелым человеком.

И вот спустя столько лет я возвращаюсь к теме сочинения из моего далекого детства. Спрашивается, что же ты так долго ждал и не сделал этого раньше? Всё очень просто. Раньше я был взрослым человеком, а став стариком, вместе с внучками вернулся в свое далекое детство. Взрослый человек не станет писать подобное сочинение, он просто его не напишет. А я попробую. Хотя понятно: так, чтобы совсем без «взрослости», не получится.

Кстати, вы знаете, как отличить взрослого человека от ребенка? Я вам подскажу. Первое. Взрослый человек, в отличие от ребенка, никогда не задает вопросов. Детям всё интересно, а взрослые думают, что им уже всё известно. А если тебе всё известно, то зачем утруждать себя вопросами. И еще, приходя на исповедь, ребенок подает мне листочек с написанным текстом, сложенным во много-много раз. Взрослые тоже часто пишут исповедь на листке бумаги и подают мне его как есть, даже не складывая посередине. Я думал, почему именно дети так делают, превращая лист бумаги в крошечный квадратик? И только сейчас понял: просто им еще стыдно за свои плохие поступки, а взрослые уже ко всему привыкли.

Мы условились, что детей нам передадут на нашем обычном месте. Это обычное место, до которого из Москвы доезжают родители вместе с девчонками, а с другой стороны – мы с бабушкой, находится рядом с Ногинском ровно на середине пути от Москвы до нашего поселка. Место очень удобное, здесь и автозаправка, и небольшой ресторанчик «Макдональдс» с просторной стоянкой. К условленному часу мы с бабушкой добрались первыми, потом уже прибыли и наши москвичи. Сперва к нам в машину перегрузили огромный чемодан с детскими вещами, самокаты и еще какие-то многочисленные пакеты. Потом все вместе мы отправились в «Макдональдс», заняли большой стол на уличной веранде, пили кофе, разговаривали. В конце обнялись и разъехались каждый в свою сторону.

На следующий день мама прислала летнее задание для Полины и список литературы для прочтения. Распечатав список, я отметил произведения, прошлым летом нами уже прочитанные, и, увидев среди рекомендованных «Маленького принца» Экзюпери, подумал, что эту сказку я, пожалуй, снова перечитаю вслух вместе с детьми. Еще вспомнил, что с месяц назад кто-то переслал мне текст «Молитвы Экзюпери», но я эту молитву еще не смотрел. Знаю, что прислали, но кто, не вспомнил. Принялся искать, и вот что нашел:

Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов.

Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.

Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни. Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.

Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.

Помоги мне понять, что мечты не могут быть помощью. Ни мечты о прошлом, ни мечты о будущем. Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную.

Убереги меня от наивной веры, что всё в жизни должно быть гладко. Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем.

Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком.

Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя!

Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению.

Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе. Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы.

Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.

Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем «внизу».

Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.

Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо.

Научи меня искусству маленьких шагов.

Граф Антуан де Сент-Экзюпери, светлый гений. Аристократ, христианин, и не только по факту крещения. Проживший очень нелегкую и рискованную жизнь летчика. Больше всего на свете он любил летать. Добровольцем ушел на фронт и воевал с фашистами. Зенитки постоянно целили в его самолет, он же практически не стрелял в ответ.

Историки творчества Экзюпери до сегодняшнего дня спорят о том, кто автор этого текста. Одни утверждают, что это уже позднейший краткий парафраз творчества великого гуманиста. Другие – что молитва составлена незадолго до последнего его боевого вылета 31 июля 1944 года, как итог его жизни, земной и духовной. Те, кто летал в одном отряде вместе с Экзюпери, вспоминали, что Антуан предчувствовал свою скорую гибель, и такая молитва вполне могла родиться в его душе.

Цените жизнь такой, какая она есть, говорит нам летчик и одновременно писатель, умейте жить в эту самую секунду, не откладывайте самое главное на завтра. На самом деле главное – это то, что происходит сейчас. Всегда и во всех обстоятельствах ощущайте присутствие Бога.

Неудачи, а в судьбе Экзюпери это еще и телесные страдания как результат пережитых им полутора десятка аварий, лучше всего остального помогают человеку понять его место в жизни. Уметь терпеть и учиться смирению.

Вспомнил, как говорит о себе один из персонажей любимого мною Виктора Викторовича Конецкого: «Я боюсь паспортисток, домоуправа, дворников, но, мне кажется, в концлагере я бы вел себя достойно». Время действия повествования – прошлое столетие, начало шестидесятых, его герой вполне мог побывать на войне с немцами, отсюда и фраза.

Мне кажется, Экзюпери, попади он в немецкий концлагерь, вел бы себя достойно. Те, кто в свое время прошел через наши лагеря, утверждали, что в местах заключения священники и аристократы, как правило, умели сохранять человеческое достоинство. Этим они разительно отличались от большинства остальных сидельцев. Аристократов от падения удерживало чувство чести, священников утешал Господь. Экзюпери был воспитан аристократом, и Бог был всегда рядом с ним.

Только любящий человек с трудной судьбой был способен написать «Маленького принца», сказку, одинаково понятную и маленьким, и большим. Он писал ее во время войны в Америке, адресуя своему другу, в это время находившемуся где-то в воюющей Европе. Экзюпери не знал, где он, и как передать ему текст своей сказки, тоже не знал. Но очень рассчитывал, что когда-нибудь друг обязательно это прочитает.

Казалось бы, мировая война, дело серьезное, какие в это время могут быть сказки. Но «Маленький принц» не просто сказка, это еще одна, уже последняя его попытка достучаться до сердца своего друга и привести его к вере во Христа.

Благая весть, «евангелие от Экзюпери». Проходит время, ты возвращаешься к этой удивительной книге, снова перечитывая сначала с детьми, потом с внуками, всякий раз с удивлением обнаруживаешь в ней для себя что-то новое, ранее не замеченное. Мы вырастаем, проживаем жизнь, стареем и готовимся уходить, а Маленький Принц, символ вечно юной человеческой души, словно совесть, испытывая нас, сопровождает до самого конца.

«Маленького принца» Экзюпери мы с девчонками читали еще в прошлом году. Алиса к этой истории отнеслась ровно. Она легко запомнила ее сюжет и потом по моей просьбе обстоятельно в лицах рассказывала о встречах с разными персонажами, случившимися у Принца во время его путешествия по крошечным планетам. Больше остальных в книжке ее заинтересовал Рыжий Лис. Потому что все, кто знает нашу Алису, любя называют ее Лисой, отсюда самый ее любимый цвет, понятно, рыжий, и лисицу на своих рисунках она изображает лучше, чем всех остальных зверей.

Полинку, напротив, очень заинтересовал сюжет сказки. Если старшую сестру Лис интересовал потому, что девочка благодаря имени ассоциирует себя с этой зверушкой, то Полину потряс сам факт дружбы Принца с Лисом. И то, что Лис полюбил мальчика.

– Дедушка, – восклицала Полина, – ты понимаешь, что мы отвечаем друг за друга! Ты отвечаешь за меня, а я отвечаю за тебя.

При этом она обязательно обнимала дедушку. Алиса в это время шла за щеткой, усаживала деда на стульчик и молча начинала расчесывать остатки волос у него на голове.

Алиса почти не говорила со мной на тему, так поразившую ее младшую сестру. Она у нас вообще молчунья. Живя с нами, она как должное принимает от бабушки ее заботу и любовь. Но когда она приезжает погостить к другой своей бабушке, которая старше моей матушки на десять лет, то сама начинает заботиться о пожилом человеке: «Она же старенькая, ей тяжело». Самое интересное, что никто ее этому не учил. Видимо, такова ее внутренняя потребность – заботиться о других.

Для Полины забота о ней со стороны взрослых – дело естественное, самой же проявлять внимание к другим ей пока еще и в голову не приходит.

Мы с девчонками едем к себе в поселок дорогой через лес. Дорога широкая, ровная, недавно заасфальтированная. Ни нам навстречу, ни вслед за нами ни одной машины. Наш путь пролегает через угодья местного охотхозяйства. Едем не спеша, открыли в машине все окна и наслаждаемся лесным воздухом.

Воздух для наших внучек это вообще отдельная тема. Вчера Поля вместе с бабушкой возвращаются домой после вечерней прогулки. Весь день периодически то начинал, то прекращал накрапывать мелкий моросящий дождь. Вечером небо успокоилось, и наступила долгожданная тишина.

Поля вваливается в прихожую. Глазки ее сияют, губы растянуты в блаженной улыбке.

– Дедушка, как здесь у вас хорошо. А воздух какой! Вот это воздух. Его же есть можно, – повторяет она вслед за бабушкой, – ложкой черпать и наслаждаться. У меня даже ноги из-за него не ходят. Видишь, они заплетаются.

И Поля принялась исполнять замысловатый танец заплетающихся ног.

В Москве из окон их квартиры открывается вид на деловой центр Москва-Сити. Территориально место, где они живут, расположено очень удобно – станции метро, московской кольцевой дороги, простой электрички – всё рядом с их домом. Плохо другое: стоит только открыть окно – и комната вместе с непрерывным шумом огромного мегаполиса наполняется воздухом, отравленным сотнями одновременно работающих двигателей внутреннего сгорания. Однажды, будучи у ребят в гостях, я спросил нашу маленькую:

– Чем же вы здесь дышите, Поленька?

– Дедушка, а у нас в квартире целых три тиона. Ты не знаешь, что это такое? Вот, посмотри, они стоят рядом с окнами. Тионы – это такие приспособления, которые подают в квартиру воздух и его очищают. Они очень хорошие, я с ними уже подружилась. Они разные и по-разному разговаривают. Они как живые, дедушка. У каждого из них есть свое имя. Этого, – Полинка показала мне в сторону окна, – зовут Тигран, того, что в той комнате, – Юсуф, а у нас в детской «живет» Милана, она девочка.

– Почему для тионов ты выбрала именно эти имена?

– Потому что так зовут моих друзей. Мы с ними учимся в одном классе.

Так вот, белым днем едем мы с девчонками через лес и вдруг видим, как нам навстречу по обочине дороги неспешно трусит самая настоящая рыжая лисица. Что интересно, завидев нашу машину, она никуда не убегает. Похоже, лисичка просто не обращает на нас никакого внимания. Естественно, я тут же кричу своим девчонкам:

– Смотрите, смотрите, вот повезло! Алиса, смотри, лиса, живая, настоящая!

Я остановился и стал медленно сдавать машиной назад. Так мы проехали рядом с лисичкой еще метров тридцать. Мои спутницы, высунувшись в открытое окно, во все глаза следили за трусящим возле нас животным. Наконец я останавливаюсь. Пока-пока, лисичка, – и мы отправляемся дальше. И вдруг Полинка начинает плакать горько, в голос. Мы всполошились, а она сквозь слезы:

– Я узнала его, это же Рыжий Лис! Он вышел на дорогу и смотрит на людей. Потому что он ищет своего Маленького Принца.

Девочка плачет. Фантазерка, она уже придумала себе продолжение сказки про Лиса, которого приручил Маленький Принц, и теперь жалеет встреченную нами лисичку. Казалось бы, человек плачет, а у каждого, кто вместе с ней продолжает ехать по лесной дороге, становится теплее на сердце.

В Москву я приехал за неделю до Нового года. Нужно было утрясти кое-какие дела. В течение одного дня мне бы этого сделать не удалось, поэтому пришлось ехать с ночевкой и останавливаться в семье у дочери.

В то время они еще снимали квартиру в одной из высоток, что располагалась как раз напротив знаменитого делового центра Москва-Сити. Вечером, оставшись один, прежде чем отправляться спать, погасив свет в комнате, я стоял у окна и с высоты семнадцатого этажа смотрел в сторону московских небоскребов, горящих множеством огней подсветки. Красные, желтые, голубые, на фоне низкого черного неба, в моей душе они вызывали какое-то странное ощущение, завораживающее и одновременно пугающее. Думаешь, а каково это сейчас смотреть с высоты самого большого небоскреба на раскинутый внизу под твоими ногами огромный город. Город, горящий огнями залитых светом окон, за которыми живут люди, много людей, и каждый из них в эту минуту занимается своими собственными делами. Следить за постоянно движущейся с включенными фарами и красными пятнышками габаритов спрессованной массой автомобилей, то и дело разрываемой на перекрестках командами светофоров. Интересно, видит ли меня тот человек, что стоит на самом-самом верху, или даже для него я – затерянная в пространстве и времени крошечная песчинка бытия? Такая маленькая, что меня просто не разглядеть.

Хочешь того или нет, а на ум приходят образы из когда-то в юности еще прочитанных фантастических романов Ивана Ефремова. И его мечты о человеке будущего, который разумом объединенного человечества создаст корабли с фотонными двигателями и отправится в глубины вселенной на встречу с братьями по разуму. Человек будущего построит прекрасный справедливый мир из людей, живущих по законам гармонии, любви и красоты.

Наверно, когда я читал в детстве фантастику, мир любви и красоты рисовался мне таким же необычным, наполненным грандиозными зданиями и устремленными в небо космическими кораблями с их завораживающим сиянием и переливами бортовых огней.

И вот перед моими глазами картинка, что представлялась мне много-много лет назад. Подумал: как странно, вот же, здания есть, огни тоже есть, а любви почему-то нет.

Утром, проснувшись в свое обычное время, помолился и начал прислушиваться, встал ли кто-нибудь из хозяев. С вечера запланировал утром прежде всего пойти и вымыть голову. Зимой под шапкой волосы быстро грязнятся, а мне еще предстоит ехать и в метро, и в электричке. Хочешь не хочешь, а шапку придется снимать.

Чтобы исполнить задуманное, для начала нужно выбрать какой-нибудь из многочисленных флаконов с моющими средствами, в изобилии расставленных на полочках в ванной комнате. Вечером забыл у дочери спросить, какой из них мне подойдет, потому сейчас, проснувшись, не спешил отправляться в ванную.

Прислушался. Тихо. Понял, что все еще продолжают спать. Снова подошел к окну, и вновь передо мной всё те же высотки, что и вчера. Только хмурым зимним утром сквозь пелену смога и висящей в воздухе холодной мороси некоторые небоскребы почти не проглядываются, другие же виднеются лишь наполовину. Пару часов спустя смог окончательно рассеется, и все дома предстанут вновь во всей своей грандиозности. Только без вчерашних огней подсветки. Грандиозный конгломерат огромных зданий серого цвета. Жаль, но серый цвет не несет в себе радости. Есть строгость, официальность, но нет красоты. Герои Ефремова объясняли, что красота есть результат гармонии. Сколько бы я ни всматривался в небоскребы Москва-Сити, гармонии в них не увидел.

Как неуютно ощущать себя в чужом доме. Даже если это дом твоих детей, самых дорогих и тобою любимых. Не забуду, как моя мама впервые приехала в гости к нам, тогдашним молодоженам. Утром мы с женой, как обычно, отправились на работу, а мама оставалась нас ждать. Вечером я заглянул в холодильник и увидел, что вся еда, приготовленная накануне и оставленная специально для мамы, стоит абсолютно нетронутой. Я удивился:

– Мама, похоже, пока нас не было, ты ходила обедать в столовую?

– Нет, – ответила мама, – я же здесь ничего не знаю. Весь день пробыла дома.

– А почему еда в холодильнике нетронута? Ты что-нибудь ела?

– Нет. Я ждала, когда вы вернетесь, и ничего не трогала.

– Мама! Почему?! Ведь вон сколько всего наготовлено. Специально, чтобы ты не голодала!

– Сынок, прости, но мне было неудобно самой лезть в чужой холодильник.

Мама тогда так и сказала: «чужой» холодильник, а меня это резануло. Ведь я, уже став взрослым, приезжая в отчий дом, ни разу не подумал, что родительский холодильник теперь для меня «чужой» и я должен специально идти спрашивать разрешения, чтобы взять масленку со сливочным маслом, отрезать себе кусочек колбаски или сырку. Сама мысль об этом тогда казалась мне дикой. Время прошло, теперь уже я стою возле окна в доме у своей дочери и, боясь кого-нибудь побеспокоить, соображаю, как мне пройти, никого не потревожив, и чем мне можно вымыть голову.

Дверь в комнату приоткрылась, и внутрь, тихо, едва касаясь пола пальчиками ног, вошла моя старшая десятилетняя внучка. Она подошла ко мне и прижалась бочком. Я приобнял девочку и поцеловал ее в макушку. Вот мы уже вдвоем стоим и вместе с ней смотрим в окно.

– Алиса, тебе нравится смотреть на эти огромные дома?

Та, пожав остренькими плечиками, ответила:

– Не знаю, дедушка, я уже привыкла.

– Лисенька, в доме все еще видят сны, а ты уже на ногах. Что-то случилось? Это у меня с возрастом появилась привычка просыпаться очень рано. Иногда и нужно бы поспать, а никак. Но в десять лет меня было не добудиться.

