Наш духовник отец Андрей, уважаемый митрофорный протоиерей, недавно рассказывал об опыте своих первых лет священства. Сразу по окончании семинарии он стал сотрудником тогдашнего издательского отдела, руководил которым владыка Питирим (Нечаев). Он же впоследствии и рукополагал Андрея во пресвитеры.

Владыка Питирим, тогда он был в сане архиепископа, считал себя ответственным за каждого ставленника, который выходил в священство из-под его руки. Несмотря на постоянную занятость, он находил минуту, собирал молодых батюшек и устраивал чаепитие, всякий раз делясь с ними чем-нибудь полезным из своего собственного жизненного опыта.

— Больше всего, — говорит отец Андрей, — мы любили его воспоминания о старых священниках, которых успел застать будущий владыка. Некоторые из них еще дореволюционного времени рукоположения, кто-то прошел через советские концлагеря.

Они мало что о себе рассказывали. Тогда вообще мало кто о чем рассказывал или делился с окружающими своими мыслями и чувствами. Время такое было. Люди больше предпочитали молчать.

«Мы учились у них опыту веры по их отношению к своим священническим обязанностям. Даже просто по тому, как они облачались в священнические одежды, как подходили к престолу. Как трепетно они служили. Мы, молодежь, — продолжал владыка, — украдкой наблюдали за выражением их лиц во время службы. Перед началом смотришь, перед тобой обыкновенный старик. Но стоило только прозвучать: „Благословенно царство Отца и Сына и Святаго Духа…“ — и все, и нет того простодушного старика. Преображаясь на глазах, перед престолом вырастает духовная глыба. Глыба, которую не сдвинули с места ни унижения, ни тяжелые работы, ни даже страх насильственной смерти.

Помню, приходил на службы в Елоховский собор один старенький, больной протодиакон. Шел тяжело, обычно опираясь на палочку. После многих лет, проведенных в местах заключения где-то далеко на севере, у него развилась астма. Он тяжело дышал, но всякий раз, когда ему только позволяло здоровье, отправлялся служить литургию.

Сил у него хватало только на то, чтобы за всю службу один-единственный раз выйти на амвон и произнести великую ектению. Я смотрел на то, как он сосредотачивался, откладывал в сторону тросточку и решительным шагом выходил на солею. Подойдя к царским вратам, останавливался и начинал:

— Миром Господу помолимся…

Никогда больше я не слышал, чтобы еще кто-нибудь произносил эти двенадцать прошений мирной ектении так, как произносил этот человек. Казалось, будто его голос звучит отовсюду. И слева от меня, и справа. Он звенел высоко в куполе, отражался от стен, обрушиваясь на человека со всех сторон. Даже каменный пол и тот не оставался в стороне, но тоже резонировал и звучал.

Как я любил эти минуты! „Любил“, наверное, здесь неподходящее слово. Я благодарил Бога за то, что Он дал мне услышать этот голос, и в благоговении вытягивался перед ним в струнку.

Потом старый диакон возвращался в алтарь. Силы его оставляли. Он садился на приготовленный для него стульчик и, опираясь все на ту же тросточку, молился. До сих пор передо мной лицо этого праведника.

Вдруг однажды он перестал приходить на службы, а потом мы узнали, что нашего старичка разбил паралич. Все, что он теперь мог — лежать и молиться, и то лишь про себя. Язык ему больше не подчинялся. Так он проболел несколько месяцев и скончался. Но перед смертью — это его матушка на поминках рассказывала — пришел в себя. И вдруг отчетливо, четко произнес:

— Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Глаза закрыл и уснул уже навсегда».

На Преображение Господне, отслужив литургию, поехал в другое село, в храм к нашим ближайшим соседям. Накануне отец благочинный позвонил и благословил меня принять участие в отпевании бывшего настоятеля этого храма отца Агафона. На покой тот ушел лет пятнадцать назад, но я еще застал его служащим священником. Близко мы с ним не соприкасались, но сослужить приходилось. Много лет я о нем ничего не слышал, думал, что отец Агафон уже помер, ан нет, оказалось, батюшка дожил до восьмидесяти восьми годов и скончался в доме для престарелых.

На отпевание отца Агафона я опоздал, потому как после праздничной литургии отпевал еще и у себя в храме.

Приезжаю в соседнее село. Тамошняя церковь стоит отдельно от жилых домов в окружении огромного действующего кладбища. Здесь же и дом священника. Получается, что живет человек прямо посреди могил вместе с матушкой и детьми.

Как-то я его спросил:

— Бать, не страшно, покойники по ночам не беспокоят?

Отец Петр рассмеялся:

— Однажды владыка задал такой же вопрос моему духовнику. Его тогда из городского храма перевели служить на кладбище. Мол, каково тебе здесь, обстановка не угнетает? «Владыка, что вы?! — замахал руками отец духовник. — Здесь, на кладбище, я только и ожил!»

Я замечаю в сенях у него небольшой топор — в углу, прямо возле входной двери.

— А это тебе зачем, если покойников не боишься?

— Так это больше, чтобы живых припугнуть. Бывает, что и безобразничают.

— Тогда, может, лучше ружье? Вверх пальнешь для острастки, всех и распугаешь.

Отец Петр вздыхает:

— Нет, никого этим не испугаешь. Грамотный у нас теперь народ. Прежде чем храм ограбить, он же всю сопутствующую литературу изучит. Помнишь отца Георгия? Он ведь тоже здесь когда-то служил. И у него было ружье, как ты говоришь — «для острастки».

Однажды ночью, заслышав шум, берет он свою двустволку и отправляется на разведку. И что ты думаешь, на самом деле воры.

Отец Георгий как закричит. Схватил ружье, точно палку, — и в атаку. Один разбойник убежал, а второго он догнал и перетянул его ружьем по спине. Да так, что у ружья приклад отломился. «Больно-то как! — причитает разбойник. — Поп, а поп, что же ты так дерешься-то, а? Ты книжки свои почитай! Нельзя вам, попам, народ колотить, а ты бьешь, да еще и так больно. Эх, креста на тебе нет!..»

Представь, это когда было. А сейчас повсюду интернет, так что кричи, стреляй — никто нас всерьез не испугается.

Подъехал к храму, вышел из машины и стал облачаться, так чтобы войти и, не медля, присоединиться к молящимся. Откуда ни возьмись, рядом появился Андрюха, бригадир похоронной бригады. От него разит перегаром.

— Ты чего опаздываешь? — Видит, что я облачаюсь, тут же предлагает: — Давай помогу. А что, я умею. Мы сегодня ночью старенького батюшку с отцом Петром вдвоем облачали и в гроб укладывали. Если что, будь спокоен, я и тебя облачу.

— Спасибо, Андрюша. Никогда в тебе не сомневался.

Он берет мою фелонь и сопровождает меня до входа в церковь.

На удивление, в храме много народу. Священническое отпевание длится очень долго. Многие устали и, примостившись, где только можно, сидя слушали отпевание.

Уже похоронив старенького батюшку Агафона, отец Петр мне сказал:

— Он умер совсем неожиданно. Месяца не прошло, как мне на почту прислали его фотографию из дома для престарелых. Такой он бодренький, в подрясничке сидит в кресле на службе. И вот на тебе. Совсем неожиданно.

На помин никто из отцов не остался. Оно и понятно, у всех дела.

— Хоть ты останься, — попросил батюшка. — А то нехорошо получается.

Я остался.

— Согласись, — продолжает отец Петр, — тоже чудо. На улице тепло, в храме тепло. Тело усопшего вообще никак не обрабатывали, а оно не смердит. Стали мы с Андрюхой его облачать, думал, подризник резать придется, а нет. Тело мягкое, сгибается в суставах. Облачили без проблем.

Мы обсудили с батюшкой эту насущную тему, вспомнив, как хоронили других наших собратьев-священников. Потом отец Петр проводил меня до машины. Я уже стал разоблачаться, и в этот момент к церкви подъехал квадроцикл с двумя дачниками, мужчиной и женщиной.

— Батюшка, — обращаются они к настоятелю, — нам ладану надо купить.

Отец Петр отправился с дачниками в храм. Открывает входную дверь. Втроем они проходят внутрь, а еще через минуту батюшка возвращается на паперть и кричит мне:

— Как хорошо, что ты еще не уехал! Иди посмотри, тебе будет интересно!

Я захожу в храм и вижу сидящую на возвышении под иконами белую голубку. Дачники радостно фотографируют птицу. Она сидит спокойно и никак на них не реагирует. Я не удержался и тоже сфотографировал.

— Смотрите, у нее на лапке кольцо. Видимо, это декоративный голубь, весь белый, а головка темная.

— Вот только откуда он здесь взялся? Тринадцать лет служу в этом храме и ни разу не видел рядом с ним голубей. Галки, вороны — этого предостаточно, а голубей нет. Как-то ведь залетел, а мы его не заметили, — недоумевает отец Петр.

Много раз я слышал, что после смерти праведников, сразу или во время похорон, рядом с гробом, а то и в комнате, в доме с закрытыми окнами, люди видели непонятно откуда появившуюся белую голубку. Думал, что это такое благочестивое преувеличение. Оказывается, на самом деле бывает. Но вслух предположил:

— Может, из дачников кто голубей держит?

— Может, и держит, — отозвался отец Петр, — народу здесь много, кто кроликов, кто поросят.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно, не сговариваясь, перекрестились:

— Помолись о нас грешных, батюшка Агафон.

Мы с Серегой, моим алтарником, возвращаемся из храма в поселок. Только что я отпевал одного своего старого знакомого. Сколько раз, помню, звал его в церковь. Он меня слушал, улыбался и никогда не спорил. Переведет разговор на другую тему, расскажет про свои болячки и вспомнит рабочий коллектив. И понимаешь, что пора прощаться, потому как про надоевший коллектив и про болячки мне слушать неинтересно. Так, не покаявшись, человек и ушел, а мне обидно.

Размышляя на столь грустную тему, мы вошли в поселок, и первыми, кто попался нам навстречу, была пожилая супружеская пара. И тоже мои хорошие знакомые. Они частенько прогуливаются по дороге от поселка до церкви и обратно. Гулять гуляют, а так чтобы в храм зайти, хотя бы из интереса, не заходят.

Вот я их своим вопросом и огорошил:

— Дорогие мои, когда я наконец увижу вас в храме? Сколько можно ходить вокруг да около?! Вы же крещеные, православные! Да и, простите, возраст уже поджимает.

— Ой, батюшка, как это мы не бываем?! Очень даже бываем. Вот два года назад ездили на экскурсию в Суздаль, и там нас водили в храм слушать церковное пение. В прошлом году отдыхали в Пятигорске и то же заходили, свечки ставили. Батюшка, ты не думай, мы самые что ни на есть православные.

Идем дальше. Серега раздраженно, словно саблей, рубанув рукой, подвел итог разговора:

— О чем можно говорить с такими людьми?! — И вынес приговор: — Что ты им говори, что ни говори — бесполезно!

На другое утро спешу в поселковую часовню. Собираюсь служить молебен и причащать старичков. Иду, смотрю себе под ноги и мысленно сосредотачиваюсь на предстоящей службе. Неожиданно справа прямо над ухом, словно хлопок:

— Александр Ильич!

Александр Ильич — это я. Обычно так ко мне обращаются люди официальные, местная интеллигенция и все те, у кого язык не поворачивается назвать чужого человека «отцом». По этому поводу я ни с кем не спорю и отзываюсь даже на: «Э-э-э… послушайте, молодой человек».

— Александр Ильич! — Передо мной две старушки из соседнего со мной дома. В храм они не приходят, даже за святой водой, но приветствуем мы друг друга исправно. — Если не секрет, позвольте узнать, за кого вы собираетесь голосовать на предстоящих выборах президента?

Что угодно я был готов услышать в то холодное мартовское утро, но только не вопрос о предстоящих выборах. В одно мгновение меня с небес опустили на землю. Недоуменно пожимаю плечами:

— Э-э-э… я как-то об этом еще не задумывался. Даже не знаю, что вам и ответить.

— Как это «не задумывался»?! — передразнивает меня одна из старушек. — Вы что же, не следите за теледебатами?

— Матушки, так ведь пост Великий, я телевизор вообще не включаю.

— Ты поняла? — обращается одна из старушек к другой. — У него пост, и он не смотрит телевизор!

— Да о чем с такими вообще разговаривать?! — возмущенно взрывается ее подруга.

И они в раздражении уходят.

Смотрю на часы. Уже опаздываю. Спешу, почти бегу. Краем глаза замечаю двух незнакомых женщин, одна молодая, другая постарше. Они стоят у торца пятиэтажного дома, о чем-то разговаривают, по-деловому размахивая руками. Увидев меня, перестали размахивать и, не сговариваясь, решительно двинули мне наперерез.

Мелькнула тревожная догадка: «„Свидетели“? Очень похоже». Только их мне сейчас не хватало, и так времени нет. Прибавляю шагу. Женщина, та, что помоложе, вырывается вперед, но не успевает на перехват и громко кричит мне вслед:

— Молодой человек! Постойте! Мы вам расскажем об «имени Бога»!

Еще что-то добавляет. Я не оборачиваюсь, и слышу голос ее товарки:

— Галя, остановись! Ему это неинтересно. — И дальше все тот же, уже знакомый рефрен: — О чем вообще можно говорить с такими людьми?!

Думаю, нехорошо получилось. Что я вчера к этим старикам привязался? Люди они взрослые и сами все прекрасно понимают. Решил при первой же встрече извиниться за свою напористость.

Потом узнаю: неделю спустя после нашего с ними того разговора их дочь родила ребеночка, который во время родов был сильно травмирован. Они искали возможность окрестить дитя в реанимации, и я подсказал им, что нужно делать. И вот уже сорок дней, как мы проводили крошку в его первый и его же последний путь.

Сегодня почему-то вспомнил о том своем поступке, как убеждал людей идти в храм молиться. И только сейчас дошло: не от меня это было.

Когда-то очень давно мечтал получить такой особый дар, чтобы мне, хотя бы в масштабах моего прихода, открывалось знание о грозящей беде тому или иному человеку. Чтобы найти его и предупредить: кайся, брат, молись и будь максимально внимателен. Даже роптал: вот, мол, не дается мне такая способность, а как было бы хорошо!

Но вот случилось. Даже сам не заметил как. И на опыте убедился: такой дар, увы, бесполезен. Не отзовутся. А если приметят закономерность, поймут, что батюшка о чем-то догадывается, прослывешь еще «каркающей вороной», предвозвестником беды. При встрече пугаться станут и за квартал обходить начнут.

Антонина — женщина еще не старая, но уже пенсионного возраста. Несколько лет, как работает уборщицей в фармакологической компании. Антонина верующая, каждое воскресенье она старается бывать в храме. Часто причащается. Жалеет, что и на пенсии вынуждена работать и не может ходить вместе с другими на великие праздники, случающиеся на буднях.

Невысокого роста, жилистая и работящая, она легко справляется с порученным ей участком работы. Потому ее начальник и одновременно исполнительный директор фирмы Геннадий Алексеевич время от времени «подкидывает» Антонине дополнительные объекты. Та начальнику не отказывает, убирается везде, где велят. Геннадий Алексеевич хвалит исполнительную работницу, но денег за сверхурочную работу не платит.

Антонина сама во всем виновата. Очень уж у нее длинный язык. Придет на работу и давай всех с праздником поздравлять. Сегодня, говорит, память святителя Николая или еще кого-нибудь из святых. Руководство компании — люди все серьезные и уважаемые, у них одни только оклады раз в двадцать больше, чем у нее, у уборщицы, а она им все «с праздничком да с праздничком». Тоже, ровня нашлась.

Сколько раз ей делали замечания: «Пожалуйста, не надо здесь про вашего Христа», — а она забудется и давай им по новой. Дура дурой, короче. Муж тоже придерживается того же мнения, потому вдобавок он ее еще и поколачивает.

Геннадий Алексеевич — человек просвещенный, ученую степень имеет, тот Антонину все больше рублем воспитывает, вернее, увеличением объема порученной работы за один и тот же размер вознаграждения. Воспитывает и удивляется, насколько же несообразительна его уборщица. Вместо того чтобы убирать один этаж, убирает целых три, а от своей глупой привычки никак не отстанет.

— Антонина, мне с вами никакой календарь не нужен. Я уже все ваши праздники изучил. Вы еще только рот открываете, а я уже знаю: сейчас она будет поздравлять меня с Преображением или с Введением во храм.

Устал я от вас, уважаемая Антонина Петровна. Потому кому-то из нас придется увольняться по собственному желанию. И я так думаю, что, скорее всего, это будете вы. В отделе кадров я уже предупредил, завтра напишете заявление.

Антонине никак нельзя терять работу. Деньги ей платят хоть и небольшие, но стабильные. Сына на днях сократили, а семья, а дети? Кто им сейчас поможет?! Намывает Антонина полы, пуще прежнего старается, а в голове у нее крик стоит: «Заступись, Господи, кто им еще поможет?! Кто им еще поможет! Я же могу, я и четвертый этаж осилю, только бы не выгнали, Господи!»

Следующим утром Антонина робко постучалась в дверь отдела кадров. Женщина-кадровик, мельком взглянув на уборщицу, в ответ на ее робкое «Христос воскресе!» лишь махнула рукой и добавила:

— Тонь, иди, иди. Не до тебя сейчас, работай. Все знаю, потом зайдешь.

Антонина, в собственных мыслях, не обращая внимания на повышенную нервозность среди обитателей высоких кабинетов, приступила к своей привычной работе. Натирая полы, боялась только одного: как бы не пересечься с Геннадием Алексеевичем. Сегодня не заметит, а завтра, глядишь, так и вовсе забудет о своем распоряжении. Главное, на глаза большому начальству не попадаться. Работает — и вдруг слышит прямо над собой голос кадровика:

— А это, Сергей Иванович, наша уборщица, Антонина Петровна. Очень хорошая работница. По-старому так и вовсе передовик производства.

Антонина отрывает глаза от пола. Увидев рядом с начальником отдела кадров незнакомого представительного мужчину, смутилась и вместо привычного «здравствуйте» еле слышно пробормотала: «Христос воскресе!» И, спохватившись, про себя добавила: «Эх, ну что же это я, на самом-то деле…»

Незнакомый мужчина громко рассмеялся и так же громко ответил:

— Воистину воскресе! Я ваш новый исполнительный директор. Приятно, что на новом месте меня будут окружать верующие люди.

— Ой! — от радости еще больше растерялась Антонина. — Как неожиданно-то.

— Знаете, для меня тоже. — Сергей Иванович повернулся в сторону кадровика: — Вчера в обед вызвали в головное отделение, а наутро уже велели принимать дела от Геннадия Алексеевича. Теперь вместе будем работать, — это уже в сторону Антонины, подвел итог новый директор.

И в сопровождении начальника отдела кадров они отправились дальше по коридору.

Расскажу маленькую историю — эпизод из жизни одной верующей женщины, всю жизнь служившей при храме. Была она и псаломщицей, и за свечным ящиком стояла. Там же при храме познакомилась и позже сошлась с одним пожилым вдовцом. Стали они жить вместе.

Он человек верующий, очень правильный и положительный. Много помогал батюшке. Последние годы жизни пролежал в параличе. Язык его не слушался, и руки не слушались. Если что собирался взять или переставить, то делал это долго и с большим трудом.

Однажды эта женщина, готовясь к службе, решила посмотреть минею. Минея старинная, дореволюционная. Книга большого формата с текстами песнопений, набранных крупными буквами. Открывает она минею и обнаруживает в ней портрет Владимира Ильича Ленина. Старый, годов еще пятидесятых. Кто-то давно вырезал его из журнала и зачем-то на долгие годы оставил лежать в церковной книге.

Время уже было перестроечное, потому женщина взяла этот портрет и безбоязненно бросила в печку. В этой печке сжигали прочитанные записки и прочую, выходящую из храма ненужную макулатуру.

После всего она пошла домой проверить больного супруга. Входит в комнату, старик лежит на диване с закрытыми глазами, вроде как спит. Она к нему подходит и наклоняется, собираясь поправить на нем одеяло.

В этот момент дедушка открывает глаза и резко бьет ее по лицу ладонью. Ударил и с величайшей злобой, совершенно отчетливо, чего не делал из-за болезни во все последние годы, произнес:

— Вот тебе за это!

Порывался сказать еще что-то, но не смог: речь его вновь стала бессвязной. Рука бессильно упала на диван рядом с телом, и он заснул.

О том, что ударил жену, он не помнил.

В храме идет соборование. Люди молятся об исцелении тела и отпущении грехов. Вдруг свечи, семь свечей, что обычно зажигаются во время таинства на столике перед священником, начинают оплывать быстрее обычного. Да так, что приходится их менять и зажигать другие. Ситуация необычная, и все, кто участвовал в таинстве, это заметили.

Потом, после молитвы, когда я уже убирал за собой со стола, несколько человек, но по одному, подходили ко мне и как бы между прочим сообщали:

— Свечи-то, обратили внимание? Это все из-за Ивановой, рядом с вами стояла. Очень уж она грешный человек. Бог шельму метит, вот даже свечи из-за нее потекли.

Я их слушал, а сам вспоминал, как много лет назад мы взялись восстанавливать наш храм. Я еще трудился рабочим на железной дороге и в тот день выходил в смену. Сам я этого не видел, но батюшка, что раньше был настоятелем, потом мне рассказывал.

Они молились на литургии, а на улице в это время начался дождь. Дождь не проливной, моросящий. И вдруг прямо во время службы в храм залетает молния. Дыр в окнах было еще предостаточно, вот она и пожаловала. Мы, говорит, молимся, а она плывет. Медленно, по направлению к импровизированному клиросу.

Народ затаил дыхание. Маленький огненный мячик остановился в метре от оторопевших певчих и неожиданно взорвался. Треск, хлопок. Но, слава Богу, обошлось без видимых последствий. Только одна совсем еще молоденькая девочка из певчих заплакала и сказала:

— Это все из-за меня! Я такая грешная, не хотела сегодня вставать на службу. Еле себя заставила. Это меня Господь через молнию обличил.

Я слушал подходящих ко мне после соборования людей, вспоминал ту девчушку и думал: как хорошо, что хотя бы дети еще способны видеть собственные грехи.

После всенощной к отцу Филиппу, настоятелю храма, что в селе Угрюмиха, подошла староста и подала поминальную записку.

— Батюшка, что же это творится?! — возмущается староста. — Ты погляди, что пишут. Нет, я Дусе велела, больше такого безобразия она не примет.

Отец Филипп устало лезет в карман за очками и, не надевая их, так сложенными и подносит к глазам. Записка «о здравии», читает батюшка.

— Так, что тут у тебя? Ага, «император Наполеон Михаил»… — в задумчивости тянет он.

На листочке сверху крупными буквами написано: «император Наполеон», а внизу на следующей строке, чуть меньшими, — «Михаил».

— Это кто же у нас такой объявился?

— Мишка это, дачник московский. Года два назад он у нас еще в храме во время службы через голову перевернулся. Помнишь? Ты тогда с кадилом по храму ходил, а он как прыгнет.

— А, этот?! — радостно восклицает батюшка. — Как же, помню, помню. Ловко он тогда назад через голову. Значит, теперь он «Наполеон». Ладно, примем к сведению. Дусе скажи, пускай принимает. Мишка — мужик здоровый, вон у него кулачищи какие. С «Наполеоном» лучше не шутить. Разозлишь, он нам тут такой Аустерлиц устроит, мама не горюй.

Неделю спустя в алтаре, вынимая частицы, отец Филипп снова увидел записку со знакомым почерком: «император Наполеон Михаил». Сверху — император, снизу — Михаил.

Интересно, задумался батюшка, почему между двумя именами отсутствует черточка? Ведь если сторонний человек на записку посмотрит, то и подумает, что перед ним два абсолютно несвязанных между собой имени, принадлежащих двоим совершенно разным людям, что в общем-то и соответствует истине. Конечно, если не брать во внимание, что Михаил, он же и Наполеон, товарищ хоть и неагрессивный, но серьезно болящий.

Обычно верующие, подавая записки на обедню, жертвуют на нужды храма какую-то небольшую сумму. В разных местах делается это по-разному: где-то принято жертвовать за целую записку, независимо от числа имен, где-то за каждое имя в отдельности. В Угрюмихе записки принимались поименно. А Дуся, продолжилась мысль отца иеромонаха, та, что стоит за свечным ящиком, как она принимает конкретно эту записку? Брать записку, чтобы не раздражать болящего, благословил, а как посчитать, не разъяснил.

Отслужив литургию, отец иеромонах подозвал к себе Дусю:

— Евдокия, скажи, пожалуйста, когда ты принимала эту записку, ты как ее посчитала, за два имени или за одно?

— За два, конечно. Здесь же написано, вот: «император Наполеон», а здесь «Михаил». Каждое в своей строке, все, как положено.

— Понятно. А ты знаешь, кто такой Наполеон?

— Знаю, конечно.

— Тогда зачем ты берешь с него за два имени?

— Но имен-то два! Будь бы он просто «император Михаил», тогда другое дело, а так он и Наполеон, а в добавок еще и Михаил.

Батюшка замолчал и, собираясь с мыслями, зачем-то похлопал себя по карманам подрясника в поисках неожиданно понадобившихся ему очков. Потом продолжил:

— Понимаешь, я, конечно, в этих вопросах не специалист, но, видать, Мишка думает, что он воплощение знаменитого императора. Мол, душа великого француза взяла и воплотилась именно в нем, в Михаиле.

— Раз воплотилась, тогда и пиши просто «император Наполеон». Чего людям голову морочить?

— Ну да. А может, знаешь чего, может, там, где он лечится, кроме него этих наполеонов еще пруд пруди. Вот их друг от дружки по двойным именам и различают.

— А раз так, то будем считать, что и наших двое. — Батюшкины доводы Евдокию не убедили, и она остается при собственном мнении.

Отец Филипп, сдаваясь, машет рукой:

— Ладно, поступай как знаешь, — и направляется в алтарь.

Но Дуся, вдруг что-то вспомнив, кричит ему вслед:

— Ой, батюшка, погоди, еще вопрос! Я что подумала, этот Наполеон-то небось не православный.

— Ну да, наверное, католик. — И отец Филипп зачем-то снова принимается искать в кармане свои очки. — Куда это ты клонишь?

— Так если он не православный, значит, правильно писать в записке «заблудший»? «Заблудший император Наполеон».

— Подожди. — Батюшка все-таки достал очки и крутит их в руках. — «Заблудший» — значит, еще живой, но заблуждающийся в своем выборе. Мы молимся о человеке, чтобы Господь надоумил его сделать правильный выбор. Какой выбор может сделать Наполеон, если он уже давным-давно умер?

— Как это умер, — возражает Дуся, — если вот здесь его поминают за здравие?

Отец Филипп решительно сует очки назад в карман подрясника и возвышает голос:

— Евдокия, нет никакого Наполеона. Все. Помер Наполеон! Ты поняла?

— Поняла, конечно. Чего же тут не понять?! Помер и помер. Это-то мне понятно. С пожертвованием непонятно. В записке-то все одно два имени… и Наполеон — он же католик, значит, как ни верти, а «заблудший».

Один мой хороший знакомый, грузин по национальности, рассказал мне такую историю. Был у него друг, очень близкий. По имени Дато. Тоже грузин, он хорошо готовил мясо и держал небольшой ресторанчик с грузинской кухней. Оба жили в России в соседних городах, часто встречались и дружили семьями. Этот его друг незадолго до Нового года неожиданно умирает.

Резо, так зовут моего знакомого, переживал смерть друга как потерю очень и очень дорогого ему человека. Разумеется, он взял на себя заботу об оставшемся сиротой его сыне. Сперва он помогал ему с учебой в школе и занятиях спортом, а потом стал оплачивать учебу юноши в одном престижном московском вузе.

Незадолго до Нового года мы с Резо сидели у него в служебном кабинете, и он стал рассказывать:

— Представь, ровно год назад вот в это же самое время снится мне сон. Вижу я покойного Дато, моего дорогого друга, он сидит вот на этом месте. Мы с ним о чем-то разговариваем, а потом он начинает меня просить: «Резо, есть у меня к тебе огромная просьба. Уже три года я не видел своего сына и очень по нему соскучился. Пожалуйста, привези его ко мне на могилу. Пускай он зажжет свечу рядом с крестом и помолится о своем отце». — «Зимой в горах сильный ветер. Трудно будет зажечь на могиле огонь». — «Ничего, я вам помогу».

Когда Дато умер, мы отвезли его домой в Грузию и похоронили высоко в горах на его родовом месте, а семья осталась жить здесь, в России. С тех пор никто из нас у него не был.

Сон был таким отчетливым, что я до сих пор помню его в деталях. И даже голос Дато продолжает звучать у меня в ушах: «Пожалуйста, привези ко мне моего сына».

Утром я поехал к вдове друга и сказал ей:

— Манана, собирайся. Сейчас мы возьмем твоего Ираклия и вместе поедем в Грузию.

— Резо, какая Грузия?! На носу Новый год! Надо работать.

— Нет, Манана, надо ехать. Я потом расскажу тебе зачем, но, поверь, это очень важно.

И мы поехали.

Долго-долго мы поднимались на высокогорное кладбище, чтобы добраться до могилы Дато. А когда наконец добрались, я достал из сумки заранее припасенные свечи и пустые баллоны из-под воды, чтобы поставить в них свечи и защитить горящий огонь от ветра. Три баллона и три свечи на могилы Дато и его родителей.

— Вы зажигайте, а я пойду за священником.

Когда я вернулся вместе с батюшкой, то увидел, что мои спутники, как ни пытались, так и не смогли зажечь свечи. Резкие порывы ветра задували огонек, несмотря на защиту.

— Резо, — сказала Манана, — у нас с Ираклием ничего не получается. Попробуй, может, у тебя что-нибудь выйдет.

Я взял свечи и просто воткнул их в снег на каждой из трех могил. Воткнул и зажег. И они загорелись. Просто без всякой защиты. Уже стемнело, ветер неожиданно прекратился, а свечи горели, освещая все пространство вокруг, словно это была праздничная новогодняя иллюминация.

— Я привез к тебе твоего сына, как ты хотел, Дато. Видишь, как все вышло, прямо накануне праздника. Ты любил встречать его в окружении семьи и нас, тебе самых близких. Спасибо, ты снова собрал нас вместе. С праздником тебя, мой дорогой друг! С Новым годом!

И мы стали молиться.

Однажды, будучи в Италии в паломнической поездке, мы с матушкой познакомились с одной женщиной по имени Рая. Вместе с сыном они сейчас проживают на Урале. На то время юноша учился в православном институте и готовился связать свою судьбу со служением в Церкви. Мы разговорились и услышали от них такую историю.

Их дом находится рядом с большим городским собором. Рая постоянно ходила сюда же, в храм, на службы, молилась, и не только. Еще по воскресным дням после литургии она оставалась и занималась с подростками.

Каждый год летом они с батюшкой организовывали детский лагерь. Со временем о лагере узнали благодетели, с их помощью появилась возможность отправлять ребятишек в поездки по святым местам.

Однажды батюшка привез к ним в лагерь мальчика лет одиннадцати:

— Мама у него умирает, онкология спинного мозга. Один— единственный ребенок, отца нет. Я с ней в хосписе познакомился. Попросила пока на лето взять его к нам в лагерь.

— А потом?

— Потом будет видно, может, что и придумаем.

Неделю спустя позвонила мама мальчика и попросила нашу знакомую приехать к ней в больницу. Она уже практически не вставала. Рая представилась. Мама мальчика, оторвав голову от подушки, с трудом приподнялась и села на кровати. Потянулась, достала из тумбочки папку с бумагами и подала ее Рае:

— Я навела о вас справки и услышала много хорошего. Вы добрая, верующая женщина. Вот здесь документы на квартиру. Это все, что у меня есть. Возьмите к себе моего мальчика. Он послушный и неизбалованный ребенок.

Я представил себя на месте моей собеседницы и поинтересовался:

— Что же вы ей ответили? Согласились?

— Нет, сказала: «Я его не возьму. Потому что ребенку нужна его мама. Вы обязательно поправитесь и будете растить его сами».

— Знаю, после меня она просила еще нескольких человек. Кто-то согласился, и начался процесс оформления опекунства.

Все это время мальчик продолжал находиться с нами в лагере. Каждое утро мы с ребятами начинали с молитвы. И каждое утро всем отрядом просили об исцелении мамы нашего маленького товарища.

А вскоре мы все вместе отправились на Западную Украину, в паломническую поездку в Почаевскую лавру. Сейчас вспоминаю, место красоты необыкновенной. Обошли весь монастырь, побывали с детьми на службе, причастились. Потом прикладывались к чудотворной иконе Божией Матери «Почаевской» и к мощам преподобных Иова и Амфилохия.