Всё так же продолжая смотреть на небоскребы, Алиса ответила:

– Это всё из-за дистанционки. Мама Полину будит первой. У нее уроки начинаются раньше, чем у меня. Но Полина вставать не хочет, она лежит в постели и тянет время. Мама на нее начинает сердиться. Я слышу, что мама сердится, и просыпаюсь. Сейчас каникулы и у нас нет занятий, но я всё равно просыпаюсь, потому что уже привыкла вставать в это время.

– А Поля? Она тоже встала?

– Поля спит.

Алиса вздохнула:

– Она еще не привыкла.

Мы помолчали. Хорошо-то как. Стоял бы так и стоял, обнимая этого маленького человечка. Сколько еще, года три-четыре? И она уже не подойдет и не прижмется к деду так по-детски доверчиво. Время. Оно заставляет даже самых дорогих тебе людей любить, всё больше увеличивая дистанцию.

Я вспомнил, что намеревался помыть голову.

– Лисенька, мне нужно голову помыть, но я не знаю, чем бы мне воспользоваться? В ванной на полочках всего так много. Ты не подскажешь?

Алиса перестает рассматривать небоскребы, скрывающиеся за серыми клубами утреннего смога, и переводит взгляд в мою сторону. Понимаю, что в моем вопросе она подозревает скрытый подвох.

– Дедушка, неужели ты этого не знаешь? – и протягивает в мою сторону свои ладошки, – голову можно помыть руками.

Я рассмеялся и вдруг ощутил, что прежней скованности не осталось и в помине. Я стою у окна и разговариваю со своим десятилетним другом. Мы говорим на равных. В самом деле, чем же еще, как не руками, нужно пойти и вымыть себе голову? В ванной комнате полно самых разных пузырьков с шампунем. Каким воспользоваться? Да какая разница, каким. Разве ты не помнишь, как в детстве мыл волосы обыкновенным хозяйственным мылом?

Кстати, я еще вчера заметил, что у них под раковиной на полочке лежит кусок хозяйственного мыла. И если он всё еще там, то моя проблема, считай, решена.

Перед отъездом мне хотелось поговорить с детьми и узнать их планы на предстоящий год. На самом деле меня волновал только один вопрос: куда на время летних каникул отправятся наши внучки?

В прошлом году в связи с неблагоприятной эпидемиологической обстановкой они почти все три месяца провели вместе с нами в деревне. Впервые девчонок привезли к нам на целое лето, ставшее самым прекрасным летом моей жизни. Потом, правда, их мама сетовала, что деревенская жизнь детей слишком расхолаживает и они долго еще не могут вернуться к привычному московскому ритму. И даже сомневалась, стоит ли на следующий год снова так надолго привозить детей к бабушке и дедушке.

Раньше мне нравилась поздняя весна, май, когда уже приходит тепло, а впереди еще целых три летних месяца. Теперь я жду не дождусь, когда наступит лето, потому что летом к нам приедут внучки. Понятно, что в наше время планировать что-то заранее – дело совсем неблагодарное, но после разговора с дочерью я тем не менее уезжал с ощущением надежды.

Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо…

В сборнике моих рассказов «Чашечка кофе» в самом конце помещена крошечная зарисовка, и называется она «Смысл жизни». Чтобы не пересказывать сюжет, я решил поместить ее здесь целиком.

«Мир тяжко болен. Мир задыхается под тяжестью страстей и похотей. По телевизору смотришь – все только и делают вид, что очень заняты и очень озабочены. Чем? Да всем, чем угодно.

Американский президент в очередной раз угрожает всему остальному миру, во Франции протестующие желтые жилеты достали, я прямо-таки чувствую, как они достали бедолаг полицейских.

На фоне всего этого международного безобразия выхожу сегодня из храма и встречаю одного своего старого знакомого. Он медленно идет по дороге вдоль церковной ограды. В его руке небольшая авоська. В авоське пакетик с едой.

Много лет подряд я вижу его идущим к себе на дачу. Зимой и летом с саночками или велосипедом, груженными баландой для животных. Были силы – он откармливал хрюшек, выращивал кроликов и бройлерных кур. Только на моей памяти человек лет двадцать проходит мимо храма, здороваясь со мной или передавая поклоны через знакомых.

Вот и сегодня. Спросил его, мол, как дела со здоровьицем? После третьего инсульта этот вопрос весьма и весьма непраздный.

– Всё слава Богу, батюшка. Вот, на дачу иду котейку кормить. Котейка по осени прибился. Махонький такой пушистик, глазки голубенькие. Завидит меня и орет, потому как есть хочет. Как же не покормить? Жалко. Всем кушать хочется. И мне хорошо, чем дома-то на диване лежать, поднимаюсь и иду. И дачу проведаю, и котейку приласкаю.

Сколько лет его знаю и не перестаю удивляться. Вот ведь человек Божий – добрый и совершенно незлобивый. В храм раз в год, если и зайдет, так лишь свечкой в память о родителях и ограничится. Не кается. Может, ему и каяться не в чем?

Сажусь в машину и смотрю человеку вслед. В это время по радио мне быстрой скороговоркой начинают рассказывать про господина Трампа, и о погромщиках в желтых жилетах, и еще о целой когорте странных людей, щедро разбросанных по всему миру, и об их таких же странных поступках.

А человек, не обращая внимания на свихнувшийся мир, идет кормить котейку. И правильно делает. Потому что котейка маленький и глазки у него голубые».

Оказывается, прежде я уже писал об этом человеке, и не только о нем, но и о его папе и маме. Я знал его родителей и описал, как ходил к ним домой их причащать. После того моего к ним похода и появился рассказ. Не мог не появиться, Господь подарил мне встречу с людьми поразительно чистыми и порядочными. Война, которую они пережили, научила их быть такими. Сейчас я говорю, что подобных людей почти не осталось. Время их поглотило. Но это не значит, что такие люди не появятся снова. Они могут появиться, благодаря обстоятельствам, а могут и не появиться. Мы не знаем, что готовит нам завтрашний день.

У Ивана, героя этой моей зарисовки, и его жены более сорока лет тому назад родилась дочь. Росла она девочкой умненькой и подвижной, ничем не отличаясь от других детей, пока в возрасте пяти лет ей не сделали прививку от полиомиелита. Следствием прививки стало то, что тело девочки продолжило развиваться, а вот разум навсегда так и остался на уровне пятилетнего ребенка.

Супруги прожили вместе более сорока лет, дочь-инвалид жила вместе с ними. В какой-то момент здоровье Ивана резко ухудшилось. Он перенес последовательно один за другим сразу три инсульта и слег. Подозреваю, что после такого обрушения долго бы он не протянул, но случилось непредвиденное – заболела жена. Человек, на которого он рассчитывал оставить больную дочь, сама заболела и сгорела от неизлечимой болезни за считанные месяцы.

Дочь не понимала, что ее мама мертва. Она лежала рядом и играла прядью ее волос. Это было для Ивана самое страшное.

После смерти жены перед ним встал вопрос: что делать? Отправлять слабоумную дочь в дом инвалидов, а ему самому тянуть лямку до тех пор, пока не помрет? Или, несмотря на немощь, вставать, договариваться с болезнью и пытаться снова жить? Он выбрал второе. В те дни я и встретил его рядом с храмом, идущим на дачу кормить прибившегося котейку.

С того дня прошло уже два года. Мы с девчонками возвращаемся из храма и встречаем Ивана идущим по дороге в деревню. Заметно, человек явно чем-то озадачен, идет и сам с собой разговаривает. Увидел меня и сразу с вопросом:

– Батюшка, у меня проблема. Даже не знаю, как мне в этом разобраться. Короче, велено мне освятить квартиру. Спросишь, кем велено? В том-то и дело, что квартиру освятить велит мне моя жена покойница. Правду сказать, она еще при жизни хотела ее освятить, но заболела, а потом было уже ни до чего. А теперь вот является мне во сне и давай, говорит, освящай.

Я в недоумении, не знаю, как к тебе и подступиться. Скажу, что покойница у нас в доме командует, ты подумаешь, что всё, мол, Иван сошел с ума. Раз у него дома покойники живым говорят, что им надобно делать. Так она теперь чуть ли не каждую ночь приходит. Но уже ничего не говорит, а повернется ко мне спиной, сядет и молчит. Это она всегда так делала, когда была чем-то недовольна.

Так что вот, батюшка, ты как хочешь, так обо мне и суди, а квартиру надо бы у меня освятить. И сразу скажи, сколько это будет стоить.

С интересом выслушав Ивана, я ответил:

– Хорошо, освящу тебе квартиру, но только с одним условием. Давай это будет тебе такой от меня подарок. А денег, не обижайся, я у тебя не возьму.

К моей радости, спорить человек не стал и согласился принять подарок.

Проходит неделя после освящения, и встречаю я Ивана уже у нас в поселке. Идет он из магазина и везет за собой тележку с продуктами. Увидел меня, засуетился, но вместо того, чтобы поздороваться, полез в сумку за кошельком. Я догадался о его намерении, и настроение у меня тут же упало.

Вспоминаю, с каким чувством удовлетворения за сделанное мною доброе дело выходил я от Ивана, и вот такая досада. Смотрю на протянутую купюру и пробую убедить человека:

– Иван, я тебя умоляю, не надо. Мы же договаривались.

– Батюшка, я тоже так думал. И эти деньги для меня не лишние. Но вот ведь ночью-то снова вижу свою супругу. Радостная она, улыбается. То всё последнее время спиной ко мне поворачивалась, а сейчас прямо-таки обнять хочет. «Молодец, – говорит, – Ваня. Наконец освятил квартиру. Только что же ты, Ваня, батюшку не отблагодарил?» Так что вот, отче, прости, не по своей воле.

Недавно, девчонкам от нас уже скоро уезжать. Иду в магазин за хлебом, а иду рано, он еще только открылся. Народу никого, а Иван уже отоварился и перекладывает покупки из магазинной тележки к себе в сумку на колесиках. Мы поздоровались, и я спросил:

– Вань, как дела, как здоровьице?

– Ой, батюшка, – махнул он рукой, – и не спрашивай. Тут давление несколько дней шалило, так я еле вставал, и то, чтобы дочку покормить. А так всё больше лежал. А она, точно кошка, понимает, что папка страдает, а что и как ему помочь, не знает. Свернется у меня в ногах клубочком и лежит. А я, бывает, не выдержу и заплачу жалко мне ее. Дочка, что с тобой будет? Спасибо жене, не оставляет. Во снах часто приходит, утешает.

К мэру на днях ходил, просил, чтобы на кладбище нам к родовому месту, где все наши с женой похоронены, прирезали еще одно местечко. Оно рядом с оградой, как раз на одного человека. Для меня-то место рядом с супругой есть, но оно только одно. Ее-то где потом похоронят? Закопать-то, понятно, закопают, на земле никого не оставят. Так могилка потом зарастет травой и наверняка затеряется. А так хорошо, рядом со мной ляжет. И мне на душе спокойней будет, дитя мое уже не потеряется.

Поговорили с Иваном. Выхожу из магазина, а у самого комок в горле. Впору бы и заплакать, так я ведь священник. И чего только за свою жизнь не наслушался и не навидался. Привык, потому и не плачу. А будь бы я просто мирянином, то и жил бы себе спокойно. Ни про кого ничего бы не знал. И про Ивана ничего бы не знал, и про его дочку. Мало ли как люди живут. Трудно? Понятно, трудно, а кому сейчас легко?

Вот только священство не выбирают, это крест, на спину его тебе взгромоздили, и смиряйся, отец, всю оставшуюся жизнь. Крест на спине и комок в горле, так и живешь. Молись, батюшка, обо всех молись, а что там у тебя самого на душе, так это, извини, дело твое, личное.

У каждого здесь живущего свой путь и свой крест. Мы не знаем, кто мы и зачем появились на свет. Нас никто не спрашивал, хотим мы сюда или нет. А приходим, и голова пухнет: что делать и куда идти? Главное, каждый понимает, что надо куда-то идти, но куда? Священник и есть тот, кто показывает дорогу. Соглашаться идти или нет, самим решать. Дело добровольное, можно и отказаться, вот только за тебя этим путем никто другой пройти не сможет.

Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов.

Я собираюсь и отправляюсь в храм. На десять утра назначено крещение. Планируем крестить четырех детей. Трое, те совсем еще маленькие, только-только проклюнулись в этот мир. Четвертая крещаемая – девочка неполных трех лет. Ее крестная, женщина лет тридцати двух, приходится ей родной теткой. Она и рассказала мне историю совсем еще коротенькой жизни своей племянницы.

Сестра родила малышку, уже будучи тяжело больной. Когда она забеременела, то еще не знала о своей болезни. Врачи предполагают, что беременность, возможно, спровоцировала быстрый рост опухоли, которая уже находилась у нее в головном мозге. Ребенок родился, повод радоваться, а взрослым не до него, маму надо спасать. Женщину направляли то в одну специализированную клинику, то в другую. Но болезнь прогрессировала. Наконец решились на операцию, после которой молодая женщина долгое время оставалась лежать неподвижной. В результате у неподвижно лежащего человека развилось воспаление легких, и она, всё так же, не приходя в сознание, умерла.

Отцу маленькая девочка оказалась в тягость. Он просто не знал, с какого боку к ней подступиться. Поэтому младенца отдали на воспитание бабушке, маме умершей женщины. Больше никто из родственников не решался взять к себе в семью маленького ребенка. Для бабушки грудничок на старости лет тоже стал тяжелым испытанием. Вот тетка, глядя на мать, пожалела их обеих и решила-таки забрать девочку к себе.

Для начала, взяв на работе отпуск, она на всё это время переселилась в родительский дом и стала заниматься ребенком.

Девочка с радостью приняла заботу о себе от рук молодой женщины. Наверное, каким-то шестым своим чувством понимая, что этот человек ей кровно близок. И еще она того же возраста, как и ее родная мама. Потому без протестов уехала от бабушки и стала жить в семье своей тетки. Отец ребенка не препятствовал тому, что малышку станет воспитывать сестра умершей жены, наоборот, он только был рад, что проблема с ребенком разрешилась для него столь благополучно. И все-таки разрешение крестить девочку тетя спрашивала у ее родного отца.

Он разрешил, хоть и сказал, что сам в Бога не верит. И на самом деле муж даже не собирался отпевать умершую супругу. Ему и в голову не пришло подать за жену поминальную записку или хотя бы свечку поставить за ее упокой.

В храме уже во время самого таинства Крещения с девочкой стало происходить что-то непонятное. Прежде я еще не видел, чтобы маленький ребенок, всего-то двух лет и семи месяцев от роду, так яростно сопротивлялся всему тому, что мы с ним делали. Тетя с мужем так и не смогли раздеть ребенка. Сила сопротивления в ней была такова, что взрослые не совладали с крохой. Пришлось крестить девочку не раздевая.

– Ничего не понимаю, – изумлялась тетя поведению племянницы, – дома она снимала с меня цепочку с крестиком, целовала его и надевала себе на шейку. А сегодня с ней творится что-то невообразимое.

На следующий день девочка причастилась. Я давно замечаю, во время крещения дети ведут себя по-разному. Кто-то кричит, те, что постарше, могут противиться, а причащаясь, ведут себя словно ангелы. Мало того, что дают себя причастить, так они еще и улыбаются.

Дети. Маленькие, беззащитные. Каждого из них принимаю из рук восприемников и опускаю в купель с водой. Руки уже едва помнят время, когда мои собственные внучки были такими же крохами. Когда нести их на руках было много легче, чем идти и вести рядом с собой. А чужие малыши напоминают о тех блаженных днях.

Время не идет, оно летит. Вот твои дети уже не нуждаются в твоих сильных руках. Они ходят самостоятельно. Да что там ходят! Они носятся так, что попробуй-ка их догони. Им радостно познавать мир, в котором они живут. Дети легко знакомятся друг с другом. На игровой площадке только и слышишь:

– Как тебя зовут?

– А меня зовут… Давай дружить!

– Давай!

Детская мимолетная дружба, точно звездочка, вспыхивает, казалось бы, в самых неподходящих обстоятельствах: в зале ожидания аэропорта, в гастрономе в очереди на кассу, в поликлинике перед кабинетом врача. Везде они ощущают себя комфортно, они везде свои и мир им благоприятствует. А если что-то не так, дети плачут. Слезы – единственное доступное им оружие.

После крещения вернулся домой и рассказываю матушке о маленькой сиротке при живом отце. Девчонки тут же рядом с нами, занимаются чем-то своим, а сами слушают. Неожиданно в наш с матушкой разговор вклинивается Полинка:

– Дед, а что такое крещение? Зачем людей крестят?

Я отвечаю:

– Крестить значит присоединять человека к Церкви. Когда ты еще только родилась, твои родители дали тебе имя. Это имя записано в твоем свидетельстве о рождении. Посмотри, у кого, кроме человека, еще есть имя? Ни у кого, только клички, каку собачек. Потому что только человек через молитву способен говорить с Богом. В Священном Писании есть места, где Бог, обращаясь к человеку, называет его по имени.