Нам уже скоро уезжать, как вдруг находит меня этот мальчик, хватает за руку и рассказывает:

— Ко мне монах подошел! Какой? Не знаю, я его хорошо не запомнил. Говорит: «Знаю, у тебя мама тяжело болеет. Но ты молись и не отчаивайся. Она не умрет. Твоя мама выздоровеет и проживет еще долгую жизнь, а ты станешь священником».

Кем был тот человек, я не знаю. Только вскоре после нашего возвращения из лавры мама мальчика действительно пошла на поправку. Теперь она прихожанка нашего храма, а ее сын на следующий год собирается поступать в семинарию.

Недавно встречаю на улице одну свою хорошую знакомую. Как и мы, она — молодая бабушка, и нам всегда есть о чем поговорить, вернее, о ком поговорить. Разумеется, о внуках. И так при каждой встрече. Но сегодня моя знакомая шла, погрузившись в собственные мысли и не замечая никого вокруг. Она бы и меня не заметила, пока я ее не окликнул:

— Ой, батюшка! А я иду и не вижу. Все о Галинке своей думаю. Болеет уже больше месяца, а врачи никак не поставят диагноза. Ты бы о ней помолился.

На следующий день перед службой я обратился к верующим и попросил молитв о болящем младенце Галине. После молебна ко мне подошла одна из наших прихожанок:

— Батюшка, ты о девочке просил помолиться. Хочу рассказать тебе такую историю. Моя подруга воспитывает девочку двенадцати лет. И вот она у нее заболела. Ребенка положили на обследование в институт педиатрии, но причину болезни так и не установили, хотя и старались помочь. В конце концов предложили взять пункцию спинного мозга, но мама отказалась. Слишком рискованно. Из института их немедленно выписали, хотя анализ показал: гемоглобина в крови в три раза меньше нормы.

Что было делать? Ничего не оставалось, как попытаться вернуться к прежней жизни и жить как раньше, только теперь уже с больным ребенком. Соседка, однажды встретив их с девочкой в подъезде, удивилась:

— Что с вашим ребенком? На ней лица нет!

— Болеем, а врачи не могут понять от чего. Вот и мучаемся.

— А вы сходите в церковь, поговорите с батюшкой. Может, что и посоветует.

Она сходила. Батюшка выслушал ее и велел готовиться к исповеди.

— Вам нужно исповедаться и причаститься. Сначала начните ходить в храм на богослужения, дома молитесь. И дочь причащайте. Потом я вас обеих пособорую. Господь Сам найдет способ, как вам помочь.

Кроме обычной школы девочка училась еще и музыке в школе со знаменитым названием, в которой воспитывают будущих лауреатов многочисленных музыкальных конкурсов. Потому и нагрузки в этой школе на детей соответствующие. Бедный ребенок, она отправлялась в свою музыкалку и, согнувшись от боли, пыталась играть на фортепиано.

Ребята в классах разучивали свои этюды и пьесы, а в это время их мамы сидели в сторонке и терпеливо ждали, когда те освободятся. Однажды — это уже после того, как мама девочки начала ходить в храм и молиться, — одна из женщин, здесь же рядом с ней сидящая, в классе фортепиано, спрашивает ее:

— Как-то ваша девочка странно сидит за инструментом. Такое впечатление, будто у нее болит живот.

Мама вздохнула:

— Болит, и еще как болит, — и рассказала об их злоключениях.

Женщина, выслушав, ответила:

— Я так и поняла. И вот что мы сделаем. Это моя визитка, здесь номер телефона. Я сама врач и работаю в Н-ской больнице. Завтра же приводите девочку, возьмем анализы. На днях мы начинаем испытание одного нового препарата. Давайте пробовать.

Девочку удалось спасти.

Так что, батюшка, ты подскажи своей знакомой, путь родители девочки сами в храм придут. На службе с нами постоят, о дочечке своей помолятся. Глядишь, Господь о них что-нибудь и придумает.

Сегодня ходил к людям, что вышивают для нашего храма плащаницу Пресвятой Богородицы. Вышивают на специальной вышивальной машинке. Сперва ей задается программа, а потом машинка всю работу выполняет самостоятельно.

У них это первый такой опыт, заказов, подобных нашему, еще не было. Два месяца просидели над программой, и ничего не получается.

А потом к ним пришла женщина. Недавно она родила долгожданную девочку. Та пожила немного и умерла. У мамы после нее не осталось ничего, одни только бирочки, что привязывают новорожденным к ручке в роддоме. Она пришла к ним в мастерскую и попросила:

— Вышейте что-нибудь, что напоминало бы мне о моей девочке.

Я видел их работу. На куске коричневого бархата серебряными нитками они вышили скорбящего ангела, над ним имя малышки, день ее рождения, рост и вес.

Мама обрадовалась, прижала к груди вышитого ангела и, уходя, благодарила. Вечером того же дня они снова засели за программу для вышивки плащаницы, и у них все получилось.

Утром 15 февраля отслужил молебен в часовне, что находится у нас в поселке, и собрался ехать в храм на отпевание. До назначенного времени у меня оставалось еще минут тридцать. Потому и решил заехать на почту и наконец-то получить бандероль. Неделю уже не получалось забрать.

Захожу, а там пенсионеров тьма-тьмущая, пришли за обещанными пятью тысячами добавки к пенсии. Обещали подвезти, ждут. Подхожу к окошку, там несколько знакомых пожилых женщин. Когда-то знал их еще совсем не старыми. Смеюсь:

— Пенсионеры, пропустите, бандероль нужно за брать.

Меня пропускает одна бабушка, года два назад я отпевал ее супруга. Пока получал бандероль, разговорились.

— Давно вас не видел.

— Что делать, теперь я одна. После смерти мужа все больше в Москве у детей.

— А сейчас по какому поводу приехали?

— Просто почувствовала, что надоела им там, пусть отдохнут от меня немного. Поживу здесь пару недель и назад.

— Понятно. Ну, будьте здоровы.

Приехал в храм. Готовлюсь к отпеванию, умерла стооднолетняя старушка, а из головы все не выходит муж той самой женщины, что уступила мне очередь на почте. Когда же я его отпевал? Беру в руки требник, листаю, и вдруг из него выпадает листок с именем этого самого человека и датой его отпевания. 15 февраля 20… года.

Почему-то сохранился. Наверное, я использовал этот листок как закладку.

Отпевал бабушку и одновременно служил панихиду по мужу той женщины. Все удивлялся, как ловко он мне о себе напомнил. И кто его еще помянет, кроме меня? Больше некому.

28 августа, прямо на праздник Успения Пресвятой Богородицы, мы отпевали старенькую тетю Лену. Скончалась она рано утром в субботу. Накануне, вечером в пятницу, к ней приходила внучка. Тетя Лена, ей было 89 лет, совсем глухая, несколько дней назад упала и сломала ногу.

Лежит бабушка, рассказывает внучка, и словно прислушивается к чему-то.

— Бабушка, что ты там слышишь? — интересуется молодая женщина.

— Колокола звонят… А ты разве не слышишь? Колокола. И так громко. Праздник, что ли, сегодня какой?

Когда я стал священником, тете Лене было уже за семьдесят. На пару с сестрой они шили разноцветные облачения на престолы всех храмов, что стоят у нас в округе. Еще шили воздухи, платы для Причастия.

Копили деньги, покупали на них ткань и шили. Она одна из последних праведников, которых я застал еще в той прежней своей жизни.

На следующий день после похорон служили молебен в часовне, и я рассказал нашим о тети-Лениных колоколах. Потом подходит ко мне один наш прихожанин, мы с ним приблизительно одного возраста, и тоже делится:

— В детстве мама водила всех нас на воскресные службы в церковь. И крестики нам обязательно повязывала. Помню, мне уже исполнилось десять лет, и я иду вдоль проезжей дороги, думаю о чем-то своем, иду и смотрю себе под ноги. Вдруг непонятно откуда громыхнул церковный клирос. Да как запоет, запоет!

Я остановился как вкопанный, озираюсь вокруг и вижу: прямо на меня летит грузовик. Как я сориентировался, как умудрился одним махом улететь в сторону от дороги и спрятаться за какую-то каменную преграду, не помню. Только грузовик всей своей массой ударился об эту преграду, остановился и заглох. Оказалось, шофер напился и заснул за рулем.

Сегодня должен был отпевать сразу после крещения. Родственники умершей попросили оставить гроб с телом бабушки еще с вечера у нас в храме. Бабушка, мол, верующая была и перед смертью все им наказывала последнюю ночь провести ей в церкви.

Мы согласились. Одна половина храма у нас летняя, не отапливаемая, а другая приспособлена для службы в зимних условиях. Крещу малышей в зимней части, а покойников отпеваю — в летней. Так что никто никому не мешает.

Староста рассказывает, пришли родственники в летний храм незадолго до отпевания, в это время я еще крестил. Подошли к своей бабушке, глянули в гроб и отпрянули.

— Ой, — говорят, — это не она.

— Как это не она? — спрашивает староста. — Вчера, значит, была она, а сегодня получается, что и не она? Что, я вам ее подменила?

— Да вы сами поглядите. Нашей бабушке было 90 лет. Старая и страшная. А покойнице на вид ну самое большое лет шестьдесят. Лицо красивое и ни одной морщинки.

Кстати, меня оно тоже поразило. Величественное, глаз не оторвать. Вчера тоже бабушку отпевал, ту и вспоминать не хочется. Об этой пишу, а она перед глазами стоит.

Пошла староста мне при крещении помогать, родственники все как один тут же убежали из храма. Стоят на улице и дрожат. Может, от холода, а может, от страха. Еле уговорил их назад вернуться. Во время отпевания держались от гроба на порядочном расстоянии и все на выход поглядывали. Мало ли, на всякий случай.

Как-то, это еще до Великого поста, скончался у нас в поселке один бывший алкоголик, в свое время человек очень и очень пьющий. Жили мы с ним тогда в одном многоквартирном доме и даже в одном подъезде, потому и насмотрелся я на его художества вдоволь. И всегда поражался, какое же нужно иметь здоровье, чтобы так пить.

Жене в конце концов это надоело, и она выгнала его из дому. Потому пить он перебрался к маме. Мама с ним тоже не справлялась. Человек продолжал спиваться. Где он у нас только не валялся! Пять лет валялся, десять, пятнадцать. Окружающие, глядя на него, задавались одним— единственным вопросом: когда же он наконец умрет? А человек пил и не умирал. Однажды зимой, заснув в снегу в пятнадцатиградусный мороз и пролежав всю ночь, он не только не замерз, но даже и не обморозился. Понимая, что обычному нашему земному человеку такое не под силу, народ предположил, что этот, скорее всего, инопланетянин.

Пока он так пьянствовал, умерла его мама, и человек остался один. Ну все, решили соседи, теперь он точно пропадет. И вдруг произошло чудо. На удивление всем, он остановился. После четверти века беспробудного пьянства прекратил пить и взялся за ум. Чем человек занимался и на какие средства существовал, не знаю. Но руки у него были золотые. Помню, из разных выброшенных за ненадобностью железяк соорудил что-то наподобие «жигулей», и это подобие исправно ездило мимо храма по деревенской дороге. С шумом, скрежетом и дымом, но все-таки ездило.

Время шло, он часто менял машины. Каждое его очередное произведение гремело все меньше и уже почти не дымило. Однажды я шел по дороге в храм, а он, поравнявшись со мною, притормозил и предложил довезти, но я, поблагодарив, отказался. Сейчас жалею, что отказался, Господь давал шанс пообщаться.

И вот человек скончался, будучи абсолютно трезвым. Единственное, что я о нем знал еще из той прошлой жизни, когда он был моим соседом, что мама крестила его в детстве. Понимая, что молиться о нем никто не станет и в храм, чтобы заказать отпевание, никто не придет, я по собственной инициативе совершил по нему заочное отпевание. К моему удивлению, в день его похорон меня находят незнакомые, прилично одетые люди и сообщают о смерти этого бывшего алкоголика и о том, что хотели бы похоронить его как должно, в соответствии с законом.

Отвечаю, что усопшего я уже отпел и они могут не беспокоиться. Тогда один из них спрашивает:

— А что еще обычно делается в подобных обстоятельствах?

— Знаете, есть такая традиция в храм на помин по усопшему приносить подсолнечное масло, муку или хлеб. В наших местах еще приносят непользованное новое полотенце. Откуда этот обычай, не знаю, он существовал еще до меня.

— Я вас услышал, — ответил незнакомец.

Это мне уже потом староста рассказывала: буквально через час один из них снова приезжает и подает ей крошечный пакетик. В нем кусочек ткани, оторванной от салфетки, буквально полоска, сантиметра два шириной и длиной в десять. Тоненький кусочек черного хлеба, на нем крохотный ломтик ветчинки. Пенициллиновый флакончик из-под лекарства, наполовину наполненный подсолнечным маслом, и еще меньшего размера самозакывающийся полиэтиленовый пакетик со следами муки. Вручает старосте без тени улыбки. Мол, вот все, как договаривались.

Рассказывая, она, явно озадаченная, достает из пакетика приношения в память о бывшем алкоголике и раскладывает передо мною.

— Представляешь? Я что думаю: а вдруг это инопланетяне?

Помню, разговорился с одним своим знакомым. Пожилой уже человек и очень порядочный. В преклонных годах, тяжело болея, мог бы претендовать на вторую группу инвалидности и совершенно законно получать добавку к пенсии, но отказался.

— Совесть надо иметь. Народу и так трудно. Денег в казне вечно не хватает, а я такой заявлюсь и скажу: платите мне еще. Зачем? Мы же обходимся.

Хороший человек Иван Иванович, а в храм не ходит. И я не могу понять почему. Наконец мой знакомый разговорился:

— На Бога у меня обида. Не защитил Он меня. Я так на Него надеялся, а Он не помог. Давно дело было, еще при коммунистах, годах в семидесятых. Сам я состоял в партии и занимал хорошую должность. Мой начальник вот-вот должен был уходить на покой, и меня прочили на его место. Даже посылали на курсы повышения квалификации.

Как мы тогда жили? Да как все, с женами не венчались, и детей никто не крестил.

Все бы ничего, только как ни приеду в отпуск к себе в деревню, так мать с теткой и начинают: мол, закон Божий не уважаете, нехристями живете, и как вы так можете. И пилят, и пилят, и пилят, и пилят.

Слушал я их, слушал и наконец решился. Думаю, может, на самом деле неправильно живем. Раз так, то повенчаюсь с женой и сыновей покрещу.

Долго мы с супругой решались, но однажды собрались-таки и отправились в церковь. Все дела одним днем и переделали.

Батюшка говорит: теперь вы должны в церковь ходить, молиться и причащаться. Книжку какую-то подарил. Предупредил: нелегко будет, но просите Его о помощи, и Он вас не оставит.

Месяц проходит, и вызывают меня к парторгу. Дверь в кабинет открываю, а тот увидел меня, из-за стола выбегает и, не здороваясь, как заорет:

— Ты что, с ума сошел?! — Трясет какими-то бумажками и тычет мне их прямо в лицо. — Что же ты такое надумал, а? В попы записался? Мы тебя как перспективную единицу на должность выдвинули. Там, — он с благоговением показал в потолок пальцем, — твою кандидатуру уже одобрили. Тебе поверили, а ты всем нам в душу плюнул. Эх ты! Готовься к собранию, велено тебя из партии исключить.

Как я тогда молился:

— Господи, сделай, чтобы меня не исключили из коммунистической партии! Сам посуди, никак этого нельзя допускать. О месте начальника я уже и не мечтаю, свое бы не потерять!

Просил я Его, просил, а меня все равно из партии вышибли. Батюшка что обещал? Молись, говорил, и Бог тебя защитит. Не защитил Он меня, не помог. А ведь меня тогда и в Москву бы могли перевести. Не перевели, и карьера моя накрылась медным тазом. Обидно.

Так что в церковь я с тех пор не ходок.

Дело было на Пасху в самом начале нулевых. Если конкретнее, то на Радоницу 2000-го года. После литургии настоятель благословил мне отправляться на городское кладбище служить заупокойные литии на могилках усопших православных христиан.

Это был мой первый такой опыт служения на кладбище в день всеобщего поминовения усопших. Кладбище, куда я в тот день направился, на то время в городе было единственным и очень старым. Многие из тех, чьи родственники были погребены на этом кладбище, подходили ко мне заранее, еще в храме, и просили обязательно побывать у них на могилках. Договаривались, обещая ждать меня в условленных местах.

Беда только в том, что я на то время никогда прежде на этом кладбище не бывал и весьма смутно представлял, где и кто обещал меня дожидаться. Потому, пройдя на кладбище через главные ворота, я тут же оказался в окружении множества цыганских семей, пирующих здесь же, прямо на центральной аллее. Столы, накрытые всякой всячиной, дымящие мангалы с жарящимся шашлыком и бутылки со спиртным.

Изрядно подвыпившая толпа, завидев священника, отреагировала шумно и радостно. Пока я, в соответствии с нарисованным на бумажке маршрутом движения, пробирался до мест, где меня дожидались в первую очередь, ко мне то и дело подбегали какие-то люди со стаканами в руках, предлагая помянуть их покойничков. Я извинялся, отказывался и бежал дальше.

Вдруг из целого хора навязчивых предложений выпить я услышал просьбу о молитве. Остановился и стал всматриваться в окружающих меня людей:

— Кто просит помолиться? — И увидел цыгана лет тридцати пяти, приятной наружности, аккуратно постриженного и совершенно трезвого.

— Я прошу. Помолись, батюшка, о моих друзьях. Они лежат рядом. Вон там. — И он махнул рукой куда-то в сторону от центральной дорожки.

— Хорошо, ведите.

Мы подошли к двум холмикам с не по-цыгански скромными надгробиями. На фотографиях молодые мужчины, обоим лет по тридцати.

— Вот, батюшка, это мои друзья. Ехали вдвоем и разбились. Помолись о них.

Я достаю кадило и начинаю разжигать уголек. Зажечь его вне пономарки — это целая проблема. Благо уже тогда появился быстро воспламеняющийся уголь, афонского производства. Когда он уже достаточно разгорелся, я попросил пригласившего меня цыгана подержать кадило, а сам, отвернувшись от него, лезу в саквояж за ладаном.

Пока доставал текст заупокойной литии — тогда я еще не знал его наизусть, — открывал коробочку с ладаном, вижу мое кадило вовсю разгорелось ярким пламенем с переливающимися всполохами зеленого цвета. Еще из кадила повалил густой дым.

В недоумении смотрю на кадило и ничего не понимаю. Когда это я успел положить в него ладан? Или это так специфически дымно разгорается чудо афонских технологий? Ладно, надо будет учесть и не пользоваться им в закрытых помещениях. Беру текст литии и начинаю службу.

Вдохновенно молясь — еще бы, моя первая самостоятельная лития на могилках, — наблюдаю, как сопровождавший меня цыган пару раз проворно ныряет к моему кадилу, заботливо поправляя то и дело цепляющиеся одна за другую цепочки. Я служу, кадит мое кадило все тем же зеленым пламенем.

Целый день я потом провел на кладбище, поспевая от одной могилки к другой. Сжег целую упаковку угля, но никогда больше не выдавало мое кадило столь понравившегося мне пламени изумрудно-зеленого цвета.

Уже под конец, собираясь покидать кладбище, уставший, иду на выход все по той же главной аллее. Вдруг снова вижу того благочестивого цыгана, что первым обратился ко мне с просьбой помолиться о его друзьях. Он встает из-за стола и спешит в мою сторону.

— Батюшка, не знаю даже, как тебе это сказать. Только это… когда ты служил на могилках моих друзей, я тебе в кадило травку подсыпал. Любили покойнички покурить. Вот я и подумал, пусть побалуются. Это ничего, это не страшно?

Так вот откуда это яркое пламя с зелеными всполохами! А я думал, издержки афонских технологий. Увидев, как от этой новости я изменился в лице, цыган сообразил, что сделал что-то не так.

— Что? Это грех?! — запричитал он, чуть не плача. — Что же мне делать?

— Что делать? Иди в храм на исповедь и кайся.

— В храм? — Человек уже реально плачет. — Так это только завтра. Я же теперь всю ночь спать не буду! Отец, отпусти мне грех, отпусти!

Вижу, не отстанет он от меня, и, накрыв его голову епитрахилью, читаю над ним разрешительную молитву.

И снова человек счастлив. Благодарит меня и возвращается за стол на свое прежнее место.

Заговорили о цыганах, и вспоминается одна такая история. В то время меня как раз еще только рукоположили и отправили служить в городской храм на место второго священника. Город, в котором располагался храм, даже не районный центр, небольшой, с населением всего двадцать тысяч человек.

Уже никто не помнит, когда в самом городе и в окружающих его деревнях появились цыгане. Всего несколько больших родственных общин. Живут эти люди обособленно в соответствии с национальными традициями. Разговаривают на своих языках, и женщины носят одежду, которую не увидишь на наших русских девчонках.

Именно в том городском храме, куда меня назначили, цыгане традиционно крестили своих детей и отпевали усопших. В цыганской общине, проживавшей в одной из деревень в нескольких километрах от города, скончался пожилой мужчина, а отпевать его договорились у нас в храме. Настоятель благословил мне совершить отпевание, а сам куда-то уехал.

Прибыл я в храм к назначенному времени. Сижу жду. Нет покойника. Взялся читать в алтаре Псалтирь, условившись, что меня вызовут по прибытии усопшего. Прочитал целую кафизму. Тишина. Не знаю, что делать. И спросить не у кого, настоятель в отъезде, а привычные сегодня всем нам мобильники тогда еще только-только входили в обиход. Уйти тоже неудобно, мало ли по какой причине задержались.

Прошло еще сколько-то времени. Цыгане наконец приехали и стали заносить усопшего в церковь. Помню, среди провожающих не было ни одной женщины. Одни только мужчины и мальчики-подростки. Еще меня удивило, как эти люди были одеты. На дворе самый конец прошлого века. В моде мужские пиджаки малинового цвета. Так вот на всех цыганах, до единого, даже на мальчиках, были пиджаки именно такого малинового цвета. Еще черные брюки, туфли, тоже черные, с длинными узкими носами. На головах — огромные кепки-«аэродромы». В годы моего детства в таких кепках щеголяли по Москве приезжие из Грузии.

Итак, картина. Дверь в храм распахивается, и опаздавшие цыгане, все как один в малиновых пиджаках одинакового покроя, в черных брюках и черных туфлях с длинными узкими носами, с грузинскими «аэродромами» на головах, точно муравьи, облепив гроб с разных сторон, заваливаются внутрь помещения. Не думаю, чтобы гроб был таким тяжелым, что нести его нужно было всем сразу, скорее каждому просто хотелось в этом деле поучаствовать.

Не знаю, как сейчас, но раньше, когда мы жили еще той прежней жизнью, бывая изредка в цирке, я неизменно обращал внимание на целый штат мужчин в одинаковой униформе, как правило, такого же красного цвета. Их так и называли — «униформисты». Во время представления они обычно стояли по обе стороны от выхода на арену. Когда нужно было подготовить реквизит для очередного выступления, они делали это слаженно и красиво.

В тот момент эти цыгане мне живо напомнили как раз тех самых рабочих сцены, затаскивающих на арену цирка волшебный ящик для иллюзиониста.

Кстати, помню, по времени это был февраль. Я их еще пожалел и подумал, как замерзли эти люди в одних пиджаках и летних туфельках на тонкой подошве.

Гроб открытый. В нем покойник, понятно, что в таком же малиновом пиджаке. Цвет его брюк остался для меня загадкой, зато ботинки, а вернее, туфли у покойного на ногах торчали вверх своими длинными носами. Рядом с головой покойника лежала такая же огромная кепка и пачка сигарет «Прима». В моем детстве они продавались по четырнадцать копеек.

Люди очень торопились, было заметно, что они волнуются. Благо у меня все было готово к отпеванию, потому, не тратя времени, тут же приступил к делу. Не успел я, совершая каждение, обойти вокруг гроба, как, мягко ступая туфлями с длинными, загибающимися вверх носами, ко мне подошел один из цыган и, глядя умоляющим взглядом темно-карих глаз, попросил:

— Батюшка, мы опаздываем. Везде все заказано, все по времени. Я тебя прошу, отпевай побыстрее.

Ладно. Решаю опустить начальные молитвы и сразу же перейти к песням канона.

— Упокой, Господи, души усопших раб Твоих…

Опять тот же цыган с умоляющим взглядом:

— Бать, не тяни!

Хорошо, тогда сократим до литии.

— Со духи праведных скончавшихся…

Цыган нетерпеливо дергает меня за рукав рясы:

— Опаздываем…

Читаю разрешительную молитву и, показав пальцем в сторону гроба, командую:

— Забирайте.

Те ликуют:

— Спасибо, батюшка, выручил!

Радостные цыгане, нахлобучив на головы свои огромные кепки, разом ухватившись за гроб, единой толпой, едва не бегом поспешили на выход.

Самое быстрое в моей практике отпевание: на все про все ушло меньше пяти минут.

Вскоре — а отслужил я в том храме священником чуть больше года — мне вновь пришлось отпевать цыгана из другой, на этот раз городской, семьи.

В назначенное время в храме без опоздания собралась уже совсем другая публика. Солидно, по-европейски одетые люди, мужчины при галстуках. Пока я, готовясь начать отпевание, зажигал свечу, ко мне обратился пожилой цыган, высокий, выше меня ростом минимум на полголовы, крепкого телосложения, но не толстый.

Представившись, назвался певцом и сказал, что поет… а где поет, я уже не вспомню. Еще сказал, что усопший приходится ему каким-то родственником, и попросил благословения подпеть мне во время богослужения.

Я согласился, совершенно не принимая во внимание, что разговариваю с профессионалом. Мы как у себя привыкли? Если во время того же отпевания церковный клирос помогает священнику, так он ему именно помогает. Хор поет негромко, никто из клирошан не выделяется и не кричит. С профессионалом, а тем более солистом, совместного пения у батюшки никак не получится.

Мало того, что голос у этого певца оказался рокочущим баритоном, переходящим в бас, так и чинопоследование самого отпевания он почему-то знал чуть ли не наизусть. Может, ему приходилось подрабатывать где-нибудь на клиросе в столичном храме? Тогда многие, и не только музыканты, страдали от безработицы.

Мои негромкие возгласы совершенно терялись на фоне его могучего баритона, заполняющего собой все внутреннее пространство храма. Еще, нередко путаясь в партиях, мой помощник брал на себя и многое из того, что положено пропевать священнику.

Какие-то места из текста отпевания артист явно не помнил, но вместо того, чтобы замолчать, он просто переходил на звукосочетания гласных букв: оооо-аааа-уууу. И выходило, что в ответ на мои возгласы публика получала потрясающей силы вой, в котором тонули все мои жалкие попытки перекричать солиста.

На мои предупреждающие жесты человек не реагировал, продолжая наслаждаться эффектом звучания собственного голоса под каменными сводами храма.

Второй раз в своей жизни я, невольно соревнуясь с профессионалами, оказался в таком беспомощном состоянии. Однажды в городе Краснодаре я, молодой офицер-двухгодичник, во время пробежки по стадиону угодил на тренировку профессиональных бегунов-легкоатлетов. Те, вместо того чтобы попросить меня избавить их от моего присутствия, смиренно носились рядом со мной по свободным дорожкам. А я, стыдясь самого себя, продолжал наматывать круги по стадиону.

Все это время за тренировкой наблюдал чей-то огромный немецкий дог. Он молча лежал рядом с беговыми дорожками, но всякий раз при моем приближении поднимался, словно он был моим тренером, и начинал подгонять меня басовитым лаем:

«Ускоряйся! Ускоряйся! Что ты плетешься, как черепаха!»

Вот и тогда во время отпевания в храме мне казалось, что все присутствующие цыгане только и делают, что укоряют про себя безголосого батюшку, который что-то там шепчет себе под нос. С таким-то помощником можно и самому постараться.

Оказалось, что нет. Только закончилось отпевание, как народ принялся бурно благодарить нас за доставленное удовольствие. А один цыганский дедушка, тот и вовсе, потребовав продолжения, полез в карман за деньгами, собираясь заказать еще одно отпевание, только уже «на бис».

Видимо, в своей среде этот дедушка был человеком особо уважаемым. С его мнением считались все остальные члены семьи. И еле мы все вместе уговорили его этого не делать.

Надежда, моя соседка, выйдя на пенсию, устроилась работать в общественную баню. Но не в такую баню, куда мы раньше ходили с целью помыться и в парилке попариться, а в современную, оснащенную по последнему слову достижениями высокого банного искусства.

Понятно, такое заведение изначально задумывалось не с целью банальной помывки — помыться можно и дома, — а с целью отдохнуть, пообщаться и приятно провести время. Специально ради этого во дворе перед баней соорудили стационарный мангал, а внутри помещения устроили буфет с широким ассортиментом спиртных напитков. Кстати, при желании спиртное можно приносить с собой.

Встречаясь со мной, Надежда здоровалась и, вздыхая, порой добавляла:

— Батюшка, вот что я тебе скажу. Не мне, тебе в этой бане надо работать. Банщик — вот человек, к которому за советом или поговорить, а порой и просто, чтобы их хоть кто-нибудь выслушал, обращается множество разнообразных, подвыпивших душ.

Мужики, те просто напиваются, а женщины, те нет. Женщины — народ сложно организованный. Ей мало выпитого шампанского. Напоется, напляшется, а потом ей еще и поговорить, и поплакаться нужно. Душа переполнена чаще всего чем-нибудь нехорошим, воспоминаниями, обидами разными. Ей бы излиться, как это бывает незнакомому попутчику в вагоне поезда дальнего следования. Да только где взять такого человека, способного выслушать? Нет такого попутчика, зато есть банщик. Вот они меня и донимают.

Я говорю: ну чего ты ко мне идешь? Вишь ты, нашла она себе дежурные уши. Мне этого не надо, мне за это не платят. Ты к батюшке в церковь иди, на него и вываливай. Кстати, у меня сосед в церкви работает, давай познакомлю. Не, говорит, к попам не пойду, я им не верю. А потом, к попу трезвым надо идти, а на трезвую голову какой разговор?

Но я-то знаю, Надежда, та только на словах такая резкая, а как кто заплачет у нее на плече, так и выслушает, и по головке погладит. Так что понимает она меня, своего соседа, и мой нелегкий поповский труд. Потому и сочувствует:

— Двое мы здесь с тобой души лечим. Только у тебя, батюшка, свой приход, а у меня свой.

Однажды в какой-то из дней Рождественского поста ставлю автомобиль на стоянку, как раз через дорогу напротив бани. Нужно сказать, что стоянка относительно бани расположена на возвышенности, потому мне со своего места видно все, что происходит рядом с баней.

Я вышел из машины, достал телефон и собираюсь позвонить. В это время дверь в баню распахивается, и в то же мгновение, хохоча и приплясывая, из нее на улицу разом вываливаются три девицы.

Еще лет тридцать назад их отнесли бы к женщинам бальзаковского возраста, по сегодняшней классификации — все они молодежь до сорока. Пьяные и потому веселые, едва сохраняя равновесие, они забавно выплясывают что-то наподобие джиги.

На головах у всех троих поверх обтягивающих лыжных шапочек красуются ободки с красного цвета рогами из мягкого материала.

Моя соседка Надежда, выпроваживая гостей, довела их до калитки. Увидела меня, обрадовалась и крикнула:

— Вот, батюшка! О чем мы с тобой и говорили. Как видишь, у тебя свой приход, а у меня свой! У нас девушки отдохнули, в баньке попарились, соответственно, и набрались. Слышь, как горланят, сердешные?! Теперь твоя очередь! Самое время принимать моих «чертовок» на покаяние! — И, уже обращаясь к веселящимся подругам, добавляет: — Вперед, красавицы! Из ада прямиком на небеса. — И показывает им рукой в мою сторону.

Те, какими бы ни были пьяными, рассмотрели во мне священника и принялись возмущаться:

— Позвольте, что значит «из ада»?! Почему «из ада»?!

Надежда:

— Как это почему? Вы друг на дружку-то посмотрите, какие у вас на головах роги повырастали! — И смеется: — Чертовки! Как есть чертовки!

Девушки приглядываются, видят рога и перестают смеяться. Мгновенно протрезвев, еще какое-то время соображают, а потом дружно направляются в мою сторону.

— Батюшка, мы не хотим в ад! Не хотим! Прости нас Христа ради! — И, не снимая украшений с рогами, лезут ко мне на стоянку.