В таинстве Крещения нам нарекают имена в честь каких-то святых. У каждого члена Церкви есть свой небесный покровитель. Мы молимся ему, а наш святой молится о нас. Теперь твое имя знают все, кто составляет Церковь, во все ее времена. И не только люди, но и ангелы. Человек крещеный уже не потеряется ни во времени, ни в пространстве. Даже если он жил здесь на земле тысячу лет назад. Я о нем помолюсь, и ему об этом станет известно.

– Дед, а почему эта девочка так плакала?

– Не знаю, Поленька. Крещение – это таинство, и о том, что в это время происходит с душой, мы можем лишь предполагать. Известно только: таинство совершает Сам Бог. Что в этот момент открылось малышке? Может, то, что ее мамочка умерла, а папа отказался ее воспитывать? И ее крик – это реакция на нелюбовь.

Однажды, причащая в храме младенцев, обратил внимание на одного не по годам серьезного мальчика. С ним была пожилая женщина, и на мой вопрос она ответила, что малышу всего два с половиной года.

– Какой у вас обстоятельный ребенок. Ведет себя, будто умудренный годами старичок.

– Батюшка, можно я подойду к вам после службы? Хотелось бы с вами поговорить.

Она подошла и рассказала мне такую историю.

«Вначале мальчик совершенно не отличался от остальных детей. Такой же заводной и озорник. За ним было не угнаться. Когда малышу исполнился годик, отец, отметив событие, пришел с работы сильно пьяным. Жена начала ругаться, тот ударил ее со всей дури и нечаянно убил. Вот и получилось, что в один вечер стал мальчик сиротой, мать похоронили, а отца посадили.

Бабушка оформила над внуком опеку и растила его сама в течение полутора лет. А две недели назад она умерла. Вот и встал вопрос: или кто из родственников заберет мальчишку к себе, или отправляться ему в детский дом. И знаете, батюшка, такое впечатление, что он обо всем догадывается. Понял, что на кону стоит вся его будущая жизнь. И моментально из озорника и непоседы превратился в пай-мальчика. Старается изо всех сил и очень хочет понравиться. Мол, посмотрите, я же хороший, я послушный. Не отказывайтесь от меня. Откуда, как к нему пришло это знание? Я вот думаю, батюшка, что, если это ангел-хранитель ему как-то по-своему растолковал?»

Бабочки – словно живые цветы, порхающие рядом с нами по воздуху. Этим летом их у нас было очень много. Всем известные капустницы, белые и лимонно-желтые, почти не попадались, зато адмиралы и крапивницы встречались на каждом шагу. Откуда их столько берется, непонятно. Я уже заметил, что буквально каждый очередной год отличается от прежних тем, что в нашей местности обязательно появляются новые виды бабочек, с богато разукрашенными крылышками, покрытыми множеством переливающихся на солнце чешуек. А прежние куда-то на время исчезают.

В этом году на Рождество родители подарили нашим внучкам забавную живую игрушку – инкубатор для бабочек. Небольшое пластиковое ведерко. Внутри подвеска, а к подвеске прикреплены пять куколок, все от разных видов чешуекрылых. И бабочки-то всё не наши, а необычные, большие и очень красивые. Наверное, откуда-то из теплых краев. В назначенное время каждая из них, разрывая куколку, рождалась и начинала летать по комнате. Это очень необычно – смотреть, как рядом с твоим лицом зависает бабочка размером с целое блюдце. Зима, за окном мороз, а она рассказывает тебе о своей родине, той, где вечное лето. Больше всех рождению бабочек радовалась Алиса. Именно она заказала Деду Морозу подарить ей этот инкубатор.

Новогоднюю неделю девочки провели вместе с нами. И все эти дни играли с живыми игрушками, и плакали, когда те начинали умирать. Потом внучки уехали, а ведерко-инкубатор осталось у нас. И мы с бабушкой, убираясь в комнате, выметали из-под дивана уснувших бабочек. Даже мертвые, они оставались непередаваемо красивыми.

Летом уже наши местные бабочки, расплодившись во множестве, то и дело залетали в открытые окна квартир и подъездов. Летели они и в храм. Поднимаясь высоко под потолок, усаживались на иконостас или хоругви. Начинаешь служить вечерню, выходишь на амвон произнести ектенью, а вокруг тебя вьются невольные пленницы. Влететь они внутрь влетели, а назад вылететь сами уже не могут. Всё лето Алиса только и занималась тем, что спасала бабочек, помогая им выбраться наружу. После службы она осматривала все окна и, залезая на широкие подоконники, собирала пленниц.

– Дедушка, – просила меня девочка, – посмотри, нет ли у тебя в алтаре бабочек, сидящих рядом с закрытыми окнами? Пожалуйста, выпусти их на свободу.

Я шел и выпускал. Специально этим не занимался, а по просьбе Алисы собирал на стеклах окон влетевших бабочек и выпускал.

Однажды мы вместе с Алисой поднимались у себя в подъезде домой на пятый этаж, и на одном из лестничных пролетов она увидела на стене рядом с окном высоко сидящую бабочку. Остановилась и пытается до нее дотянуться. Не получается. Девочка смотрит на меня.

– Помоги, дедушка.

Я вздыхаю:

– Алиса, дед устал.

И прошу ее:

– Пойдем домой. И вообще, я не понимаю, зачем тебе это надо? Ты что, очередная мать Тереза? Мечтаешь спасти всех бабочек на свете? Разве не понятно, что, если вот эта твоя бабочка залетела в подъезд и не способна найти открытого окна, значит, судьба у нее такая. Примоститься здесь же где-нибудь на стенке и тихо уснуть.

Девочка меня внимательно слушает. На ее лице не отражается никаких эмоций. Она просто молча слушает. И только тогда, когда я закончил свой монолог, произносит:

– Ей страшно, дедушка. Бабочки плачут от страха и боли, плачут молча, потому их никто не слышит.

– Откуда ты это можешь знать, дитя мое? Бабочки сами тебе об этом рассказывают?

– Нет, мне никто ничего не рассказывает, но я это почему-то знаю.

Разговариваю со своей внучкой, а перед глазами вновь та маленькая девочка двух с половиной лет. Сирота, что крестилась на днях у нас в нашем храме. Такая же маленькая и беззащитная, как и эта бабочка на стекле. В отличие от бабочки девочка способна кричать о том, как ей страшно и больно, но далеко не каждый способен услышать ее крик.

Этим летом мне позвонил один человек. Я знал, что однажды он позвонит, и разговора с ним ждал уже несколько лет. Эти несколько лет назад я крестил его маленькую дочку, а его жена, мама этой самой малышки, должна была вот-вот умереть. Она лечилась всё от того же онкологического заболевания, и ее жизненные силы уже были на исходе. Женщина смогла приехать в храм и присутствовала на крещении дочери. Забывая о болезни, мама вместе со всеми радуется и с увлечением фотографирует происходящее на смартфон, потом вспоминает о своем состоянии и начинает плакать.

Мать, сперва радующаяся, а через минуту уже плачущая над своим ребенком, – такой она и запечатлелась у меня в памяти. То крещение потрясло меня, я его запомнил, а потом описал в одном из своих рассказов. Иногда я вспоминал ту маленькую девочку, с папой и бабушкой они живут неподалеку от нас в другом городе, и молился о ней. Прошло четыре года, и вот наконец долгожданный звонок.

Он стал объяснять, кто мне звонит, но я узнал его и сразу назвал по имени.

– Батюшка, я крестик потерял. Что мне делать?

– Приезжай в храм. Поговорим.

Он приехал и рассказал, как живут они теперь с дочечкой вдвоем. Первое время бабушка помогала, а потом научились жить вдвоем.

– И никто нам с ней больше не нужен. Не хочу я для своей дочери мачеху искать. Батюшка, я думаю, что не просто так крестику меня потерялся. Это знак, пора начинать молиться.

В субботу вечером он исповедовался, первый раз в жизни, а на воскресной литургии первый раз вместе с девочкой они причащались.

Разные семьи и разные люди, а судьбы похожие. Смотришь, кто-то оправляется от удара и идет уверенно вверх, а у кого-то еще не получается. Ничего, время лечит. Будем надеяться и будем молиться.

Убереги меня от наивной веры, что всё в жизни должно быть гладко. Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем.

Сегодня у дедушки день рождения. Но дед никогда его не отмечает и вообще не воспринимает этот день как праздник. Кто знает, тот считает своей обязанностью позвонить или сбросить на телефон поздравительную эсэмэску. Дед поблагодарит, этим обычно всё и ограничивается. Единственный человек, неравнодушный к столь значимому с ее точки зрения событию, это наша Полина, поскольку у нее этот день связан с получением подарка. Кроме того, она каждый раз пристраивается еще и ко дню рождения старшей сестры, намекая всем, кому только можно, что и она не прочь в этот день оказаться в центре внимания и получить хоть какой-нибудь презент. Алиса обычно не протестует и в награду за смирение в день рождения Полины тоже получает свое утешение.

Полина никогда не пропустит дня рождения ни папиного, ни маминого, и непременно что-нибудь слепит или нарисует. И вот такая приятная неожиданность – дедов день рождения. Для начала она поинтересовалась, что бы дед хотел, чтобы ему нарисовали в качестве подарка в столь знаменательный день. И сама же принялась рассуждать:

– Дед, как хорошо тем, кто родился летом.

– Почему?

– Им праздничный торт вообще можно не покупать, а свечки, если хочешь, воткнуть прямо в арбуз. Воткнуть и зажечь. Вот было бы здорово, правда, дед?

Дедушка согласился и заказал, чтобы на рисунке были размещены две позиции: во-первых, торт с шестьдесят одной свечкой, и красивый зеленый арбуз, во вторых. От себя дед пообещал обеспечить стол с праздничным угощением.

Прошлым летом еще восьмилетняя Поля в день рождения дедушки, изо всех сил стараясь поднять имениннику настроение, по нескольку раз звонила ему по телефону и поздравляла, представляясь всякий раз под другим именем. Дед в это время занимался своими делами, и когда раздавалось очередное Полино поздравление, вновь благодарил поздравляющего и возвращался к своим делам.

Наконец, уже не по телефону, а откуда-то из коридора послышалось «таинственное» завывание. Понятно, что завывала Полинка, выступая в роли очередного поздравляльщика.

– Дедушка, – надрывался ребенок, – я поздравляю тебя с днем рождения.

– Ага, – отозвался дед, продолжая просматривать текст на компьютере. – Спасибо тебе, Поленька, огромное.

Тут же рядом с дедом появляется Полина.

– Дед, так это же не я, это Нафаня тебя поздравляет.

– Ах, вон в чем дело, – дедушка понимающе кивает головой, – передай Нафане от меня большое спасибо.

– Нет, дедушка, ты сам ему передай. Нафане будет приятно.

– А как я ему передам?

– Подойди к тому месту, где он живет, и скажи: «Спасибо, Нафаня».

– А где он живет?

Ребенок обескуражен:

– Ты не знаешь, где живет Нафаня?! Дед, ты что, мультики не смотришь? Он живет в канализации.

Дед вопросительно смотрит на бабушку. Та, едва шевеля губами:

– Тебе трудно подыграть ребенку? Зайди в туалет и скажи спасибо. Всё, больше от тебя ничего не требуется.

Дед закрывает крышку ноутбука, встает и с обреченным видом отправляется в туалет. Включает свет, слегка наклоняется к унитазу и произносит:

– Спасибо тебе, Нафаня, за поздравление.

Из-под руки у дедушки высовывается детская головка и с интересом заглядывает в унитаз. Потом с явным сомнением спрашивает:

– Ты действительно думаешь, что здесь кто-то может жить?

– Интересно, – возмущается дедушка, – ты же сама сказала, что Нафаня живет в канализации!

– Дед, – укоризненно тянет Полинка, – так канализация – это же не здесь!

Хватает деда за руку и тащит его на кухню.

– Вот она, канализация, – и показывает пальчиком на шахту вытяжной вентиляции.

Это было в прошлом году. Сейчас дед уже умный и на Полинкину удочку не попадется.

Вечером, усаживаясь с детьми за праздничный стол, дед принимал подарки от своих девчонок. Алиса мастерски вылепила специально для дедушки забавную ярко разукрашенную фигурку птички тукана. Он поблагодарил и увидел в руках у Полинки лист с рисунком.

– Вот, дедушка, это тебе!

Дед помнит, что заказывал внучке нарисовать торт со свечками на фоне большого зеленого арбуза. На рисунке никакого торта он не разглядел, зато увидел здоровенный зеленый арбуз, весь, словно ежик, утыканный горящими свечками. Он вспомнил их недавний разговор с внучкой.

Полинка, наблюдая за тем, как дед размышляет над странной композицией, вздыхает:

– Дед, ты уже такой старый, что никакого торта не хватит, чтобы нарисовать на нем все шестьдесят свечек. А на арбузе можно.

Дед пересчитывает количество горящих свечей:

– Раз, два, три… Полиночка, но здесь всего лишь двадцать свечек, а где же остальные?

– Я их нарисовала со всех сторон. Но арбуз круглый, остальных просто не видно, дедушка.

Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.

Девятое июля – день образа Божией Матери «Тихвинский». Наш храм, один из множества храмов центральной России, отстоит на сотни и сотни километров от Тихвинского монастыря. И тем не менее он имеет самое прямое отношение к историческому «Тихвинскому сидению». Поскольку первым владельцем нашего села Ивановского, впоследствии ставшего Ивановским-Прозоровских, был князь Семён Васильевич Прозоровский. Тот самый воевода, что возглавлял оборону Тихвинского Успенского монастыря от шведского нашествия. Более трех лет провел воевода Прозоровский в Тихвинском монастыре и потом за свои сугубые заслуги перед отечеством получил в награду от государя нашу деревню, в которой выстроил Свято-Троицкий храм, один из боковых приделов которого был освящен в честь Тихвинского образа. Кстати, именно Семён Васильевич передал в храм список с этой иконы. По преданию, он привез его с собой после славной победы, одержанной над шведами.

Известно, что окончил свои земные дни заслуженный воин всё в том же Тихвинском Успенском монастыре, приняв монашеский постриг с именем Сергий. Однажды совсем случайно я наткнулся в Сети на мультфильм, посвященный Тихвинскому образу. В нем рассказывается о девочке, которая простудилась, спасая из ледяной воды своего братика. А исцелил ее старец Тихвинского монастыря отец Сергий. Кто бы знал, как я обрадовался, узнав такую замечательную историю о нашем строителе.

Я показал мультфильм нашим внучкам, и девочки вместе с бабушкой выучили песню, специально написанную для этого мультфильма. Эта очень сердечная песенка о явлении чудотворной иконы над водами Ладожского озера особенно полюбилась Полине. Когда мы служили в этом году литургию на престольный праздник, Поля по моей просьбе пела ее в то время, пока в алтаре причащались священники. Это очень умилительно – слушать, как под сводами огромного храма звучит негромкий, но высокий и ясный детский голосок. Я слушал пение, а сам вспоминал Блока и его «Девочка пела в церковном хоре…».

После службы Алиса с Полиной были задействованы в раздаче угощений всем, кто пришел к нам на престольную службу. Перед Полиной с самого утра была поставлена задача вместе с бабушкой Тамарой резать на куски пироги с рыбой и раскладывать их по пакетам. Бабушка Тамара учила:

– Чтобы правильно разрезать пирог, предварительно надо равномерно обрезать его по краям. Обрезки, хоть и некрасивые, зато вкусные. Поэтому мы их не выбрасываем, но отдадим кому-нибудь из своих.

– Бабушка Тамара, а можно я возьму себе эти обрезки? Мой дедушка очень любит пироги.

– Так давай мы дедушке, как и всем остальным, тоже положим кусок пирога с начинкой.

– Нет, – заявила Поля и тут же придумала: – Дедушке больше нравятся обрезки.

Бабушка Тамара согласилась, и Поля стала обладателем целого пакета с обрезками от пирогов с рыбой. Начинки в таких обрезках почти нет, но зато пахнут они замечательно.

Обычно, сколько бы раз я ни ездил на хлебозавод за пирогами с рыбной начинкой, каждый год восьмого июля вечером шел дождь. Всякий раз это было по-разному, иногда это был мелкий моросящий дождик, а в один год приключился настоящий ураган, поваливший целые деревья на проезжую часть дороги. Зато на сам праздник дождь, как правило, прекращается, и мы идем крестным ходом.

У меня самого чудом сохранилось письменное воспоминание одной нашей уже старенькой прихожанки, в котором она рассказывает о своем далеком детстве. Я понимаю, что это где-то самое начало пятидесятых годов прошлого столетия. Привожу его практически без изменений:

«Заканчивался учебный год. Мы, дети, писали контрольную работу по математике. Учительница Зинаида Васильевна ходила между партами и увидела у одного нашего мальчика, его звали Виктор, крестик. Он выскочил в том месте, где пуговки застегиваются. Помню, она идет, берет ножницы, срезает крестик с шеи у мальчика и выбрасывает его в форточку.