И вот уже все трое, размазывая по щекам пьяные слезы, утыкаются мне мягкими рожками кто в грудь, кто в бок.

— Кать, ты расскажи, расскажи о своей беде!

— Ой, батюшка родненький! Мне уже тридцать шесть, а детей все нет. Бросит меня мой Мишка, точно бросит. Я уж и к Матронушке ездила, в очереди отстояла. Ребеночка просила, а его все нет.

Вторая «чертовка» тоже плачет. Глажу ее по рожкам:

— А у тебя что?

— Последнее время с мужем постоянно ругаемся. И с работой вот тоже, как бы с нового года не сократили.

Смотрю на третью. Лицо знакомое. Только при встречах со мной она, не здороваясь, проходит мимо.

— А ты что заходишься?

— Так подруги это мои. Из Москвы ко мне на день рождения приехали. Люблю я их очень! Потому и плачу, что жалею. Батюшка, не хотим мы в ад! На небеса хотим!

— Ладно, не плачьте, замолвлю о вас словечко. Только и вы о Боге не забывайте, в храм приходите молиться. Хоть что-нибудь делайте ради вашего спасения.

— Придем, придем! Обязательно придем!

И вот уже весело галдящая троица с рожками красного цвета на головах, пританцовывая, отправляется себе дальше. Иногда кто-нибудь из них неловко оступается и падает в снег. Остальные помогают подняться и тоже падают. Женщины барахтаются в снегу и продолжают веселиться.

Со времени той встречи прошло недели две. Однажды вечером захожу в «Пятерочку» и вижу ту самую женщину, одну из трех, что живет у нас в поселке. Она выбирает что-то из продуктов и складывает в тележку.

Остановился немного в стороне, смотрю на нее и думаю: интересно, если я к ней сейчас подойду и поздороваюсь, будет ли это с моей стороны корректно? Как-никак всего две недели назад человек лил слезы у меня на груди, к чему-то это да обязывает. Если не поздороваюсь, она может и обидеться.

Пока я так стоял и размышлял, женщина, словно услышав мои мысли, подняла на меня глаза и посмотрела. Взгляд без эмоций, так смотрят на чужих, незнакомых.

Равнодушно пробежав по моему лицу глазами, она продолжила выбирать товар. А я обрадовался, что сам не подошел к ней и не стал набиваться на разговор.

Ладно, пускай не узнала, зато сняла ободок с рогами. В наше время это уже что-то да значит.

Рассказ одной знакомой мне женщины:

«В начале девяностых годов уже прошлого столетия наша семья жила очень и очень скудно. Зарплату на заводе постоянно задерживали, а если и давали, то всегда по частям. Идешь в магазин, а сама до этого все монетки в кошельке пересчитаешь.

Однажды выхожу из магазина. В сумке немного сахару, подсолнечного масла, муки два килограмма и половинка буханки черного хлеба. Выхожу — и нос к носу сталкиваюсь со своей знакомой, даже, можно сказать, подругой.

Еще совсем недавно она, заводная и, как сейчас говорят, креативная, была душой всей нашей компании. Заводская художественная самодеятельность, конкурсы, веселые старты для детей — все это проходило при ее непосредственном участии.

Был у нее сын. Единственный и, разумеется, любимый. Когда у нас в стране началась перестройка, он с головой окунулся в бизнес. Брал деньги в долг под большие проценты, но прогорел и стал скрываться от кредиторов.

Сам-то он скрылся, а мама осталась. Вот к маме и стали регулярно наведываться коротко стриженные парни в кожаных куртках с увесистыми цепями на шеях. Приходили не церемонясь. Выгребали все, что находили, и уезжали до следующего раза. Если ничего не находили, то били нещадно.

Вот стоит эта моя знакомая. Со стороны — точно издыхающая бродячая собака. Жалкая, согбенная, и смотрит на меня умоляющими глазами.

— Прости, Валечка. Прости, что обращаюсь к тебе с такой просьбой. Знаю, сейчас всем тяжело, но мне совсем нечего есть. Глаза прикрываю и вижу черный хлеб. Мягкий, пахучий. Умоляю, дай мне денег на пол буханки черного хлеба!

Понятно, мне ее жалко. Но у меня в кошельке совсем ничего не осталось.

— Катя, милая, да я бы с радостью! Но сама посмотри: ни одной копеечки. — Открываю кошелек, переворачиваю, трясу — совсем пусто.

Она извинилась, повернулась ко мне спиной и пошла прочь от магазина. А утром следующего дня ее нашли висящей в петле.

Это же сколько лет прошло с того дня… Считай, четверть века. И только сейчас я вдруг подумала: как же я тогда ей ничем не помогла? Да, на самом деле в кошельке не осталось ни копейки. Но в моей сумке лежал хлеб. Полбуханки черного хлеба, о которой мечтал голодный, замученный бандитами человек. Ей же можно было отдать мой хлеб.

Она долго сопротивлялась обстоятельствам. Все терпела, и бандитов, и постоянный страх за судьбу сына, а рухнула, когда я, близкий ей человек, не поделилась с ней хлебом».

Мы познакомились с ней в тот день, когда она стала несчастной. Меня всегда удивляло, что познакомиться со мной, со священником, люди предпочитают только тогда, когда им реально становится невмоготу. В тот день ее единственный сын, надежа и опора, повесился в собственном гараже. Она пришла в храм, подошла ко мне и сказала:

— Я тоже умру, если ты мне сейчас не поможешь.

С того дня и началась наша с ней дружба. Ну как дружба… Не то чтобы дружба по-настоящему, скорее, завязались добрые отношения. Я был у нее дома и в том злополучном гараже. Освящал, вместе молились. Она приходила в храм, и мы общались на разные темы. Однажды она призналась:

— Хочу взять малышку на воспитание. Что скажешь?

— Дело хорошее. Только очень трудное.

— Я решилась, буду брать, иначе просто сойду с ума.

Помню, давал ей рекомендацию. Писал, что она посещает службы в храме, исповедуется и причащается. На самом деле, в дни, когда человека нагоняет беда, он не вылезает из храма, ходит на каждую службу и на исповеди винит себя во всех мелочах. Забирается в каждый уголочек своей души. Мне даже представить страшно, каково это — увидеть своего взрослого сына висящим в петле.

Однажды она привела в храм крохотную девочку трех лет. Каждый ребенок в определенном возрасте должен иметь определенный вес. А эта кроха весила вдвое меньше положенного. Мама-алкоголичка совсем забросила ребенка. Страдало зрение, даже зубы и те еще не прорезались.

— Вот, батюшка, прошу любить и жаловать. Теперь ее зовут Зоя. Зоя будет жить с нами и станет ходить в храм. А батюшка научит ее Божиему закону. Правда, батюшка, ты научишь ее верить?

— Конечно, мы сделаем это вместе.

Боль имеет интересную особенность — она зависит от времени. Месяц-другой пройдет, и вот она уже притупляется, затихает и даже начинает забываться. Конечно, это не та боль, что, наподобие зубной, не дает уснуть и реально заставляет кидаться на стены. Боль, о которой я говорю, она тоже реальная, она тоже есть, но поселяется где-то в наших душевных глубинах. Боль, что заставляет мучиться и страдать, хотя физически нас ничего не беспокоит. Болеть не болит, а все равно почему-то плачешь.

Интересная выходит закономерность: чем реже наворачиваются слезы, тем реже человек появляется в храме. Слезы высыхают, и плачущий забывает о Боге. Она тоже о Нем забыла.

Девочка росла тихой и послушной. Училась в воскресной школе, но недолго. Вместе с мамой, когда та приводила малышку на Причастие, девочка смиренно стояла на службе, потом кротко подходила к амвону и, принимая Причастие, открывала ротик.

Сейчас она уже большая. Кстати, неплохо учится. Во всяком случае, на школьной линейке перед началом учебного года Зоя всякий раз получает похвальные грамоты.

Мне кажется, она меня еще помнит. Правда, последнее время уже не здоровается. А мама — нет, мама неизменно улыбается. Когда мы с ней случайно пересекаемся где-нибудь в городе, остановится, и мы перекинемся друг с другом парой общих фраз.

— Как дела? Как Зоя?

— Ой, спасибо! Она у меня молодец, отличница! Мы с ней посещаем разные секции и даже играем в большой теннис.

Женщина счастлива, она смеется. Я очень люблю, когда люди смеются от радости. Это волшебное чувство — видеть человека радующимся.

Недавно мы снова с ней встретились, и она вдруг вспомнила:

— Вот! Давно хотела тебе рассказать. Я же сон видела. Уже с полгода как, только смысла его никак не могла понять. Снилось, будто я приехала к себе в деревню, на родину. Иду такая по улице, а мне все знакомые кланяются, и живые, и даже те, кто умерли. А мне и невдомек, что их уже нет.

И встречаю бабушку Анну. Анна у нас в деревне была первая богомолка. В храм пешком ходила за несколько километров в соседнее с нами село. У Анны в руках два ведра, наполненных чистейшей водой. Как увидала ту водичку, так и захотелось мне ее попить. Анна будто угадывает мои мысли:

— Пей, дорогая.

Я припала к ведру, пью и никак не могу оторваться.

— Тетка Анна, что за вода у тебя такая необыкновенная? Явно не из деревенского колодца. А, вспомнила! Это же вода из лесного источника! Точно? Я угадала?

— Угадала, — соглашается Анна, — из источника. Только не из того, что в лесу, а из особого, и название-то его известно.

— Какого такого источника, раз не из того, что в лесу?

— Этот источник называется «Евангелие».

Батюшка, я ведь только с месяц назад сообразила, что это за источник такой, из которого Анна воду черпала полными ведрами. Твой Новый Завет у меня до сих пор на полке стоит. Сон тот уже забывать стала, а тебя увидела и вспомнила. Видишь, батюшка, как это важно в храм ходить! И Евангелие, очень важно читать Евангелие!

— Ну да, очень важно.

Мы улыбнулись друг другу, и каждый дальше отправился своей дорогой.

Три месяца назад, в самом начале сентября, получил неожиданное известие — отправляться на трехмесячные курсы повышения квалификации. Мне предписывалось каждый четверг в течение этого срока быть во Владимирской семинарии и целый день слушать лекции. Отправлялся словно на каторгу, особенно в первую поездку. Кто бы знал, как мне этого не хотелось.

Три месяца занятий завершились довольно серьезным экзаменом, и вот в прошедшую пятницу мне вручили очередной диплом. И что? Вместе со вздохом облегчения я вдруг почувствовал, что теперь мне будет не хватать этих поездок и этих еженедельных встреч с отцами. Мы очень хорошо провели время. Общались, вспоминая еще не разделенную митрополию. Поездки на обед в столовую при большом торговом комплексе. И снова разговоры. Долго теперь мне будут сниться эти встречи.

А еще всякий раз в четверг по дороге во Владимир я заезжал на заправку и всякий раз ровно в 8 часов утра наливал себе маленький стаканчик капучино. Если со мной ехал кто-нибудь из попутчиков, то и его я угощал этим утренним кофе. Совместный кофе подобен священнодействию. Его можно пить молча, не перебрасываясь фразами.

Конечно, точно так же можно приготовить кофе, сидеть и пить его у себя дома. Но только за столиком на автозаправке неизменно появляются мысли о моей родине, о Белоруссии.

В течение многих лет раз в год я садился в машину и ехал домой на границу с Польшей, в дорогой моему сердцу город Гродно. День туда и день обратно.

Всякий раз по дороге, заправляясь бензином где-нибудь на «Лукойле», я покупал маленький стаканчик капучино. Обязательно маленький, двухсотграммовый. Это мне сами девчонки, что трудятся там же, на заправке, подсказали.

Я ехал домой и, чтобы взбодриться, пил кофе именно на автозаправке. Каждая моя поездка завершалась тем, что я оказывался дома среди родных. Меня обнимали, и мы все вместе усаживались за праздничный стол.

Время беспощадно. Увы, родителей больше нет. Нет и дома. Зато остались фотографии.

Кофе и Гродно соединились во мне воедино. Маленький стаканчик кофе как связующая ниточка во времени и пространстве, как редкий телефонный звонок домой. Протяжные гудки в трубке и голос папы:

— Это ты, сынок? Ну, здравствуй! Я беспокоился, ты давно не звонил.

Одна моя знакомая сказала:

— Батюшка, можете поверить, было время, когда я полюбила Курский вокзал. Тогда я работала в Москве. Приходилось много ездить. А возвращалась электричкой всегда одним и тем же рейсом.

Как правило, до отправления у меня оставалось еще с полчаса свободного времени. Я заходила в само здание вокзала, покупала маленький стаканчик дешевого кофе и грошовую булочку. Забивалась куда-нибудь в уголок, пила свой кофе и наблюдала за снующим мимо меня потоком людей.

Меня всегда поражало, как, несмотря на такое множество народа, я, как нигде, начинала ощущать свое одиночество. Я пила кофе, точно противоядие одиночеству, напиток согревал и обещал надежду.

Потом, уже перестав ездить работать в Москву, я обнаружила, что теперь мне очень не хватает того стаканчика дешевого кофе с такой же дешевой булочкой. Еще мне и в голову не могло такое прийти, что теперь я стану скучать по Курскому вокзалу.

Вчера был во Владимире. Шел по городу, как положено, в облачении. Холодно. Вижу, стоит молодая, но уже сильно пропитая женщина и просит подаяние. Прошел мимо и завернул в «Макдоналдс», решил погреться и взял кофе. Пока пил кофе, вспомнил ту женщину. Перед уходом попросил еще один стаканчик капучино и решил отдать его нищенке. Выхожу на улицу, а ее нигде нет.

Думаю, больше одной порции кофе пить не стану, уже не по возрасту. Тогда с этим стаканчиком что делать? Прохожу мимо автобусной остановки. Стоят люди, дрожат от холода и ждут автобус. Предлагаю:

— Кто-нибудь возьмите, угощаю. — Сказал, что купил для знакомого, а тот якобы не пришел. Не стану же я им о нищенке рассказывать.

Люди смотрят на меня, словно бы я сумасшедший и предлагаю им стаканчик с отравой. Тогда уже было решил его выбросить и вдруг метрах в пятидесяти от остановки увидел человека в рабочей одежде и сигнальной желтушке. Он тяжело работал большой лопатой, собирая снег и сгребая его в одну кучу. Подошел и протянул ему бумажный стаканчик.

— Брат, возьми кофейку, погрейся. Вот и сахарок к нему, целых три пакетика.

Человек посмотрел на меня, перестал махать лопатой и сказал:

— Спасибо тебе, — и взял у меня стаканчик.

Минут через пятнадцать уже на машине направляюсь домой. Проезжаю все по той же улице и вижу на своем привычном месте недалеко от «Макдоналдса» собирающую милостыню ту же молодую женщину. Словно она отсюда никуда не уходила.

Вчера утром перед литургией на исповедь неожиданно заявился наш, как их называют, деревенский, а вернее, поселковый «дурачок». Юноша, больной от рождения. Всегда веселый, общительный. Радуется, когда увидит священника. Живет с родителями. Подрабатывает случайными заработками, обычно грузчиком.

Бывает, парня перемыкает. Выйдет на середину дороги, встанет и давай руками махать, точно движение регулирует. Он беззлобный, мужики его не трогают. Скорость сбросят, объедут стороной — и дальше.

Подумал: вот искушение! Подойдет сейчас к аналою с Евангелием да начнет юродствовать. А он стал каяться. Да как каяться! Давно я такого покаяния не принимал. В конце со слезами в голосе просит:

— Помолись обо мне, батюшка. Очень хочется быть хорошим, а не получается, — и ушел.

Всю вчерашнюю литургию служил под впечатлением исповеди «деревенского дурачка».

Утром сегодня после молебна в часовне отправился по адресу освящать квартиру. Прохожу мимо одного из домов. Вижу, беседуют две женщины. Одна на земле стоит, другая висит на перилах у себя на балконе. И та, что на балконе, делится обидой на какую-то третью их общую знакомую. Разговаривают, почти кричат. Слышу, та, что сверху, ругается. Подхожу ближе, она уже не просто ругается, а перешла на мат.

Не могут они меня не видеть, тем более что иду в облачении. Вот уже с ними поравнялся, а она, бедненькая, совсем вразнос пошла. Не рот, а черная яма.

Думаю, надо же, в какое время живем. Дурачки в храм бегут, мечтают о святости, а умные становятся одержимыми.

Домой вернулся, матушке рассказал, как та несчастная при священнике на всю округу, не стесняясь, поливала матом.

— Матушка, теперь мимо того дома проходить стану, этот балкон обязательно вспомню.

Она мне:

— Ты не осуждай ее только. А станешь мимо проходить, всякий раз проси для нее прощения.

После литургии на рождество Пророка и Предтечи Иоанна ко мне подошли несколько женщин в скорбных черных одеждах и попросили на следующий день отпеть их трагически погибшего родственника.

Профессиональный электрик. Накануне, как раз перед всенощной, он устранял случившуюся на линии аварию. Линию обесточили. Электрик работал, уверенный в своей безопасности. Но кто-то за десятки километров от места аварии, находясь за центральным пультом, тот, кто почему-то не знал, что в это время на обесточенном участке устраняется неполадка, подумал: надо же, линия отключена. Непорядок, подумал тот ответственный человек, надо исправить. Щелкнул тумблером и убил другого человека.

Электрик Коля — мужик серьезный и уверенный в себе. Выйдя на пенсию, продолжал работать по специальности. Хороший специалист своего дела, учил электрической премудрости молодых ребят. Сейчас вообще такое время, время дефицита хороших специалистов в рабочих профессиях. Те, кто что-то умеет делать своими руками, все больше трудятся на себя, а так, чтобы за гроши продолжать работать на общее благо, таких остается немного. Такие работают до последнего, а потом умирают. Тихо и незаметно. Маленькие люди, которых не заменить. Время такое — дефицит людей настоящих.

Был у Коли один-единственный и характерный недостаток. Если запивал, то всерьез, хоть и ненадолго: нужно же было кому-то выходить и работать на общее благо. Об этом Коля помнил и старался как можно быстрее возвращаться в норму.

Однажды, как раз месяца за два до трагедии, у Коли никак не получалось справиться с очередной пьянкой, угрожающей перейти в устойчивую многодневку. И тогда он отправился в церковь. Вернее, не в сам храм, а к Зине, нашей старосте. Надеясь, что она, старая его знакомая, войдет в положение и нальет опохмелиться.

— Зина, налей кагорчику, трубы горят.

— Нет, Коля. Я за тобой уже несколько дней наблюдаю. Кагорчиком тебе не помочь. Вино только губит. По-другому проблему будем решать.

Взяла Колю за руку и подвела его прямо к иконе Пророка и Предтечи Господня Иоанна. Сама встала на колени и Колю на колени ставит.

— Молиться будем. Вдвоем. Я начинаю, а ты за мной повторяешь. Не поможет, тогда налью.

Коля согласился, а помолившись, встал с колен и молчит.

— Ну что? — спрашивает Зина. — Плеснуть кагорчику?

В ответ Коля отрицательно покачал головой, сам удивляясь переживаемым ощущениям. Ему не хотелось пить. Совсем не хотелось. Вот всего каких-то там десять минут назад хотелось, аж в груди перехватывало, а сейчас нет.

— Спасибо, Зина. Я, пожалуй, пойду.

Два месяца до самой смерти Коля в рот не брал. А накануне рождества Иоанна Предтечи погиб на рабочем месте. Потому что праздник не праздник, а людям хотелось иметь в своих домах электричество.

Отпевали Колю в храме на следующий день сразу после праздника. Я отпевал и, вспоминая Зинин рассказ о том, как молились они с ним у иконы святого Пророка, подумал: «Надо же, единственный раз пришел мужик в храм. Встал на колени и помолился. Услышал его Господь и прибрал к Себе. В дни памяти того, кому он тогда молился. За что ему так? Может, за то, что человек он был настоящий и переживал об общем благе?»

Недавно пришлось отпевать одного мужчину. По годам еще совсем нестарого. В храме не протолкнуться, народу набилось, словно на большой праздник, а лица почти все незнакомые. Уже после отпевания подходит ко мне тетя Рая, моя помощница, радостная такая, и сообщает:

— Я же еще дедушку его хорошо помню! Ага, дядю Ваню. И родню их всю старую помню. Сергеевы, их знаешь сколько здесь было? В каждой из трех деревень, что в округе, дворов по пяти, если не поболее будет. Сейчас смотрю на них, и точно, эти высокие — Вовки Сергеева внуки, а сероглазые да носатые — Толика Иванова, они по жене его Нюрке тоже Сергеевы.

А дядю Ваню хоронили это еще в самом начале семидесятых, этак году в семьдесят втором. Или семьдесят третьем? Так родни его провожало да и просто знакомых столько, что казалось, будто это не похороны, а ноябрьская демонстрация, только что без транспарантов.

Он бобылем жил и работал вот в этом нашем деревенском магазине. Дядю Ваню здесь все знали. Когда-то, это еще в двадцатых, он жил в Москве и работал на каком-то большом заводе, а потом его вдруг арестовали. Ага, совпало так. На его глазах белым днем какие-то бандиты ограбили магазин. А тогда знаешь как? Тогда особо не разбирались, кто там да чего. Схватили мужика — и в кутузку. Ага, а у него жена молодая, дите. Эх, все пропало! Короче, загремел дядя Ваня в лагерь на Соловки.

Жена от него сразу ушла, а чего ждать-то, из Соловков мало кто возвращался. А он вернулся. Через два года. Больным доходягой. Приехал к маме и долго еще потом в себя приходил. По секрету кому-то рассказывал, что сажали его там в какой-то «стакан»[1]. Что за «стакан», не знаю, только здоровье он у него начисто отобрал.

Жениться дядя Ваня уже больше не женился. Кому он такой нужен, полуживой, полумертвец? Так и жил вместе с мамой, а на работу его устроили продавцом в кооперативный магазин. На войну с немцами его не взяли. И всю жизнь он так продавцом и работал.

Деньги в колхозе мало у кого водились. Потому и товар дядя Ваня многим давал в долг. Чужих здесь не было, все друг дружку знали. Придешь, бывало:

— Дядя Ваня, отпусти товару под запись.

Он очки на нос нацепит, тетрадку достанет и долг твой в тетрадку записывает. На каждый дом в деревне у него была припасена особая страница. Потом, когда деньги в колхозе появятся, получит народ зарплату, и все идут в кооператив с дядей Ваней рассчитываться.

Он знаешь какой был? Жалостливый. Говорят, вдовам-солдаткам за товар из своих денег приплачивал. Одно только просил: никому об этом не рассказывать. Да разве в деревне что утаишь?

Он и после войны товар в долг отпускал и продолжал помогать. А что ему? Он ведь один, бобыль. Много бобылю надо? Водку по здоровью не пил, на себя ничего и не тратил.

Сколько дядя Ваня лет в магазине работал, столько я и помню у него эти тетрадки с долговыми расписками.

А на похоронах, помню, слышала, как мужики между собою переговаривались:

— Добрый был человек дядя Ваня. Живой скольких облагодетельствовал, а помер — и вновь прибыток. Всех от долгов освободил. Теперь этими его тетрадками разве что только печку растапливать.

Эту историю мне рассказал бывший сотрудник еще тех советских спецслужб. Всю свою жизнь этот человек провел за границей. Сейчас он уже на пенсии. Регулярно ходит в храм на службы, исповедуется и причащается. Много лет общаясь с этим человеком, не устаю удивляться его интеллигентности и удивительной, не свойственной нашему времени порядочности.

В 1988 году в нашем отечестве отмечалась большая круглая дата — тысячелетие Крещения Руси. Сказать, что это событие отмечалось всей страной, будет неправдой. Если бы не вовремя подоспевшая перестройка, то этот праздник коснулся бы совсем небольшого числа тогдашних верующих. Перестройка позволила заговорить о тысячелетии Крещения на всю страну.

В июне того же года состоялся Поместный церковный Собор, на котором произошло уникальное по тем временам событие — прославление девяти новых святых. Уникальное, потому что последнее перед тем прославление состоялось в 1916 году. Советская власть, которая клялась к восьмидесятым годам построить в стране коммунизм и показать народу «последнего попа», никак не могла допустить никаких прославлений. Ведь если прославляются новые святые, значит, Церковь жива.

Кроме делегатов на Соборе присутствовали и члены зарубежных делегаций, в том числе представители Католической и протестантских Церквей. Прибыла и делегация, состоящая из трех человек, от одной из скандинавских стран. По прибытии за ними был закреплен гид и переводчик из местных, разумеется, офицер Комитета государственной безопасности, который всюду сопровождал своих подопечных. С ними он присутствовал и на заседаниях Собора, который проходил в трапезной палате Троице-Сергиевой лавры.

— Я знал его все эти годы, — рассказывал мне мой собеседник, — и сегодня мы с ним прихожане одного и того же московского храма. И вот как он пришел к вере.

Во время совершения акта прославления в палату внесли большие иконы новых святых и расставили среди соборян для всеобщего обозрения.

Дальше повествование пойдет от лица того гида-переводчика, что сопровождал делегацию скандинавов.

«Одну из девяти икон поставили прямо напротив нас. На иконе был изображен аскетического вида монах в клобуке и с панагией на груди. Его правая рука была приподнята для благословения, а в левой он держал книгу. Я не знал, кто это, но, присмотревшись, прочитал: „Святитель Феофан Затворник“.

Хотя взгляд святого был направлен немного в сторону, казалось, что монах с иконы смотрит мне прямо в глаза. И как бы я от него ни отворачивался, наши глаза встречались снова и снова. Я знал, что среди моих предков тоже были священники и монахи. В Бога я тогда не верил, и эта тема меня никогда не интересовала. Тем более что сотрудника Комитета госбезопасности такое родство только компрометировало. Потому разговоры на эту тему у нас в семье не велись.

Во время перерыва я попросил моих подопечных рассказать мне о святителе Феофане.

— О, — отозвался один из них, — это был замечательный подвижник, фактически наш современник, избравший древний подвиг затворничества. — И он рассказал мне об этом человеке.

После обеда я вновь смотрел на образ святого и, зная о его житии, даже представлял себе, что, наверное, как-то так могли выглядеть и мои верующие предки. Интересно было бы взглянуть на их лица. После бабушки должны были остаться старые, еще дореволюционные фотографии. Наверняка маме о них что-нибудь известно.

Вечером, вернувшись домой, я позвонил родителям. Трубку взяла мама, и я стал расспрашивать ее о наших предках, что до революции были священниками, и поинтересовался, не осталось ли после них каких-нибудь фотографий.

— Удивляюсь на тебя, — ответила мама, — никогда раньше наши предки тебя не интересовали, а сегодня ты вдруг принялся о них расспрашивать. Давай выкладывай, что там у тебя произошло.

Тогда я рассказал ей о том, что был на Соборе в лавре и что целый день вынужден был смотреть на образ святителя Феофана, и о том, что мне почему-то захотелось узнать больше о наших предках. Я говорил, а мама молчала.

— Мама, что ты молчишь? Ты меня слышишь?

— Слышу, — произнесла мама почему-то дрогнувшим голосом, — и не могу поверить. Потому что ты, сынок, приходишься правнучатым племянником святителю Феофану. Выходит, святой предок сам тебя отыскал и целый день сегодня всматривался в твои глаза».

Приехал в Гродно и звоню Игорю, моему единственному другу, оставшемуся в городе еще со школьных времен.

— Игореша, я в Гродно, всего на пару дней. Давай завтра сходим куда-нибудь, посидим.

— Странно. На прошлой неделе ты звонил и сказал, что собираешься быть у нас только через месяц. И вдруг на тебе, как снег на голову.

— Игорек, я маму вчера похоронил. Так получилось. Смерть корректирует наши планы.

— Шура, мои соболезнования. Ты знаешь, со времени нашей с тобой последней встречи из нашего класса умерло трое. — И он назвал их по именам. — И еще Славик Евстифеев, единственный золотой медалист выпуска 1977 года, тоже умер. Уже в этом году. Шура, нас остается все меньше и меньше.

— Так как ты на мое предложение встретиться?

— Завтра у меня ответственный день. Я наконец-то устраиваюсь на работу. Но после шести я в твоем распоряжении.

— Тогда в кафе?

— Нет. Давай у меня дома. Я знал, что ты приедешь, и ради такого случая специально из Польши привез бутылку настоящего виски.

— Игорек, извини, но в силу возраста я все больше предпочитаю сухое красное.

Он смеется:

— А я после инсульта тоже ничего такого себе не позволяю. Тогда просто приезжай, посидим.

Вечером следующего дня я был дома у моего друга. Он все-таки достал из холодильника заветную бутылку виски и поставил на газ вариться кастрюльку с пельменями.

— Пока ты ехал, успел нарезать салат. Тебе с майонезом? — И махнул рукой. — А, все равно, кроме майонеза, ничего другого нет.

Игорь всю сознательную жизнь простоял у станка, заработал вредный стаж и уже три года, как на пенсии. Дочь вышла замуж, а жена умерла. Вот и доживает век в одиночку.

Пока мой друг колдовал с пельменями, я расспрашивал его о ребятах из нашего класса.

— Кто еще тянет лямку, живет очень скромно. Кроме Вовы Сорокина. Ты помнишь нашего Вову? Тихий троишник. Учиться после школы никуда не пошел, работал водителем. Однажды вывез какой-то груз и увез куда-то не по назначению. Короче, получил два года «химии». Отработав, вернулся в Гродно. Я его видел. Он мне сказал: «Игорек, теперь я знаю, как надо делать деньги. Не воруя, просто из воздуха».

Прошло десять лет, сейчас Вова — уважаемый человек. Коттедж построил, машина приличная. Короче, повезло парню вовремя попасть в нужное место и приобрести нужные знания.

А я живу очень скромно. На одну пенсию. Вон видишь, пельмени научился лепить. Покупные мне уже не по карману. После инсульта почти ослеп. Один глаз вообще не видит, а второй еле-еле. Кому я такой? Куда ни придешь, извините, инвалиды нам не нужны.

Сашенька, я совсем дожился, это кошмар какой-то. Надо в магазин за хлебом идти, а денег нет. Реально, совсем нет. Ни одной копейки. А как без хлеба? В сторону помоек уже начал поглядывать.

Тут, представляешь, сосед приходит и хвастается: на работу устроился. Спасателем на лодочную станцию. Говорит, сходи, там еще люди нужны. Я пошел. Взяли, правда, пока с испытательным сроком. Сегодня мой первый рабочий день.

— Как же ты народ будешь спасать, если ты почти ничего не видишь?

— А зачем спасателю видеть? Если кто тонуть начинает, он же кричит. А с веслами я уж как-нибудь справлюсь. Лишь бы экзамен по плаванию мне не устроили.

Я рассмеялся.

— Игорек, помнишь, в нашей юности был такой фильм «Старики-разбойники»? Следователь, его играет Юрий Никулин, постарел, «мышей не ловит». И его, короче, на пенсию. А его друг, Евгений Евстигнеев, работает кем-то в художественном музее, решил помочь Никулину и предложил спрятать картину с экспозиции. Мол, картина пропала, поднимется шум. Никулин ее найдет, его похвалят и оставят на работе. Помнишь?

— Ну да. И чего?

— Давай завтра ты на работу придешь, а я в одних трусах залезу в Неман поближе к вашей спасательной станции и начну орать: «Тону! Помогите!» Ты немедленно бросаешься в лодку и спасаешь шального туриста из России. О тебе в газетах напишут и точно зачтут в качестве испытательного срока. Как тебе мое предложение?

Он представил и засмеялся:

— Ты тонешь, а я тебя спасаю! Ох, Шурик, ох, уморил!

Мы оба смеемся. Он почему-то закрывает глаза ладонью. Это я потом догадался, что Игорек заплакал.

Москва. На автобусной остановке толпятся люди в ожидании автобуса. Среди толпящихся молодая беременная женщина. Животик есть, но еще не слишком выдающийся. Недалеко от остановки, опершись спиной на фонарный столб, сидит побирающийся бомж.

Неожиданно беременная женщина почувствовала, как у нее резко закружилась голова. Сперва она просто опустилась на скамейку, здесь же, в ограниченном пластиком пространстве остановки, а потом и вовсе завалилась на бок.

Рассказывает: «Лежу, словно тюфяк, хотела на помощь позвать, а язык не поворачивается, и получается только мычать».

Народ… Нормальные, хорошо одетые люди брезгливо отодвигаются подальше от «алкашки». Зато еще минуту назад бомж, лениво дремлющий рядом с остановкой, резко вскакивает и бежит к повалившейся женщине. Сперва он ее поднимает и усаживает на скамейку, следом вызывает скорую помощь.

Врач, тот, что принимал ее со скорой, потом сказал:

«Повезло тебе. Скорая помощь вовремя подоспела, а то бы ребенка потеряла».