Лето, идут каникулы. В один прекрасный день был праздник Тихвинской иконы Божией Матери. После обеда на небе собрались тучи и пошел мелкий дождь. Поднялся ветер и стал раскидывать стог сена на огороде у Зинаиды Васильевны. Нам было видно, как учительница вместе с мужем собирают разлетевшееся по огороду сено.

Я маленькая была, но знала праздники и в церковь ходила постоянно. И мама мне, помню, говорит: „Маша, ты знаешь, сегодня строгий праздник, и в этот день ветер всегда раскидывает сено“.

Началась гроза, и полил сильный дождь. Учительница с мужем успели до дождя собрать и заскирдовать свой стожок и всей своей семьей находились дома. Вдруг непонятно как, но к ним в комнату влетела шаровая молния. Она стала летать по комнате, а потом подлетела к Зинаиде Васильевне и прошла сквозь нее.

Помню, как ее муж выбежал из дома и принялся отрывать яму. Вынесли тело учительницы из дому, положили ее в эту яму и забросали сверху песком. Думали, что отойдет, а она умерла».

История весьма поучительная, и она такая у меня на памяти не одна. Складывается впечатление, что в те годы молнии целенаправленно охотились за безбожными учителями. А в этом году вечером восьмого июля у нас вовсю сияло солнце. И вообще, июль этим летом выдался на удивление теплым. Дождей практически не было, а солнце жарило хорошо за тридцать. Спасаясь от изматывающей жары, народ потянулся к водным источникам. В наших местах это озера и заброшенные песчаные карьеры. Вот и мы с девчонками принялись исследовать местные водоемы.

Должен сказать, что Алиса с Полиной в морской воде чувствуют себя вполне уверенно, но плавание в пресных водоемах все-таки отличается от морских купаний, потому за девочками смотреть приходилось в оба. Несмотря на дружбу, в отношениях между сестрами существует постоянная конкуренция. Вернее, младшая Полина постоянно пытается перехватить первенство у старшей. Разница в возрасте между ними всего чуть больше года. Может, это обстоятельство и стимулирует Полинку всегда и во всем постараться быть первой. Проиграть кому-то со стороны для Полины не трагедия, но проигрыш сестре превращается для нее в личную обиду. Если учесть, что всегда спокойная выдержанная Алиса ростом чуть ли не на голову выше младшей сестренки, то со стороны Полинкины действия выглядят достаточно комично.

Помню рассказ мамы наших внучек о том, как Поля училась плавать. Алиса умела плавать, а Полина нет. Это обстоятельство подогревало Полину решимость научиться. В школу она пошла в неполные семь лет. В августе, как раз перед началом учебного года, девочки вместе с мамой отдыхали где-то на курорте в Турции. Учиться плавать Поля решила в бассейне отеля, где они останавливались. Если все нормальные дети барахтаются на мелководье, то наш ребенок, понимая, что учиться надо там, где поглубже, предпочитал бассейн, предназначаемый для взрослых. И действовал по известному принципу одного из героев мариниста Конецкого, капитана дальнего плавания Миронова, – «как упремся, тогда и разберемся». Это означало, что она просто прыгала в бассейн и начинала тонуть, но пока еще не утонула, изо всех сил колошматила по воде руками и ногами.

Труднее всего в этих обстоятельствах приходилось маме, она ни на минуту не могла отвлечься от Полинки, и как только та в очередной раз сигала в воду, мама прыгала вслед за дочкой. Если учесть, что Поля является ярко выраженным представителем детей с запредельной активностью, то можно представить, сколько раз маме приходилось нырять в бассейн и в очередной раз спасать свою дочку.

Наконец выбившаяся из сил мама, не проявляя больше никакой инициативы, просто сидела на шезлонге рядом с бассейном и смотрела, как ее дочь в очередной раз преодолевает водную стихию. Короче, мама сидит, а дочь орет. В это время мимо бассейна идет наш соотечественник, наблюдает картину и делает маме резкое замечание:

– У нее ребенок тонет, а ей хоть бы что!

На что мама беззлобно парирует:

– Чем замечания делать, нырнул бы, да и вытащил утопающую.

Мужчина так и поступил. Потом он снова нырнул, спасая Полину, потом снова. Наконец сломался и добровольный спасатель. Рухнув на шезлонг рядом с мамой, он, указывая пальцем на Полинку, возмущенно заявил:

– Да ну ее! Если ей так нравится, то пусть себе тонет!

На что услышал ответ:

– Нет, дорогой товарищ!

И собираясь нырнуть в бассейн, добавила:

– Это мой ребенок, и я ее люблю!

Еще одна особенность, резко отличающая Полину от Алисы. Полина – ребенок, готовый выболтать незнакомым людям всё, о чем бы ее ни спросили. Причем не просто сообщить кому-то о чем-то конфиденциально «на ушко», нет, она будет орать об этом на весь двор, не смущаясь, что кто-то еще будет слышать их разговор.

Однажды всё в том же бассейне, осваивая азы плавательной техники, в какую-то спокойную для мамы минуту Поля увидела на берегу уже пожилого, но еще достаточно крепкого мужчину. Обычно маленькому человеку все остальные взрослые, разумеется, если это не дедушка или бабушка, совершенно неинтересны. На людей пожилых они просто не обращают внимания, но этот дедушка выделялся на фоне всех остальных отдыхающих необычными картинками на теле.

Сегодня все уже привыкли всматриваться в спины, плечи и не только, сплошь покрытые коврами из татуировок, на теле же этого дедушки красовались всего лишь шесть одинаковых звезд. Две на плечах, две на груди и две на коленях. Для человека посвященного эти наколки говорили о многом. Всех других они предупреждали, что дедушка имеет отношение к миру уголовному и занимает в нем некое заслуженное положение. И лучше держаться от такого подальше. Но Поля, вопреки сложившимся стереотипам, указывая на дядечку пальцем, закричала, обращаясь к матери:

– Я тоже хочу себе такие же звезды!

Дочь рассказывала, как ей хотелось сквозь землю провалиться из-за поведения своего гиперактивного ребенка. Но дядечка с грозными звездами, понимающе глядя на смущенную маму, сказал с улыбкой:

– Отдыхаете? Я тоже здесь с внучкой.

Нельзя сказать, чтобы Поля вела себя невоспитанно. Нет, просто этот ребенок крайне непосредственен, потому порой и ставит людей взрослых в неловкое положение.

Однажды, это ей было уже восемь лет, они с мамой и сестрой в конце рабочего дня выходят на своей станции метро. Сам выход стоит в стороне от торных путей, час пик уже подошел к концу, потому в тот момент они на выходе оказались одни. Рядом со спуском в метро, прислонившись к стеклу спиной, стоял и кого-то ждал один-единственный мужчина. Зато какой мужчина! Большого роста, с густой бородой и длинными волосами. На нем полный комплект амуниции, какую носят на себе заядлые байкеры. На ногах сапоги черного цвета, коричневая кожаная куртка со множеством блестящих металлических заклепок. Костюм дополняют такая же кожаная шляпа и черные очки. Короче, и я бы не прошел мимо, чтобы не обернуться и еще хотя бы разок не полюбоваться его амуницией.

Мама с девчонками проходят мимо байкера, и в этот момент Полинка вдруг поворачивается к огромному человеку, показывает в его сторону пальцем и начинает хохотать. Хохочет, заливаясь. Мама пугается возможной ответной реакции со стороны мужчины. Не зря же человек так одевается, его одежда декларирует какие-то определенные, важные для него внутренние установки. Естественно, он рассчитывает если уж не на восхищение со стороны обывателей, так хотя бы на уважительное к себе отношение. И вдруг какая-то маленькая девочка, стоящая рядом со своей такой же маленького роста мамочкой, тычет в него пальцем и ухахатывается до слез.

На счастье, байкер оказался вполне себе мирным, вменяемым и даже интеллигентным человеком. Не став выяснять отношений ни с мамой, ни с детьми, он в тоже время был заинтригован: что в его внешнем виде могло так рассмешить ребенка? Присев перед Полинкой на корточки, он спросил:

– Девочка, что тебя так рассмешило? Тебе кажется, в моей одежде что-то не так?

Оказалось, что именно тогда Полина и увидела этого большого бородатого мужчину. В момент, когда он к ней наклонился и заговорил. Она, перестав смеяться, посмотрела на него с удивлением. До этой минуты дяденька для нее не существовал. Зато для нее всегда существовала фигурка летящего сокола, наклеенного изнутри на большое стекло здесь же, на выходе со станции метро. Просто сегодня какой-то озорник взял и залепил головку летящей птицы наклейкой с головой обезьяны…

После литургии и праздничного обеда, с полным пакетом обрезков пирога Поля вместе с Алисой потребовали ехать купаться. Уже не первый день палило солнце, потому дед чуть ли не каждый день возил детей на карьеры. Карьеры – самое подходящее место для купания с малышней. От берега метров на пятьдесят глубина всего лишь по грудь. Можно спокойно, сидя на берегу, заниматься своими делами, время от времени поглядывая за детьми.

Как известно, вода, как никакая другая стихия, забирает все силы, и организм очень скоро начинает нуждаться в подпитке. Потому, собираясь везти детей купаться, бабушка всегда собирала нам с собой какие-нибудь фрукты, пирожки или бутерброды. Сегодня с нами пакет с заработанными Полей обрезками. Проголодавшись, Поля вспоминает о них, и вот высоко над карьерами звенит ее пронзительный голосок:

– Дед, готовь обрезки! Мы с Алисой есть хотим!

Это для Полины и ее сверстников словосочетание «есть обрезки» не несет никакого подспудного смысла, а для людей моего поколения еще как несет. Помню бытовавшую в моем полуголодном детстве поговорку «Что б ты понимал в колбасных обрезках!» Сейчас и поговорить на эту тему не с кем, а мы ту обрезь с колбас разного происхождения где только не использовали, потому как каждая из них имела свое наилучшее применение. Вот и нужно было во всем этом разбираться.

Сейчас вспомнилось, как мы с дочкой, полюбовавшись фресками великого Микеланджело, идем перекусить в столовую тут же при музеях Ватикана. По-моему, это было там. Но не важно. Короче, подхожу на раздачу, чтобы взять кусок запеченной свинины, и вижу, как повар срезает и отбрасывает в сторону румяные корочки сала. И когда подошла моя очередь, я попросил его вместо мяса положить мне вот эту самую румяную обрезь. Потому что никакое мясо с ней не сравнится. Правда, нужно было видеть удивленные глаза моей дочери. Зато пожилой повар-итальянец меня понял и одобрительно показал большой палец. Но это я так, просто вспомнилось. Конечно, звучит слово «обрезки» непрезентабельно, всё одно что «объедки». Хотя, может, звучит оно так уже только для моего уха.

Девчонки всё ближе к берегу, и всё громче раздаются требования выложить им и подать вожделенные обрезки. Внучки едят, а я говорю Полинке:

– Поль, ты не кричи так на всю округу про обрезки.

Полинка, искренне удивляясь:

– Почему, дедушка?

Мне нужно как-то обосновать свою просьбу. Начнешь вспоминать про колбасные обрезки, эти дети, выросшие в эпоху изобилия мясных изделий, меня просто не поймут. И начинаешь выкручиваться:

– Видишь ли, Полечка, эти обрезки очень вкусные. Народ про них узнает и сейчас же все сбегутся на угощение.

Алиса улыбается. Она девочка умная и понимает, что дед зачем-то хитрит с ее младшей сестренкой. Только и она не понимает – зачем. Поля, выслушав деда и прожевав кусок пирога, показывает на мешок с обрезками:

– Дед, так у нас их вон сколько! Пусть хоть все идут, мне не жалко.

Эти дети отличаются от нас. В первую очередь, наверное, своим бескорыстием. Той же Полинке ни для кого ничего не жалко. И спеть, если ее просят наши бабушки, она никогда не отказывается. Помню, как однажды воскресным утром уже после литургии в храм зашла целая группа людей в одежде со знаками траура. Похоронили на днях кого-то близкого и после кладбища зашли в храм поставить свечки. Лица грустные, у кого-то на глазах слезы.

Уже готовились уходить, и в этот момент на клиросе при включенном микрофоне Полинка запела всем полюбившуюся песню о Тихвинском образе Пресвятой Богородицы. Поля поет, а бабушка очень тихо создает фон, на который ложится проникновенный детский голосок. Люди, уже готовые выйти из храма, остановились, не понимая, откуда звучит этот голос.

– Что это? Магнитофонная запись?

Им ответили:

– Нет, это поет ребенок.

Они стояли и слушали. И я видел, как просветлели их лица.

Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком.

Мишке не повезло в самом начале его еще совсем коротенькой жизни. Маму, родившую его на свет, по причине долгого и беспробудного пьянства лишили материнских прав, а шестимесячного малыша передали в сиротский казенный дом. С того дня прошло еще с полгода, и сын моих близких друзей вместе со своей женой, люди уже сорокалетние, вырастив собственных детей, решили, не дожидаясь внуков, оформить опеку над маленьким Мишкой и взяли его к себе.

Вместе с мальчиком на руки опекуны получили и его, несмотря на крошечный возраст, уже солидную медицинскую карту с внушительно угрожающим списком диагнозов врожденных болезней и разного рода физических отклонений.

– Бедный мальчик, – произнесла приемная Мишкина бабушка, принимая малыша к себе на руки.

– Ничего, – вторил ей дед, – с нами не пропадет.

Годовалый Мишка еще плохо умел ходить. Он всё время сидел или лежал, и никогда не улыбался. Человек мог ему что-то говорить, а он просто смотрел ему в глаза и слушал.

Мишкины приемные родители были заядлыми путешественниками, и всякий раз, когда им удавалось выкроить неделю-другую свободного времени, они моментально, буквально одним днем могли собраться, и вот они уже в самолете или за рулем автомобиля отправляются на поиски новых впечатлений. Подросшего Мишку на время родительских путешествий стали отдавать дедушке с бабушкой.

Помню, Мишке было что-то всего около двух лет. Он уже уверенно держался на ногах, произносил «мама, папа, баба». Но всё еще продолжал ощущать себя отдельно от всех остальных. Это я, а это вы. Вы – это все, кто не я. Он и играть предпочитал в одиночестве. На других детей мог смотреть, но к ним старался не подходить. Зато взрослые всякий раз, пересекаясь с малышом, обнимали его, целовали и вообще всячески баловали.

Однажды, когда родители малыша снова улетели, на этот раз в Израиль, Мишка впервые на целую неделю перекочевал к старикам. Те, укачивая мальчика, читали ему на ночь самые незатейливые стишки, сопровождая их представлением. Мальчику показывали, как уронили мишку на пол, и еще туда же уронили разиню, резиновую куклу Зину. Наконец мальчика оставили в покое, и, рассчитывая на то, что малыш сейчас вот-вот уснет, дед с бабкой тихонько вышли из комнаты.

Вскоре их внимание привлек странный звук, исходивший из комнаты, где уложили спать маленького Мишку. Звук походил на гудение вышедшего из строя водопроводного крана, только очень тихое. Встревоженные старики заглянули к мальчику и увидели его сидящим в кроватке. Малыш тихо гудел, в то же время равномерно раскачиваясь из стороны в сторону. Старики кинулись звонить детям. Но те их успокоили. Просто это Мишка таким образом сам себя укачивает. По старой детдомовской привычке. В доме малютки, где на всех детей хронически не хватает внимания людей взрослых, а еще больше не хватает рук, что берут ребенка, прижимают его к груди и, укачивая, поют ему колыбельные песенки. Тогда в ребенке и включается такой вот механизм самоукачивания. Суррогат, заменяющий младенцу мамину любовь.

Как ни старались взрослые со всех сторон окружить маленького Мишку неподдельной любовью, привычка самоукачиваться оставалась у него еще долго. Всё же их внимание и нежность к ребенку делали свое дело. Постепенно годам к пяти Мишкино сердечко оттаяло, и он уже не мыслил себя без папы и мамы, дедушки и бабушки. Теперь уже малыш не мог пройти мимо взрослых, чтобы самому не прижаться к ним и не поцеловать.

Дедушка с бабушкой мне рассказывали, как Мишку привезли к ним этим летом в гости на две недели. Поначалу мальчик вел себя так же беззаботно, как это делают все дети, но чем ближе подходил день их расставания, тем глубже мальчуган вздыхал, чаще подходил к старикам и гладил их по головке. В самом конце, уже перед отъездом Мишка сказал:

– Мы скоро уедем, а вы останетесь. С кем останетесь?

– Останемся вдвоем с дедушкой. Мы всегда так живем.

– Это понятно. Я не об этом. Ведь одни остаетесь, совсем одни. Кто теперь без меня будет обнимать вас и целовать?

Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе. Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы.

Максим – сын моего хорошего товарища. Максиму двадцать четыре года, и он единственный наследник всего семейного бизнеса. А бизнес у семьи по нашим провинциальным меркам очень значительный. Сотни людей трудятся на предприятиях, принадлежащих ей, и на Макса мой товарищ, естественно, смотрит как на того, кто должен будет продолжать его дело.

Макса я помню еще совсем маленьким. И с самого детства он уже пытался помогать отцу. Всё старался заняться чем-то полезным. Вспоминаю, как однажды в жаркий летний день, заехав по какому-то делу к моему другу, увидел маленького Максима, торгующего мороженым. Он стоял рядом с прилавком-термосом под большим раскрытым зонтом и предлагал всем желающим охладиться замороженным льдом или стаканчиком пломбира.

– Он захотел попробовать себя в роли продавца, – сказал мне его отец, – я подумал и решил ему не отказывать. Пусть знает, как трудно зарабатывается копейка, и учится ценить то, что у него есть. Он мечтает купить себе мотороллер, заговорил со мной на эту тему, и я сделал ему предложение. Заработает хотя бы половину от его стоимости, тогда я добавлю остальное и мы купим ему мотороллер.

В четырнадцать лет Макса можно было встретить на какой-нибудь из автозаправок, принадлежащих их семье. В ярком оранжевом жилете и такого же цвета бейсболке он то и дело сновал между автомобилями, заправляя их топливом. Или заезжаешь перекусить в придорожное кафе, и всё тот же улыбающийся Макс несет тебе поднос с кофе и дымящимися сосисками.

Всегда аккуратный, подтянутый и предупредительный молодой человек производил очень хорошее впечатление. Макс никогда не курил и не увлекался спиртным. Если и позволял себе в компаниях со сверстниками, то лишь бокал сухого вина или кружку пива.

К двадцати двум годам Максим получил хорошее образование, соответствующее тому, чем ему предстояло заниматься в дальнейшем. Вместе с родителями он успел побывать во множестве стран, посетив практически все континенты за исключением разве что только одной Антарктиды. Имея собственную квартиру, жить предпочитал в доме у родителей, утверждая, что так проще. В двадцать два года он получил в подарок от дедушки новенький БМВ ХЗ приятного синего цвета. Помню, каким радостным он приехал ко мне освящать дедов подарок. После освящения заставил меня сесть за руль его автомобиля, и вместе с ним мы прокатились по нашей деревне.

Однажды, это приблизительно тогда же, когда дед подарил Максу машину, мы с его отцом сидели вдвоем, пили кофе, и отец сказал.

– Ну, вот, вроде всё, что мог, я передал моему сыну. Свои навыки, отношение к людям, подход к делу. Что скажешь, отче? Может, я что-то упустил. Он с тобой общается, исповедуется у тебя.

– Максим славный парень, на него можно положиться. Единственно, что бы я посоветовал, это отправить Макса в армию. Год солдатом, любому парню это пойдет на пользу.

Мой товарищ посмотрел на меня с удивлением:

– Ты действительно так считаешь? Но зачем? Что ему это даст, не будет ли этот год для него просто потерянным временем?

– Забыл, как сам служил? Согласен, год солдатом для освоения воинской специальности очень мало. Зато вполне достаточно, чтобы стать реалистом, понять, кто ты такой и что собой представляешь. Понять, что пока ты еще никто и звать тебя никак. Армия – это там, где никто никого не любит, а если ценят, так только за конкретные дела. Армия – это место, где сам начинаешь ценить то, что имел раньше, и быть благодарным за то, что есть те, кто тебя просто любит. Вот ни за что, а только потому, что ты есть. Армия хорошо вправляет мозги и учит быть человеком. Дорожить семьей, ценить друзей. Вот только на одно это вполне стоит потратить год жизни. Должен же мальчик привыкать к самостоятельности.

Месяц спустя мы с товарищем вернулись к тому нашему разговору, он, грустно улыбнувшись, сказал:

– Я поговорил с женой, та ни в какую. Мол, только «через ее труп». Так что, армейская тема выпадает за скобки.

Год назад мне пришлось сдавать мою старую машину в автосалон и менять ее с доплатой на другую. Ехать самому выбирать автомобиль я не решался. Тогда позвонил своему товарищу и предложил ему съездить в Москву вместе со мной. Тот, сославшись на занятость, отказался, зато соединил меня с Максом, и Макс согласился. Почему я пишу об этом подробно, просто именно эти обстоятельства позволили нам с Максимом вместе провести практически целый день и поговорить об очень многих вещах. Я спросил его:

– Макс, как ты живешь? Кем ощущаешь себя в этом мире? О чем мечтаешь, к чему стремишься?

Когда мне приходится разговаривать с человеком, на самом деле эти вопросы для меня и есть самые главные. За ними вся наша суть.

Молодой человек задумался:

– Трудно сказать. Вернее, трудно дать определение. Заканчиваю магистратуру, все эти годы учусь и постоянно работаю. Работаю, но как-то всё больше по инерции. Просто потому что нужно трудиться, я привык это делать. Но зачем? У меня есть всё то, что хотят иметь обычные нормальные люди. О чем мне еще мечтать? Власть, политика? Это вообще не про меня.

Для того, чтобы просто жить, требуется совсем немного. А саму жизнь, всё то, что вне сферы физиологических потребностей, хочется прожить куда интереснее. Или для меня в моем положении это только мечты? Я говорил с отцом. Он предложил: занимайся чем хочешь, время терпит, а как состарюсь, тогда и впряжешься. Так что мечтать я могу о чем угодно, но в итоге всё равно придется возвращаться к тому, с чего когда-то начинал.

Мечтать о путешествиях? Так я уже где только не был. Повторяться неинтересно. Девчонку хотел встретить такую, чтобы полюбить один раз и навсегда. Но я уже столько раз обжегся, что начинаю сомневаться, а есть ли вообще та, которой буду нужен конкретно я, а не мои деньги и не моя машина.

Мама, та мечтает о внуках. Хочет, чтобы я женился. Всё подыскивает мне подходящую партию. Так что за меня мечтает моя мама.

Хотя нет, вру, есть у меня одно желание. Единственное, чего мне на сегодняшний день еще бы хотелось, это поменять мою БМВ тройку тоже на БМВ, но только шестой модели. Но при условии, что разницу по деньгам я должен заработать сам своей головой и своими руками. У моей нынешней машинки обнаружился серьезный заводской дефект. Несколько раз обращались к официальному дилеру, но те, как ни старались, отремонтировать ее не смогли. Согласились вернуть полную стоимость. Отец знает, что я мечтаю иметь шестую модель, и предлагает помочь в приобретении, но я стою твердо, пока сам не заработаю, не поддамся.

В этом году в конце июля звонок:

– Батюшка, благословите! Едем с папой за новым автомобилем. Старую сдали уже месяц назад. Сообщили, что пришла компенсация. Причем с учетом стоимости моей прежней машины на сегодняшний день. Думаю, возьму такую же, как и была, и буду работать, чтобы потом поменять ее на объект моей мечты.

Еще через день снова позвонил Максим:

– Отец Александр, еду к вам освящать свою красавицу. Нет, не трешку. Когда приехали в салон, вызвали директора, и тот в качестве удовлетворения от нанесенного нам компанией морального ущерба предложил очень существенную скидку на любую более дорогостоящую модель. Посчитали, если брать шестую, то скидка почти вполовину. Я пытался настаивать на своем, но отец сказал: «Макс, не дури, такой возможности у тебя больше не будет». Так что полюбуетесь на мою шестерку.

Освящать автомобиль Максим приехал вместе с мамой. На предложение прокатиться за рулем его новой машины я отказался. Ведь это не моя, это его мечта. А прощаясь, окропив молодого человека святой водой, сказал:

– Макс, с одной стороны, я тебя, конечно, поздравляю. А с другой сочувствую – тебе больше не о чем мечтать.

Макс грустно вздохнул, и они вместе с мамой одновременно посмотрели друг на друга, и мама заявила, хоть и мягко, но вполне категорично:

– Ошибаетесь, батюшка, нам всегда есть о чем мечтать, правда, сынок?

Макс улыбнулся. А я поймал себя на мысли, что где-то совсем недавно уже слышал похожую фразу с таким же смыслом. И вспомнил.

Был по делам в Москве. Планировал встретиться с дочерью. Договорились, что пересечемся на площади рядом с Курским вокзалом. Звоню дочке и узнаю, что она ждет меня там же в торговом центре в одном из магазинов известной фирмы по пошиву женской одежды.

– Папа, поднимайся на третий этаж. Я здесь ищу подарок. Вечером мы собираемся к друзьям. Их сыночку сегодня шесть лет.

Мы встретились, и я подумал, что сейчас вместе с дочкой пойдем в магазин детских игрушек.

– Зачем? Я уже купила.

Начинаю гадать:

– Танчик, пистолет, робота-трансформера? Что вы ему подарите?

– Пистолет? Танчик?! Нет, я подобрала очень симпатичную сумочку к его новому костюмчику. Мальчик с претензиями. Ему всего шесть, а в сумочках разбирается, как взрослый.

Слушаю дочь в недоумении.

– Подожди, ты хочешь сказать, что вы собираетесь подарить мальчику сумочку от фирмы «Зара» вместо сабли или автомата? И он не швырнет вам ее обратно и не потребует набор солдатиков или хотя бы красную пожарную машинку?

– Папа, ты отстал от жизни, – смеется дочь, – это же редкость: в таком возрасте у мальчика уже сформировался отличный вкус. Считай, готовый стилист.

– Он хочет быть стилистом?

– Нет, это мама мечтает, чтобы ее сын стал стилистом. Время сейчас такое, дети всё менее инициативны, вот и приходится мамам мечтать вместо своих детей.

Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни. Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.

В самом начале июня, еще до приезда девчонок умерла Алевтина. Наша прихожанка, пожилая уже женщина, высокого роста, с большими сильными руками. Много лет она безвозмездно трудилась у нас в просфорной. Еще она очень любила лес, знала множество ягодных и грибных мест. Наберет ягод, потом ходит по домам верующих и угощает. Кстати, в лес она всегда ходила в одиночку, никого не опасаясь. Мне кажется, стань бы она мне рассказывать, как испугалась какого-то человека, что случайно встретился ей в лесу, с ее стороны это выглядело бы откровенным кокетством. Бояться надо было другим. Жила Алевтина одна, не желая перебираться в соседний город в семью своей дочери.

– Да куда я поеду? Здесь я сама себе хозяйка, а в чужом доме, даже если и у родной дочери, так свободно себя уже не почувствуешь.

Женщина обстоятельная, она и во всем старалась быть обстоятельной. Если исповедовалась, то список грехов у нее набирался на целый лист. Подробно и мелким подчерком.

– Вот, – скажет Алевтина, – месяц копила.

Тесто предпочитала месить руками, а когда мы купили в просфорную тестомешалку, долгое время не соглашалась пользоваться результатами научно-технического прогресса.

– Руками вкуснее получается.

Приближаясь к восьмидесяти годам, еще оставаясь физически крепкой, Алевтина вдруг стала замечать двух постоянно «преследующих» ее мужиков. У разных людей, кто начинает фиксировать за собой подобную «слежку», это бывает по-разному. Кто-то видит одного человека сопровождения, кто-то двух, трех, а бывает, что и целую компанию. Явление это среди людей пожилых очень распространенное. Обычно те, кто тебя «сопровождает», народ неагрессивный. Ведут они себя наподобие агентов наружного сопровождения. Могут стоять где-нибудь в сторонке от твоего привычного маршрута. Ты приближаешься, они отвернутся и как бы о чем-то между собой беседуют. Или курят. Но без своего внимания они тебя уже не оставляют.

Спустя какое-то время «наружка» уже просачивается в твой подъезд и может сосредотачиваться на чердаке или в квартире у соседей. Ты сидишь у себя в комнате и слышишь, как кто-то за стеной тихо насвистывает незатейливую мелодию.

Наконец соглядатаи, окончательно обнаглев, пробираются в квартиру жертвы и принимаются откровенно хулиганить. Человек заходит к себе в квартиру и видит, что вещи в доме разбросаны, на полу валяются документы, заслуженные наградные удостоверения и сами награды. Периодически исчезают ценные вещи. Не забуду, как однажды, когда я был в Петербурге, мне позвонил Николай, наш прихожанин, кстати, лет на пять младше меня, и стал жаловаться на одну нашу верующую женщину, обвиняя ее в том, что она якобы украла у него ценную коллекцию старинных монет.

– Я же ей их как другу показывал. Никому никогда не показывал, а ей доверился. И вот результат, – чуть не плачет человек в трубку телефона. – Батюшка, хоть бы вы с ней поговорили, пусть отдаст. Я никому ничего о ней не буду рассказывать. Пусть отдаст добровольно.

Я в Петербурге, не знаю, что и думать. Если бы это был старик, я бы и напрягаться не стал, но мой собеседник прилично младше меня. Звоню той нашей прихожанке, что «украла» коллекцию ценных монет. Та, психолог по образованию, тяжело вздыхает:

– Батюшка, он и вам позвонил. Беда, ко мне уже и из полиции приезжали. Оказывается, он у них еще не на учете. Теперь я годами обречена творить ему мелкие пакости и «воровать» его любимые вещи.

На самом деле несчастный человек едва ли не каждый месяц менял замки у себя на входной двери. А общаясь со мной, чуть не плакал, умоляя убедить женщину «прекратить над ним издевательства». Убедить такого человека в том, что он заблуждается, никто за ним не ходит и ничего у него не ворует, дело бесполезное. Они начинают досаждать участковым, требуя урезонить воров. Те, понимая, что перед ними люди больные, как могут их успокаивают, даже берут с них письменные показания, обещая выследить негодяев с помощью милицейской собаки.

Я сколько раз из лучших побуждений уговаривал Алевтину не обращать внимания на соглядатаев и рассказывал, что это всё фантомы ее сознания. На что в конце концов в ответ услышал:

– Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?! Так вот знай: это ты сумасшедший! – в сердцах отпарировала женщина и ушла от нас в другой храм.

Николай не уходил, бывая на службах, он стоял, всё больше пребывая в каком-то отстранении от всего остального мира. Время шло, и всё меньше Николай отвлекался на «проделки обидчицы». Зато обнаружил в самом себе замечательного собеседника, с кем в любую минуту можно поговорить на самые разные темы. Иногда он делился со мной посетившими его откровениями.

– Батюшка, оказывается, моя мама на самом деле это моя дочка.

Овдовев, Николай много лет жил один. Еще будучи в добром здравии, он успел вырастить и выучить свою единственную дочь. К тому времени, когда Николай превратился в глубокого инвалида, девушка уже вышла замуж и перебралась в Москву.

Коля перестал сам себе готовить еду. Его подкармливали в трапезной у нас при храме и по домам у верующих. В конце концов соседи пришли к выводу, что больной человек уже не в состоянии жить в одиночку и обратились к дочери с просьбой забрать отца к себе. Молодые поместили папу в частный пансионат, где спустя несколько месяцев Николай и умер. Отпевал я его у нас в церкви.

Алевтина, перейдя в другой храм, потерялась из виду. И встретились мы с ней только спустя два года. Лето, я иду по поселку, сворачиваю во двор одной из пятиэтажек и краем глаза замечаю, как какая-то странная фигура, поначалу двигавшаяся мне навстречу, вдруг бросается в сторону и, продираясь через кусты, пытается обогнуть меня по газону.

Меня заинтриговало, кто же это меня так испугался. Смотрю, да это же Алевтина! Кричу:

– Алевтина, стой! Всё равно догоню! Ты что, меня боишься?

Бабушка остановилась. Повернулась ко мне и стоит, опираясь на клюку. Всегда большая, сильная женщина превратилась в маленькую согбенную старушку.

– Нет, батюшка, я тебя не боюсь. Наоборот, молюсь за тебя.

– Алевтина, дорогая, что произошло, почему тебя так скрутило?

– Была на даче. Неосторожно подняла ведро, и что-то у меня хрустнуло в позвоночнике. Согнуло – и всё, так с того дня и хожу. В храме давно уже не была. Благослови меня, батюшка.

Я подошел, обнял старушку, благословил ее. Мы еще минуту пообщались, и каждый отправился своей дорогой. Разошлись метров на тридцать, и слышу:

– Батюшка!

Поворачиваюсь.

– Батюшка, а ты постарел!

Больше мы с Алевтиной уже не виделись. Зато позвонила ее дочь и попросила прийти причастить бабушку на дому. Я согласился, условившись о времени, когда должен буду к ним подойти.

К назначенному часу прихожу во двор, где мы с Алевтиной виделись последний раз. Думаю, в какой же она квартире живет? Стал у жильцов дома расспрашивать. Те в ответ лишь пожимают плечами. Ругая себя за самонадеянность, звоню дочери Алевтины с целью уточнить у нее номер квартиры. В результате оказывается, что дочь уже перевезла маму к себе в другой город в десяти километрах от нашего.

Что делать? Звоню батюшке, у которого приход в том городе, и прошу его причастить старушку.

– Хорошая женщина, верующая, только уже потерявшая разум. Прошу, сделай для нее всё, что можно.

День пришел, и вот, отпеваю Алевтину. Когда она умерла, все домашние были на работе. Тело усопшей так и застыло в нелепой позе с широко открытым ртом. Накрыл ее лицо пеленой и отпевал.