Пыталась того спасителя своего найти, отблагодарить, но не получилось. Хотела справки навести. С другим таким же бомжом разговаривала, рассказала свою историю, как помог ей в тяжелую минуту такой же вот отверженный, что хотела бы найти его и отблагодарить. Он выслушал и говорит:

«Это нормально. Мы друг друга в беде не бросаем. Иначе нельзя, чужие брезгуют и к нам не подходят. Со временем помогать становится привычкой. Так что и тебя он спас по привычке. Ему расскажи, он и не вспомнит».

«С тех пор всегда подаю бомжам. Одеждой, продуктами помогаю. Помогать, невзирая на лица, тоже со временем вошло для меня в привычку. — Смеется. — Может, это я того… постепенно превращаюсь в бомжа…»

Сегодня, 8 мая, как раз накануне Дня Победы, ездили в паломничество в Москву на Бутовский полигон. Однажды мы здесь уже были, в самом начале двухтысячных. Нового грандиозного храма в честь святых новомучеников тогда еще не было и в помине. В тот наш давнишний приезд служили панихиду в маленьком деревянном храме и узнали, что наш псаломщик Рудаков Дмитрий Иванович, оказывается, уже прославлен во святых. Как мы радовались! Через год прославили и нашего настоятеля — протоиерея Сергия Руфицкого.

Сегодня в нижнем храме на иконе, посвященной святым, казненным на полигоне 27 ноября 1937 года, отыскали изображение наших дорогих отцов и послужили им молебен с канонами священномученику и мученику.

Ходили под дождем со снегом среди огромных, правильной формы могил с тысячами в них погребенных. Могилы ухожены, кругом все очень красиво. Трудно представить, как здесь восемьдесят лет назад совершались чудовищные злодеяния.

Экскурсовод рассказывал о том, что людей, прежде чем расстрелять, предварительно заставляли раздеться и только потом им стреляли в затылок. Убитых присыпали песочком и отдельно сбрасывали в могилу одежду заключенных. В следующий раз, расстреливая очередную партию приговоренных, их тела клали сверху на тех, кто уже был расстрелян в прошлый раз. Третью партию казненных, соответственно, — на вторых и т. д. В каждой большой могиле пять таких слоев.

— А почему с них снимали одежду? Не все ли равно, в чем закапывать? — поинтересовалась одна наша прихожанка.

— Видимо, для того, чтобы не было возможности опознать тела.

— Так просто! А я всю жизнь голову над этим ломала.

Уже когда мы возвращались к себе домой, эта наша прихожанка рассказала мне историю своей тетки. Их семья жила на Урале неподалеку от города Магнитогорска в маленьком поселке под названием Куйбас. Отца, несмотря на тот факт, что в семье без кормильца оставалось семь человек детей, арестовали и отвезли на работы в Магнитогорск.

— Мать знала, где работает команда арестованных, в которой находился ее супруг. Урал, кругом одни горы. Заключенные работали на одной вершине, а она вместе с детьми забиралась на какую-нибудь вершину рядом, и они просто стояли. Отец знал, что это его семья пришла к нему на свиданку. Пересчитает, ага, жена и семеро детей. Хорошо, все живы. А они так на него издали поглядят и отправляются назад в свой Куйбас.

Однажды тетка, а ей тогда было около десяти лет, играя с подружкой на холмах, случайно наткнулась на странную и очень страшную находку. Представь, большая глубокая яма. Вокруг ямы по периметру всюду аккуратно сложенная в стопочки женская одежда и обувь. Когда они подошли ближе к яме и глянули вниз, то увидели, что яма наполнена телами убитых голых женщин. Видимо, казнь закончилась совсем недавно, потому как некоторые из расстрелянных еще стонали и шевелились.

Из увиденного девочку больше всего поразили аккуратненькие и очень красивые туфельки красного цвета. Народ жил бедно. Такие туфельки казались девочке настоящим сокровищем. Главное, вот они. И хозяйке эта обувка уже явно не понадобится. А ей… ох, как ей хотелось взять себе эти красные туфельки! Но не решилась. А вернувшись домой, рассказала маме о своей страшной находке и о тех туфельках тоже. Мама за голову схватилась:

— Не вздумайте туда еще хоть раз пойти! Если вас поймают, меня точно арестуют. А вы останетесь сиротами.

На следующий день девчонки, разумеется, снова отправились посмотреть на ту страшную яму. Все расстрелянные накануне женщины уже умерли. Никто не шевелился и не стонал, а тела сверху присыпали песком. Одежда все еще продолжала лежать на прежнем месте, в том числе и замечательные красные туфельки.

Больше они уже на то место не ходили, но красные туфельки тетка вспоминала всю свою жизнь до самой смерти.

У нас в Верхнеуральске тогда находилась большая женская тюрьма, видимо, расстрелянных женщин привозили откуда-то оттуда. Хотя точно этого уже никто не узнает.

8-го числа ближе к обеду наш автобус отъехал от Бутовского расстрельного полигона, взяв курс домой. Ехалось хорошо, без пробок. Зато навстречу нам шел сплошной поток из легковых автомобилей. Москва возвращалась к себе обратно. Кто-то спросил:

— Почему они сегодня едут? Завтра же День Победы, значит, в запасе есть еще один выходной. Могли бы и не спешить.

Матушка сидела рядом со мной и ответила:

— Это собирается «Бессмертный полк». Готовятся, чтобы завтра пройти по Красной площади.

У нас в поселке тоже было предложено всем желающим организоваться и утром еще до митинга у обелиска пройти в строю с фотографиями своих близких фронтовиков, погибших и тех, кому повезло вернуться назад.

Вечером матушка сняла со стены деревянную рамку с фотографией отца. Редкий снимок, на ней он с орденами и несколькими медалями на груди. Нашла где-то палочку и приносит мне ее вместе с фотографией.

— Прикрепи, я завтра пойду вместе с папой.

Утром 9-го, на День Победы, матушка приколола себе к пальто бант из Георгиевской ленточки и отправилась со мной на службу. Мы у себя в поселковой часовне отслужили панихиду по всем, кого так или иначе коснулась война. Потом еще служили обычный молебен о болящих, а те, кто собирался идти с фотографиями близких, пошли занимать место в строю.

Закончив молебен, мы поспешили к обелиску встречать наш «Бессмертный полк». Они шли под песню Марка Бернеса о журавлях и о месте, которое еще предстоит занять нам, пока еще остающимся здесь, на земле.

Это было грандиозное зрелище. Прошли-то они всего метров триста, зато сколько, говорят, всего перечувствовали. Я это понял потом, когда пересматривал фотографии на своем телефоне. Матушка тоже попала в объектив. Даже лицо у нее на фотографиях было каким-то особенно торжественным, прежде я ее такой не видел.

Она вообще у меня кремень. Это я если что, так сразу и голос срывается, и наворачиваются слезы. Она — полная мне противоположность, но здесь и ее пробило. Сказала, на следующий год и мне готовить фотографию моего отца, будем живы, вместе пойдем. Еще сделаем два портрета и отвезем в Москву внучкам. Пусть знают, что и они не безродные, им тоже есть кем гордиться.

Рим. Утро. Мы с дочерью планируем побывать в катакомбах Домитиллы и дальше отправиться пешком по Старой Аппиевой дороге. Когда-то очень давно этой дорогой в Рим входил святой апостол Павел. В начале маршрута решаем воспользоваться услугами римской подземки.

Спустились в метро, стоим, ждем прибытия поезда. Еще слишком рано. Народу немного, рядом с нами лишь несколько пожилых немцев. Не привлекая к себе внимания, тихо переговариваемся с дочкой. Никому не мешаем.

Подходит состав, останавливается. Открываются двери вагона. Я пропускаю перед собой пожилых немцев. Все, кроме одной фрау, проходят внутрь, а она остается стоять практически на самом ходу. Я пытаюсь войти вслед за ней, а она, большая, крепкая женщина, меня не пропускает. Извиняюсь и прошу пройти ее внутрь. Она громко пародирует мои слова и продолжает стоять на месте. Догадываюсь, женщина провоцирует меня на скандал, и я не знаю, как поступить.

В этот момент поезд отправляется дальше. Двери, закрываясь, зажимают меня между створок, и я невольно подвигаю немку в глубь вагона. Глянув на меня мельком, тетенька кивает головой и говорит хоть и негромко, но удовлетворенно:

— Русише швайне.

Я не знаю немецкого языка, языка, на котором писали великие Гете и Гейне и мыслил гениальный Ницше. Все мои познания в нем ограничиваются всего несколькими, но очень важными для моего детства фразами: «хенде хох», «Гитлер капут», «дойчен зольдатен унд унтерофицирен», «цурюк», «мамка, млеко, яйка», ну и конечно же «русише швайне». Поиграли мы в немцев достаточно.

Я почувствовал, как обожгли меня слова пожилой фрау. Обожгли, но даже не столько мое самолюбие, сколько уснувшую было во мне память о тех фронтовиках, которых я помнил еще совсем нестарыми.

Что я мог сказать в ответ этой немке? Конечно, «Гитлер капут», «Хенде хох!» было бы неуместно.

В этот момент я поймал взгляд моей дочери и ее молчаливую просьбу: «Пожалуйста, промолчи».

И я промолчал. Подумал только: наверняка это дочка какого-то немецкого солдата или офицера. Армейского или СС. Воевал ее папа на Восточном фронте или убивал несчастных русских пленных в каком-нибудь немецком концлагере? Не важно. Определенно он был нашим врагом. Потому и дочь его воспиталась в том же духе.

Я промолчал и вдруг ощутил, как захлестывает меня чувство огромной благодарности моему отцу, и моему тестю, и нашим с матушкой дядькам. И не только им, но и всем, кто защитил меня, во-первых, от отца этой женщины, а во-вторых, и от нее самой. Если бы не они, был бы я сейчас рабом и кормил бы свиней на ферме у этой фрау, а потом, вполне возможно, пеплом моего сожженного тела удобряла бы рачительная немка поля под картошку и свою любимую капусту.

Только вышло все по-другому. Мои предки привели в чувство ее папу, ее свекра и прочих носителей языка великих Гете и Ницше. И научили, что не надо входить к нам с мечом.

Правда, мстить и превращать их в скотину они не стали. Потому что мы другие, и они это чувствуют. Чувствуют и боятся, исподтишка, трусливо обзывая нас «свиньями».

Вспомнил эту историю потому, что завтра утром, хотя нет, уже сегодня, я отслужу в часовне панихиду в память о героях той Великой войны. Потом мы с матушкой возьмем портреты наших отцов и вместе с ними, вечно живыми, пройдем по главной улице нашего поселка.

А еще завтра же обе наши внучки все с теми же портретами прадедушек в руках пойдут по улицам Москвы.

Пускай привыкают чувствовать себя победителями.

Вчера на шествии «Бессмертного полка» разговорились со знакомыми. Верующие, прихожане нашего храма. Мама с двумя малышами, сверстниками Алисы и Полины. У мальчиков портреты их прадедов. Один из предков — летчик-истребитель, воевавший два последних года войны и благополучно вернувшийся домой. Как обычно, поговорили, вспомнили дедушек и бабушек и наших с матушкой пап и мам.

Лиза, наша прихожанка, рассказала о дедушке — героическом летчике-истребителе:

— Дед мало что рассказывал о войне. Так, вспомнит что-нибудь, скажет пару слов и молчит. Вот только как перебирал немного на День Победы, хватался за голову и начинал причитать, иногда со слезами: «Лошади, лошади! Они ведь лучше, чем люди! Лучше, я знаю. Лиза, я лошадей убивал, понимаешь, лошадей!» — и заплачет. Однажды на мой вопрос: «Дед, расскажи, что там у тебя случилось… с лошадьми? Поделись, тебе легче станет» — он рассказал об одном из эпизодов той далекой уже войны.

«Однажды, это году в сорок четвертом, вылетели мы с моим ведомым на свободную охоту и вдруг обнаруживаем большую колонну противника, следующую собственным маршрутом. В колонне танки, много автомобилей с личным составом, строй пешей пехоты и груженые повозки, запряженные лошадьми. Спускаемся ниже, проверили, точно — немцы. Командую ведомому: „Бей по хвосту“, а сам лечу к голове колонны и зажигаю впереди идущий танк и несколько машин с солдатами. Классический пример — бьешь спереди и сзади. Колонна останавливается, начинается паника и методичный расстрел беспомощного, хаотично снующего противника.

Перед тем как обрушиться на вражескую колонну, мы предупредили штурмовиков и вызвали их на помощь. Вскоре те появились, и от гитлеровцев остались лишь воспоминания.

Потом подсчитали, оказалось, мы уничтожили до полка немецкой пехоты, а это под тысячу штыков, и целый танковый батальон. Так что кроме ордена я получил еще и личную благодарность от лица Верховного главнокомандующего. Радостно, конечно, и почетно.

Только, понимаешь, когда обнаружили мы колонну, спустился я ниже, врезал по бегущему противнику и только тогда разглядел лошадей. Много повозок с лошадьми. Кони испугались и бросились в разные стороны, а я стреляю и вижу, как падают убитые мною животные.

Божья невинная тварь умирает, а я вижу и ничего не могу поделать. Мне немцев убивать надо! А они здесь же, рядом с лошадьми.

Много с тех пор воды утекло, а те несчастные кони бегут и бегут по дорогам моей военной юности. А потом натыкаются на выпущенные мной снаряды, падают и умирают в конвульсиях. Ты бы знала, как это страшно — убивать лошадей!»

Общались мы с одной моей хорошей знакомой, и она рассказала мне несколько невыдуманных историй о своем дедушке. Она рассказывала, я ее слушал и не перебивал. Вроде дедушка как дедушка. Ничего такого особенного, а слушаешь — и еще хочется. Сегодняшние старики — народ неинтересный. С ними и поговорить не о чем, и рассказать о них ничего не расскажешь. Только вот если начинают они вспоминать о своих стариках, тогда да.

В жизни тех, что шли перед нами, были жесточайшие испытания, четырехлетняя война и самоотверженный труд на всеобщее благо. В наши дни одни только верующие озабочены еще какими-то общими приходскими проблемами. Но церковных людей единицы. Остальные существуют сами по себе, их мало что объединяет. Предприятия все больше частные, в рабочих коллективах каждый сам за себя. Даже семьи и те через одну ненастоящие. Человек, когда думает лишь о себе, мельчает, потому и неинтересен.

Дедушка Василий рано осиротел. Все его близкие погибли во время Гражданской войны. Ему повезло уцелеть, помог какой-то военный, пожалел и вывез мальца из-под Одессы. Потом пришлось много работать. Чтобы доказать свою полезность, с пяти лет он уже пас гусей, затем коз, овец, коров. В девять ему уже доверяли лошадей. Тогда же он выучился скакать верхом без седла. Умение обращаться с лошадью через несколько лет вновь спасло ему жизнь.

Маленький Вася полюбил ходить на службы в церковь. Он становился за клиросом и трогательным детским тенорком старательно подпевал тамошним теткам. Те мальчика заметили и приняли к себе в хор. До двенадцати лет он ходил по воскресеньям на клирос, но потом кто-то из его же школьных товарищей «просветил» доверчивого отрока, что Бога нет и все это, оказывается, поповские выдумки. С тех пор он перестал ходить в церковь, а потом ее и вовсе закрыли.

В самом начале войны с немцами Василий находился на действительной военной службе. Их полк располагался на западной границе, и вскоре он уже был среди тех, кто в неразберихе первых дней войны оказался во вражеском плену. Сам не понял, как это с ним случилось.

В то время немцы пленных особо и не охраняли. В поисках съестного можно было запросто выйти из лагеря и отправиться в соседнюю деревню. Гитлеровцы их не трогали. Бежать все равно некуда, фронт откатился чуть ли не до самого Киева. В один из таких дней его знакомый, такой же пленный боец, ему шепнул:

— Вася, здесь в километре от лагеря по ночам пасутся две лошадки. Это шанс, Вася. Немцы нас пока особо не трогают, но скоро этот бардак у них закончится. Так что бежим сегодня же ночью.

На этих лошадках верхом, без седел, они не только сбежали из лагеря, но даже перебрались через линию фронта. Дед не стал никому рассказывать, что побывал у немцев в плену, добрался до дому и решил дожидаться повестки из военкомата. К тому времени дедушка уже был женат. Еще до войны у них с женой родилась девочка, но в восьмимесячном возрасте она умерла у него на руках. Дедушка очень переживал смерть младенчика.

Потом, уже спустя много лет, я слышала, как в разговоре с зятьями он задал им вопрос:

— Что самое страшное на земле?

Чего они только ему не наговорили, даже про ядерную бомбу вспомнили.

— Не, хлопцы, самое страшное — это хоронить своих детей.

В мае 1942 года в боях под Харьковом дед ударил ротного политрука. Тот, молодой, только что прибывший на фронт младший лейтенант, белым днем собрался было гнать роту в атаку на немецкие пулеметы. Дед, к тому времени уже без малого год отвоевавший на фронте, пытался объяснить тому, что этого делать нельзя. Но юноша с фанатично горящими глазами, мечтающий умереть за товарища Сталина, никого не слушал. И дед отправил его в нокаут. Бойцов он тогда спас, но сам оказался под трибуналом, откуда плавно перетек в штрафную роту.

В это самое время в расположение их части прибыли два офицера по заданию из Москвы. Их задачей было отобрать из боевых частей самых что ни на есть отчаянных, уже зарекомендовавших себя сорвиголов и отправить их поближе к столице на специальную подготовку. Первым номером штрафники указали на дедушку Василия.

Полгода вместе с другими такими же курсантами дед осваивал диверсантскую и прочую премудрость, необходимую для военного разведчика.

Так, воюя в разведке, он дошел до самого Берлина. В Берлине с ним произошел случай, который на всю жизнь запечатлелся у него в памяти.

На одном из участков, где должна была наступать их дивизия, перед самым штурмом ему и еще нескольким разведчикам было приказано пробраться в одиноко стоящее здание, проверить и подавить в нем возможные пулеметные расчеты:

— Уничтожить все, что движется и способно стрелять по нашим бойцам. Особое внимание к фаустникам[2]. По исполнении приказа известить командование условным сигналом.

Разведчикам удалось незамеченными пробраться к многоэтажному дому. Там перед подъездами они разделились, и дальше каждый отправился в одиночку. Дедушка быстро обошел все пять этажей в своем подъезде, а потом спустился в подвал. Там он увидел двух стариков, дедушку и бабушку, рядом с ними на деревянных лавках десяток свертков с грудными детьми. Старики молча смотрели на русского «Ивана». Дед огляделся. Никого, кроме стариков и грудных младенцев. Он поднялся вверх по лестнице и вышел из дома. Вскоре появился еще один разведчик, тот проверял соседний подъезд.

— Кого-нибудь видел? — спросил он дедушку.

— Двое стариков в подвале и с десяток младенцев. В самом доме чисто.

— У меня то же самое. В доме никого, а в подвале несколько девочек— подростков. На всякий случай я их убил. Стариков, надеюсь, ты тоже застрелил?

— Да, конечно, — соврал дедушка.

— Тогда сообщаем нашим. — Он дал условный сигнал и закурил.

Вокруг тишина, ни выстрелов тебе, ни разрывов снарядов.

— Затянешься? — предложил он деду Василию и протянул тому папиросу.

Дед было отвлекся на папиросу, потом глянул на своего товарища и обомлел. Напротив него стоял человек без лица. В одной руке он держал автомат, в другой, протянутой к нему, тлела папироса. Он еще стоял, но уже был мертвый.

— Нельзя детей убивать, — добавлял дедушка, вспоминая о том страшном случае. — Убивая детей, вместе с ними ты убиваешь их родителей, и всех, кто жил до них, любил, на что-то надеялся. Весь род убиваешь, Бог за это наказывает.

После войны дедушка с бабушкой переехали в город. Дед Василий варил сталь, а бабушка воспитывала трех родившихся у них в послевоенное время дочерей.

Что интересно, я хоть и была тогда еще совсем молодой, а замечала: как исполняется какая-нибудь круглая дата со Дня Победы, всех ветеранов ценными подарками и медалями награждают, а моего дедушку обходят стороной.

— Дед, почему так? Почему тебя никуда не приглашают? У тебя весь пиджак в орденах, а никакого уважения.

Дед от меня отмахнется, словно от мухи, и смеется:

— Отстань, Танюшка! Наоборот, жалеют они меня. Знают, что пиджак и без того неподъемный, вот и обходят.

А я все равно взяла тихонько дедовы орденские книжки и сходила в военкомат. Военком уважительно на документы посмотрел и руками развел.

— Простите, — говорит, — только не проходит ваш дедушка по нашему ведомству. — И предложил написать запрос в Москву.

Написали, а вскоре к нам домой приехали несколько офицеров во главе с тем же военкомом и привезли из Москвы подарок — большую инкрустированную серебряную вазу и все причитающиеся ветерану юбилейные награды.

— Ваш героический дедушка значится в особых списках. Там как узнали, что он жив и здоров, обрадовались и прислали ему эту замечательную вазу. Так что теперь, уважаемый Василий Иванович, на День Победы приглашаем вас со всеми наградами принять военный парад на трибуне вместе с областным руководством.

Дед разок сходил. Постоял, потом сказал мне:

— Зря ты, Танюшка, все это затеяла. Не приспособлен я для трибун.

Так больше ни разу и не пошел, хоть и просили.

Наша бабушка умерла первой. Дед пережил ее ровно на год. Оставшись один, он снова, после долгого перерыва, пришел в храм.

Однажды я его спросила:

— Дедушка, Бог есть?

— Есть, Танюшка. Теперь я это точно знаю. Потому хожу в церковь и молюсь Ему.

— Дедушка, о чем ты молишься?

— О вас обо всех молюсь, о бабушке. И еще, чтобы Господь забрал бы меня так, чтобы я вам не докучал и не становился в тягость.

В тот год дедушка Василий говел весь Великий пост. Исповедался, соборовался и причастился. Все, как положено. Умер он на Светлой седмице. Пасху встретили, порадовались, а потом он со всеми попрощался и преставился. Специально так у Бога просил, чтобы праздник великий нам не испортить.

Как-то в школе, где училась одна из дочерей дедушки Василия, назовем ее Верой, — по времени это прошлый век, вторая половина шестидесятых — директриса объявила о проведении внеочередного родительского собрания.

Поводом его проведения стало вопиющее нарушение старшеклассницами правил внутреннего школьного распорядка. А именно: девушки стали позволять себе вольность и вместо строгих причесок, какие, по мнению директрисы, должны были иметь девочки их возраста, делали себе модные стрижки, отпускали и даже накручивали челки. Пригласили на собрание и родителей Веры. Пригласить пригласили, а причину экстренного собрания не объяснили.

Мама Веры дождалась мужа с работы и сообщила тому, что их девочка как-то там, видать, в школе набедокурила, и теперь их с отцом вызывают на родительское собрание.

— Вася, может, ты сам сходишь?

— А что она у нас натворила?

— Не знаю, может, окно какое-нибудь разбила. Там скажут. Все-таки ты, батька, человек в городе не последний, к тому же заслуженный сталевар. Им это понравится. Когда отец ходит в школу, это очень педагогично. Пообещай возместить ущерб. К тебе прислушаются, а то Верку жалко.

На следующий день сходил дедушка Василий в парикмахерскую, пиджак новый надел, галстук и отправился в школу на родительское собрание. Обычно на такие собрания у них ходила жена, но в данном случае ее авторитета, чувствовалось, было бы недостаточно.

В классе, где собрались одни только мамы, дедушка Василий примостился на самой последней парте и весь обратился в слух. Во всей этой истории была одна небольшая проблема. Дедушка дома и на работе говорил только на украинском языке. Понимал он, конечно, и по-русски. Потому в другой ситуации это было бы несущественно, но в аудитории, где то и дело звучали слова наподобие «сессон», «гарсон», «перманент», «челка», дед потерялся. Толком не понимая, о чем идет речь, он только и делал в момент, когда к нему обращалась директриса, что беспомощно пожимал плечами и повторял домашнюю заготовку:

— Так это же, конечно, возместим.

Вернувшись домой, дед на все вопросы жены и дочерей сперва загадочно отмалчивался, а потом спросил:

— Девки, а что такое «челка»?

Это единственный термин, постоянно повторявшийся в монологах директора школы, который остался у него в памяти. Тем более что именно к нему чаще всего привязывалось имя его дочери.

— Папа, это вот, это челка. Она спускается на лоб. Видишь, какая она у меня миленькая, а в школе ругаются и не разрешают носить челку.

— Ах же ж ты зараза! — Дед возмущенно хлопнул себя по руке. — Я ж ничего не понял, я же там голову себе всю сломал! Челка им не понравилась! Так это же не хлопец! Это же дивчина, ей же хочется быть красивой. А я все жду, когда же она со мной заговорит про разбитое окно. Ой, мать, ходи на эти собрания сама! Не разбираюсь я в этой педагогике.

Вера — самая младшая из трех дочерей дедушки Василия, потому, наверное, и самая любимая.

— Она у нас еще и самая креативная, — добавляет ее племянница, которая и рассказала мне эту историю. — Ей неизменно во всех обстоятельствах нужно было выглядеть лучше других. Или, во всяком случае, выделяться на общем фоне. Так оно потом и по жизни устроилось. Ее сестры выучились и приобрели обычные земные профессии, бухгалтера и учителя математики, Вера же стала заниматься тем, что сегодня называется «дизайн одежды».

Вера заканчивает школу. Впереди выпускные экзамены и поступление в институт. Конечно, девушка волновалась о предстоящих экзаменах, но больше, чем экзамены, ее волновало платье, в котором она отправится на выпускной вечер получать аттестат об окончании средней школы.

Разумеется, в своем городе она побывала во всех магазинах готовых изделий, но ничего, что хотя бы отдаленно напоминало ей платье ее мечты, она так и не обнаружила.

— Может, к Горобчихе сходим? Ее многие хвалят. Посоветуетесь, подберете фасон, она и пошьет, — предлагала мама.

— Ха-ха, мама, что вы такое говорите, какая Горобчиха?! Разве она способна сшить такое платье, как у Эдиты Пьехи? А еще туфли! Мама мне нужны такие же лодочки, как у Пьехи! Я знаю, что делать! Надо ехать в Москву. Точно, — повторила ошеломленная собственной решимостью тетя Вера, — да, именно в Москву.

— Куда?! В Москву?! Да ты дальше областного центра никуда не ездила, и вдруг в Москву. Доча, может, для начала хотя бы в Киев?

— Какой Киев, мама! Решено, только в Москву.

Родители повздыхали и не стали перечить своей младшенькой. Раз надумала ехать в столицу, пускай едет. Дали денег на дорогу и на красивое платье с туфлями-лодочками.

Вера, не веря своему счастью, как была в открытом сарафанчике и босоножках, так и надумала ехать. Мать ей:

— Доча, ты бы хоть кофту с собой взяла теплую. Тебе целую ночь на вокзале коротать. В Москве, чай, не как у нас. Москва не в Крыму, она на севере.

«Мама, — вздыхала про себя Вера, — какая еще кофта?! Боже мой, что их заботит!» Подумать только, уже завтра она, словно бабочка, будет порхать по улицам этого прекрасного города, от одного универмага к другому. Именно там, в столице, многочисленные магазины уже ждут, когда же она приедет и войдет в их гостеприимно распахнутые двери, чтобы предложить девушке из провинции самые лучшие платья и туфельки-лодочки «а-ля Эдита Пьеха». Зачем ей еще и какие-то вещи?

Трое суток спустя ранним утром тетя Вера возвращалась назад в свой город. Вместо ожидаемых туфель-лодочек в руках она несла коробку, в которой лежала пара самых дешевых и очень популярных в среде бабушек пенсионного возраста войлочных ботинок под условным названием «прощай молодость». И в дешевом пальто, накинутом на плечи поверх веселого летнего сарафанчика.

— Доча, — встречая путешественницу, всплеснула мама руками, — зачем было ездить в Москву? Такое пальто можно купить и у нас в ближайшем сельпо. А уж про такие ботинки я вообще молчу. Где же твое заветное платье?

В ответ дочка заплакала и кинулась маме на шею.

— Простите меня, мама! Какая же я была дура! Не послушалась вас с папой. Приехала в Москву, а там по ночам еще заморозки и днем всего только плюс пять! Спасибо проводницам, выручили. Дали фуфайку добежать до ближайшего магазина купить пальто и хотя бы эти ботинки. На платье денег уже не осталось. Так что переночевала я на вокзале и отправилась до дому. Хорошо, билет загодя был куплен.

Вернувшись со смены домой, дедушка Василий обнял свою несговорчивую дочушку и в ответ на ее сбивчивую речь успокоил:

— Ничего, доня, слава Богу, все добре. Главное, что здоровая. Москва — город трудный, не каждому он дается. Там холодно, Наполеон это понял, и немцу она не далась. Вот и тебе пришлось летом в пальто залазить. Смиряйся, дочка, что-нибудь придумаем.

Ушел в спальню, потом вернулся и незаметно сунул Вере в ладошку несколько купюр, скрученных в трубочку.

— Ты к Горобчихе все-таки сходи. Не чинись. Она свое дело знает.

Новое тети-Верино пальто дедушка велел никуда не убирать. Пускай, мол, на видном месте висит как памятник непослушанию. Но потом пожалел дочку и отправил пальто в деревню, к бабушке. Вместе с теплыми ботинками «прощай молодость». Пусть порадуется старая московскому гостинцу.

Вчера посмотрел ролик про американского президента и про фуражку, слетевшую с головы морпеха. На первый взгляд ситуация смешная. Сдуло ветром фуражку с головы солдатика, а он стоит навытяжку перед президентом и не смеет пошевелиться. Президент бегает за его головным убором, пытаясь водрузить фуражку на место. Он понимает, что парню нужно помочь и что в этот момент тот здорово переживает.

Пишут, что над Трампом за эту фуражку многие посмеялись. Я вот что скажу, смеяться мог тот, кто ничего подобного в своей жизни никогда не испытал, а у меня было.

Году в 1987-м я, молодой бравый офицер, шагаю по улице в городе Владимире. Выхожу на центральный мост. Движение на этом мосту всегда весьма и весьма плотное. Вдруг неожиданным порывом ветра срывает у меня с головы фуражку и несет ее прямо на проезжую часть. Какое-то время она еще катится, словно колесо, и ложится точно посередине моста.

Думаю, ну все, сейчас ее раздавят. От невозможности что-либо изменить чувствуешь себя одновременно смешным и по-детски несчастным. И случилось неожиданное. Все, кто в этот момент ехал по мосту, одновременно нажали на тормоза, и движение разом остановилось. Я подбежал и схватил свою фуражку. Потом, вернувшись назад, помахал ею мужикам, точно флагом, и отдал честь, а они в ответ нажали на клаксоны. Незабываемое чувство единения.

Сейчас вспомнился тот случай, как все остановились, одновременно и резко. И понимаешь: люди оттормозились, даже не размышляя, делать им это или нет. Пожалели, не задумываясь, потому что это внутри.

Так что и Трамп хотел помочь бойцу, не задумываясь, потому что он нормальный мужик. И еще, этот паренек спустя годы будет своим внукам рассказывать историю про фуражку и про то, как сам президент бегал ловить ее рядом с вертолетом. А они будут слушать дедушку и гордиться своей страной.

После воскресной литургии идем в трапезную. Мой алтарник Сергей приходит раньше всех и, пока в трапезной никого еще нет, нарезает хлеб, помогает накрывать на стол.

Хлеб Серега режет, словно в ресторане, тонко-тонко. Матушке нравится, когда хлеб нарезается именно такими, едва не просвечивающимися ломтиками. И всегда хвалит моего помощника:

— Только Сережа у нас способен так тонко резать хлеб. Сразу чувствуется воспитание.

Мы уже уселись за стол, и пришла тетя Рая. Примостившись рядом со мной, она взяла кусочек хлеба, посмотрела на него и сказала:

— Ой, кусочки-то какие культурные! — И добавляет: — Не люблю, когда так культурно. Мамка во время войны усадит нас пятерых за стол, достанет буханку ржаного хлеба и каждому вот по такому культурному кусочку. Мы давай канючить: «Мам, режь потолще!» А она: «Учитесь быть людьми воспитанными. Когда кусаете, рот шибко не открывайте. Это некультурно».

Когда после всего на стол подали пирог, в отличие от хлеба, нарезанный большими разваливающимися ломтями, тетя Рая обрадовалась:

— Ах, как некультурно! — И смеется: — С детства люблю, когда так некультурно!