Так совпало, что накануне, готовя отцовский дом к продаже, Колина дочка привезла в храм все его книги и иконы. Много, целых десять сумок. Мы спросили, оставила ли она хоть что-нибудь в память об отце.

– Да, одну маленькую иконку.

Я сидел в подсобке и разбирал Колину библиотеку. Он много и вдумчиво читал святых отцов. На страницах некоторых книг оставлены отметки карандашом. Взял молитвослов, он тут же открылся на молитве о детях. Самое зачитанное место.

Здесь же и художественная литература: Лесков, Зайцев, Шмелёв. А вот томик стихов. Бродский, и здесь тоже пометки карандашом. Я удивился: надо же, рабочего человека волновала поэзия Бродского. Открываю наугад и читаю подчеркнутое:

Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.

Этим летом у нас в храме появилась новая большая икона святителя Спиридона Тримифунтского, написанная мастерами из знаменитой Мстёры. Мой духовник архимандрит Павел почитал святителя Спиридона наравне со святителем Николаем и неизменно на день его памяти 25 декабря по новому стилю служил литургию. Но даже в храме, где служил отец Павел, такой иконы не было. У нас тогда тоже не было. И мне очень хотелось, чтобы она в нашем храме появилась. Еще я мечтал и о том, что когда-нибудь у нас появится и частица мощей святого. Я понимал, что такое желание практически неосуществимо, но мог же я об этом хотя бы помечтать?

Буквально накануне всей этой ковидной истории на острове Корфу в храме, в котором уже несколько веков почивают мощи святителя Спиридона, решено было заменить в его алтаре старинный каменный престол на такой же, но только новый. Камни от прежнего престола разобрали и как святыню раздали всем желающим престола. Несколько таких камушков подарил мне мой друг священник. В то время еще никто не подозревал, что скоро у нас в храме появится и новый образ святителя Спиридона.

– А нет ли у тебя еще и частички мощей самого святителя?

В ответ мой друг, улыбнувшись едва заметной улыбкой, видимо, чтобы меня не обижать, вообще ничего не ответил.

Я побывал в Троице-Сергиевой Лавре, подобрал там мощевик в виде большой серебряной звезды, вложил в него подаренные батюшкой камушки, а сам мощевик вмонтировал в маленькую аналойную икону. Эту икону святителя мы несколько лет тому назад поместили в старинный отреставрированный киот. Никакой другой образ в нем не помещался, а эта современная иконочка, изготовленная на заводе в Софрино, пришлась точь-в-точь.

Сколько лет прошло с тех пор, как икону святителя Спиридона, оформленную в старинный резной киот, мы выставили на всеобщее почитание, я не помню. Но почему-то запомнилось, что событие это совпало с отпеванием у нас же в храме одного человека по имени Анатолий. Я знал его много лет, когда-то мы даже пересекались с ним еще по светской работе. И он мне запомнился своей поразительной даже для того нашего времени добротой. За все эти годы я не знаю случая, чтобы хоть кто-нибудь о нем плохо отозвался или на него пожаловался, хоть руководил человек в те годы коллективом немаленьким.

Прежде я ни разу не видел его в храме. Не помню, чтобы он присутствовал на чьих-то отпеваниях или крестинах. Несмотря на такую внешнюю отстраненность от церкви вся жизнь Анатолия была подтверждением его внутреннего христианского состояния. Допускаю, что детство покойного прошло в окружении людей не обязательно верующих, но, несомненно, очень порядочных. Среда, в которой жил человек в те советские годы, нередко формировала людей высокого нравственного устроения.

В июле в одно из воскресений уже после литургии я обратил внимание, как незнакомая мне высокая девушка внимательно разглядывает нашу аналойную икону святителя Спиридона. Увидев меня, она подошла ко мне и спросила:

– Ведь это же Спиридон Тримифунтский, правда? А что это за камушки?

Я рассказал ей о разобранном в храме на острове Корфу престоле. Девушка слушала меня с интересом. А после сказала:

– Батюшка, можно мы вам привезем и подарим икону святителя Спиридона Тримифунтского?

– Какую, – уточняю у девушки, показывая на наш образ святителя в старинном киоте еще дореволюционной работы, – такую, как наша?

– Нет, не такую. Наша – современная из Мстёры, большая, писанная красками.

Удивляюсь:

– Надо же! Конечно, везите. В Мстёре умеют писать иконы. Примем с благодарностью.

Потом меня кто-то отвлек, а девушка в этот момент уже ушла, и мне не удалось расспросить ее о том, почему такой ценный образ она решает подарить именно нашему храму, и вообще: почему она решилась кому-то что-то дарить?

Две недели спустя всё та же девушка, но уже вдвоем с мужем ожидали момента, когда я, разоблачившись, выйду из алтаря. В руках молодой человек держал большую картонную коробку. Увидев, что я спустился с солеи, он решительно направился в мою сторону. А подойдя, так же решительно протянул мне коробку. Получалось, что если бы даже в последний момент я по какой-то причине и надумал бы отказаться от столь щедрого подарка, то у меня уже бы не оставалось шанса. Бери, и всё тут. Наверно, со стороны этот акт передачи выглядел немного комично, потому девушка, нарушая торжественность момента, прыснула от смеха.

– Батюшка, не обижайтесь, – девушка продолжала улыбаться, – просто у нас это уже четвертая попытка подарить какому-нибудь храму нашу икону святителя Спиридона Тримифунтского. Поэтому Андрей, мой муж, сделал это столь безапелляционно.

Я с неподдельным интересом переспрашиваю:

– Четвертая попытка?! Ну-ка, давайте рассказывайте вашу историю.

Мы, положив коробку на стол, вынули из нее икону. Я всматривался в прекрасную работу иконописцев, а девушка по имени Анна принялась рассказывать мне историю появления образа.

– Мы с мужем недавно поженились и теперь живем в Москве.

И она принялась посвящать меня в историю их перипетий в попытках приобрести в Москве собственное жилье.

– И наконец мы реально уперлись лбом в закрытую дверь. Представьте, завтра самый ответственный день, день, когда у нас наконец должно появиться собственное жилье, а сегодня уже вечер, и у нас еще ничего для завтрашнего дня не готово.

Нервы на пределе. Мы в отчаянии сидим на кухне в съемной квартире и просто не знаем, как проведем этот вечер и сможет ли кто из нас вообще заснуть этой ночью. Вдруг звонок. Звонит моя подруга и произносит такую фразу: «Анна, вам с Андреем надо немедленно бежать в церковь и помолиться святителю Спиридону Тримифунтскому. Говорят, он здорово помогает в этих делах». Я переспросила незнакомое мне имя и записала его на бумажку. Потом говорю Андрею: «Ну что, пойдем?» Он такой: «А поможет?» Я ему: «Поможет не поможет – дело десятое, просто надо хоть что-то делать. Не сидеть же просто так и дрожать, точно в ожидании казни».

В храм мы прибежали за час до его закрытия. Подошли к женщине, что торгует свечками, и просим показать, где у них тут икона святителя Спиридона Тримифунтского. Она внимательно на нас посмотрела. Расспрашивать ни о чем не стала, взяла свечку и повела нас с Андреем вглубь храма. Подошли к иконе в красивом, богато украшенном киоте. Зажгла свечу, поставила ее на подсвечник и говорит нам: «Это очень большой святой. Очень. Множество людей идет к нему за помощью. Помолитесь, попросите святого человека помочь вам в ваших делах». Я ее спрашиваю, мол, а как это – молиться? «Поговорите с ним, как бы вы разговаривали с очень близким вам человеком». – «И всё?» – «Да, и всё».

Назад в нашу съемную квартиру мы возвращались успокоенными. Конечно, проблема никуда не делась, но на душе была тишина. Никогда прежде мы вместе с Андреем не ходили в церковь и ни о чем не просили, и вот такой неожиданный опыт.

Но самое удивительное стало происходить чуть позже, когда мы уже вернулись в квартиру. Начались звонки. Один, второй, третий. И все по нашей проблеме. Батюшка, вы не поверите, это же чудо какое-то! Реальное чудо. Вопрос разрешился самым для нас превосходным образом, и на следующий день мы уже подписывали бумаги на приобретение новой квартиры на самых для нас щадящих условиях!

Когда мы с мужем после всех этих событий пришли в себя и у нас появилась возможность думать еще на какие-то другие темы, кроме того, как решать жилищный вопрос, я наконец спросила Андрея: «Ты хоть знаешь, кто такой Спиридон Тримифунтский?» «Нет, – честно ответил мне муж. – А ты знаешь?»

Тогда мы и полезли в Википедию. И одной только справочной информацией не ограничились. Всё больше узнавая об этом удивительном человеке, мы стали ощущать внутреннюю потребность отблагодарить его за помощь нам и уже в свою очередь помочь другим встретиться со святителем Спиридоном. Тогда и родилась у нас идея написать икону святого и передать ее в какой-нибудь православный храм. Долго выбирали и, учитывая наши возможности, остановились на Мстёре. А когда икона уже была написана, встал вопрос, кому конкретно будем дарить. И вот начались наши хождения по московским храмам.

В первом же храме, даже не взглянув на нашу икону, сказали: «Спасибо, конечно, но не надо. Вон, посмотрите, какая у нас своя старинная, прекрасно сохранившаяся. Поезжайте куда-нибудь в другое место».

В другом месте, критически осмотрев наш потенциальный подарок, пожалели, что размер иконы семьдесят сантиметров на пятьдесят, для них не в формате. Вот если бы раза в полтора побольше, тогда бы она хорошо смотрелась, не выбиваясь из общего интерьера. И вновь нам посоветовали отправляться в какое-то «другое место». В третьем месте обратили наше внимание на то, что прежде, чем делать подарок, хорошо бы самим заказать для иконы подходящий киот, желательно резной, тогда бы они согласились. Но стоимость киота оказалась неподъемной для нашего семейного бюджета, и мы вынуждены были отказаться.

– Но если вы, как вы рассказываете, возили икону по московским храмам, то как же вы оказались здесь, у нас в деревне?

– Видите ли, у меня корни отсюда. Мы приехали на могилку моего дедушки, – ответила девушка. – Может, вы его даже знали. Его звали Анатолий Николаевич.

И она произнесла известную фамилию.

Наступил уже мой черед удивляться:

– Надо же, так вы внучка Анатолия Николаевича! Как же, я его очень уважаю. И если вспоминаю, то с неизменно теплым чувством. Благодарю Бога, что на моем жизненном пути встретился человек, которому мне в чем-то хотелось бы подражать. Выходит, ваш дар нашему храму не случаен. Икона святителя Спиридона займет свое место, а я, подходя к образу, всякий раз стану поминать раба Божия Анатолия.

– Батюшка, а в нашу икону вы тоже вмонтируете такую же звездочку с камушками?

– Камушки от престола у меня закончились. Конечно, хотелось бы в такой образ поместить мощевик святителя с частицей мощей, но, увы, это невозможно. Но теперь, – продолжил я с улыбкой, – у нас есть законное основание об этом хотя бы мечтать.

В конце июля друзья позвонили мне и попросили молитв о тяжело болеющей Надежде. Ее единственная дочь сделала всё, чтобы поместить маму в известную московскую клинику. Молилась сама, чего раньше никогда не делала, и просила молиться всех своих близких и друзей. Целый месяц боролась мама со своей болезнью, и весь этот месяц ее дочь приезжала к нам по воскресеньям на службы. Иногда она подходила ко мне, становилась напротив и просто молча смотрела мне в глаза. Наверно, она думала, что я волшебник. Но месяц спустя мама умерла, и умерла ровно на свой день рождения. Незадолго до смерти она пришла в себя. Понимала, что умирает, и, будучи христианкой, переживала только об одном – что уходит без причастия.

Так вышло, что именно я провожал эту женщину в ее последний путь, хотя она была прихожанкой другого храма. Просто в тот день больше никого из священников не нашли, вот ко мне и обратились. А я отпевал усопшую и думал, что не случайно всё так сложилось. Ведь я молился о ней целый месяц.

Вскоре после похорон дочь той женщины созвонилась со мной и попросила о встрече.

– Мне хочется как-то вас отблагодарить за ваши молитвы о моей маме. Но как это сделать, я не знаю. Подскажите.

– Хорошо, – ответил я девушке. – Давайте сделаем так. Смотрите, – показал я ей на нашу маленькую икону святителя Спиридона Тримифунтского. – Видите эту большую серебряную звезду? Эта звезда называется мощевик. Давайте вы привезете нам такую же звезду. В нее мы поместим частичку мощей святого человека и вмонтируем ее в икону. Вы станете бывать у нас в храме, подходить к иконе с вашим мощевиком и будете знать, что эта звезда-мощевик неразрывна с памятью о вашей маме.

– Хорошо, – ответила девушка. – А где я могу приобрести такую звезду?

– Можно съездить в Лавру преподобного Сергия Радонежского, от нас это недалеко. И в Лавре побываете, а заодно и мощевик привезете.

Я рассчитывал, что, давая девушке благословение, в следующий раз увижу ее в лучшем случае через месяц, а может, и через полгода. Каково было мое удивление, когда тем же вечером у меня на ладони уже лежал новенький мощевик, такой же, как на иконе святителя Спиридона.

– Батюшка, а чьи мощи вы хотите поместить в эту звезду? А можно святого Спиридона Тримифунтского? Почему-то мне очень хочется, чтобы именно его.

– Мощей у нас пока еще нет. Тем более мощей такого великого святого. Будем молиться, и Господь обязательно благословит. А уж чьи это будут мощи, я не знаю.

Каждое воскресенье она продолжала приезжать из Москвы, приходила в храм на службу и потом обязательно спрашивала:

– Еще не благословил? Я очень сильно молюсь святителю Спиридону Тримифунтскому.

Всякий раз я разводил руками и все пытался ей втолковать, что так быстро у нас не получится. И потом, даже самая маленькая частичка мощей святителя Спиридона в глазах верующих уже целое сокровище. И находиться она может только в каких-нибудь столичных соборах или известных монастырях. Но никак не у нас в деревне. Но она меня точно не слышала, всё приезжала и приезжала. А приезжая, подходила к иконе с камушками, говорила что-то святому и гладила его икону ладошкой.

В какой-то из дней уже вечером мне позвонил тот мой знакомый священник, что подарил нам несколько маленьких камушков от престола из храма на острове Корфу.

– Бать, что я тебе скажу, радость-то какая.

При этом голос моего друга звучал не столько радостно, сколько озадаченно.

– Ты понимаешь, звонит мне один игумен из Лавры преподобного Сергия, они с моим духовником когда-то учились в семинарии в одном классе, а потом вместе же приняли монашеский постриг. Звонит и говорит: «Как надумаешь отца своего духовного навестить, и ко мне загляни, но только обязательно. Я тебя кое о чем попрошу». А о чем попросит, не сказал.

Ты меня знаешь, я человек любопытный. С поездкой тянуть не стал и поехал к отцу игумену. Привел он меня к себе в келью, берет с божницы и подает мне маленькую коробочку, я открываю, а там в капле воска крохотная частичка мощей. Протягивает мне эту коробочку и говорит: «Большая святыня. Сам Спиридон Тримифунтский. Отвези ее туда, где она кому-то очень нужна».

Я взял у него ковчежец, поблагодарил и поехал. Даже не поинтересовался, почему через меня святыню передает? И кому я ее должен передать? Вот, думаю, задал он мне задачу. Езжай туда, не знаю куда. Отдай тому, не знаю кому. Потом только о тебе вспомнил. Ты же совсем недавно меня об этом просил. Может, он тебя и имел в виду?

Батюшка приехал ко мне, и мы с ним вместе вставили едва заметную в капле воска частичку мощей святителя Сипиридона в новый мощевик, привезенный из Троице-Сергиевой Лавры. На следующий день, взяв большую икону святителя, подаренную нам Анной и Андреем, я отправился к знакомым мастерам-краснодеревщикам и попросил вмонтировать мощевик в икону.

Сороковой день по кончине новопреставленной Надежды пришелся на воскресенье.

Как обычно, ее дочь появилась у нас в храме незадолго до окончания литургии. А после того, как все подошли к кресту, я вынес из алтаря икону святителя Спиридона вместе с частицей мощей.

– Вот, дочка. Ты очень просила, и тебя услышали. И отблагодарили за твою любовь к маме. Мы сделаем на икону киот и повесим ее в храме. Теперь знай: где бы ты ни была и куда бы ни направлялась, главная твоя дорога ведет сюда, к нашему храму. Святитель Спиридон и твоя мама будут радоваться твоему приезду.

Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению.

Крошечная женская обитель в честь иконы Божией Матери «Иверской», затерянная в лесах и болотах среднерусской равнины, готовилась к празднованию своего престольного образа.

Община во главе с матушкой игуменьей, объединявшая с десяток инокинь и послушниц, в придачу с дедушкой Анатолием, монастырским конюхом, плотником и сторожем в одном лице, к столь ответственному делу отнеслась очень серьезно.

Еще за месяц до самого торжественного дня матушка Ольга разослала приглашения приехать на праздник всем благодетелям, кто хоть в какой-то мере помогал монастырю выживать в его сложнейших условиях вдали от значимых объектов цивилизации. Разумеется, подобные приглашения были направлены матушкам игуменьям всех близлежащих женских монастырей.

Конечно, приглашая гостей на праздник, можно ограничиться и обычной эсэмэской. Но в данном конкретном случае эсэмэски не годились. На самом деле, что такое эсэмэска? В руках ее не подержишь. То ли дело конверт со вложенной внутрь открыткой, подписанной ровным каллиграфическим подчерком. На которой будет означена дата и место предполагаемого события. А также выражена надежда, что тот, кому она адресована, окажет уважение маленькому монастырю, почтив его своим присутствием на службе в таком же небольшом, но очень уютном храме, и на последующем после службы праздничном обеде.

Загодя, еще дня за три до приезда владыки и многочисленных приглашенных гостей, в монастырь из разных мест собралось несколько женщин, добровольных помощниц. В их обязанности входило всё то же, чем занимались инокини, большей частью люди уже пожилые. Приводили в порядок окружающую территорию, внутреннее убранство храма, занимались приготовлением угощения и сервировкой праздничного стола.

В означенный день все вместе, насельницы монастыря и их добровольные помощники, встречали дорогих гостей. Очень редко на службе в их храме собиралось так много молящихся: в обычное время из всех жителей ближайшей к монастырю немаленькой для среднерусской полосы деревни в храм на воскресные богослужения приходило всего по пять или шесть человек и до двух десятков на Пасху да на Рождество. Если на буднях кто-нибудь и появлялся в храме, то, как правило, люди это были приезжие.

– Вот и замечательно, – произнесла матушка Ольга.

Все, кого она желала видеть в монастыре у себя на празднике, отозвались и приехали на службу. Все, кроме матушки Олимпиады, игуменьи большого женского монастыря, расположенного в районном центре. Нависая и зрительно господствуя над всем городом, старинный монастырь стоит здесь на холме уже не одну сотню лет. Сам город исторически сформировался из поселений людей, селившихся рядом со святыней.

Гиды, сопровождающие многочисленные группы туристов, еще только выходя из автобуса, непременно обрушивают на интересующихся лавину информации, связанную с историей самого монастыря и святых, чьи славные имена на слуху даже у тех, кто в обычной своей жизни в храм особо не заглядывает.

Мало того, что федеральная трасса, разделяя город на две половины, проходит непосредственно рядом с монастырем, так еще в связи с празднованием юбилейных дат памяти великих святых государство выделило значительные бюджетные суммы на реставрацию монастырских храмов и даже его древних стен, сохранившихся с незапамятных времен.

«Да, – думала матушка Ольга, – туда туристам только и ехать. К нам-то что они поедут? Что им здесь смотреть? А там старина, там история. Так что возможности у матушки Олимпиады совсем другие, не то, что у нас. Потому и сестер у них куда больше, и машина у матушки Олимпиады такая, что с нашей-то не сравнишь.

Не приехала. А что ей здесь делать? Нет, в самом деле. Батюшка у нас совсем старенький, слава Богу, пенсию получает, молодого мы бы и не прокормили. А если бы еще и многодетный… – поежилась от одной только этой мысли матушка Ольга. – А у них там в монастыре священников целый штат, еще и диакон в придачу. Там служба так служба. Понятно, есть и что показать и на что посмотреть. Потому народу там… с нами не сравнить.

Стол собрали самый простой, без изысков. Что своими руками вырастили, то и предлагаем. Спасибо вот добрым людям, что соглашаются приехать помочь матушкам по хозяйству и в период заготовок ой как выручают. Хозяйка рыбной лавки по знакомству хорошей рыбки в честь престольного праздника пожертвовала. Дай Бог ей здоровья, никогда не отказывает. Хоть перед гостями не стыдно. Мать Олимпиада у себя на престол вон какие столы накрывает, нам с ней не тягаться. Вот и не приехала. А что ей здесь делать?»

Неотвязные мысли о не приехавшей на праздник игуменье большого городского монастыря, словно осенние мухи, навязчиво лезли в голову к матушке Ольге, не давая той сосредоточиться на молитве.

«Да что же это такое?! – спохватываясь и возмущаясь собственным мыслям, ругала себя мать Ольга. – Да отстаньте же вы от меня!»

Мысли на время отступали, игуменья, успокаиваясь, крестилась вслед прошениям, возглашаемым протодиаконами. Кланялась и вновь с ужасом ловила себя на внутреннем осуждении.

К Чаше она решила подойти самой последней. Шла со слезами и ругала себя, что в такой важный для нее и для всей их маленькой дружной общины праздничный день, в продолжение всей литургии только и делала, что завидовала матушке Олимпиаде. Завидовала и осуждала.

Подойдя к самой Чаше, готовясь принять в себя Тело и Кровь Христову, она сложила крестом на груди руки и с чувством произнесла:

– Причащается самая недостойная, самая грешная и завистливая игуменья… Олимпиада.

Открыла рот, чтобы принять причастие, и только тогда до нее дошел смысл ею сказанного. Поняла, да так с открытым ртом и застыла.

Владыка, уже было намеревавшийся причастить мать игуменью, остановил движение руки, улыбнулся и тихо произнес:

– Олимпиада, говоришь? Наверняка грешная, хоть я ей и не духовник. Недостойная и завистливая… Ну, это не мне судить. Ольга, ты о себе думай. И самое главное, помни свою первую любовь.

Больше ничего не сказал. Причастил, повернулся и ушел в алтарь.

Потом был крестный ход и поздравления. Монахини дарили подарок владыке, он в свою очередь сделал подарок монастырю. Приглашенные гости наперебой подходили к матушке Ольге, и все тоже что-то дарили и говорили добрые слова. Дурные мысли, мучившие матушку Ольгу в течение всей литургии, после причастия отступили. Она сидела за столом вместе со всеми и радовалась общению.

Проводив владыку и распрощавшись с гостями, матушка помогала убирать со стола, мысленно прокручивая события прошедшего дня, дошла до момента, как она подошла причащаться, и точно огнем ее опалила фраза, как бы между прочим произнесенная владыкой: «Ольга, помни свою первую любовь».

«Первая любовь»… Что он имел в виду? Монашество Ольга приняла сразу по окончании университета. Во время учебы, сторонясь обычных студенческих посиделок, все выходные дни ходила на службы в церковь. Помнит, как вместе с прихожанами храма она впервые побывала в монастыре, эта была женская обитель, и как ей там понравилось. Посетив монастырь однажды, будущая игуменья уже и на каникулы приезжала туда, привычно, словно к себе домой. Она на самом деле чувствовала себя там очень уютно. Потому неудивительно, что, заканчивая обучение в университете, уже и не представляла себе иной жизни, чем навсегда остаться в монастыре. В монашество Ольгу постригал владыка, тот самый, что приезжал к ним на престольный праздник. Еще тогда он обратил на нее внимание, много общался и уезжал из монастыря довольный.

Нужно сказать, что владыка с самого начала взял в своей епархии курс на открытие монастырей. Многие когда-то бывшие он возродил, что говорится, восстановив практически из ничего, а какие-то начали свое существование там, где прежде их не было вовсе. Причем это не просто была какая-то заранее продуманная им программа действия. Нет. Обстоятельства сами подталкивали к тому, чтобы обители возрождались.

Кто помнил, что когда-то очень давно рядом с этой самой деревней, затерявшейся в глубине среднерусской равнины, собралась поначалу небольшая группа сестер милосердия. Потом эта группа переросла в сестричество, живущее по монастырскому уставу, и которое только при последнем государе императоре обрело статус монастыря.

Может, так бы никогда и не вспомнили, если бы не жители, а вернее, потомки тех, кто много лет назад соседствовал с монастырем, кто бывал там на службах, молился и трудился вместе с сестрами. Дело в том, что в монастыре как самая большая святыня почиталась старинная икона Божией Матери «Иверская». Лет ей было много больше, чем самому монастырю, и никто из насельниц и прихожан не сомневался, что икона эта чудотворная.

После революции новые власти так стремительно расправились с матушками монахинями, что никто из них даже и подумать не успел, что их главной святыне грозит беда. Вооруженные солдаты, внезапно нагрянув в деревню, одним днем собрали насельниц, погрузили их в пустые подводы и увезли в город. Назад никто из женщин не вернулся.

После того как солдаты уехали, в храм пришли деревенские и, догадываясь, что матушек увезли навсегда, разобрали по домам уцелевшие после погрома иконы.

Без малого восемьдесят лет прошло, и уже внуки тех крестьян приехали в область и передали владыке сохранившийся чудотворный образ «Иверской». Вот, мол, владыка святый, мы свое дело сделали, икону сохранили, тебе решать, как поступать дальше.

Побывал епископ в той деревне. Показали ему место, где находился монастырь. Ничего не осталось, даже фундамента не видно. А икона вернулась. Значит, благословляет Божия Матерь, иначе бы не пришла. Только, чтобы обитель возрождать, люди нужны, и в первую очередь молитва. Кого на этот крест посылать, чтобы из ничего в чистом поле появился монастырь? Кто на этот монастырь положит здесь без остатка целую жизнь?

Тогда и подумал владыка о молодой монахине Ольге. Ее радостные глаза после пострижения и горячее желание послужить Богу. У нее получится, решил владыка, она Бога любит. Сперва хотел пригласить ее к себе в епархиальное управление, но передумал, и сам отправился на встречу с ней в монастырь.

Так и так, объяснял владыка ситуацию молодой монахине.

– У тебя силы есть и к ним вера. У тебя получится.

– Владыка, святый, расскажите хотя бы о том, где это место находится и кто там сейчас живет?

Епископ показал Ольге село на карте и вручил указ о назначении ее игуменьей несуществующего монастыря.

– Владыка, – прошептала девушка, – а есть хоть кто-нибудь, кто согласился бы мне помогать?

– Да, – кивнул головой епископ, – Господь и Пресвятая Богородица.

Много дней провела она в приемных больших московских начальников. Говорила с людьми сильными, влиятельными. Кто-то с готовностью записывал себе в ежедневник номер ее телефона, кто-то обещал подумать. Но реальной помощи никто не оказал. Неделями жила в Москве, останавливалась, где приютят, бывало, что ночевать приходилось и на вокзале.

Однажды ранним воскресным утром она отправилась помолиться на литургии в Скорбященскую церковь, что на Большой Ордынке. Она знала этот храм еще со студенческих времен и частенько ходила приложиться к чудотворному образу Пресвятой Богородицы. Вот и в то утро пораньше, еще до того, как соберется народ на службу, она, опустившись на колени, молилась, прося Пресвятую о помощи.

– Матушка, прошу Тебя, помоги мне скорбящей, нуждающейся в Твоей помощи. Помоги начать восстанавливать монастырь в честь Твоего святого имени. Пошли помощников, молитвенников пошли. Не верю, что просто так явился нам Твой образ «Иверский». Значит, есть Твое благоволение восстановить святыню. А у меня немощной ничего не выходит. Стучусь в разные двери, прошу – и ничего. Помоги!

Ольга молилась и думала, что молитва ее сокрыта от окружающих. Молилась и не замечала, что просит о помощи уже во весь голос, разве что только не кричит. И в какой-то момент она почувствовала, как рядом с ней опускается на колени еще один человек. Мужчина это или женщина, ей было всё равно, только вдруг поняла, что теперь она не одна. И было это так ясно, что, оторвавшись от иконы, заплаканными глазами посмотрела на человека, стоящего на коленях рядом. Мужчина, женщина, сразу и не поняла, но увидев такие же заплаканные глаза, услышала:

– Я нужна тебе, а ты нужна мне. Помогу. И стройматериалами, и деньгами помогу. А ты мне дочь спасти помоги. Наркоманка, совсем погибает. Отмолите дочку всем вашим монастырем.

– Так нет же еще монастыря, никого нет. Только мы с тобой.

– Значит, вдвоем и будем. Строить будем и молиться.

Так с двух женщин, нашедших друг друга, и девочки-наркоманки начал возрождаться монастырь Божией Матери в честь иконы Её «Иверской». Время шло. Сначала на пустом месте появился добротный дом с домовым храмом и кельями для сестер. Потом построили, пусть небольшой – а большой там и не нужен – храм, где пребывает сегодня тот старинный образ Пресвятой Богородицы, через молитву к которому воссоединились подвижницы дней сегодняшних с матушками-страдалицами той давней уже поры.

Женщина, что много лет назад повстречалась игуменье Ольге в московской церкви у чудотворного образа, оставив этот мир, упокоилась и похоронена рядом с храмом, что возводила она своими руками на свои же средства. Девочка выросла, выучилась и вышла замуж. У нее любящий муж и две замечательные девчонки. Они часто бывают в монастыре, а летом, оставляя столицу, на весь отпуск приезжают потрудиться, помогая монахиням заготовить сено для козочек.

Ольга вспоминала то самое трудное и одновременно прекрасное время и подлинную христианскую любовь, что царила внутри этой маленькой горстки подвижников, кто начинал возрождать монастырь.

Кстати, встрепенулась матушка Ольга: их-то, самых дорогих ее сердцу людей, на празднике не было. Никто не подумал посылать им приглашение на престол. Люди свои, приезжают без напоминания. Обеспокоенная, спешно набирает нужный номер и слышит в трубке знакомый голос:

– Дорогая матушка, поздравляем вас с праздником! Простите, не приехали. Девчонки вот приболели. Звонить не стали, у вас там и без наших проблем забот хватает. Но как только оправимся, сразу же к нам, в наш монастырь. Уже соскучились.

– Приезжайте непременно, как только сможете! Мы одна семья, и мне вас тоже очень не хватает. Особенно сегодня.

И вздохнув, добавила:

– Знаешь, это очень важно – помнить свою первую любовь.

Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя!

Лето – благодатная пора. Прихожанка из числа московских дачников приносит в храм огромную и очень красивую лилию. Эта лилия выросла посередине клумбы сразу напротив окна ее спальной комнаты. Человек, просыпаясь утром, подходил к окну, выглядывал на улицу и любовался совершенством цветущей лилии. Это очень важно, чтобы день начинался с положительных эмоций. Цветок веселил сердце и радовал глаз. Женщина, любуясь цветком, поймала себя на мысли, что очень уж она привязалась к этой необычной лилии. А верующий человек не должен иметь пристрастий, сказала она себе. Хоть и было ей очень жалко расставаться со своим «аленьким цветочком», она его срезала и, составив букет вместе с другими цветами, привезла в храм.

В храме цветок поставили рядом с иконой Пресвятой Богородицы. Народ молился на всенощном бдении, любовался цветком и радовался его красоте. Даже священник, узнав, чей это подарок, подошел к этой женщине и поблагодарил за такую ее любовь к Пречистой. В ответ она, тяжело вздохнув, призналась:

– Эх, батюшка, напрасно вы меня хвалите. Все-таки я жадная. Если бы этот цветок был у меня единственный, ни за что бы я с ним не рассталась.

Рассказывала мне одна женщина. В свое время ей много лет пришлось ухаживать за стариками родителями. Людьми они были обеспеченными, во всяком случае, для пенсионеров точно. Но в свое время в молодости им довелось поголодать. Дедушка еще мальчиком пережил голодомор 1933 года, а на бабушкину юность пришлись скудные военные годы.

«Мои родители, – рассказывала знакомая, – никогда не отличались жадностью. Пока они были способны контролировать мысли и слова, всё было хорошо. А когда смысл происходящего вокруг стал потихоньку ускользать из сознания старых людей, загнанная глубоко вглубь подсознания страсть экономить на всем, чем только можно сэкономить, начала потихоньку выбираться на свет. Мне приходилось покупать им нормальные свежие продукты, потому что сами они готовы были питаться чуть ли не магазинной просрочкой. Лишь бы подешевле.

Никогда не забуду. Пришло время перебираться к родителям на постоянное жительство – они уже не могли обходиться без посторонней помощи. Однажды мы утром сидим за столом завтракаем. Разливаю по чашкам кипяток. Отец берет пакетик с чаем и последовательно опускает его сперва в свою чашку, а потом в мамину. И задумался. Он привык тратить один пакетик за раз на две чашки, а появляется третья. Проблема: если опускать уже использованный пакетик, то вода в третьей чашке так водой и останется. А брать новый лишь только для того, чтобы заварить чай в одной чашке, нерачительно, потому что уже привычка – пакетик рассчитан на две чашки.

Отец, не зная, как ему поступить, смотрит на меня растерянно. Я заявляю категорично: „Папа, я буду заваривать как положено, иначе это будет не чай“. Он произносит с нотками обреченности: „Тогда ты нас с мамой просто пустишь по миру“.

Когда родители ушли из жизни, оказалось, что только лишь на одних счетах в банке у них скопилась сумма достаточная, чтобы купить приличную трехкомнатную квартиру в нашем областном центре».

Она же пересказала мне свой разговор с женщиной-соцработником. Эта женщина помогала моей знакомой ухаживать за ее старичками.