С Мариной мы познакомились уже много-много лет назад. Меня как раз перевели настоятелем сюда в наш храм, и я должен был заменить священника, прослужившего на этом месте целое десятилетие! Для прихожан смена священника — дело всегда болезненное. Люди привыкают к одному и тому же батюшке, идут к нему на исповедь, и не только на исповедь.

Приходят, чтобы просто поговорить и посоветоваться по разным вопросам. Постепенно священник становится частью их привычного образа жизни.

И вдруг его переводят куда-то в другой храм, и даже в другой город. Народ не доволен, и свое недовольство откровенно в глаза высказывает новому настоятелю. Как раз в те дни я и переживал такое к себе негативное отношение со стороны людей.

Она пришла в храм не для того, чтобы сказать мне обидное слово. Марина пришла потому, что ей было очень плохо. Случилась беда, и вчера еще любимая и любящая жена, молодая мамочка двух замечательных малышек, вдруг одномоментно превратилась в горькую вдову с двумя маленькими детьми на руках. А еще съемная квартира и больная мама в придачу.

Понятно, она шла не ко мне, чем я мог ей помочь? Сама того не осознавая, она вошла в храм поговорить с Богом, а встретилась со мной. Просто в тот день и в том месте вместо Него был я. Поэтому она подошла ко мне. Я слушал ее и молился. Господь помог мне найти для нее те единственно верные слова, за которые она тогда ухватилась.

Не помню, что я ей тогда говорил, но и сейчас, восемнадцать лет спустя, мы остаемся добрыми друзьями. Ее девочки выросли, выучились, их жизнь складывается благополучно. Марина снова вышла замуж, трудится и помогает воспитывать внучек.

Однажды уже после службы, когда народ подходил к кресту, она подошла к амвону с незнакомой мне женщиной:

— Батюшка, знакомьтесь, это Наташа. Моя подруга детства. Мы росли с ней в одном дворе, ходили в один класс и даже все школьные годы просидели за одной партой. Вот какой это человек!

Помните, я много вам о ней рассказывала. И о том, как Наташа пришла к Богу, тоже рассказывала. Она прочитала все ваши книги и очень хотела приехать к нам в храм, вместе с нами помолиться и познакомиться с вами.

— Да, — смущается Наташа, — прочитав рассказы, иногда хочется познакомиться с их автором.

Мы разговорились.

— Батюшка, — смеется Марина, — а хотите, мы вам сейчас в лицах расскажем, как наша Наташа пришла к вере в Бога? Поверьте, это очень поучительная история. Которая, кстати, вполне может послужить сюжетом для вашего очередного рассказа.

Как вы знаете, мы с Наташей дружим практически всю нашу жизнь. Вот только, окончив школу, я уехала из нашего города, а Наташа осталась. В один и тот же год мы обе вышли замуж, у нас родились дети. Жизнь складывалась как нельзя благополучно.

Наташа с мужем занялись бизнесом. Дело пошло, и вскоре их уютный красивый коттедж уже стоял в природоохранной зоне на берегу большой русской реки. Они же сами стали относиться к той малочисленной группе людей, которых в средствах массовой информации принято называть «элитой». Пускай это «элита» всего лишь на уровне районного центра, и все-таки само осознание принадлежности к касте избранных грело душу и тешило самомнение.

В это время, — продолжает Марина, — у меня погибает муж, и я с двумя малышами на руках остаюсь практически без средств к существованию. Помню одну-единственную мысль, которая меня тогда заботила, — как накормить детей и чем платить за съемную квартиру.

В то тяжелое для меня время я, можно сказать, впервые по-настоящему задумалась о смысле жизни и осознанно переступила порог храма. С приходом в Церковь мое сознание прояснилось. Бог стал центром бытия, его сосредоточением. Научилась молиться и поняла — я не одна. В этой жизни у меня есть Тот, на Кого я могу опереться. Главное, нужно перестать суетиться и никогда не унывать.

Я постоянно трудилась, соглашаясь на любые подработки. На работе меня заметили и предложили должность с хорошим окладом.

Со временем хозяин моей фирмы помог мне оформить льготный кредит, и у нас с детьми появилась собственная квартира. Какая это была радость! Потом появился в жизни и любимый человек, ставший мне мужем, а моим детям — отцом.

В год нашего сорокалетия Наташа потребовала, чтобы я обязательно приехала к ней отмечать юбилей. Отказаться — означало обидеть близкую подругу, и я, посоветовавшись с мужем, решила ехать.

«Только что ты собираешься ей подарить? — поинтересовался супруг. — Поверь, мой вопрос далеко не праздный. В конвертик, сколько бы ты ни положила, для человека такого уровня это будет слишком мало. Пылесос, телевизор вызовут у нее только снисходительную улыбку. Так что над этим вопросом тебе придется поломать голову».

Я задумалась: на самом деле, что я могу подарить моей Наташе? Подарок от подруги должен быть особенным и очень нужным. Пылесос, телевизор? Все это ерунда. Элитный алкоголь? Зачем?

И тут меня осенило: что может быть важнее Евангелия?! Я купила набор из трех книг в одинаковых красивых переплетах. Новый Завет, Псалтирь и молитвослов.

— Ты бы знала, — перебивает рассказчицу Наташа, — как я про себя смеялась, когда принимала твой подарок. И эти твои слова: «Наташенька, сегодня твоя жизнь, словно полная чаша. Дай Бог, чтобы ты никогда не болела и ни в чем никогда не нуждалась. Но так не бывает. Если когда-нибудь тебе вдруг станет больно, трудно и одиноко, вспомни об этих трех книжках».

Одиноко? Трудно? Хотелось сказать: оглянись вокруг, подруга, посмотри на моих гостей. Вот они все: глава района, глава городской администрации, районный прокурор, начальник милиции. Здесь что ни гость, то человек со связями, сильный и нужный. Что может угрожать тому, у кого такие друзья?!

Потом год спустя неожиданно арестовали мужа. Арестовали не одного, взяли еще несколько человек. В том числе главу городской администрации и районного прокурора. Месяца не прошло, а фирма мужа уже была переписана на другого человека. Так и этого мало! Приезжают какие-то люди и предъявляют судебное решение о взыскании нескольких миллионов непонятно откуда взявшегося долга. Все банковские счета арестованы. Деньги только что в кошельке остались, и все. Завтра не на что хлеба будет купить.

Звоню одному общему другу, другому. Те, кто вчера еще пировал у нас в доме, или совсем не поднимали трубку или, извиняясь, просили их больше не беспокоить. Страшно, как бы самих «не замели».

Тогда-то я и почувствовала, что значит «больно» и «одиноко». Свет в доме выключила, залезла под стол. В калачик свернулась, лежу и плачу. И будто озарение: подарок! Маринкин подарок на день моего рождения. Как она тогда сказала: «Когда тебе станет больно и одиноко, отыщи мой подарок».

Кинулась искать. Нашла. Беру одну книжку, открываю наугад и читаю:

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Прочитала да как закричу:

— Бог! Помоги мне, Бог!

На следующий день пошла в церковь.

— Батюшка, помогите. Подскажите, что делать? Муж под арестом, долги, в доме ни копейки.

— Нам нужен человек за свечной ящик. Я вас знаю. Человек вы порядочный. Соглашайтесь. Жалованье небольшое, но с голоду не пропадете. А дальше пусть будет так, как будет.

Вскоре весь храм узнал о моих проблемах, и все, не сговариваясь, стали молиться о нас с мужем. Меня поддержали те, кого я, вчерашний представитель «элиты», еще совсем недавно считала плебеями и жалкими неудачниками. Они несли мне еду, совали деньги, что отрывали от своих крошечных пенсий.

Мир перевернулся. Словно переболев тяжелой духовной болезнью, я наконец встала на ноги и пришла к покаянию.

Знаете, батюшка, оказывается, можно вполне прожить и на восемь с половиной тысяч. Дело против моего мужа развалилось. Через год его отпустили. Правда, фирму вернуть не удалось. Муж заявил, что бизнесом заниматься больше не будет, хватит и одного года, проведенного в следственном изоляторе. Устроился работать по специальности. Мы продали свой коттедж, рассчитались с долгами. Оставшихся денег хватило, чтобы купить квартиру в обычной пятиэтажке.

Позвонила Марина. Предложила вместе с ней работать в Москве воспитателем в семье у богатых людей. Благо у нас обеих педагогическое образование.

Задумаешься иногда, надо же, прошло столько лет, так много в них уместилось разных событий, а мы снова вместе с моей подругой. Вместе сидим за одним обеденным столом, вместе летаем по миру, сопровождая наших общих воспитанников. Только теперь мы еще и молимся вместе, и вместе приходим в храм. А где двое или трое собраны во имя Божие, там и Церковь, там и Сам Бог.

В начале девяностых, проработав три года составителем поездов, а проще — расцепщиком вагонов на сортировочной горке, я сдал на шестой разряд и стал считаться классным специалистом. Вскоре меня вызвали в отдел кадров, вручили бумагу и поздравили:

— С почином тебя. Получи своего первого ученика. воя задача — в течение трех месяцев научить парня, как нужно правильно расцеплять вагоны. И достигать высоких производственных показателей одновременно со строгим соблюдением правил техники безопасности.

Девяносто третий год. Страна катится в тартарары, а мы с моим учеником Костиком осваиваем нехитрую составительскую премудрость. Я беру кусок трехчетвертной трубы, длиной эдак метра два с половиной. С одного конца к ней приварена большая вилка в два зубца, с другого — поперечная ручка. Это ничего, что Костик маленького роста. Вилка длинная, куда надо, достанет.

Основная задача нашей работы состояла в том, чтобы во время движения надвигаемого на горку состава просунуть вилку в межвагонное пространство и, поддев ею цепочку, свисающую рядом с вагонной сцепкой, движением рукоятки одновременно вверх и назад щелчком расцепить вагоны.

— Главное при этом — не увлечься и самому не входить в межвагонное пространство, иначе недалеко и до беды. Помни об этом всегда. Даже когда освоишься и будешь работать на автомате, чуть ли не с закрытыми глазами. Вагоны, друг, панибратства не прощают.

Когда-то эти же слова говаривал и мой учитель Вова, составитель поездов седьмого разряда, фамилии я его уже не помню. Меня-то он учил, а сам однажды расслабился и остался без ноги. Хорошо еще, что так отделался. А виной всему водка.

Зато мой ученик Костик спиртным не увлекался. И не только водкой, но и вином.

Потому как пить он не умел. Даже не то чтобы не умел, а просто не пил. На это была особая причина.

Однажды ребята после смены решили что-то отметить. Я, конченый трезвенник, в таких мероприятиях участия не принимал, а Костик остался и пил наравне со всеми. Только он не сообразил сделать поправку на свой крошечный вес и на свой малый рост. Пили все, а рухнул один только он.

Через два дня перед очередным заступлением на смену Костик поразил меня своим внезапно преобразившимся внешним видом. Мало того, что он заявился на работу начисто выбритым и постриженным аккуратнейшим образом, вдобавок еще и брюки у него были выглажены так, как они не гладились до этого никогда прежде. В глянце его ботинок отражалось все окружающее мироздание, а сам он, благоухая дорогим одеколоном, являл образец добропорядочного гражданина и примерного отца семейства.

Проходя мимо работяг и видя наши вытянувшиеся от удивления физиономии, он бросил непринужденно:

— Про водку при мне, пожалуйста, впредь ни слова. Никогда, даже во сне.

Ночью Костик сделал мне знак, мол, пойдем, наедине покурим. Выйдя из будки обогрева, он оставил прежний непринужденный вид и, ухватившись за голову, громко зашептал:

— Это был кошмар, Шура! Они судили меня семейным судом. Представь себе такую картину. Только я пришел в себя, очухался от винных испарений, а они уже собрались: мать, теща, жена и ее сестра. Поставили меня, как какого-то шпанюка посередине комнаты, а сами расселись полукругом напротив. Вчетвером, еще и дочка у жены на коленках. Знаешь, мне еще никогда не было так стыдно. Короче, все, сухой закон.

Мой ученик — молодой парень лет двадцати пяти, человечек маленького роста с такими же маленькими аккуратными усиками и с неизменной сигаретой в зубах. Дымил он постоянно, как паровоз. Мы удивлялись:

— Дома, когда спать ложишься, тоже небось без сигареты не засыпаешь?

Тогда-то он нам и рассказал. Оказывается, покуривать Костик начал еще до службы в армии, а по-настоящему пристрастился к папиросам во время войны в Афгане. Полтора года просидел человек в крошечном блиндаже на горе, с которой на много километров вокруг просматривалась единственная дорожка, петляющая по дну глубокого ущелья. Трое-четверо бойцов и пара пулеметов надежно запирали проход в афганских «Фермопилах», в то время как их укромное «гнездо» можно было достать только сверху огнем с «вертушки». А вертолетов у моджахедов не было.

— Красиво, конечно, только целых полтора года я не видел живых людей, кроме тех нескольких бедолаг, что вместе со мной все это время томились на вершине горы. Раз в две недели нам забрасывали воду, еду и даже топливо для печки. Вертолетом же доставлялось пополнение, а дембеля отправлялись домой.

Начнешь расспрашивать: как там, повоевать-то пришлось? А он тебя точно не слышит и начинает рассказывать про горы. Это тебе не на десять дней выбраться куда-нибудь в Альпы или на Красную Поляну. Полтора года безвылазно в любую погоду в обнимку с облаками или без них парить над землей, точно ты такая же птица, что и те, которые висят в воздухе рядом с тобою. Вместо уютного гостиничного номера — прокуренная пещера, приспособленная для жизни, в том числе и при минус тридцати, а вместо лыж с фуникулерами — прибор ночного видения и друг-пулемет.

Однажды ясной летней ночью, в перерыве между разборками составов, мы вдвоем стояли на горке и, запрокинув головы, любовались звездным небом.

— Ты посмотри, Костя, какая красота!

Костик, затягиваясь сигаретой, сперва молча вместе со мной вглядывается в небо, а потом начинает рассказывать, как низко, совсем рядом с их «гнездом», висели над горами звезды.

— Кажется, протяни руку, и вот она, уже твоя. Мне до сих пор снятся яркие афганские звезды, лежащие на моих ладонях.

А мне и сегодня порой снятся вагоны. Будто я возвращаюсь и снова работаю на железке. Бегаю вдоль состава с длинной металлической вилкой в руках и расцепляю вагоны. Когда получается, когда нет.

Последний раз, вернувшись во сне на горку, я не расцепил ни одной сцепки. Дежурный диспетчер орал на меня по громкой связи, я честно пытался, но ничего не получалось. Тогда же во сне я сказал себе: все, ты ни на что не годен, не приходи сюда больше. Собрал вещи и ушел. После этого вагоны снятся все реже.

До того как стать священником, я с Костиком проработал в одной бригаде целых семь лет. Это достаточно, чтобы изучить друг друга и научиться друг друга понимать.

Став священником, я ушел с железной дороги, но ребят своих помнил, а они все эти годы слали мне приветы и даже иногда приезжали в храм.

Последний раз перед Прощеным воскресеньем мне позвонил один из них и сказал, что ему нужно со мной о чем-то посоветоваться. Я ответил: конечно, приезжай, обязательно поговорим.

После службы он подошел ко мне. Я предложил подождать и вместе со мной отправиться в трапезную.

— Там и пообщаемся.

Он улыбнулся:

— Не надо. Я все услышал из вашей проповеди.

— Тогда расскажи мне о наших ребятах.

Он стал рассказывать, что на горке из тех, кто тогда работал вместе со мной, осталось всего только четверо ветеранов.

— Костик узнал, что я к вам собираюсь, тоже хотел было со мной поехать, но что-то у него не получилось. Какой он сейчас? Да все такой же маленький и смешной. Да, вот только стал совсем беззубым. Врачи говорят, «эхо Афгана».

Я попросил моего товарища:

— Слушай, не надо со мной на «вы», ладно?

— Ладно. Просто ты стал таким настоящим… попом, что ли. Таким колоритным.

— Это только с виду. На самом деле я такой, как и прежде, все в том же в оранжевом жилете. Костику передай, я по нему скучаю и буду рад, если он надумает приехать.

— Ладно, передам.

Вторая неделя Великого поста. Сегодня сорок лет со дня кончины Сергея Иосифовича Фуделя. С самого утра собираюсь поехать послужить у него на кладбище. Только сегодня у нас вторник, и по устоявшейся традиции с утра идем в поселковую часовню служить молебен о болящих. Вчера вечером позвонили из бассейна:

— Батюшка, ты не забыл? Каждый год накануне 8-го Марта мы традиционно освящаем наш бассейн. Завтра мы тебя ждем.

Пришлось перед молебном идти освящать бассейн. Ничего не поделаешь, тоже традиция. Потом причащал старушек. Сперва в самой часовне, потом еще и на дому. И только потом засобирался в Покров на старое кладбище к Сергею Иосифовичу.

Была еще причина ехать в соседний с нами город. Взялись мы тут с одной верующей женщиной заботиться о нашей общей знакомой. Когда-то она сама нас об этом попросила. Человек она одинокий, потому никому не нужный. Мы пообещали, а теперь пришло время исполнять обещание.

Плохо быть стариком, ох как плохо. Памяти никакой. Меня она уже не узнает. Смотрит на мой крест и всякий раз вежливо интересуется:

— А вы, батюшка, где служите?

При этом бабушка очень активная, продолжает ходить в храм и по магазинам. На днях вернулась она к себе домой, закрылась изнутри, и все. Вечером приходим ее кормить, а она ключ не найдет.

Один раз пришли, второй. Нет ключа. Плачет старый человек, скребется по ту сторону двери, а сделать ничего не можем. Мы в милицию.

— Это не по нашему профилю. Обращайтесь в МЧС.

Вопреки нашим ожиданиям, спасать бабку никто не стал, зато нам подсказали номер телефона фирмы, специализирующейся на вскрытии дверей. Два дня мы к ним не могли по нему дозвониться. Наконец нам ответили.

— Что? Только после праздника. Где живете? Так далеко?! Нет, мы вашу сторону не обслуживаем.

Что делать? Ищу знакомых слесарей, и на вторник мы договариваемся ехать освобождать несчастную старушку.

Суета сует. Утром на молебне я слезно просил Сергея Иосифовича помочь нам с этой злополучной дверью. И как вариант предлагал: пускай бы старушка нашла у себя в сумке потерявшийся ключ, а нам не пришлось бы ломать замки.

Приехали. Выгружаем из машины ящик с инструментами, болгарку, шуруповерт. Собрались подниматься на пятый этаж. Вдруг видим, рядом с нами останавливается такси, и из него выходит наша бабушка. Меня она, конечно, не узнает и пулей мчит к себе наверх.

Я только и успеваю что крикнуть:

— Нашлись ключи-то? Где же они у тебя были?

— С первого по седьмое! — был мне ответ…

Спасибо, Сергей Иосифович! Слава Богу, старушка спасена, теперь со спокойным сердцем можно отправляться к тебе на кладбище служить литию.

Снова загружаем инструменты в машину, прощаюсь с мужиками и отправляю их домой, а сам радостный усаживаюсь за руль. В этот момент у меня в кармане пищит телефон, пришло сообщение. Представил, что кто-то додумался поздравить меня с днем 8-е Марта, и рассмеялся. Матушка смотрит на меня удивленно:

— Что-то вспомнил?

— Да, так, — улыбаюсь ей в ответ и достаю телефон. Читаю и ничего не понимаю:

«Саня, прости за новость. Нашего Костика ночью разрезало на горке пополам».

Раньше я бы, наверное, заплакал. Теперь уже не плачу, хотя со слезами легче, они помогают. Только комок подкатывает к горлу, и становится больно. Где собирается эта боль, непонятно. Кажется, будто она повсюду и в то же время нигде конкретно.

Так, что я сейчас делаю? Сейчас я сижу в машине и собираюсь к Сергею Иосифовичу. Правильно, нужно молиться, ехать к нему и молиться. Молитва спасает, в том числе и от боли.

Наконец мы добрались до старого покровского кладбища. Идем по твердому, слежавшемуся снегу. Кругом все тает, всюду слякоть и грязь, а здесь морозно и тихо. Мы с матушкой одни на всем кладбище. Подошли к могилкам. Теперь их уже четыре. Зажигаем принесенные с собою свечи и начинаем литию. Молимся об исповеднике Сергии, и о его супруге Вере Максимовне, и о всех наших, кто упокоился вместе с ними здесь же, на этом кладбище. Молюсь и о Костике, моем первом и последнем ученике, которого я когда-то, почти четверть века назад, учил работать составителем поездов, а проще говоря — расцепщиком на горке.

Обратил внимание, что всякий раз, когда мы молимся у могилки Сергея Иосифовича, к нам обязательно подойдет какая-нибудь кошка или птица прилетит и, усевшись рядом, будет ждать окончания службы. В этот раз непонятно откуда появился мальчик-цыган и стал выпрашивать копеечку.

Домой я ехал успокоившись, боль отпустила. Спасибо, Сергей Иосифович, ты можешь утешить и поддержать. Я вел машину, и только одна-единственная мысль все никак не давала мне покоя. Как теперь останутся без Костика далекие афганские звезды, они ведь уже так привыкли нежиться на его теплых ладонях?!

Вчера написал рассказ «Ученик». Писать его было легко, потому как, по большому счету, это просто последовательное изложение событий одного отдельно взятого дня рядового провинциального священника, в которое вклиниваются воспоминания о его в этот же день трагически погибшем товарище.

На первый взгляд может показаться, что история эта особенно печальна. Я так не думаю. Она не печальнее и не трагичнее всего остального потока нашей жизни.

Жизнь, в принципе, трагична, потому что мы смертны. Осознание этого факта не позволяет человеку «дышать полной грудью». Все, чтобы ты ни делал, когда-то должно закончиться. Любое увлечение, любая страсть, накопительство, собирательство. Всему приходит конец. Смерть подводит итог, был в этой жизни смысл или его не было вовсе.

Есть две категории из числа живущих на свете, для которых смерть не является трагедией и не лишает человека чувства радости. Первая — это, безусловно, дети. Они не знают, что земная жизнь конечна. Вторая — верующие. Эти верят, что жизнь продолжается и после телесной кончины. А период земного существования есть только подготовка к вечности.

Недели две назад меня попросили причастить умирающего человека. Больного и очень страдающего. Я знал его и раньше, но о Боге тогда мы с ним не говорили. Сейчас заговорили, но ему было так больно, что ни о каком покаянии не могло быть и речи. Я только и смог его пособоровать кратким чином в одно помазание и вместо Причастия напоить крещенской водой. Уходил от него в совершенно подавленном состоянии. Потому что опять не успели.

Все эти дни я поминал его в храме на службах и у себя на домашнем правиле. Его полные боли глаза не выходили у меня из памяти. Дважды я рассказывал о нем с амвона и просил наших прихожан молиться.

Вчера мне позвонили те же люди и снова пригласили к нему прийти. Шел, словно на Голгофу. Но вместо того прежнего, не находящего места от боли, мечущегося по кровати человека, я увидел его таким, каким он был прежде — здраво рассуждающим и готовым к серьезному разговору со священником. Он покаялся. Понятно было, что человек обдумывал свое покаяние и только затем причастился.

Я ухожу от него и чувствую, как все внутри наполняется радостью. И чувство это не отпускает меня до сих пор. Вчера была боль, сегодня она сменилась радостью. По-моему, это и есть жизнь.

В этом году в самый день Пасхи мы вдвоем с Мариной, моей добровольной спутницей, отправились в город Александров, чтобы принять участие в епархиальном крестном ходе. После многочисленных служб Страстной седмицы и двух бессонных ночей подряд мне, как водителю, нужен был человек, который бы всю дорогу о чем-нибудь рассказывал, пел песни или читал стихи. Специально кого-то об этом просить неудобно, но Марина вызвалась сама. А если учесть, что по профессии она школьный учитель русского языка и литературы, то со спутником мне явно подфартило.

Марина — беженка из Донбасса, с украинской стороны. Еще недавно в ее городе шли бои. После вступления в силу пускай и относительного, но все-таки затишья родители вернулись на родину, а она осталась здесь у нас. Работает, чтобы хоть немного помочь родителям с их крошечными пенсиями.

Я веду машину, а Марина рассказывает о том, как еще там, у себя дома, настоятель храма, куда они всей семьей ходили молиться, благословил ее поступать в университет, чтобы стать учителем и работать с детьми.

— Ты будешь преподавать историю или тот же русский язык и рассказывать детям о Боге. Помни, совсем не обязательно всюду произносить имя Христа. Старайся воспитывать их в христианских традициях, а о Нем говори только в самый важный, в самый ответственный момент, как о драгоценности, чтобы не обесценить.

Мне и самой хотелось выучиться на педагога, а здесь еще и такое благословение. Когда уже в школе стала работать, как могла, всеми силами старалась исполнить батюшкин наказ. Годы идут, тружусь, а плодов своего труда не вижу. Мои ученики как были, так и остаются такими же далекими от веры, что и дети из параллельных классов.

В школьную программу, как вариант на выбор учителя, включалось изучение православных молитв. В пятом классе мы с ними учили на память «Отче наш», а в шестом — Символ веры. Никто из детей особо не вредничал, учительница задала, значит, надо выучить, тем более что на оценку. Но был у меня в классе один ученик, мальчик. Ну, такой вредный! На всю жизнь я его запомнила. Упрется, точно ослик: не буду учить молитву, и все тут! Лучше стихотворение Пушкина расскажу: «Мороз и солнце; день чудесный…».

Доводил он меня. Я к нему все с добром и добром, а он все равно ни в какую. И других ребятишек подначивал. Молилась я тогда, в храм ходила. Даже постный день себе в понедельник добавила. А этот упрямыш все свою линию гнет.

Сама не заметила, как за всеми этими событиями я стала впадать в уныние. Еще и месяц на дворе соответствующий настроению — ноябрь. Промозглое серое небо, ветер, холодные обложные дожди. Я иду по улице по направлению к школе, а в голове у меня вызревает план сейчас же пойти к директору и написать заявление об уходе. Раз я не могу справиться с каким-то мальчишкой, значит, плохая я учительница и негодная христианка. Решилась, и на душе сразу же стало легче.

Подхожу к школе. Вижу, мне навстречу из школьных ворот выходят два маленьких гномика под одним зонтиком и в куртках с капюшонами. Мальчик и девочка, погодки — брат и сестра. Оба держатся за ручку одного зонтика и что-то поют. Прислушалась, а это: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ! И сущим во гробех живот даровав!»

Встала как вкопанная, обернулась и смотрю им вслед. Ноябрь, ветер, холодный дождь, а во мне зазвучала Пасха! Стою, и, словно завороженная, повторяю, и повторяю за детьми слова пасхального тропаря: «Христос воскресе из мертвых!» Понятно, что после этой встречи я отказалась идти писать заявление об уходе.

Потом я учила этих ребятишек русскому языку, узнала их маму, трудную судьбу их семьи, но это уже отдельная история. Хочу закончить о том мальчике, который никак не соглашался учить молитвы у меня в пятом классе. Когда на Донбассе уже произошли все эти трагические события и началась война, спустя какое-то время, навещая родителей, я совершенно случайно встретила на улице этого моего бывшего «упрямыша». Уже взрослого и сильного молодого человека. Я его узнала, и он меня узнал. Бросился ко мне, схватил мою ладонь обеими руками:

— Спасибо вам, дорогая Марина Николаевна! И простите, что изводил вас тогда в детстве своим упрямством. Хотел я того или нет, а повторяя за остальными, я тоже выучил и «Отче наш», и Символ веры. А когда случилась в моей жизни тяжелая минута, то закричал я Господу словами молитв!

И с каким уважением ни относись к наследию великого Пушкина, когда тебе тяжело и страшно, то в первую очередь на ум приходят слова молитвы, и уж никак не «Мороз и солнце; день чудесный…».

Еду электричкой в Москву. Перебирая четки, смотрю в окошко. Напротив — мужчина примерно одних со мной лет. Наблюдает за тем, как я двигаю четки, и периодически провожает глазами проходящих мимо женщин. Народу в вагоне не так чтобы много, но сидячие места почти все заняты. Большинство дремлет.

Открываются двери, в вагоне появляются контролеры. Добрая половина из тех, кто еще только что сидел и дремал, встают и молча проходят вперед. Людей много, проход набивается до отказа. Возникает пробка. Никто не протестует, идут обреченно. Контролеры пристраиваются в конец очереди и медленно следуют вслед за всеми. В нашем купе только мы с мужчиной, что напротив, остаемся сидеть.

Девушка-контролер останавливается рядом с нами и просит предъявить билеты.

— Скажите, — интересуюсь я у девушки, — зачем вам проверять билеты у тех, кто остается сидеть? Это же понятно, если я никуда не убегаю, значит, еду на законных основаниях и бояться мне нечего. Почему бы вам не догонять тех, кто уходит? Они-то явно без билетов!

— Догонять? Чтобы мне по голове дали? Нет, спасибо. У меня ребенок дома, а мужа нет. Одна ращу. Это электричка, а народ нынче нервный. И не заметишь, как из вагона выкинут.

На следующей остановке те, что только что скрывались от контролеров, вернулись и, плюхнувшись на прежние места, задремали снова.

— Смотрю, четочки перебираете, верующий, наверное? В церковь ходите? — заговаривает сосед и признается: — Я тоже верующий. В храм по воскресеньям хожу, стараюсь не пропускать.

Мы разговорились. Мой собеседник без малого вот уже двадцать лет ездит работать в столицу.

— Привык, как будто, так и надо. Пока в дороге, и музыку послушаешь, и книгу почитаешь. Шутка ли, каждый день четыре часа провожу в электричке. Смотрю, вы билет купили, а я проездной приобретаю. Раньше проще было. У меня сын — инвалид детства. Ноги у него плохо ходят. Голова светлая, а передвигается с трудом. До его совершеннолетия каждый год мы с женой получали один билет на предъявителя, по которому могли бесплатно ездить в электричках. Я по нему на работу каждый день мотался. А как вошел сынок в возраст, то проездной оформили конкретно на него одного.

Он у нас выучился, высшее образование получил. Аспирантуру закончил, защитился. Живет с нами и работает на дому. Раз в полгода съездит в конструкторское бюро, задание получит и снова дома. Зарабатывает больше нас с матерью. А билет, на него оформленный, за ненадобностью дома лежит. Я ему и говорю:

— Сынок, ты же с компьютером можешь сделать все, что хочешь. Так замени твою фотографию, что на инвалидном проездном, на мою. Никого мы с тобой не обманем. Право — оно и есть право, все одно ты дома сидишь.

Целый день он с проездным провозился и сделал-таки для меня документ. Самый что ни на есть настоящий. Три года я по нему ездил, никто ни разу не заподозрил. Три года смотрел я на этих безбилетников, что перебегают от контролеров из вагона в вагон. Сочувствовал народу. Понимал, что, в принципе, я такой же, как и они, только у меня билет есть, хоть и поддельный, а у них ни билета, ни такого талантливого сына.

Однажды вызывает меня начальник, извиняется и заявляет:

— Принято решение сократить тебя, уважаемый Иван Иваныч, по причине реорганизации штатного расписания. Через два месяца можешь становиться на биржу труда.

Я так и сел. Мне уже за пятьдесят, где работу искать? Пришел в храм и стал просить:

— Помоги, Господи! Покажи, что я не так делал.

И тут же мне на память приходит мой проездной.

— Ага, понял, Господи! Сейчас выйду из храма и сожгу.

Так и сделал. В тот же день купил проездной на электричку и стал ездить на работу легально. Мне же еще два месяца оставалось дорабатывать. Работаю. Недели через две снова меня к начальнику зовут.

— Иван Иваныч, хочу тебя порадовать. В соседнем отделе добавили одну рабочую единицу. Зарплата та же и фронт работ похожий. Так что трудись дальше.

И езжу я теперь строго по официальному проездному. Только знаете, последнее время замечаю, как больше и больше ненавижу этих безбилетников. Я, видишь ли, проездной покупать должен, а они, паразиты, бегают! Мой проездной из-за них каждый год все дороже и дороже становится! Ненавижу!

Потом вытер лоб ладонью и прошептал:

— Вот искушение!

От поселка, где живет большинство наших прихожан, до деревни, в которой располагается храм Тихвинской иконы Божией Матери, километра полтора. Для кого-то молодого минут пятнадцать ходу, а для старого — так все сорок. А тут еще и мост через речку сломали. Не то чтобы какие-то хулиганы взяли и сломали, а по плану сломали. Чтобы по замыслу высокого районного руководства отремонтировать его к началу осени или зимы. Короче, все будет зависеть от самого процесса, то есть как дело пойдет.

Теперь на все лето поселок отрезан от его кормовой базы с дачами, грядками и огородами. Есть еще одна дорога, но только в объезд, что с учетом левых поворотов на федеральной трассе далеко и небезопасно. Народ стал массово пересаживаться на велосипеды.

Я тоже пересел. Как мост сломали, так я про свой велосипед и вспомнил. Вспомнил, как прошлой осенью после поездки в лес за грибами он у меня заскрипел и окончательно вышел из строя. Я даже не стал ставить его в сарай, а оставил в подвале, предлагая всем желающим разобрать сломавшуюся машину себе на запчасти.

Мост сломали, и я про него вспомнил.

— Это же велосипед, — сказал мой алтарник Серега, — там ломаться-то нечему. Завези мне его в гараж. Мы с соседом моим Петровичем махом твой транспорт наладим.

Взял ключи, пошел в подвал. Смотрю, стоит мой велосипед. Никому он не нужен. Целехонек, даже колеса не сняли. Только очень уж грязный.

Вытащил я его на улицу. Нет, такой грязный везти на ремонт неудобно. Помыть бы, а у меня квартира на пятом этаже. Сосед Саня курит возле своего восемнадцатискоростного красавца и сочувственно кивает головой:

— Ты на мойку его свези. Там «керхером» минута — и готово.

Думаю, нет, до мойки его еще дотолкать надо. Пойду-ка я к Николаю Ивановичу, еще одному соседу с первого этажа, и попрошу у него воды с тряпкой. Скажу, что хочу помыть велосипед.

Услышав мою просьбу, Николай Иванович отчего-то обрадовался и воскликнул:

— Минутку подождите! Сейчас я вам его помою.

Вот еще! Чужой человек будет мыть мой велосипед! Хотя, может, мне это только послышалось.

Уже через минуту Николай Иванович в резиновых сапогах и с ведром в руках решительно направлялся к велосипеду. Я, как мог, протестовал, но сосед даже слушать меня не хотел:

— Да что вы понимаете в велосипедах! Вы даже помыть его путем не сможете. Я, как никто другой, умею мыть велосипеды. Потому садитесь на лавочку и, пожалуйста, не мешайте!

Я смирился и отошел в сторонку. А Николай Иванович разошелся не на шутку:

— Батюшка, вы помните свой первый велосипед?

— Да, конечно. Это был «Школьник» красного цвета. Мне его купили году в 1972-м.

— А вы помните, сколько он тогда стоил?

— Точно не скажу, но, по-моему, что-то около сорока рублей.

— «Что-то около сорока рублей»! — передразнил меня старик. — Вы даже не помните, сколько он тогда стоил. А почему? А все потому, что вам его родители купили. А я сам заработал на свой первый велосипед.

В пятидесятые годы мы с родителями жили под Солигаличем, в деревне за двадцать пять километров от райцентра. Если вы не знаете, то я вам скажу: в деревне велосипед — первейшее средство передвижения. И мне очень хотелось иметь свой велосипед, чтобы еще и путешествовать на нем по району. Только стоил он на те еще дореформенные деньги целых шестьсот пятьдесят рублей!

Пошел я к батьке просить денег. А он мне сказал:

— Прости, сынок, но таких денег у меня нет. Если хочешь иметь свой собственный велосипед, зарабатывай на него сам.

И я принялся собирать целебные травы. Весь сарай был увешан пучками цветов. Я их высушивал, потом нес в магазин на взвешивание, а потом еще относил сырье за два километра от деревни на базу. Собирал не только травы, но и ягоды, и грибы. Через два месяца, когда у меня уже было пятьсот рублей, кто-то принес весть, что в магазин в Солигаличе завезли велосипеды!

Накопить денег на велосипед было очень важно, но, даже имея деньги, ты не всегда мог купить то, что тебе хотелось. Велосипеды завозились от случая к случаю, и нужно было спешить. Отец дал-таки мне сто пятьдесят рублей взаймы, и я побежал в Солигалич. Да-да, именно побежал. И бежал так все двадцать пять километров. Зато я купил его, мою мечту, велосипед. Большой, взрослый, с рамой. Мне он тогда еще был великоват, но я приспособился и ездил на нем, подлезая под рамой, пока не дорос.

Рассказывая, Николай Иванович не забывал делать свое дело. Он мыл мой велосипед, приговаривая:

— Вот сейчас мы помоем сиденье, раму, а теперь крылья и перейдем к колесам. Разве вы, нынешние, моете сейчас колеса? Да никогда вы их не моете! А я мыл, я каждую спицу по отдельности протирал.

Поезжу неделю и ставлю велосипед на техобслуживание. Разбираю каретку, по-новому набиваю подшипники солидолом. Шесть лет он мне отслужил верой и правдой, а когда меня в армию забрали, то еще и братан на нем столько же отъездил.

Сто пятьдесят рублей, которые отец дал мне в долг, я ему отработал. И даже с лихвой. Осенью я приношу заработанные мною за сезон деньги и кладу их на стол перед родителями.

— Вот, давайте еще что-нибудь купим. Такое, что бы полезное.

Мама говорит:

— Я всю жизнь мечтала иметь свой патефон. Вот бы нам его приобресть, патефон с пластинками. А, сынок?

Поехали мы с отцом в райцентр смотреть патефоны. Приценились и купили такой, какой хотелось маме. Еще и с пластинками. Помню, была у нас Шульженко, песни Бернеса, а еще «На сопках Маньчжурии».

Эх, хорошая это вещь, патефон, батюшка. У вас дома был патефон? Что, нет?! — Николай Иванович недоверчиво уставился в мою сторону. Он даже тряпку, которой мыл велосипед, от неожиданности обронил в ведро с водой. — Патефон, скажу я вам, это такая незаменимая штука, — с волнением продолжил мой собеседник, присаживаясь рядом со мной на лавочку, — сейчас я вам о нем расскажу…

Виктор Иванович — человек пожилой и очень основательный. На пенсию он уходил с должности начальника цеха огромного металлургического комбината. Условия работы и постоянная ответственность за подчиненных приучили его к аккуратности в делах и неукоснительному исполнению требований техники безопасности.

Привычка исполнять все, как положено, осталась у Виктора Ивановича и на пенсии. Приходя на почту, в магазин или сберкассу, пожилой человек ожидал и от других столь же ответственного отношения к своим служебным обязанностям. Всякий раз, сталкиваясь со случаем нерадивого отношения работника к его основному делу, принимал данный факт близко к сердцу и очень расстраивался. Поначалу он даже выговаривал продавцу или кассиру, но, слишком часто в ответ наталкиваясь на хамство, прекратил делать кому бы то ни было замечания, продолжая переживать глубоко в себе проявления человеческого разгильдяйства.

Став верующим еще в той своей прошлой жизни, пенсионер Виктор Иванович так же ответственно, несмотря на частое повышенное давление, исправно каждое воскресенье приходит в храм на молитву. Да и кроме храма у него много дел. Он захаживает к старикам, чинит краны, розетки, приносит продукты. Конечно, годы берут свое, но Виктор Иванович хоть и с трудом, но продолжает нести свое служение.

Еще он и апостол. Встречаясь со знакомыми, исподволь, как бы между прочим, старается перевести разговор на дела в храме. Рассказывает о службах и о том, что услышал на проповеди от отца Георгия, их приходского священника.

Обычно по воскресеньям, причастившись Святых Христовых Таин, Виктор Иванович, возвращаясь домой, прежде чем подняться к себе в квартиру на третий этаж, присаживается на скамеечку, что рядом с подъездом, и начинает рассказывать своим пожилым соседям, какое это счастье — побывать в храме, помолиться на службе и подойти к Чаше.

Его переполняет искреннее желание поделиться испытанной радостью со всеми, в том числе и с соседями. Те его вежливо слушают, согласно кивают головами, но сами в храм не спешат. Могут через верующего соседа передать в церковь на помин имена усопших сродников или заказать сорокоуст. Но не более. Много лет они слушают Виктора Ивановича, по-своему уважают его, но с места не сдвигаются и в церковь не идут.

Недавно, заканчивая литургию, отец Георгий сказал:

— Дорогие мои! Хочу обратиться ко всем, кто сегодня причастился. Мы с вами стали участниками удивительного действа, сущность которого не объяснит ни один самый разумный человек на земле. Потому что оно превыше нашего человеческого разумения. Для нас это тайна.

Мы знаем только, что непостижимый Бог соединяется с обыкновенным виноградным вином и хлебом, испеченным руками наших просфорниц. И этот хлеб, и это вино в таинстве Евхаристии становятся Его Телом и Его Кровью. Вдумайтесь, мы только что приняли в себя Бога. Он велел нам совершать это таинство, и вот уже две тысячи лет мы это неукоснительно делаем.

В таинстве соединяясь с Богом, мы соединяемся и друг с другом. А еще с теми, кто вошел в Церковь задолго до нас, и с теми, кто присоединится к нам после. Вдумайтесь, время не властно над Церковью, наши таинства выше времени, они и есть подлинная вечность.

Читая о том, как причащались христианские подвижники, узнаешь, что потом, уединяясь где-нибудь у себя в келье, они переживали в себе непроходящую радость от встречи с Творцом. Они искали уединения, чтобы, подольше оставаясь с Богом, продолжать сохранять в себе это чувство.

Вот и мне хочется предложить вам сегодня, после Причастия, возвращаясь домой, не вступать ни с кем ни в какие суетные разговоры. Не заходить в магазины, а прийти домой и снова прочитать благодарственные молитвы. Давайте еще хотя бы на час сохраним в себе это удивительное и такое не свойственное нам, земным, небесное чувство.

Выслушав батюшку, Виктор Иванович задумался. Это что же получается? Если после Причастия нужно молчать, значит, возвращаясь домой, он просто пройдет мимо сидящих на лавочке соседей и не расскажет им о сегодняшней службе. И о празднике никому ничего не расскажет, и о поминаемых нынче святых.

Тогда как прикажете свидетельствовать людям о Христе?! Батюшка сам же и говорил, что каждый из нас, православных христиан, еще и апостол.

Оставшись после службы, он подошел к отцу Георгию.

— Батюшка, вот ты мне объясни. Разве я не должен делиться радостью от службы и от Причастия с теми, кто меня окружает? Если мы — соль земли, то зачем прятать от мира нашу соленость?

— Виктор Иванович, мы постоянно всем все пытаемся объяснять. А нужно ли это? Как зрячий расскажет слепому о зеленых листьях и голубом небе? Как почувствует запах тот, кто лишен обоняния?

Хотите поделиться радостью, говорите с теми, кто испытывает чувство, сродное вашему, кто способен услышать вас и понять. Пройдете сегодня мимо ваших соседей, помолитесь о них, поздоровайтесь, улыбнитесь им и поднимайтесь к себе. К разговорам они уже привыкли, сегодня просто поделитесь с ними вашей улыбкой.

Виктор Иванович возвращался домой, размышляя над словами отца Георгия: «Кто способен услышать тебя и понять». А кто на такое способен?

Он припомнил, как инвалид-колясочник из третьего подъезда всякий раз, общаясь, тут же начинает пересказывать Виктору Ивановичу истории об инопланетянах. Другой сосед все больше вспоминает прежнюю жизнь и сетует, что вере в детстве его никто так и не научил. А когда Виктор Иванович на собственном примере доказывает, что к Богу идти никогда не поздно, сосед вздыхает и вновь, словно мантру, повторяет одно и то же:

— Да, никто так и не научил.

Виктор Иванович идет и нагоняет молодую мамочку. Та упорно толкает перед собой коляску с младенчиком. Ее старшая дочка, девочка лет четырех, ухватившись ручонкой за коляску, спешит рядом с мамой. Подпрыгивая на неровностях и переваливаясь из стороны в сторону, коляска катится по проселочной дороге. Девочка семенит и постоянно оглядывается назад, словно ей важно получше разглядеть того, кто идет вслед за ними.

«Знакомая мордашка, — подумал Виктор Иванович, — определенно я ее уже где-то видел. Ой, я же знаю этого ребенка! Мама приводила ее сегодня в храм на Причастие».

Еще он вспомнил, как в одно из прошлых воскресений, когда отец Георгий служил молебен, кто-то рядом с ним стоял и тоненьким голосочком подпевал вместе со всеми:

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

Он стал осматриваться вокруг себя, искать этот голос, но не находил. Тогда он прислушался и понял, что подпевают где-то снизу. Он глянул вниз и увидел эту самую девочку. Она стояла, всем тельцем прижимаясь к бабушке, и подпевала.

Виктор Иванович почти догнал коляску с мамой и девочку. Та, обращаясь к нему, задыхаясь от быстрой ходьбы и охватившего ее умиления, быстро-быстро заговорила:

— Дедушка, — указывает дитя на младенчика в коляске, — а это моя маленькая сестричка Варечка! Она только родилась. У нее еще совсем маленькие-премаленькие ручки и ножки! С маленькими-премаленькими пальчиками! Она у нас пьет молочко! Дедушка, я очень люблю мою маленькую сестричку.

Виктор Иванович слушал и не мог отвести взгляда от этой девочки. Он точно завороженный готов был так идти очень долго. Только бы слышать, как она говорит, и чувствовать радость, переполняющую ребенка. Шел, смотрел на дитя и не знал, что ей ответить.

«Почему мне это так важно? — удивлялся старик. — Почему я готов бесконечно слушать эту кроху?»

Потом вспомнил свой разговор с батюшкой и понял:

«Потому что она мне сродная!»

Обрадовался и вслух произнес:

— А я сегодня причастился! Знаешь, как это здорово! — Он стал искать сравнение, но на ум пришло только: — Все равно как целовать пальчики твоей маленькой сестрички Варечки!

Сказал и засмеялся.

— Я тоже сегодня причащалась! — закричала в ответ маленькая девочка и тоже засмеялась.

Так они и шли по проселочной дороге, старик и девочка всего-то лет четырех. Смотрели друг другу в глаза, смеялись и радовались переполняющему их общему чувству.

Торжества в честь Дня поселка были заявлены на ближайшее воскресенье. Одно смущало — дождь. Каждый день в течение целой недели он то начинался, то вдруг прекращался или шел, не заканчиваясь вовсе, словно издеваясь над метеорологами и игнорируя их прогнозы. Выходило, предсказать, как поведет себя небо, можно лишь на ближайшие часа три-четыре, и то не всегда.

Вот и сейчас. Начало торжественной части было намечено на два часа по полудню. Целое утро до назначенного времени работники Дома культуры вместе с волонтерами выносили аппаратуру с огромными колонками на поселковую площадь. А когда аппаратура была установлена и подключена, как всегда, неожиданно полил дождь. Правда, сперва он только накрапывал.

Надеясь, что этим все и ограничится, народ оставался стоять на месте и слушать поздравления официальных лиц. Хотя дождик только усиливался, никто не уходил. Людям и в голову не могло прийти, что никто из лиц, ответственных за проведение столь важного мероприятия, не позаботился заранее разузнать о предстоящей погоде. Ведь не просто так четыре с половиной часа носили и подключали аппаратуру, чтобы в итоге всю эту дорогостоящую технику угробить, затопив водой.

Но дождь, усиливаясь, превращался в ливень. Ожидание закончилось, и все вокруг официальных гостей немедленно пришло в движение. Одни, несмотря на ливень, выбегали из Дома культуры и кусками полиэтилена укрывали от воды звуковые колонки и прочую технику. Другие, наоборот, бежали в фойе, чтобы самим укрыться от ливня.

В это же самое время приглашенный оратор из районной администрации продолжал свое выступление. Но слушать его осталась одна-единственная девушка, маленькая, почти подросток.

Отец Георгий, тоже приглашенный поздравить жителей, еще раньше обратил внимание на эту девчушку. Потому что у всех зрителей в руках были зонтики, а у нее одной зонтика не было. А когда все, кто находился на площади, уже разбежались от дождя, она все продолжала стоять и слушать.

«Почему она не уходит? — спрашивал себя батюшка, сам же себе и отвечая: — Наверное, этой девчонке очень хочется праздника. Она устала от холодов. Ей надоел дождь и небо, постоянно затянутое тучами. Ее одинокое стояние под дождем — это вызов, это требование дождю прекратиться». Наконец кто-то из числа приглашенных на мероприятие не выдержал и закричал:

— Девушка, что же вы продолжаете стоять под дождем?! Вы же простудитесь!

После представителя районной администрации микрофон должны были передать батюшке. Но поскольку выступать было уже не перед кем, он счел свою миссию выполненной и, разворачивая зонтик, направился к выходу из Дома культуры.

Отец Георгий так и не выступил, а жаль. Он бы рассказал о том, что в этом году День поселка совпал с памятью святого, в честь которого всего за квартал от Дома культуры выстроена прекрасная часовня. И еще о том, что с завтрашнего дня начинается пост. Да и вообще, он нашел бы, что им сказать.

— Уже уходишь?

Отец Георгий обернулся и увидел знакомого музыканта. Тот курил, прячась от дождя под козырьком над входом в Дом культуры.

— Сейчас наладится, батюшка. Дождь пройдет, и все будет хорошо.

— Непременно хорошо. Я в этом не сомневаюсь.

На самом деле, к вечеру небо прояснилось, и праздник удался на славу. Если не считать нескольких пьяных драк. Но какой праздник без водки и что за выпивка без драки?

На следующий день только и было слышно:

— Кто подрался-то?

— Да тетки какие-то мужиков не поделили.

— Да, времена меняются. Раньше было наоборот.

А ночью снова пошел дождь.

Пару дней спустя, возвращаясь на машине из райцентра и въезжая в свой поселок, отец Георгий еще издали заприметил нескольких молодых ребят лет по пятнадцати. Направляясь к дороге, они шли и о чем-то между собой разговаривали. Высокие, стройные и очень красивые. Про себя отметил, наверняка занимаются спортом. Если им всего по пятнадцать, то наверняка именно он каждого из них когда-то еще малышом опускал в купель со святой водой. А после причащал Кровью Христовой, в каждый крошечный ротик по такой же крошечной капельке Причастия.

Дождь. Они идут и совсем не обращают внимания на приближающийся автомобиль. Так, словно его и нет. Резко нажав на тормоза, машина остановилась.

В другом месте отец Георгий, может, и не стал бы этого делать, но это был его поселок и его дети, за которых он отвечает. Он опустил стекло и крикнул:

— Мальчишки! Нельзя быть такими беспечными! Берегите вашу жизнь! Она у вас одна.

Перейдя дорогу, они остановились и только сейчас обратили внимание на священника.

«Они меня знают, — подумал батюшка. — Меня здесь все знают, тем более школьники. Сейчас кто-нибудь обязательно извинится».

Но они молчали. Наконец один из ребят, аккуратно постриженный сероглазый блондин, спокойно, не повышая голоса, сказал:

— Заткнись, дед. Не то в лоб получишь.

Засмеялись и отправились дальше. Уверенные в себе, спортивные и очень красивые.

«Все будет хорошо», — прозвучало в этот момент по радио.

«Это я уже слышал», — отметил про себя батюшка. И в надежде, что они его все-таки не узнали, по инерции прошептал:

— Непременно хорошо!

Прежде чем тронуться и ехать дальше, он взглянул на низкое, затянутое обложными тучами небо и с досадой продолжил:

— Скорей бы уже заканчивался этот дождь.

Выхожу из квартиры, а у меня в голове почему-то кружится мотивчик старой шутливой песенки: «Бабушки, бабушки, бабушки-старушки, бабушки, бабушки — ушки на макушке…» Перед этим матушку благословлял, тогда меня уже эта песенка донимала. Достаю из сумки ключи, закрыл дверь, спускаюсь вниз со своего пятого этажа, а она все поется.

Слышу, на уровне второго этажа открывается дверь, и на площадке появляется моя хорошая знакомая Анна Павловна, я ее недавно поздравлял с юбилеем. А как получилось? Я даже не знал, что у нее день рождения. Машину поставил, подхожу к подъезду, вижу у двери другую старушку, родную сестру Анны Павловны. Они вместе в одной квартире живут. В руках у нее букет цветов. Я ей в шутку:

— Уж не меня ли встречаете? Да еще и с цветами? Ну, спасибо.

Та мою шутку словно не слышит.

— Ой, батюшка, как хорошо, что я тебя встретила. Выручай, сегодня у моей сестры день рождения. Вот я ей цветы купила. Только как было бы хорошо, если бы не я, а кто-то другой зашел сейчас к нам и поздравил ее с юбилеем. Раньше в этот день ее многие поздравляли, а сейчас почему-то никто не позвонил. Наверное, мы уже слишком старые и никто ничего не помнит.

Мне не трудно, это же по дороге. Беру цветы, поднимаюсь на второй этаж, звоню в дверь. Как только Анна Павловна открыла, я тут же начинаю: «Хепи бездэй ту ю!» — обнимаю и вручаю ей эти цветы. Пою, а сам думаю: почему, поздравляя друг друга, мы всякий раз поем эту дурацкую песенку на английском языке?

Нужно было видеть, как обрадовался старый человек. Потом всю дорогу, поднимаясь к себе на пятый этаж, я шел и умилялся, вспоминая ее глаза. Она на самом деле поверила, что я помню, когда у нее день рождения, и специально купил для нее эти гвоздички.

Так вот, слышу стук палочки и вижу Анну Павловну, выходящую из квартиры.

— Вот почему у меня в голове кружится песенка про «бабушек-старушек»! В предчувствии нашей с вами встречи, дорогая Анна Павловна.

Та смеется:

— Батюшка, вы не поверите! У меня все то же самое, только я напеваю: «Ангел мой неземной!» Спрашивается, при чем здесь ангел? Оказывается, почувствовала, что встречусь с батюшкой.

Скажи мне кто в юности, что большую часть свой жизни проведу в общении со стариками, не поверил бы. Наша паства, особенно в деревнях и маленьких заштатных городах, народ все больше пожилой. Молодежь у нас не остается. Заканчивая школу, уезжают учиться в область или даже в Москву.

Молодые уезжают, и жизнь уходит вслед за ними. Школы и больницы закрываются. Для оставшихся наступает время доживания. Оставшиеся живут памятью. Старики сентиментальны, их питает любовь.

Подходит ко мне наша бабушка Рая:

— Батюшка, хошь, чего расскажу? Ага. Вот, помню, Ванька, внук мой, маленький был. Смешной такой. Любил очень играть в догонялки. Бежит от меня, а трава высокая, его еле видно. Догоняю его, а он смеется.

Я подхвачу его на руки, подниму над собой и кричу ему: «Опа!» Ванька аж завизжит от удовольствия.

Потом надо, чтобы все наоборот. Теперь Ванька меня должен догнать. Я поддамся ему, он ко мне подбежит, за ноги обнимет и тоже, мол, бабку вверх поднимает. Да только поднять никак не поднимет, а все одно «опа!» кричит.

Приехал тут он ко мне со своей девушкой знакомить. Красивый парень, высокий, весь в отца-покойника. Что-то мы во дворе делали, он мимо проходит и так, словно бы ненароком, подхватил, поднял меня в воздух и, как тогда в детстве, смеется и кричит мне:

— Бабушка! Опа!

Старушки — народ еще и непредсказуемый. Этот вывод я делаю, основываясь на собственном опыте. Веду однажды автомобиль по узкой дорожке, с обеих сторон густо заросшей кустарником. Еду осторожно, в любой момент на дорогу может выбежать ребенок. Неожиданно из-за угла вылетает бабушка на велосипеде и, не сбавляя скорости, мчит мне навстречу. Еще несколько секунд — и она в меня врежется! Этого только не хватало, возле самого подъезда!

Понимаю, что разминуться с велосипедом никак не получится. Дорога слишком узкая, еще и кусты. Останавливаюсь, открываю окно и что есть сил кричу велосипедистке:

— Бабушка, стой!

Старушка, не обращая на меня внимания, закладывает немыслимый вираж, бросает велосипед вправо на кусты и все так же, не сбавляя скорости, проносится мимо. Сзади доносится:

— Научись водить, водила!!!

— Что это было, батюшка? — участливо спрашивают мои соседки, обычно проводящие все свободное время на лавочке у нашего подъезда. — Такого мы еще никогда не видали.

Сдерживая дрожь в коленях, опускаюсь на лавочку рядом с ними.

— Это пятый всадник Апокалипсиса. Во времена апостола Иоанна про велосипеды еще не знали, вот он и остановился на четырех.

Вскоре у меня у самого случился день рождения. И хотя я делал все, чтобы это событие прошло как можно тише, ничего не вышло. Поздравлять меня начали уже за несколько дней до означенной даты. А если не поздравляли, то спрашивали: мол, на самом деле у тебя день рождения? Сам я не люблю праздновать свой день рождения, а других поздравлять люблю и подарки люблю дарить.

Иногда удивляются: почему не радуешься собственному празднику? А чему радоваться? Если бы с каждым днем рождения годы уменьшались, так ведь нет, их только больше и больше. Вот именины — да, для меня это праздник. Начинаешь убеждать своих бабушек, а те: нет, батюшка, день рождения главнее. Если бы ты не родился, то и об именинах никто бы не заговаривал.

В этом году мой личный праздник совпал с воскресным днем, да еще и великим церковным праздником. Рассказывают, кто-то заходит и не может понять, почему сегодня в храме так много людей? Начинают расспрашивать, и в ответ слышат:

— Так сегодня у батюшки день рождения!

— А, — отвечают понимающе, — тогда все понятно.

Вечером, когда уже стало смеркаться, в дверь постучались. Открываю, а там соседские дети, и самый маленький протягивает мне букет красных роз.

— Батюшка, это вам от Анны Павловны!

— А где же она сама?

— А вот она, — радуются малыши и показывают на поднимающуюся по лестнице старушку с большой тарелкой в руках.

— Блинчики, батюшка, горячие еще, только со сковородки.

Что бы ни говорили, бабушки умеют быть благодарными.

Что такое человек? И чем мы отличаемся от животных? А если человек болен, ну, например, он психически больной, он — человек? А бывает, что остается раненый без ног и рук, да еще лишается органов чувств, он все равно человек? А когда хороним умершего, то мы кого хороним, человека или только его тело? Как разобраться во всех этих вопросах?

Запад всегда любил конкретику — цивилизация, основанная на римском праве, требует, как в той рекламе: «Скока конкретна вешать в граммах?» Поэтому Запад для себя определил, что человек без разума — это не человек.

Такая оценка почти без изменений перекочевала к еще более прагматичным протестантам. Поэтому, когда Гитлер, придя к власти, стал уничтожать пациентов психиатрических клиник, его действия особо не встретили осуждения. Экономить так экономить, бродячих собак, кошек и душевнобольных человеков можно смело отправлять под нож. Они же не люди, они не понимают, что им больно.

Православный Восток подходит к этому вопросу принципиально по-другому. Для нас человек — это тело и одухотворенная душа. Больное тело, как и больная душа, не лишает человека его статуса, напротив, душевнобольных всегда считали даже избранниками Божьими, которые несут в себе нечто, что может быть повреждено внешним рациональным миром, и Бог отделяет их от остальных. Они даже назывались убогими, у Бога отмеченными. Кстати, вспомним, их место было, как правило, возле храмов и монастырей. И не было греха в нашем народе больше, чем обидеть и без того несчастненького.

Их восприятие внешнего мира чаще всего ограничивается детским уровнем, особенно тех, кто таким родился, а молитва ребенка в Церкви вообще считается самой высокой и действенной. Потому эти люди все больше молились, они действительно знали Бога. За этот труд общество их кормило и одевало.

А что сегодня? Как живут наши болящие братья и сестры и каково их место в Церкви? В нашем приходе таких убогих до недавнего времени было трое: Леша, Коля и Дима. Дима вот уже несколько лет как умер. Причем умер очень тихо и мирно. Простудился человек, поболел недельку и помер, даже в постель не ложился, но воспоминания о нем свежи.

Все они были друзья, поскольку состояли в обществе инвалидов и на все чаепития собирались вместе. Самой колоритной фигурой из них, безусловно, является Леша. Это молодой громадный мужик, лет тридцати пяти, неимоверной силы и очень добрый. При встрече Леша всегда улыбается, он вообще доволен жизнью, работает в поселке в одном из детских садиков.

Любит общаться с детьми, лишь бы те его не дразнили. Леша всякий раз, здороваясь со мной, спрашивает, когда можно прийти поработать в церкви, но работать он особенно не любит, поэтому это скорее его вежливая дежурная фраза.

Когда он все-таки приходит в храм чем-нибудь помочь нашей старосте тете Зине, то обязательно что-нибудь утащит, а поскольку сила его неимоверна, то утащить он может все, что ему приглянется. Однажды он прихватил собачью будку, сбитую из шести поддонов из-под кирпича. Я сам человек не слабый, но эту будку мог только толкать. Леша взял ее под мышку, словно она была связана из соломы. Это было такое завораживающее зрелище, что мы, застыв, не посмели ему мешать.

Один знакомый рассказывал, будто видел, как Леша, словно тростинки, перебрасывал через высоченный забор шестиметровый брус 20 на 20. Потом, не напрягаясь, закидывал бревна на плечо и относил их к «новому месту прописки».

Леша любит выпрашивать на рынке у торговцев сладости и булочки. Убогому идут навстречу, а он этим пользуется. Однажды Леша поразил нас своей изобретательностью. Как-то к нам в храм на службу приехали мои друзья из соседней Московской области. Встретились, они мне и говорят:

— Батюшка, ты молодец! Берешь на вооружение новые технологии.

Я недоумеваю:

— Какие такие технологии?

— А вот этот двухметровый «шкаф» разве не по твоему благословению собирает по десяточке с каждого входящего в церковь? Мы спросили. Он говорит, ты велел: храм восстанавливать надо.

Может, кто-то сторонний подсказал Леше эту идею? Мой разум до такого точно бы не додумался. Деньги он собирал только с чужаков. Всех поселковых он, видимо, знает в лицо, поэтому никто из наших меня и не предупредил, а люди из других мест думали, что у нас так заведено.

Зимой в морозы по вечерам он ходит по поселку, собирая павших от алкоголя, и приносит их в участок. Говорят, будто за каждого принесенного ему платят по десятке. Не знаю, правда это или нет, но что спасает людей, знаю точно.

Коля — ближайший друг Леши. Лет сорока, маленького росточка, щуплый, угрюмый, никогда не улыбается. Они с Лешей неизменные участники рождественских елок: за подарками приходят. На Богоявление святим воду. Леша с Колей два дня разносят ее по поселку, тем, кто сам прийти уже не в состоянии. За это, видимо, им тоже что-то перепадает.

У Коли был брат — здоровый женатый человек. Вдруг он заболел и быстро умер. Коля с мамой пришли в храм заказывать отпевание. Мама плакала: «Такой хороший был, разумный, не пил — и умер, а этот дурак живет и живет».

Через минуту вижу заплаканное Колино лицо, подошел, угостил его конфеткой.

— Брат умный был и умер, а я вот, дурак, живу. Лучше бы я умер. Жалко маму.

Покойный уже Дима прожил 37 лет. Он был совсем маленького росточка, наверное, метр сорок, не больше. У него был большой зоб и грыжа. Родители его умерли достаточно рано, оставив двухкомнатную квартиру. Одна женщина оформила на Диму опеку, квартирой пользовалась, а за Димой не смотрела. Он вечно ходил грязный, неухоженный и всегда голодный.

Зоб мешал ему вращать шеей, поэтому он был статичен и высоко держал голову, казалось, что Дима важничает, болезнь придавала ему солидность. Несмотря на свое полуголодное бытие, он никогда не попрошайничал, кто покормит его, тот и покормит, а сам не просит. Дима всегда был улыбчив и чрезвычайно вежлив. При встрече он первым снимал кепку и отвешивал поклон, а при прощании шаркал ножкой.

В конце концов одна верующая семья взяла его к себе. Димина жизнь поменялась коренным образом. Ему купили добротную одежду, пошили хорошие брючки. Более того, Диме сделали две операции: удалили зоб и грыжу. Приемная мама говорила:

— Ну, хоть жени нашего Диму!

А тот скромно опускал глаза, но было видно, что ему это очень приятно. За столом он мог поддержать незатейливый разговор, кушая, неизменно правильно держал столовые приборы. Всякий раз, когда, бывая у них в гостях, я прощался с хозяевами, Дима провожал меня до двери и очень вежливо просил не забывать их и снова приходить в гости.

В ответ я отвечал:

— Как мы к вам, так и вы к нам, — прозрачно намекая ему на храм, но Дима, ссылаясь на занятость и нездоровье, никогда не приходил на службы, хотя в одной комнате с ним жила наша бабушка Параскева, Царство ей Небесное, подлинно земной ангел. Там же она и молилась. Но уговорить Диму сходить в церковь не смогла ни разу. Потом бабушка тяжело заболела, мужественно перенося страдания.