«Что ты, – восклицала соцработник, – твои родители еще очень приличные люди. Всего у меня десять адресов, в основном старушки. Как одна – всё интеллигенция: бывшие учителя, врачи и работники сферы культуры. Так вот только у твоих я могу себе позволить сходить в туалет. Потому что в туалете нужно смывать за собой. Непозволительный расход воды.

К кому бы ты ни пришла, прежде всего положено идти в ванную комнату и мыть руки, а потом уже заниматься делами. Одна бабушка уже после моего ухода обнаружила, что у нее в ванной продолжает гореть свет. Она решила, что это соцработник не выключила свет. Старушка посчитала время, пока горела лампочка, умножила на расход электроэнергии и обратилась к моему начальству с требованием вычесть эту сумму из моей зарплаты и передать ей как потерпевшей».

А этой историей со мной поделилась одна наша прихожанка. Сейчас ей чуть больше пятидесяти. Был у нее дедушка. Человек фантастически жадный.

«Сколько я его помню, мой родной дедушка лишь однажды подарил мне, родной его внучке, одну-единственную плитку шоколада. С чем был связан его подарок, я уже не помню, но факт остается фактом. И вдруг на мою свадьбу дедушка расщедрился и подарил мне пятьдесят рублей. На то время это были большие деньги.

На свадьбе дедушка ел, пил и веселился, словно молодой. Пил и не заметил, как напился. И вот после свадьбы ведем мы его домой. Сам дедушка идти уже был не в состоянии. Идет старый человек и причитает: „Вот зачем мне такие страдания? А самое обидное, что страдаю за свои же деньги!“»

Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем «внизу».

Уже прошло очень много времени, но до сих пор нет-нет, да и вспомнится, как однажды я обидел свою маленькую дочку. Ей тогда было лет шесть. Уже не помню, за что я ее поругал, но оказалось, что она была тогда совсем не виновата. И случилось то, чего раньше никогда не случалось, – ребенок обиделся на отца. В слезах от обиды она бегала вокруг меня по комнате и отворачивалась всякий раз, когда я пытался с ней объясниться. Тогда я подхватил ее на руки, прижал к себе и попросил у малышки прощения.

Тяжело смирять себя перед маленьким ребенком – так же, как нелегко смиряться перед человеком взрослым. Но здесь я не об этом. Просто иногда вдруг внезапно встает перед глазами плачущее лицо обиженного тобой ребенка, и становится даже не стыдно, а реально больно. Однажды спросил ее, уже взрослую женщину, маму двоих детей. Помнит ли она тот случай? Смеется: нет, конечно. А мне от этого не легче, у меня-то оно всё равно болит.

Вот и этим летом раз или два пришлось повысить голос на внучек. Ругал, вроде за дело, а сам понимал, что уедут они от нас, стану вспоминать, что ругал, и буду каяться. На днях звонят: «Дед, мы так по вас соскучились!» Они уже не помнят, как дед их воспитывал, а дед переживает.

Разговорился с Николаем Ивановичем, нашим прихожанином. Они с женой дачники, летом бывают у нас практически на всех службах. Человек он очень интересный, много лет провел за границей на дипломатической работе. Сейчас уже на пенсии. В разговоре я ему пожаловался, что до сих пор так и не научился сдерживать собственные эмоции. Рассказал и о том, как очень давно напрасно обидел свое дитя и всё никак не могу этого забыть. И хотелось бы, да не получается.

Интеллигентнейший Николай Иванович, выслушав меня с присущим ему вниманием, сочувственно закивал головой:

– Батюшка, понимаю и сочувствую вам, поскольку и сам переживаю подобные угрызения совести. Чем старше становится человек, тем чаще с ним такое происходит. Слушал недавно одного ученого человека, так вот он утверждает, что совесть есть не что иное, как «продукт развития лобных областей головного мозга». Следуя его логике, выходит, что в преклонном возрасте они у нас развиваются максимально. Иначе как по-другому всё это можно объяснить?

Сам недавно просыпаюсь ночью и не могу больше уснуть. А всё почему? Вспомнил, как лет сорок тому назад работал я в нашем консульстве в одной из латиноамериканских стран. Приходит ко мне на прием женщина, наша, русская, замужем за местным жителем. Ей нужно было оформить какие-то документы. За оказываемую консульством услугу следовало брать значительную плату. Но, если того, кто обращается, признать малоимущим, то никакой платы не требовалось. Брать эту пошлину с клиента или нет, зависело чисто от моего решения.

И знаете, батюшка, я взял с нее деньги. Хотя и знал, что моя жена в свою очередь обращалась к мужу этой женщины как к известному в тех краях врачу-гинекологу, и тот ни разу не потребовал от нее никакого вознаграждения. Потому что она была русской, как и его супруга. Что характерно, моя жена и после этого случая продолжала бывать у того доктора, а он, как и прежде, лечил ее бесплатно.

Ночью проснулся, словно меня ударили резко снизу под дых. Стоит этот доктор у меня перед глазами. Как же я, зная о сделанном мне добре, отплатил человеку казенным невниманием? И почувствовал, как стало больно.

Я и раньше задавался вопросом: хорошо, проблема существует. Порой угрызения совести подводят страдающего человека к самым радикальным в отношении себя самого поступкам. Что делать? Если нет возможности исправить последствия, если тех, к кому в свое время проявил равнодушие, не помог, не защитил или, наоборот, кому сам сделал зло, уже и на свете нет? Если ты врач и по твоей вине умер человек? Или ты судья и, не разобравшись или польстившись на вознаграждение, поломал человеку жизнь? Что делать? Понятно, если совесть не мучает, то и помочь тебе уже невозможно. А если все-таки болит?

Есть у меня хорошие знакомые, муж и жена. Такие уже божьи одуванчики, а он еще и инсульт перенес, едва ноги передвигает. Одна отрада у стариков – внуки. И вдруг беда – трагически уходит из жизни старший, пятнадцатилетний мальчик. Как они пережили его смерть и сами остались живы? Ума не приложу. Благо, что люди они верующие, молящиеся. Это их и спасло.

Помню, однажды, это было на годовщину смерти их внука, встречаю старичков у нас в поселке. Приехали закупиться продуктами и обратно к себе на дачу.

Встретились, обрадовались. Понятно, разговорились. Беседуем с дедушкой:

– Как же вам удалось пережить этот год, откуда силы брались?

– Отец Александр, поверите, первые недели чувство такое, хоть на стенку лезь. Всё укоряешь себя: здесь неправильно поступил, там не доглядел. А потом прочитал где-то, что нужен подвиг. Подвиг близкого человека в память об усопшем. Думаю, какой подвиг мне будет под силу, я же инвалид. Вам позвонил, а вы говорите: «Читай Псалтирь». Вот я и стал читать. Сорок дней. Каждый день по десять часов прочитывая весь текст Псалтири целиком.

После этого боль ушла, осталась только щемящая грусть и надежда на скорую встречу с нашим мальчиком уже там, на небесах.

Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.

Конец августа прошлого года. Еще неделя, и начинается школа. Народ возвращается из отпусков и сосредотачивается на местах постоянного базирования. Кто самолетом из-за границы, кто теми же самолетами и поездами с побережья Черного и Азовского морей, а двух своих внучек Алису и Полину дед собирается везти в Москву электричкой из Петушков и передать непосредственно родителям из рук в руки тут же по прибытии на Курский вокзал.

Казалось бы, что тут такого? Дело-то совершенно пустяшное. Здесь у нас на станции Покров купил билет. Сел в электричку, два часа в пути – и ты на месте. И здесь, ко всеобщему удивлению, причем не только родных и близких, но и друзей и даже просто знакомых, выяснилось, что две наши девочки десяти и восьми с половиной лет еще ни разу в своей жизни не ездили на электричке. В метро спускались, по московскому центральному кольцу катались. Но обычной электричкой, ежедневно перевозящей сотни тысяч работяг к месту работы и обратно, а также множество дачников-москвичей и прочего разношерстного люда, электричкой, где многие проживают значительную часть их сознательной жизни, вот ею – еще никогда.

– Да не может такого быть! – воскликнули родственники и знакомые.

И принялись вспоминать, кто, когда и как приезжал из Москвы к нам сюда в нашу деревню, и да, подтвердилось: дети поедут с дедушкой в Москву электричкой впервые в своей жизни.

– А я любила ездить в электричках, – первой по телефону отозвалась мама наших девочек. – Каждая такая поездка в детстве превращалась в целое путешествие.

– Ты не столько любила в них ездить, сколько во время поездки слизнуть что-нибудь вкусненькое, – заметила бабушка. – Всякий раз одна и та же история. Собираемся на вокзал. Дочь, говорю, давай я тебя покормлю. Ты маленькая, а упрямая. «Нет, я есть не буду», и всё тут. Но как только садились в электричку, сразу начинался перекус. Так что в дорогу всегда приходилось брать еще и корзинку с едой. И каждый раз я старалась приготовить что-нибудь особенное.

– В электричке никогда не бывает скучно и не бывает одиноко. Народу всегда полно, особенно в часы пик, тогда вообще все друг на дружке висят, – вставил дедушка. – А помните художницу Джессику, невесту нашего Андрея, который в Австралию на постоянное место жительства перебрался? А потом привозил свою девушку сюда к нам в Россию, специально показать ей страну, в которой родился.

Когда они из аэропорта Шереметьево добрались до Курского вокзала, рабочий день как раз подошел к концу, и толпа, собравшаяся на перроне, ринулась на штурм электрички до станции Петушки.

С каким энтузиазмом вспоминала у нас в трапезной свою поездку из Москвы девушка Джессика, художница из Австралии. В такой-то толчее она еще и умудрялась делать зарисовки попутчиков в своем крошечном дорожном альбоме. За две недели ее общения здесь с нами, в России, девушка освоила всего несколько русских слов: «хорошо», «здравствуй» и, конечно же, «электричка». Москва – Петушки, теперь об этой электричке известно и в далекой Австралии. Как они там сейчас? Давно уже не отзванивались.

Тетя Оля, в гостях у которой девочки оказались за несколько дней до своего отъезда в Москву, как и все, кто узнавал, что сестрам предстоит впервые воспользоваться услугами петушинской электрички, воспетой самим Венедиктом Ерофеевым, прыснула в кулак и недоверчиво переспросила:

– Вы это серьезно?!

И убедившись в нашей искренности, продолжила:

– Ой, ну тогда слушайте, что я вам сейчас расскажу!

И обращается не столько к детям, сколько к их бабушке и дедушке.

– Как сейчас помню, дело было летом. Едем мы в Москву, людей немного, все сидят. В вагоне появляется дядька, весь увешанный игрушками. Улыбается нам и кричит: «А вот вертолет! Смотрите, как летает!» Рукой вертолет запустил, и получилось, что очень уж энергично он это сделал. Так энергично, что брючный ремень у него не выдержал напряжения и лопнул, – тетя Оля начинает захлебываться от смеха. – Короче, брюки у мужика большие, спадают, а руки заняты, и он не знает, за что ему хвататься! И в этот момент в вагон заходит очередной торговец, и не с чем-нибудь, а с мужскими ремнями. И тоже кричит: «А вот ремни!

Купите и с уверенностью носите ваши брюки!» Тут уже все в вагоне за животы схватились, я такого хохота в цирке не слыхала! В итоге народ в благодарность за представление скинулся и подарил бедолаге с вертолетом новый брючный ремень.

Поля с Алисой слушают рассказ тети Оли с открытыми от удивления ртами: вот это да, что за чудо такое, эта электричка! Историю про ремень они пропустили мимо ушей, но запомнили: в электричке вертолеты по вагонам запросто летают!

– А один раз, – не унимается тетя Оля, – решили мы с Петровыми, это наши друзья, да вы их знаете, вместе поехать в Москву. Согласовали время и договорились, что мы заранее занимаем Петровым места еще в Покрове, а те присоединятся к нам в Орехово-Зуево. И чуть было с Сашкой моим не опоздали на электричку, заскочили буквально в последний момент. Понятно, билеты купить не успели, так что пришлось ехать зайцами.

В Орехове к нам подсели Петровы. Только мы разговорились, смотрим – появляются контролеры. Зайцы тут же вскакивают и начинают убегать от них по проходу.

– Зайцы? – недоуменно переспрашивает Алиса. – Какие еще зайцы?

– Зайцы – это те, у кого нет билета. Вот они и убегают, чтобы контролеры их не оштрафовали, – поясняет тетя Оля. – За разговором я и забыла, что сама без билета. В последний момент опомнилась и кричу своему: «Саня, бежим! И у нас тоже нет билетов!» Как сумасшедшие вскакиваем и несемся вслед за остальными безбилетниками. Петровы, глядя на нас, тоже побежали. На ближайшей остановке прыгаем на перрон и что есть сил стараемся успеть перебежать в вагон, откуда контролеры уже ушли.

Вот так набегались, сели. С непривычки сердце колотится. Отдышались, я Петровых и спрашиваю: «Ну ладно, мы с Сашкой реально на рейс чуть было не опоздали, потому зайцами добираемся, а вы почему билеты не купили?» Те друг с дружкой переглянулись и достают из карманов свои билеты. Молчание. Наконец Володя Петров говорит: «Ты так внезапно заорала „бежим“, что ни о чем другом никто из нас в тот момент не успел и подумать. Бежим, значит так надо. А надо нам это на самом деле или нет, это уже другой вопрос».

Эх, – отсмеявшись, закончила свой рассказ тетя Оля. – А помните, вы ночевали у нас на даче? Вместе мы провели целых два дня, а потом возвращались домой, и тоже электричкой. Сколько лет прошло, а помнится, словно было это только вчера. Мы едем, о чем-то говорим и смеемся. И Сашка мой еще живой. Как было хорошо.

И тетя Оля заплакала.

Вечером, когда мы с детьми возвращались домой, обычно молчаливая Алиса сказала:

– Я поняла, электричка – это приключение. Да, дедушка? Это такой квест.

– Это как повезет, солнце мое. Один впечатлительный человек про нашу электричку целую поэму написал. Вот как она его, до самого основания потрясла. А другой на скамейку плюхнется, к стеклу головой прижмется и спит.

Буквально за день до намеченного путешествия из Москвы позвонила мама девочек и предложила:

– Как-то на сердце у меня неспокойно. Обстановка сложная, а вы вместе со всеми на электричке. Может, я, все-таки за детьми на машине приеду?

– Нет, – хором ответили девчонки, – мы голосуем за электричку!

Наступил грустный день расставания с дедушкой и бабушкой. Дети возвращались домой. Пока взрослые между собой спорили о времени рейса, на котором детей повезут к папе и маме, Алиса с Полиной продумывали рацион того, что будет съедено ими в течение нашей двухчасовой поездки, поскольку мама в свое время делала именно это, и делала с большим удовольствием.

Наконец большой чемодан с вещами и два маленьких персональных чемоданчика были погружены в вагон поезда, и долгожданный квест начался. Поскольку электричка шла в дневное время, народу в вагоне собралось немного, потому и видимость с наших мест была просто отличная. Удивило непонятное нашествие бродячих музыкантов, от молодых ребят-студентов, подрабатывающих на учебу игрой в электричках, до привычного «дяди Васи» с гармошкой, собирающего на бутылку. Все они только и делали, что «развлекали» моих девчонок. Очень вовремя подоспела тетка с мороженым. Поели еще и мороженого. Ждали торговца игрушками. Хотелось посмотреть налетающий под потолком вагона вертолет, но торговец игрушками так и не появился. Зато пришли контролеры.

Появление контролеров, а они дважды проверяли наши билеты, моими попутчицами было встречено с откровенным ликованием.

– Дедушка, это кто?!

– Это контролеры, идут проверять билеты.

Впрочем, можно было и не объяснять, поскольку даже в нашем наполовину пустом вагоне нашлось с десяток зайцев, скопившихся в проходе между сидениями и привычно разминающихся перед предстоящим забегом.

– Дед, мы с ними?

– Нет, зачем же? У нас у каждого свой персональный билет, так что сидим и смело ждем контролеров.

– Дед, но это же нечестно, – искренне возмущалась Полинка, с завистью глядя на бегущих по перрону людей. – Счастливые. Я бы сейчас всех обогнала!

Когда контролеры во второй раз проходили проверять билеты, девчонки молчали. Никто из них уже не порывался бежать, но я видел, как от нахлынувшей обиды нижняя Полина губа угрожающе выдвинулась вперед. Благо, удалось ребенка чем-то отвлечь, и она не заплакала.

На Курском вокзале, прощаясь, долго стояли обнявшись.

– Ну как вам поездка в электричке, понравилась? – спросила мама.

– Да, – ответила Поля, – понравилась. Только очень хотелось побегать. Но дедушка купил билеты и всё испортил.

Мама продолжает расспрашивать:

– В следующий раз как? Со мной в Москву на машине или с дедом на электричке?

Девчонки еще крепче прижались к дедушке, и молчавшая до сих пор Алиса подвела итог:

– Дедушка, мы выбираем электричку. Только, пожалуйста, пообещай нам, что в следующий раз мы не будем покупать билеты.

Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.