В те дни я приходил к ним в дом, Дима, встречая меня, всякий раз плакал и говорил:

— Бабулечку жалко.

Несмотря на природную доброту этих людей, наивность и доверчивость, никто из них не молится, а в храм они приходят только за тем, чтобы что-нибудь получить. Общество развратило их бездельем и отвратило от Бога.

О подвиге молитвы никто из них не помышляет. Да откуда взяться этому подвигу, если некому передавать традицию. Нет бабушек, которые бы жертвовали собой ради таких внуков, молились бы с ними, да и вообще традиция молитвы в семьях утеряна.

Мамы большей частью стараются научить их хоть как-то быть полезными обществу и этим от него защититься. Забывая, что рождаются они для молитвы — это их главное предназначение. Во все века за это общество их и кормило.

Здоровые, талантливые и сильные в храм не идут, во всяком случае, пока они здоровые и сильные. А станут слабыми и больными, если и придут, что смогут? Вот бы нам и опереться на таких, как Леша, да на Колю с Димой. Как бы они нас выручили!

Меня всегда поражала способность братьев наших меньших предчувствовать события, которые вскоре нас ожидают. Мы привыкаем и уже не удивляемся тому, что животные знают о приближающихся землетрясениях или наводнениях, но то, о чем мне недавно рассказал один мой знакомый, до сих пор не укладывается у меня в голове.

Его я помню еще ребенком, помню даже, как он отправился в первый класс. С ним вместе учился его закадычный дружок, Сережка Царев. Все десять школьных лет они просидели за одной партой и, уже выйдя во взрослую жизнь, продолжали дружить.

— Серега был мне как брат, и даже больше, чем брат. Мы могли говорить с ним на любые темы. Я даже мог позвонить ему ночью, и он никогда мне не выговаривал и не бросал трубку.

В отличие от моего знакомого, человека обычного, земного, его друг Серега так и не женился. Став спецназовцем, год за годом он проводил в командировках на Кавказе и лишь на время отпуска возвращался домой к себе в деревню. Приезжая на побывку, созванивался с друзьями и отправлялся с ними на охоту. Правда, зверей зря не стрелял, если охотился, так больше, чтобы по лесу побродить. Лес он знал и любил.

Мать, хоть уже и отчаялась когда-нибудь понянчить Сережиных детей, всякий раз провожая сына в очередную командировку, просила:

— Обещай мне, что это твоя последняя поездка. Сколько же можно воевать? Тебе уже тридцать восемь, и ни дома своего, ни семьи. Вот помру я, кто тебя на пороге-то встретит?

Сын понимал, что когда-то нужно остановиться, перейти на спокойную должность без постоянных командировок, и снова ехал.

Он погиб в последний день своей последней командировки, после которой планировал жениться и жить мирной жизнью. И на это задание в тот день он мог бы не выезжать, но поехал. А когда женщина-шахидка подорвала себя рядом с нашими бойцами, мгновенно сориентировавшись, успел прикрыть собой товарищей.

— Накануне вечером мы с ним созванивались и уже договорились встретиться по его возвращении домой.

А ночью в деревне всполошились все собаки. Никогда еще такого не было. Местные рассказывали, из лесу вышли дикие звери, олени, лоси, кабаны. Встали на краю и стоят. Ночь, а светло, словно днем. Людям их видно. Собаки чувствуют зверье и заливаются. Потом звери ушли.

Хоронить Сергея приезжали многие его сослуживцы. Это я помню. Приезжал и мой друг отец Виктор, он хорошо знал Сергея. Помню, как он мне тогда сказал:

— Бать, ты бы знал, какого человека потеряли. Таких не бывает. Был я на Сережиных похоронах. Пока товарищи его, спецназовцы, отовсюду съехались, пока отпевали, короче, на кладбище мы двинулись только ближе к полудню. Идем, солнце светит. Смотрю, а по кромке леса, там же, где и ночью, снова звери вышли. Встали рядком и стоят, тоже будто бы провожают нашего друга. Я такого еще не видел, чтобы звери да белым днем на виду у такой толпы. Что их заставило так рисковать?

После разговора со своим знакомым я голову себе сломал. Что это было? Знак перед смертью Сережи или просто все так совпало, что звери из лесу вышли? Не знаю. Только он мне вот еще что рассказал.

Оказывается, та шахидка была беременной. Он слышал, как Сережины товарищи, поминая погибшего друга, говорили между собой:

— Что-то не так пошло, где-то мы ошиблись. Может, и ее можно было спасти?

Вот и думай, почему звери вышли ночью из лесу и стояли. Может, это они так оплакивали не увидевшего свет человеческого детеныша?

На положенную компенсацию после смерти Сережи в деревне поставили деревянную церковь.

Мне позвонили, и высокий женский голос, представившись, попросил освятить недавно приобретенную квартиру. Я согласился. Мы условились о времени, и вскоре я уже стоял перед дверью квартиры по указанному мне адресу.

Позвонил. Дверь открылась. Передо мной на пороге стояла женщина, молодая, лет тридцати. Приятное открытое лицо, глаза спокойные, изучающие. Не помню, чтобы я где-то встречал ее прежде. Спросил:

— Наверное, вы не местная. Или я ошибаюсь?

— Действительно, не местная. Сюда к вам я перебралась из Саратова. Вышла замуж за коренного жителя поселка и теперь вот тоже живу здесь. — И, посторонившись, она жестом пригласила меня войти.

Зайдя в квартиру, я увидел еще и мальчика, маленького, лет шести.

— Вот приболел, — жалуется мама, — пришлось оставить дома. Узнал, батюшка придет, и ждет вас с самого утра.

Мальчик молча с интересом рассматривает священника.

— Ну что, рад? Дождался? — смеется мама.

— Да, — смущается мальчик и убегает из комнаты. Потом возвращается и протягивает мне свою маленькую ладошку: — Меня зовут Богдан! — И снова убегает.

Умиляюсь:

— Какой у вас хороший сыночек!

К детям я давно уже неравнодушен, особенно если они такого же возраста, как и мои собственные внучки.

Пока готовился к освящению, раскладывая на столе все необходимое, краем глаза рассматривал развешенные по стенам комнаты фотографии. Их было много, разного размера, цветные и черно-белые. И даже я, не специалист в этом деле, понимал, что большая часть из них сделаны профессионалом. Здесь были и пейзажи, и храмы, и люди. Кто-то из них смотрел в объектив фотоаппарата, кто-то просто шел по своим делам и даже не догадывался, что его в этот момент фотографируют.

Одна из фотографий, та, что висела здесь же, как раз напротив моих глаз, больше остальных приковала мое внимание. Три человека: молодой мужчина с младенцем на руках, рядом с ними совсем молоденькая мамочка. Отец, а это был именно отец ребенка, прижимается лицом к головке младенца. Все трое, даже малыш, улыбаются.

Присмотревшись, в молоденькой мамочке я узнал хозяйку квартиры.

— А этот малыш, как я понимаю, и есть Богданчик?

Хозяйка, заметив, что я с интересом смотрю на фотографии, с удовольствием начинает представлять мне своих родственников.

— Это, как вы догадываетесь, мои родители. Они остались у себя дома в Саратове. А это, — она показывает на фотографию, меня заинтересовавшую, — наша семейная. — Она вздохнула. — Это время, когда нашу семью посетило счастье. Здесь мы сфотографированы все втроем, вскоре после рождения нашего Богданчика. Я, Богданчик и его папа, мой первый супруг.

Он был очень хорошим человеком. Мне вообще везет на людей добрых. Профессионально занимался фотографией. В Саратове его знали, несмотря на молодой возраст, он успел провести персональную выставку своих работ.

Когда-то он, еще юношей, попал в автомобильную аварию. Родители подарили на совершеннолетие своему единственному сыну машину. А вскоре он, не справившись с управлением, улетел в кювет и перевернулся. И очень переживал, представив, как расстроятся родители. А еще, когда машина перевернулась, он ударился головой о металлическую стойку.

В результате от всего, что произошло, у него в голове начала расти опухоль. Он лечился, сделали операцию, и болезнь остановилась. Мы познакомились, когда он уже, оправившись от болезни, вернулся к нормальной жизни. Он чувствовал себя вполне здоровым и через полгода после нашего знакомства сделал мне предложение. — И она снова повторила: — Он был очень хороший человек.

— Был? — переспросил я.

— Я вдова. К сожалению, он умер еще совсем молодым. Мы счастливо прожили первые два года, а потом вернулась болезнь. Не знаю, что стало причиной рецидива, но она вернулась. Муж быстро слабел. Он не мог работать, не мог ходить. Только лежал, хотя и оставался в полном рассудке. Руки уже не слушались, и кормить его мне приходилось из ложечки.

— Представляю, как вам было тяжело. Лежачий муж, а еще и маленький ребенок.

— Ребенок? Нет, Богданчика тогда еще не было, он родился потом.

По образованию я медик, потому супруга в больницу класть отказалась, ухаживала сама, полностью посвятив себя мужу. Можете представить, во что превратилась наша квартира. Не дом, а настоящая реанимационная палата.

Лечащий врач приходил к нам домой, смотрел больного, прописывал необходимые лекарства. И очень ненавязчиво подготавливал меня к смерти любимого человека.

На то время моему мужу было всего двадцать семь лет. Я понимала, что чудес не бывает и что лечащий доктор прав, сотню раз прав, но в двадцать два становиться вдовой — это у меня в голове не укладывалось. Тем более что больной не впадал в забытье, постоянно оставаясь в полном рассудке. Вы не поверите, он меня еще и поддерживал. Улыбался, рассказывал какие-то забавные случаи из истории своей еще такой недолгой жизни. Он жалел меня, жалел родителей, еще бы — единственный ребенок в семье.

Однажды я вошла к нему в комнату и увидела, что он плачет. Не так, не навзрыд, а просто слезы текли у него из глаз. Я подошла, подсела к нему поближе и, взяв платок, стала утешать его, вытирать ему слезы.

— Родной мой, не плачь. Ты еще обязательно выздоровеешь! У тебя еще будет много-много новых работ.

Он ответил:

— Дорогая моя, я устал болеть. Почти вся моя взрослая сознательная жизнь — это одни страдания. Я благодарен Богу, что встретил тебя и ты есть в моей жизни. Но… мне очень горько, что после меня не останется никого, кто понесет в своих жилах мою кровь. Кто будет носить мое имя и называть меня отцом. Я не оставил после себя детей. Этот факт убивает меня быстрее болезни.

Еще до знакомства с моим мужем я бывала в храмах, ставила свечи, училась молиться. В моей семье не было верующих, раньше никто меня этому не учил. Отношения с Богом складывались у меня стихийно. Когда все было хорошо, ограничивалась одними свечками, а как муж заболел, молиться стала по-настоящему.

Домой из храма приносила освященное масло, святую воду, поила ею мужа. В комнатах появились иконы.

Однажды в кафедральный собор привезли ковчежец с мощами блаженной Матроны Московской. Узнав эту новость, я решила, что обязательно пойду в церковь и буду просить святую о моем муже. О чем или о ком еще я могла ее просить?

Пришла в храм и попала как раз на службу. Служба получилась очень торжественной. Было много священников. А потом все стали подходить к иконе блаженной Матроны и ее мощам. Я стояла в очереди к мощам и молила Бога только об одном — пожалеть моего несчастного мужа.

Из храма я вернулась со святой водой и освященным маслом от мощей святой Матроны. Еще, подойдя к ковчежцу с мощами, приложила к нему небольшое узкое полотенце. Я брала его с собой специально, чтобы потом повязать голову больного.

Я не знаю, верил ли мой муж в помощь молитв святых угодников, но воду пил и никогда не отказывался. Маслом я тоже его помазала с его согласия.

Прошла всего неделя с того дня, когда после молебна святой Матроне я вернулась домой и повязала голову мужа освященным на мощах полотенцем. Однажды, войдя в комнату больного, я с удивлением увидела его сидящим на постели. А еще через два дня он, встав с кровати, уверенно стоял на собственных ногах. Его тело наливалось силой, да так, что месяц спустя он уже вернулся к своей любимой работе. А вскоре я поняла, что забеременела. Два года мы прожили с ним до его болезни, надеясь зачать ребенка, но почему-то не получалось, а сейчас всего за какой-то месяц получилось.

Мы были счастливы. Муж уверился, что болезнь побеждена и что все самое плохое осталось в прошлом. Еще он был уверен, что родится сын. Ждал его появления на свет, и даже походка у него изменилась. Он ходил так, как могут ходить только счастливые люди.

Сегодня благодаря тем дням я легко отличаю походку счастливого человека от множества всех тех, кто идет с ним рядом.

Он дождался рождения сына. Сам ездил забирать нас из роддома. Это его решение назвать мальчика Богданом. «Данный мне Богом». Три месяца спустя мы в присутствии папы крестили нашего сыночка в храме. Эта фотография, что сегодня висит здесь на стене, как раз с того самого крещения.

Потом, словно добежав до какой-то невидимой финишной черты, он переступил через ленточку победителя и остановился. Что-то с ним произошло. Силы покидали его тело, точно воздух из проколотой иголкой надувной резиновой игрушки.

После крещения Богданчика он очень быстро слег. И больше уже не вставал. Вот, все эти фотографии сделаны им в дни, когда мы ждали появления на свет нашего с ним сына. Видите, на них появились храмы. Раньше они его особо не интересовали.

Богданчику было всего пять месяцев, когда мы похоронили его папу. В те дни я слышала, как знакомые между собой говорили: «Это несправедливо. Почему Бог не пожалел его молодости?»

И только одна я понимала, как Он на самом деле его пожалел. Бог услышал самое заветное желание моего мужа и помог ему исполниться. Последний год его жизни был для него самым вдохновенным. Не каждому дается прожить хотя бы один год в таком напряжении и такой ликующей радости. Еще я думаю, он пришел к вере в Бога. Эти храмы на его фотографиях. Они свидетельствуют именно об этом.

Теперь мы вместе с сыном переехали сюда, к вам в поселок. Кто знает, может, именно по молитвам моего умершего супруга нам повезло встретить еще одного очень доброго человека, ставшего мне мужем, а моему Богданчику — любящим отцом.

Слушаю ее, не перебивая, и наконец отзываюсь:

— Еще ему наверняка захочется иметь собственного сына.

— Сына? — улыбается моя собеседница. — Честно сказать, лично я мечтаю о дочке.

— И когда придете крестить ее в наш храм, тоже сфотографируйтесь. Чтобы рядом с этой фотографией, где вы с папой Богданчика такие счастливые и улыбаетесь, появилось еще одно радостное фото всех вас сегодняшних, и уже вчетвером.

Отец Георгий, поужинав, решил посмотреть книги, что накануне друзья привезли ему из столицы. Только он открыл верхнюю, самую толстую, заманчиво пахнущую свежим типографским клеем, как раздался поздний звонок на его мобильный телефон.

— Да, я дома. Конечно. Приезжайте.

Уже через полчаса батюшка в облачении, с неизменным чемоданчиком на коленях, трясся по проселочной дороге, устроившись на месте рядом с пожилым водителем.

— Куда едем? — спросил отец Георгий.

— В Авдеевку, это недалеко.

— Знаю. Дорога туда — все кишки вытрясешь. Кто умирает? Из ваших местных?

— Нет, москвич один, дача у него здесь в деревне. Лет шестидесяти пяти, не старый еще. Долго болел. Лечился года четыре, наверное, не меньше.

— Верующий?

— Не знаю. Мы с ним на эту тему не разговаривали.

— Почему мне позвонил? Никольский храм к Авдеевке ближе будет.

— Сам попросил. Говорит, однажды заезжал к вам в церковь. Видать, что-то там у вас его зацепило.

— Каким он был? Я имею в виду, что он за человек по натуре?

Водитель пожал плечами:

— Неразговорчивый был мужик, суровый. Стакан выпьет — это еще до болезни, — в себе замкнется, слова из него не вытащишь. А так ничего особенного, как все.

— Ко всем священника не зовут, а к нему позвали. Значит, все-таки не как все.

— Не знаю. Увидишь, сам решишь.

Подъехали к дому. Просторный деревенский пятистенок, хорошо срубленный. В большой комнате на диване полулежа, облокотившись на спинку, сидит мужчина. Ему тяжело, он болен. Улыбается изможденной улыбкой:

— Батюшка, ты уж не сердись, выдернул тебя из дому на ночь глядя. По нашей дороге трястись заставил. Прости, до завтра не подождал. Просто время для меня уже на часы идет. — Он кивнул в сторону окна и спросил: — Как там на дворе? Я уже давно не выхожу на улицу.

— Холодно, — зябко поежился батюшка. — Май, а снег, словно потерялся во времени. Уже цветы распустились, а он ничего не хочет понимать.

— Боюсь, что весна вообще никогда не наступит. Апрель, май — нечего их ждать в этом году. Февраль. Все продолжается и продолжается февраль. Какое сегодня число?

— Двенадцатое мая.

— Вот, а на моем календаре все еще сто первое февраля. Боюсь умереть, так и не дождавшись теплых дней. Знаешь, как обидно.

— Но цветы, несмотря на холода, уже распускаются.

— Распускаются, только в холоде они не пахнут. Батюшка, я тебя вот зачем позвал. Совесть не спокойна, грызет она меня. Может, вспомнишь, как-то был я у тебя года два назад. Зашел, в храме никого. Я еще спросил, как можно попросить прощения у тех, кого уже нет здесь, на земле? Ты сказал, нужно покаяться. Два года я об этих твоих словах думаю. Что значит «покаяться»? Перед кем? Перед усопшим? Тогда твоя помощь мне не нужна. Съездил на могилку и попросил. А если перед Богом, так в Него еще поверить надо. Как без веры каяться?

Поехал на кладбище, заплакать хотел. Не получается. Я тогда уже болел и понимал, что времени у меня в обрез. Два года я мечтал о том, чтобы поверить. Мне кажется, сейчас я готов покаяться, тем более что мое время истекло.

Я родился в семье фронтовика. Отец, инвалид войны, умер вскоре после моего рождения. Мама растила меня одна. Единственный ребенок. Неудивительно, что я стал сосредоточением всей ее так и не реализовавшейся любви. На самом деле ей бы троих таких, как я, а то и пятерых. Еще бы и внуков дождаться. На всех бы ее хватило. А так вся эта лавина маминых чувств обрушилась на одного меня. Сыночек любую мамину заботу воспринимал как само собой разумеющуюся.

Понятно, что я рос избалованным, самовлюбленным ребенком. Закончил школу. Успевал так себе, но вместо того, чтобы отправиться служить в армию, мама сделала все, чтобы ее сыночек поступил в университет. Учился плохо, без интереса. С учебы меня вышибли с последнего курса, правда, с возможностью восстановиться через год, и тут же заграбастали в армию.

Мама искала возможность остаться мне служить где-нибудь рядом с Москвой, но, видимо, что-то не срослось, и меня на два года отправили охранять знаменитый ракетный полигон Капустин Яр. Вдобавок меня занесло еще на Байконур.

Потом слышал, как некоторые мои знакомые, вспоминая время, проведенное ими в армии, называют его самым лучшим в их жизни. У меня же все наоборот. Самое страшное время — это время на Байконуре. Место вообще гиблое. Постоянная нехватка пресной воды и вообще любой воды. Еда. Кормили нас отвратительно. Но самое страшное — это палящее солнце летом и пронизывающий до костей ледяной ветер зимой. Минус двенадцать, казалось бы, не так много, но ветер. Внезапный и беспощадный. Я замерзал даже в тулупе. Отпусков не давали вообще. Попасть на родину всего-то на десять суток, не считая дороги, для нас становилось несбыточной мечтой. Если кому и доставались вожделенные десять суток свободы, так только взамен на их личную трагедию — смерть самых близких людей.

Помню, одному парню из нашей роты пришел подтвержденный военкоматом вызов на похороны отца. Он уехал, а я в ту же ночь заступил на пост. Хожу по периметру, думаю о моем товарище и понимаю: я ему завидую! Завидую тому, что у него умер отец, и тому, что он вырвался из этого ада, в котором мне предстояло провести еще целый год.

Мне нужен был отпуск, очень нужен. Я, недавний столичный студент, избалованный бездельник, в тот момент находился на грани срыва. Мне казалось, еще немного — и я сотворю что-нибудь непоправимое. Не помня себя, я закричал:

— Мама! Ты же любишь меня большего всего на свете! Я так больше не могу. Мама, спаси меня, своего единственного сына! Мама, если бы ты умерла, я бы получил отпуск и поехал в Москву! Как хорошо там, в Москве! Мама, я тебя умоляю. — И заплакал.

Прокричал и ужаснулся: что я такое кричу?! О чем прошу. Я уже взрослый человек и сам обязан отвечать за свою собственную жизнь. При чем здесь мама?!

Вечером следующего дня я уже и забыл о моей ночной минутной слабости. А еще через месяц мой ротный командир вызвал меня к себе и сообщил о трагической смерти моей мамы. Ей было всего сорок четыре года. Два дня назад она, переходя дорогу, случайно попала под машину, и теперь мне предстояло ехать хоронить ее в Москву.

Ни во время похорон, ни после я не вспоминал о моей отчаянной просьбе, а если и вспоминал, то не придавал ей значения. Только потом, когда у меня появились свои собственные дети и тем более внуки, на память все чаще стали приходить мои собственные отношения с мамой. Я стал понимать, почему она так безропотно терпела мой эгоизм. А все потому, что она меня любила. Слишком сильно, потому и баловала, а с мальчиком так нельзя.

Однажды в какой-то миг я подумал, что если вдруг для спасения кого-то из моих детей или внуков мне понадобится пожертвовать своей собственной жизнью, то я не задумываясь пойду до самого конца. Тогда-то я отчетливо вспомнил ту ледяную байконурскую ночь, мое отчаяние и безумную просьбу о смерти моей мамы. А она, будто услышав меня, пожалела и, согласившись, умерла.

Как бы я ни любил своих собственных детей и как бы хорошо они ко мне ни относились, но за меня никто из них умирать не станет. Во-первых, это противоестественно, и потом, дети всегда эгоисты, да и мы, взрослые, не примем от них такую жертву.

Мама — единственный человек на всей земле, который любил меня до смерти. Я взглянул на себя ее глазами, на того, каким я был раньше, ощутил себя на ее месте, и в ту самую минуту во мне проснулось чувство, которое мы называем совесть. Стал вспоминать, как я относился к маме. После смерти отца в ее жизни я стал единственным мужчиной, ради меня она больше никого не стала искать и осталась одна. Когда-то в глубоком детстве я приносил ей маленькие букетики цветов. Больше всего на свете она любила ландыши. А когда подрос, мне почему-то стало стыдно дарить маме цветы. Ей никто никогда больше не дарил цветов.

Мне было одинаково стыдно и больно и за ту мою просьбу, и, самое главное, за нелюбовь. С тех пор я потерял покой, не зная, как исправить то, что исправить было уже невозможно. Может, непроходящее чувство вины и есть подлинная причина моей болезни. Тогда-то я и пришел к тебе за помощью. Интуитивно пришел. А теперь мне кажется, я готов поверить в Бога, ты только помоги мне.

Отец Георгий, все это время сидевший на диване рядом с человеком, слегка приобняв того рукой за плечи, тихо ответил:

— Ну что же, тогда давай помолимся.

Сделав усилие, больной попытался сесть ровно, но не смог, потому, пока батюшка молился, сидел, подавшись вперед корпусом и опираясь руками на сиденье дивана.

Он слушал слова молитв, добросовестно пытаясь уловить их малопонятный ему смысл, потом уже просто слушал. Он даже не понял, когда заплакал. Просто увидел, как на газете, что лежала на полу рядом с диваном, стали появляться следы от капель. Редких и одновременно очень больших.

Обычно в природе, прежде чем ливню начаться, все вокруг вдруг останавливается и как бы замирает. Затем начинают падать редкие, хорошо заметные глазу большие капли. И только потом на землю обрушиваются потоки воды.

Он плакал, не веря собственным глазам. Испытывая только одно-единственное и столь долгожданное ощущение обретенного покоя. И уверенности — мама его простила.

Недели через две, когда отец Георгий отпевал своего недавнего ночного собеседника, одна из внучек усопшего вместо блюда с кутьей поставила ему на стол маленький букетик ландышей в такой же крошечной вазочке.

Уже когда после отпевания гроб выносили из храма, батюшка отыскал глазами девочку и кивком головы указал ей на ландыши:

— Не забудь забрать цветочки.

Но девочка, подскочив к священнику, быстро проговорила:

— Дедушка попросил принести в храм эти цветы. Он сказал, что вы знаете.

Всю ночь валил снег. Еще с вечера как зарядил, так и без перерыва. Во дворе сугробы по коленку.

Утром, оценив обстановку, откапываться не стал, вызвал такси и поехал проводить матушку на электричку. Очень уж она по внучкам соскучилась.

Назад ехать, а автобус не пришел. Дорога до станции еще не расчищена. Маленькие машинки колею себе раскатали, а автобусу не пробиться. Следующий — через час. Если придет, конечно.

Холодно, а мне нельзя болеть. Великим постом для нас самая работа. Поймал такси. Тот было сперва заломил цену, но сторговались. Едем, смотрю, а таксист-то мой «хороший». Еще утро, а он уже.

— Ты чего это, брат? В такую погоду за руль садиться страшно, а ты выпимши.

— Да я свою смену уже отработал. Сейчас тебя отвезу и на боковую.

— Понятно. Празднуешь, что ли, чего или так, на душе противно?

— Не знаю. Так сразу не скажешь. Наверное, все вместе. В этот день… Это сколько уже годов-то выходит? Ага, с 1998-го. Семнадцать, получается. Товарища моего армейского убили. Потому все вместе и… короче клубок: тут тебе и годовщина, и на душе погано.

— А как он погиб? Неуставные отношения?

— Вовка-то? Нет. У нас в роте было тихо. Ребята подобрались все нормальные, семейных много. Никто никаких приключений себе не искал. Отслужить бы поскорее да домой вернуться.

И потом, шла война. Из всех частей отправляли бойцов в Чечню. А из нашего комендантского батальона никого. Нас вообще никто не трогал.

Мы в Москве служили в отдельном комендантском батальоне. Комбат у нас был подполковник Петренко Николай Михайлович. Ругаться был мастер из мастеров. Я таких мужиков горластых больше никогда не встречал.

Выйдет утром на общее построение и давай на нас орать. Минут двадцать матерится, все «мать вашу» да «перемать». Но мы уже привыкли. Оторался и молчит, работа у него такая. А человек он в общем-то был неплохой. Народ зря не обижал.

Вовка, тот у него в фаворе ходил. Он еще до армии по стройкам да с отцом на «калымах» несколько лет отработал. Бывает такое, у человека руки растут из того места, откуда и положено. Все умел: и кирпич клал, и с деревом, и сантехнику мог установить. Короче, в расположении роты мы его не видели. Если и приходил, так только на вечернюю поверку. А иногда, если его комбат на дачи отправлял, так он там и ночевать оставался.

Короче, служил Вовка не солдатом, а калымщиком. Не служба, а работа, только забесплатно. Нет, конечно, карманные деньги у него всегда были. Так что сигареты и прочая мелочовка у нас не переводились. Он был нежадный.

Комбата просил только об одном: «Отпусти меня в отпуск, командир. Тоскую я по своей Белгород-чине, сил нет, как соскучился». Комбат обещал, а когда?.. График работ у него был расписан на полгода вперед, вплоть до дембеля. Про Володю уже многие знали, так что мастера передавали из рук в руки, а командиру тоже выгодно было приобретать через Вовку высокопоставленных друзей. Мало ли, может, кто там наверху в нужный момент словечко за него и замолвит.

Вовка терпел-терпел, потом взял да и договорился с сержантом из строевой части. У строевиков всегда имелись пустые бланки увольнительных и отпускных билетов, заранее подписанных комбатом и с печатью. Мало ли что может случиться? Так чтобы без проволочек человека можно было в отпуск отправить или в увольнение, для этого и хранили.

Вовка был в курсе и знал про эти бланки, вот и купил одну такую бумагу. Дождался, когда комбат сам в отпуск поедет, а как тот укатил, Вовка и сорвался. Вроде как у кого-то он работает, а сам тихонько домой.

Он отсутствовал ровно пятеро суток. И все бы осталось «шито-крыто», если бы не очередной заказчик, у которого должен был работать наш мастер-строитель.

Вернулся комбат из отпуска и на первом же построении приказал солдату Вовке выйти из строя, а начальник строевой части зачитал приказ командира войсковой части пятизначный номер такой-то, согласно которому отправлялся рядовой, необученный, в командировку на Северный Кавказ, сроком всего на две недели. Это ему как бы вместо гауптвахты.

Больше чем на две недели комбат не мог остаться без дефицитного строителя, слишком много значилось на него от нужных людей заявок, но и вопиющий случай нарушения дисциплины он тоже не мог оставить без последствий. А здесь с гауптвахты его все равно бы на стройку выдернули.

Подполковник Петренко решил одним махом убить двух зайцев одновременно: наказать конкретного виновника и всех остальных припугнуть. Вдуматься, это Вовку, самого ценного бойца из всего комендантского батальона, отправляют в места боевых действий сроком на две недели! А любой другой нарушитель воинской дисциплины должен понимать: назад в Москву дороги ему уже не будет.

Все время перед отъездом, и даже уже собирая вещмешок, на лице у Вовки читалось явное недоумение. Он никак не мог понять, куда его отправляют? И главное, зачем? Что и кому он сделал плохого, ведь его труд приносил всем одну только радость. Подумаешь, домой на пару дней смотался, так потому что соскучился. Официально отпуск не дали, пришлось покупать.

Уходя, он попрощался с нами и попросил присмотреть за его инструментом.

Всего через две недели мы встречали его в Тушино в аэропорту. Груз 200. Ящик деревянный открыли, внутри цинковый гроб с маленьким окошечком. Я нагнулся ближе к стеклу и увидел Вовкино лицо. На нем все то же недоумение и как бы вопрос: что я вам сделал?

Его убили в первый же день, сразу по прилете в Чечню. По-моему, он даже и не понял, что его уже больше нет.

Тело привезли в часть. Объявили торжественное построение. Мы с ребятами стоим в почетном карауле. На прощание прибыли все офицеры, кроме комбата. Тот напился в хлам, храпел у себя в кабинете и не вышел.

В поселок под Белгородом он тоже не поехал. Отправили наше отделение во главе с командиром взвода. Утром мы уже были на месте. Помню, мать Вовкина тоже все никак не могла понять: гроб? почему гроб? какая Чечня?! Вовка всю дорогу писал, что у него не служба, а бесконечный калым. Он же строитель. На днях домой приезжал. Вот, еще постельное белье не постирала.

Лейтенант, глядя в пол, благодарил родителей и рассказал каким, оказывается, бесстрашным солдатом был их сын и брат. И здесь же передал им орден, которым Вовку наградили посмертно.

В этот момент я посмотрел на его маму. У нее на ладони коробочка с орденом, а на лице вопрос: зачем вы даете мне эту коробочку, где мой Вовка?

Я слушал и тоже ничего не понимал. Орден, бесстрашный солдат? Да Вовка оружия никогда не держал. И погоны носил больше по недоразумению, а стал единственным из всего батальона «героем», награжденным орденом Мужества посмертно.

Теперь, если наша часть еще существует, про Вовкино геройство, наверное, уже легенды слагают.

Я помню, как поначалу тяжело переживал гибель мастера подполковник Петренко. Потом ничего, обвыкся, в себя пришел и на построениях уже орал:

— Смотрите у меня! Вот только попробуйте! Никого не пожалею! Один уже допрыгался, и где он теперь?

Кричал и смеялся. Понимаешь, он смеялся. Убил Вовку и смеялся. Убил в себе человека и хохотал!

Едем молча. Дороги из-за вьюги почти не видно. Девочка молоденькая, лет восемнадцати. Одета, словно за бортом месяц май. Пешком, согнувшись и прикрываясь сумочкой, пробивается сквозь ветер со снегом.

Прошу таксиста остановиться — возьмем девчонку. Тот притормозил.

Она отказывается, говорит, денег нет. Отвечаю: да ты не волнуйся, за так довезем. Девушка сомневается, стоит ли ей садиться в такси к двум незнакомым взрослым дядькам. Я ей:

— Не бойся, дочка. У меня у самого две внучки в Москве. Как я тебя здесь на дороге брошу? Я же потом места себе не найду.

Тогда она села. Таксист мне:

— Да ладно! У тебя уже такие внучки?

— Нет, они у меня пока еще совсем маленькие, но когда-то вырастут и станут такими же красавицами.

Таксист жмет мне руку.

— Мужик, вот уважаю таких, — он ищет определение, каких именно, — которые в беде не бросают. А внучки обязательно вырастут. Вот такими девчонками вырастут! — И он показывает мне большой, вверх оттопыренный палец.

Потом я выталкивал его из сугроба, а когда ехали по трассе только и делал, что молился, чтобы мы больше никуда не влетели.

Расплатился, собираюсь выходить, он достает бутылку:

— Давай по глоточку, тебе можно, ты не за рулем. Вовку помянем.

Я отказался, но все равно сказал «спасибо». И за то, что довез, и за девчонку, и за то, что по дороге благодаря ему я так хорошо помолился.

А хорошего человека Вовку я в субботу на ближайшей панихиде обязательно вспомню.

Будучи студентом, я должен был каждое утро ехать автобусом через весь город. Лекции в институте начинались рано, а жизнь студенческая, насыщенная множеством самых разнообразных событий, не всегда укладывалась в отведенные суткам 24 часа. Поэтому время сна приходилось порой добирать в автобусе или на первой лекционной паре.

Поскольку занять утром в автобусе свободное место удавалось не всегда, то спать я выучился стоя. Вот как-то еду в автобусе, дремлю себе так на весу, поддерживаемый со всех сторон другими пассажирами, и слышу слабенький старушечий голосок:

— Как же он меня прижал!

Сплю и про себя отмечаю, что зажали граждане старушку. Через какое-то время все тот же голосок, похожий на детский:

— Как же мне плохо, что же он так меня задавил?

Снова думаю, не просыпаясь и не открывая глаз:

«Какие люди все-таки жестокие. Кому это в радость бабку мучить?»

— Как мне больно! — старый человек почти плачет.

Думаю, ну все, если сейчас этот бездушный истукан не прекратит издеваться над бабкой и она еще хоть раз пожалуется, я точно проснусь и выкину его из автобуса. Дождавшись, когда бабушка снова запричитала, я, открыв глаза, наконец решил навести порядок.

Каково же было мое удивление, когда сообразил, что этим жестокосердным обидчиком, который издевался над старым, немощным человеком, оказался я сам. Вокруг нас с бабушкой уже никого не осталось. Это я, всем телом навалившись, зажал ее в углу.

В тот момент мне стало страшно. Я понял, что даже не умышленно, не желая того, могу причинить человеку боль, заставив его страдать. Весь тот день я находился под гнетущим впечатлением утреннего события. Тогда-то и сделал для себя вывод, что в любой ситуации, прежде чем как-то поступать в отношении другого человека, нужно попытаться поставить себя на его место и уже только потом действовать.

Постепенно способность ставить себя на место другого вошла у меня в привычку. Я научился понимать людей: когда человеку хорошо, когда плохо, что он в данный момент испытывает, боль или радость. Начал по глазам догадываться о мыслях других, и мне стало легко с людьми.

Сегодня, став священником и имея немалый опыт общения, с удивлением вижу, как многие из нас, чаще мужчины, уже войдя в возраст, так и не перестали быть капризными, самолюбивыми детьми. Как много людей живет только для самих себя! Человек может быть добрым, отзывчивым на работе, а дома это тиран, выматывающий душу всем остальным членам семьи. Для знакомых он будет веселым рубахой-парнем, а своим никогда и не улыбнется.

Задумаешься — удивительное дело! Вот твой дом, твоя семья, твоя жена, твои дети. Люди, которых ты по званию отца и мужа должен, обязан любить. Если твоя жена только и страдает от наносимых тобою обид, то кого тогда любить?

Творишь вокруг себя ад, а потом удивляешься, что дети от тебя отвернулись. Жена, поздно возвращаясь домой, избегает твоей ласки. Тебя никто не любит, скорее терпят или боятся.

Как-то в наш храм пришла одна моя знакомая. Она — удачливый предприниматель, построила несколько торговых точек. Сдавала их в аренду и существовала в общем-то безбедно. Дочь учила в Австралии, и все вроде хорошо, живи да радуйся. Но спивающийся супруг, устраивая дома скандалы, нередко распускал руки. Доставалось и жене.

Смотрю на нее, она в черном платке, а на лице блаженная улыбка.

— Батюшка, у меня такая беда, — говорит она срывающимся от радости голосом, — умер мой муж. Вот хочу заочное отпевание заказать.

Что же, всему когда-то приходит конец, и пьянкам тоже. Женщина завершила необходимые формальности, я предложил ей вместе помолиться об усопшем супруге, но в ответ она заявила:

— Простите, батюшка, но мне еще в двух храмах нужно успеть отпевание заказать.

Можно и нужно заказывать по усопшим заупокойные службы и поминовение на литургиях, которые в обиходе называются сорокоустами и панихидами, но отпевание, даже заочное, совершается только один раз. Когда я попытался ей это объяснить, женщина ответила:

— Батюшка, я все знаю, но все равно закажу отпевания в трех местах. Чтобы уж наверняка, чтоб уж не вылез, ушел и забылся, как страшный сон.

Еще отпевал одного пьянчужку, тот вместо водки выпил уксусной эссенции. Умирал страшно, мне его вдова рассказывала, как он потом лег на диван, как изо рта у него текла сукровица и далее все в том же роде.

Мирная женщина, вырастила дочь, выдала ее замуж, и жили с мужем вдвоем. Я посочувствовал ей, мол, тяжело вам будет одной, а она мне в ответ:

— Что вы, батюшка, теперь я смогу лечь в кровать и спать спокойно. Теперь меня никто не ударит и не сбросит на пол во сне. Я только теперь жить начну по-человечески.

Назавтра вдова позвонила мне и попросила освятить ей квартиру. Мы договорились, что я приду к ней на следующей неделе. Когда пришел к ней в дом, оказалось, что с женщиной случился настоящий нервный срыв. Она в ужасе стала ожидать явлений уже погибшего мужа. Ей все время казалось, что вот он входит в дом, крадется к ней. Еще мгновение — схватит ее за горло и станет душить. Все эти дни вдова жила по знакомым, боясь бывать дома даже днем.

Женщина, жившая постоянно в состоянии страха, не смогла справиться с внезапно нагрянувшей на нее свободой от этого самого страха и заболела.

Отпевал мужчину, еще нестарого, погиб в пьяной драке. Слышу, как самые близкие отзываются о покойном:

— Злой был человек, мы его боялись. Слава Богу, что Он его наконец прибрал.

Понятно, все это кричащие примеры, но сколько семей, где внешне все обстоит благополучно, а на самом деле друг от друга готовы хоть в петлю лезть.

Однажды мне рассказали об одном удивительном случае, что был у нас в поселке. Умер человек, занесли его тело в гробу домой, постоять на ночь. Заносят, поставили гроб на стол. Родные уселись вокруг, все, как положено. Помолчать, поплакать. К вечеру, наговорившись, решили расходиться по домам. И вдруг замечают, как по всей комнате, на полу, на столе и на комоде, начинает двигаться разная мелочовка: спички, пробки, пуговицы.

Сперва все эти предметы только сдвинулись с мест, но потом, словно подгоняемые ветром, образовали из себя воронку и принялись лупить по собравшимся родственникам. Те в ужасе вскочили с лавок и, укрывшись в другой комнате, заперлись изнутри. А эта мелочовка стучалась к ним в дверь, словно кто-то собирал ее в горсть и швырялся ею вновь и вновь. Так до первых петухов бедные и просидели, не зная, что им делать. В туалет выйти, и то боялись.

Что это было? Ученые называют подобное явление загадочным словом «полтергейст». А может, и нет никакой загадки? Что, если дух злого человека, оказавшись уже вне тела, решил, как говорится, на посошок «душу отвести», устроив кузькину мать родным и близким? Кто ж его знает.

Одно могу сказать: зло, как и добро, свойственно только человеку. Этим мы отличаемся от всего остального живого мира. Волк гоняется за зайцем не потому, что он злой, а потому, что есть хочется. Волк не выбирает, человек — выбирает, загрызать ему ближних своих или нет.

Этим летом хоронили одного старого водителя, добрейшей души человека. Долгое время проработал на машине скорой помощи. Когда гроб стали опускать в могилу, то все шофера, что провожали друга, надавили на сигналы. У нас в это время на колокольне убирались несколько наших женщин, во главе с матушкой.

Услышали звук клаксонов и решили вместе со всеми проводить хорошего человека, ударив в колокол. Как только он зазвучал, тут же по колокольне промчался порыв ласкового, освежающего ветерка. Закружив вихрем, прошел, поднимая с пола сухую листву, птичьи перья, и исчез.

Снова загадки? Или это любовь, побеждая смерть, продолжает любить?

Звонит знакомая учительница. Человек пожилой, всю жизнь отдала школе. Иногда бывает у нас в храме. Каждый год с очередным подростком пишут сочинения на православную тему. Иногда участвуют в конкурсе рефератов все на ту же тему. Искренний, порядочный педагог, очень конкретный и реалист. Завтра им предстоит участвовать в ежегодном районном конкурсе чтецов.

Сегодня звонит мне и спрашивает:

— Батюшка, мы с моим учеником готовим стихотворение об Афоне. Знаете, там есть такие слова: «Игумения Афона». Нам непонятно, какая на Афоне может быть игумения? Ведь женщинам вход на Афон категорически запрещается.

— Думаю, под «Игуменией Афона» имеется в виду Пресвятая Богородица.

— Богородица? Мы так и думали. Покопались в интернете, нашли Ее изображение. Вполне конкретный человек. Одежда определенно красного цвета. Чтобы так писать портрет, человека нужно видеть.

— Ну да. Ее видели. Поэтому так изображают.

— Видели конкретно или это виртуальное восприятие?

Как мог, постарался ответить. Никогда не определял явления святых как «виртуальные». Хотя для подрастающего поколения компьютерные термины в будущем вполне заменят наши внутрицерковные. Покаяться — «почистить программу», причаститься — «перезагрузиться», помолиться — «принять дополнительные файлы» или что-то такое наподобие.

Как объяснить тем, кто не живет Христом, что Его мир — это не виртуальный, а вполне себе реальный. Более реальный, чем наш с вами, в котором мы существуем сегодня, в данный момент, пьем, едим и даже ходим на выборы губернатора.

Вчера пригласили в митрополию. Присутствовал на официальном мероприятии. Учителям вручали награды за участие в разных конкурсах. Мы на них смотрели и хлопали в ладоши. Перед тем как отправиться обратно, ко мне подошла знакомая директриса одной из школ нашего района и попросила меня захватить с собой ее коллегу. В машине было место, я согласился.

Пока ехали, мне позвонил знакомый предприниматель и сообщил, что отправил нам в храм машину продуктов.

— Пристроишь?

— Разумеется.

Мы проехали с ней около ста километров. Узнав, что я уже минул нужный мне поворот и еду дальше, специально, чтобы доставить ее на место, моя попутчица принялась извиняться.

— Не надо, не извиняйтесь. Все взаимосвязано. Я взялся вас подвезти, а нам в это время подарили целый «ларгус» продуктов. Думаете, случайность?

В конце пути, собираясь выходить, она открыла сумочку и спросила:

— Я вам что-то должна?

— Конечно, должны.

Тогда она достала кошелек. Я засмеялся и уточнил:

— Нет. Деньги мне не нужны. — И добавил: — «Расплатитесь» молитвой.

— Молитвой? Это как — молитвой? Я не молюсь и в храм не хожу.

— Вот и прекрасно. Значит, у вас появился предлог сходить в церковь и поблагодарить Бога. Зажжете свечку перед иконой и скажете Ему спасибо.

— Вот так просто, словами? Да, но как вы узнаете, что я действительно побывала в церкви и «расплатилась» с вами?

— О, об этом не волнуйтесь. Вашу молитву я почувствую обязательно.

Пятилетний Макс в сопровождении мамы входит в калитку и неспешно следует по дорожке, ведущей к храму. Макса многие здесь знают, потому и приветствуют в голос:

— О, Макс! Смотрите, смотрите, кто к нам пожаловал!

Мальчик неспешен в движении. Идет, поправляя на голове панаму. Кто-то из взрослых здоровается с ребенком за руку.

Староста Зинаида Александровна, расплываясь в улыбке:

— Макс! — Как же, любимый внук пожаловал! Она берет малыша за руку и подводит того к священнику: — Благословите, батюшка!

Батюшка, перекрестив белобрысую головку в панамке, гладит мальчика со словами:

— Бог благословит нашего Макса.

Мальчик, задрав голову вверх, смотрит на священника и произносит:

— Вообще-то, батюшка, меня зовут Максимом.

Максиму уже пять лет, и он достаточно взрослый, чтобы задаться вопросом: а откуда берутся дети?

— Откуда, мама?

— Очень просто. Однажды всех детей, которым нужны родители, вывозят на каталках в широкий роддомовский коридор и зовут всех взрослых, кто хочет стать папами и мамами. Мы приходим, а вы уже нас выбираете.

— Мама, как хорошо, что я тебя выбрал!

— А папу? Папа тебе не нравится? Он тебя так любит!

В это время папа, покурив на балконе, возвращается в комнату. Мальчик принюхивается и, наморщив носик, произносит:

— Папа обнимается и целует меня в щеки. А как возвращается с балкона, от него всегда очень плохо пахнет.

Папа берет сына на руки и действительно собирается поцеловать. Макс отворачивается протестующе и кричит:

— Зря я тебя выбрал в папы! Надо было такого, от которого не пахнет!

Войдя в детскую, бабушка увидела Машу, свою пятилетнюю внучку. Девочка, вот-вот уже готовая разрыдаться, изо всех сил сдерживала слезы.

— Маша, девочка моя! Что случилось?! Кто тебя обидел?

— Бабушка, меня никто не обидел. Просто я почувствовала, что я такая одинокая.

— Это ты у нас одинокая?! У тебя столько друзей! И в детском саду, и в воскресной школе. Тебя все любят, и папа, и мама. А еще у тебя две бабушки и двое дедушек, и тети, и дяди. Начнешь по именам называть, пальцев на руках не хватит.

— Бабушка, а где твоя мама?

— Увы, твоя прабабушка Настя уже умерла. И прадедушка Толя тоже уже умер. Так они уже совсем были старенькими.

Девочка дрожащим голосом повторила:

— И прабабушка моя уже умерла, и прадедушка умер. Вот видишь, бабушка, какая одинокая! — И дитя горько заплакало.

Пятилетняя Маша вместе с бабушкой собирают фигурку из конструктора «Лего». Девочка работает увлеченно, старается, даже язычок от усердия прикусывает. Неожиданно дитя перестает работать и начинает плакать. Она не кричит и не закатывает истерику, а просто молча плачет. Слезы так и льются у нее из глаз. Бабушка в недоумении:

— Маша, Машенька, деточка, что с тобой?! Что случилось? Почему ты плачешь?

Маша тут же успокаивается. Пальчиками стирает слезки:

— Бабушка, ты не волнуйся. Это все слезы радости. Просто скоро у меня появится братик. Вот я и не сдержалась.

Бабушка потом, уже без Маши, спрашивает ее родителей:

— И когда нам ждать еще одного внука или внучку?

Те тревожно переглядываются:

— Ну вот, и бабушка о том же. Вы что там с Машей уже что-то такое знаете и от нас скрываете? Давай рассказывай, нам ведь тоже интересно!

Машина мама проходит обследование на аппарате УЗИ и узнает, что у них родится девочка. Мама приходит домой и сообщает эту новость пятилетней Маше.

— Машенька, радость какая! Скоро у тебя появится сестричка! Представляешь, ты станешь старшей сестрой и будешь помогать маме растить малышку.

Маша в недоумении. Какая еще девочка? Она же хотела братика! Маша подходит к иконе Спасителя и обращается к Нему в полном недоумении:

— Бог! Как Ты мог?! Какая девочка? Я же Тебя просила!

Однажды, это было ранним утром, я готовился служить литургию. Сняв покрывала с жертвенника и престола, я достал из сейфа и выставил на жертвенник чашу, дискос и все прочее, необходимое для совершения проскомидии. Разложив на подносе пять больших просфор, выбрал самую лучшую для агнца. Потянулся за вином и только тогда обнаружил, что бутылка из-под кагора практически пуста.

Подумалось: эх, как это я так опростоволосился! Всякий раз, открывая бутылку с вином, проверяю ее содержимое. Мало ли, какое вино попадется. Но непосредственно перед литургией я уже не могу пробовать его на вкус, разве что только оценить, как оно пахнет.

Что же, придется идти в пономарку и открывать новую бутылку. В этот момент я и услышал, как на столе в алтаре зазвонил мой телефон. В такую рань? Интересно, кому это я вдруг понадобился? Номер незнакомый. Поднимаю трубку.

— Я вас слушаю.

В ответ тишина. Вернее, сперва непродолжительное сопение, а потом смех. Детский лепет и опять смех. Там, на другом конце провода, смеялся младенец. Бывает. Мое имя значится во многих телефонах, особенно людей молодых, кто крестил или собирается крестить своих малышей. Поскольку мое имя начинается с буквы «А», то и понятно, раз ребенок добрался до телефонной книжки внутри смартфона, то первым, кому он позвонит, будет «Александр отец».

Сняв звонок, я усмехнулся: надо же, никогда еще перед литургией мне не звонил ребенок. Иду открывать вино, а у меня в ушах все еще раздается его заливистый смех. Хочу взять штопор и вижу, что в левой руке продолжаю сжимать мобильник. Забыл положить на стол. Какой-то я сегодня несобранный.

Отложил телефон, взялся за штопор. Хочу воткнуть его в пробку, но лезвие соскакивает, и я вместо пробки попадаю себе в палец. Смотрю, как тут же на пальце появляется маленькая капелька крови. Чисто автоматически, подчиняясь инстинкту, собираюсь слизать кровь с пальца. И уже было поднес руку ко рту, как в это мгновение снова зазвонил телефон. Звонок вернул меня в реальность, и я успел отдернуть руку.

Что я делаю?! Причащать и причащаться священник имеет право только Его кровью. Раздайся звонок секундой позже, и я бы, слизав даже крохотную капельку собственной крови, уже не смог бы в это утро служить литургию. А так, заклеив царапину пластырем, продолжил проскомидию.

Беру телефон, подношу к уху. И снова тот же детский заливистый хохот. Слушаю его и думаю: не знаю, кто ты, смеющийся на том конце провода, человек или ангел, но все равно я очень благодарен тебе за этот звонок.

Субботний вечер, служится всенощное бдение. В храм входит молодая женщина. На руках у нее малыш месяцев шести-семи. Он стоит, упираясь ножками в мамину ладонь. Выглядывая из-за маминого плеча, дитя внимательно осматривается вокруг. Рядом еще один мальчик, но уже постарше, наверное, лет пяти. Он держит руки в кармашках шортиков и, следуя за мамой, так же молча внимательно рассматривает иконостас.

Пока мама брала за ящиком свечи, потом зажигала их и ставила на подсвечники, старший мальчик все продолжал смотреть на иконы. Затем он что-то очень тихо сказал маме и подошел к распятию. Огромное распятие потрясло его настолько, что он даже вытащил руки из карманов.

Я подумал, сейчас он начнет исследовать вырезанный из дерева череп, здесь же, рядом с распятием на панихидном столике. И точно, мальчик, встав на коленки, сунул палец черепу прямо в рот. Делал он это немного с опаской, но, когда убедился, что бояться здесь нечего, бесстрашно ткнул все тем же пальчиком сперва в одну деревянную глазницу, потом в другую.

На следующее утро молчаливого малыша, что постоянно стоял на маминой ладошке, чтобы причастить, положили на руку горизонтально, и тогда мы услышали, что он тоже может заплакать. Правда, ненадолго. Он замолчал сразу, как только занял прежнюю любимую позицию наблюдателя за окружающим его миром.

Старший братик, такой же молчун, все двадцать минут проповеди стоял рядом со мной и внимательно слушал, продолжая держать руки в карманах.

Крошечная Василиса с огромной широкополой панамой на голове. Ей еще нет и двух лет, маленькая, с круглыми щечками в обрамлении длинных белокурых локонов. Причастившись, она прогуливается в пространстве храма между центральным аналоем и народом, пришедшим в храм на службу. Девочка вглядывается в лица людей. Наконец выбирает обычно хмурую бабушку Шуру и, вытянув правую ручонку ладошкой кверху, подходит к суровой старушке. Бабушка Шура растерянно смотрит на девочку сверху вниз и никак не реагирует на ее приветствие.

Тогда малышка отправляется к другой бабушке, к бабушке Нине. Та много лет назад перебралась вместе со всей семьей на постоянное жительство в Австралию. Через какое-то время вернулась погостить на родину. Теперь она делит год пополам, одну половину проводит в России, а на вторую летит к семье в далекую Австралию.

Василиса подошла к Нине Николаевне и тоже протянула ей свою ручку. Старушка осторожно приняла крошечную детскую ручонку в свои ладони и, нагнувшись, поцеловала. Целовала так, будто целует она не детские пальчики, а благословляющую руку у ангела.

Василиса все так же молча вернулась назад к суровой бабушке Шуре и снова протянула ей свою ладошку. Та же, увидев, как это делала Нина Николаевна, опустившись на колено, не только приложилась к ладошке, но, обняв маленькую, расцеловала ее обе круглые щечки. Девочка улыбается.

Прохожу мимо магазина и слышу, как меня окликает молодой женский голос. Поворачиваюсь и вижу мамочку с маленькой девочкой лет пяти. Они стоят и приветливо машут мне руками.

— Батюшка, батюшка! Мне бы с вами поговорить.

Подхожу к женщине с девочкой. Малышка смотрит на меня с восхищением. Еще бы! Она узнала в пожилом невысоком человеке того самого батюшку из храма, в красивых ярких одеждах стоящего на амвоне и возвышающегося над всеми прихожанами. Вот он какой! А я все равно тебя узнала — и дитя в восторге!

— Батюшка, помните, вы причащали мою старшую дочь? Сейчас ей двенадцать лет. Последний раз после Причастия она почувствовала себя плохо. Мы уже пошли запивать, и она выплюнула Причастие мне на ладонь.

— И что вы с ним сделали?

— Я сама его проглотила.

— Почему после этого вы не подошли ко мне?

— Не сочла нужным. Подумала, мало ли, у девочки переходный возраст. А неделю спустя с ней случился припадок, и нас отправили в областной центр к эпилептологу. Теперь будем ездить наблюдаться. Так на душе тревожно, батюшка.

Тем временем маленькая продолжает радоваться общению с дедушкой-священником. Ей не терпится рассказать ему о самом главном! Да, конечно! Они же ездили в областной центр, да еще на поезде!

— Так здорово было! Мы все вместе ходили в макдошку!

— Радость моя! Что же там такого здоровского в этой самой макдошке?

— Мы картошку там ели и еще мороженое! — И счастью ее не было предела.

Мама с девочками, Алисой и Полиной, пересматривают гардероб. Вещички, из которых выросла Алиса, плавно укладываются на полку с Полиными нарядами. Алиса спокойно расстается со своими платьями и юбками, тем более что из них уже выросла.

Зато Поля — ей пока еще нет семи, но она уже учится в первом классе — ни в какую не соглашается избавляться от своего имущества. Каждая тряпочка пересматривается, придирчиво оценивается и, только если действительно уже мала, при этом единственном условии, отправляется в кучу на выброс.

— Мама, — спрашивает Полина, указывая на отбракованную одежду, — а это все куда? На помойку?

— Зачем на помойку? Все это я еще раз пересмотрю. Что-то подошью, постираю и отдадим в надежные руки.

— В чьи руки, мама?

— Тем деткам, что будут теперь их донашивать. Вещички-то еще очень даже приличные. Просто ты из них уже выросла.

— Мама, — канючит наша младшая, — не надо никому ничего отдавать. Давай мы их лучше оставим для моих детей.

Один дедушка еще в юности обнаружил в себе дар — шевелить ушами. С годами дар все больше оттачивался и совершенствовался. Уже тогда он осознавал, что это талант, и достаточно редкий. Только применить он его толком нигде не мог.

Наверное, каждый из нас имеет в себе какие-то скрытые возможности и таланты, только не каждый способен в этой жизни реализоваться. Некоторым везет. Взять хотя бы того же Моцарта. Он тоже имел талант. С самого детства виртуозно играл на скрипке и сочинял чудесную музыку. Талант великого Моцарта был востребован, а дедушкин нет.

Давно, это когда еще его бабушка была молодая, он показал ей, как ловко умеет шевелить ушами, она посмеялась. И все, больше желающих удивляться не нашлось. Так бы и остался дедушкин талант втуне, если бы не две его внучки, Алиса и Полина.

С ними он дождался своего звездного часа. Потому что более благодарных зрителей, даже при желании, найти просто невозможно. Как завороженные они готовы наблюдать за дедушкиными ушами, иногда сопровождая увиденное восхищенными репликами:

— Дед, как ты этому научился? А у меня не получается! А быстрее можешь?

Вечером, прежде чем отправиться спать, Полина спросила:

— Дед, а у слона большие уши?

— Еще бы. Огромные.

— Да, жалко, что у тебя уши такие маленькие. Были бы они у тебя как у слона! Хорошо было бы.

— Почему, Полюшка?

— Тогда бы ты мог летать. Ты бы махал ими как крыльями и летал. Мы с Алисой забирались бы к тебе на спину и летали бы все вместе.

Дедушке сразу вспомнился художник Шагал и представилась картина в его неподражаемом стиле. Внизу город, а высоко в воздухе над деревьями, крышами домов и даже шпилями церквей парит очень похожий дедушка с широко расставленными ушами, а на спине у него, точно на ковре-самолете, примостились две его маленькие внучки. Чтобы не соскользнуть вниз, они прижимаются к дедушкиной спине. Им хоть и боязно, зато очень интересно. А еще они очень счастливы. Все втроем.

— Да, — вздохнул дедушка, — как жалко, что у меня такие маленькие уши!

По-настоящему талантливых людей очень мало. Потому у них множество завистников. Того же Моцарта отравил Сальери. Говорят, из зависти. Он, как ни пытался, так и не смог услышать музыку, которую слышал гениальный Моцарт, потому и убил.

Как опасно иметь завистников, подумал дедушка и порадовался, что о его таланте не знает никто, кроме двух его маленьких внучек. А еще даже если кто-то о нем и узнает, то его таланту не угрожает никакой Сальери. Дар шевелить ушами хоть и редкий, зато никому не нужный.

Вечером шестилетняя Полинка лежит рядом с дедушкой и слушает сказку. Сказку она заказывает все одну и ту же, про старика со старухой и золотую рыбку. Наизусть изучив историю взаимоотношений между «вздорной бабой» и золотой рыбкой, она то и дело вмешивается и подсказывает деду нужные слова.

— Не «крестьянкой», а «черной крестьянкой». Дед, надо говорить: «столбовой дворянкой».

— Хочешь, я тебе другую какую-нибудь сказку расскажу?

— Нет, дальше давай про рыбку.

Дедушка снова возвращается к Пушкину и слышит очередную Полинкину реплику:

— Дед, почему обезьяны такие волосатые, а у людей волосики только на голове?

— Мы носим одежду, и нам не холодно, а у обезьян нет одежды. Им холодно, поэтому они такие волосатые. Шерсть их согревает. Так вот, — продолжает дедушка, — о чем это я? Ага, «не хочу быть столбовой дворянкой»!

Полинка дергает деда за бороду.

— Дед, а зачем тебе борода? Тебе холодно?

— Нет. Просто я священник, и мне по статусу положено иметь бороду. «Не хочу быть столбовой дворянкой»!

— А шарфик ты носишь?

— Ношу.

— У тебя такая большая борода. Зачем тогда тебе шарфик?

— Полюшка, я знаю, почему ты все время слушаешь одну и ту же сказку. Она тебе не мешает. А ты в это время лежишь и думаешь о чем-то своем. Вот о чем ты сейчас думаешь?

— Дед, как понимают, что родился мальчик, а не девочка?

— Полюня, по волосикам. Смотрят, у младенчика длинные волосы, значит, девочка, а если короткие, тогда мальчик.

Полинка замолкает. Слушает сказку, а еще через минуту сообщает:

— А мы сегодня в детском саду писали письма Деду Морозу и заказывали подарки.

— Здорово. А если еще не умеешь писать, тогда как? Воспитательница помогает?

— Нет. Кто не умеет писать, тот рисует.

— Понятно. А ты что попросила? Новую куклу или поника?

— Я попросила набор «Кинотеатр Эквестрия герлз».

Дед пытается сообразить, о чем говорит его шестилетняя внучка, но та, не дожидаясь, сама приходит ему на помощь.

— Это игра такая. Я про нее в айпаде рекламный ролик нашла. Мне понравилось.

— Полюшка, представляешь, сколько таких писем приходит к Дедушке Морозу? А что, если твое письмо затеряется? Или он прочитает его и забудет?

— Мое не забудет. Я его написала задом наперед. В нем все слова написаны наоборот. Я специально так сделала, чтобы про меня не забыли.

Утром следующего дня дедушка, помогая семилетней Алисе нести большой тяжелый ранец, провожает старшую внучку до школьных ворот. По дороге интересуется:

— А вы Деду Морозу письма про подарки писали?

— Да, дедушка, писали. — Она оглядывается по сторонам, словно боится, что кто-нибудь ее сейчас подслушает. — Дедушка, по секрету. Я попросила у него шары «Лол сурпрайз», но написала, чтобы дарил только оригинальные, контрафакт мне не нужен. И еще я заказала смартфон на андроиде с обязательными функциями… — И она принялась сыпать словами, дедушке прежде незнакомыми.

— Лисенок, это же, наверное, очень дорого.

— Дедушка, не волнуйся! — восклицает ученица первого класса. — Это же подарок от Деда Мороза, это же бесплатно!

Проведав своих москвичей, вечером того же дня дедушка с бабушкой возвращаются к себе в деревню. Сперва они говорят о внучках, потом переходят на другие темы.

— Отец, ты машину менять собираешься?

— Да надо бы. Пора уже что-то думать.

— Ой, дорого сейчас все это! — вздыхает матушка.

Дедушка загадочно улыбается:

— Не волнуйся, все будет хорошо. Теперь я знаю, что надо делать. На следующий год напишу письмо Дедушке Морозу и попрошу у него новую машину!

Бабушка тоже улыбается:

— Представь себе, сколько у него таких писем. Может и затеряться.

— Нет, мое не затеряется. Я напишу его «улиткой», снизу вверх по спирали, а в словах буквы поменяю справа налево. Такое он точно не забудет.

Бабушка смотрит удивленно и восторженно:

— Как это ты додумался?

— Полинка научила, — смеется дедушка. — Просить буду иномарку, и чтобы не нашей сборки. Все равно бесплатно!

У меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Алиса». Но я знаю, это не Алиса. Той папа с мамой на восьмилетие подарили новый красивый смартфон, а старенький телефончик для малышей «унаследовала» Полинка.

Алиса и раньше деда вниманием особо не баловала, и сейчас не звонит. Натура у ребенка такая, не любит она время попусту проводить и болтать не любит. Есть в ней какая-то скрытая, едва уловимая внутренняя мудрость. Взгляд у девочки такой, словно она знает и всегда знала, что мир суетен. И что молчание — золото. Ее спросят, она ответит, а так чтобы сама инициативу проявить, не припомню. Даже когда совсем маленькая была. Рисунок нарисует, положит его перед тобой, улыбнется. А ты смотри и понимай, что она этим хочет тебе сказать.

Поля — прямая противоположность старшей сестре. Стремительная и непоседливая. Певунья и хохотушка. Всегда в самой гуще происходящих вокруг событий. Если девчонки общаются с дедушкой по скайпу, то Полинкина мордашка занимает девяносто процентов всей площади экрана монитора.

— Дед, это я — Полина.

— Привет, Полинка! Что скажешь хорошенького?

— Дед, ты чего не приезжаешь? Я уже соскучилась. Приезжай, обнимемся, рядом посидим.

Посидеть рядом, забравшись деду под руку, прижавшись к нему всем своим крохотным тельцем, — это Полинкино любимое занятие. Да и не только Полин-кино. Что может быть слаще, чем сидеть вот так обнявшись вдвоем на диване и смотреть мультики.

— Поленька, скоро сентябрь, и ты пойдешь в первый класс. Я приеду к тебе на эти выходные, и мы вместе пойдем на школьную линейку.

Вся предстоящая неделя прошла у меня в предчувствии ожидаемой поездки и такого знаменательного события — уже моя вторая, младшая внучка впервые отправится в школу.

Вечером второго сентября мы с бабушкой приехали в Москву. Нас встретили, и мы отправились докупать девчонкам обновки к завтрашнему мероприятию. Мы ходили по этажам огромного супермаркета. Алиса чинно шла рядом с дедушкой, держа его за руку. Полинка тоже шла, умудряясь при этом еще и скакать вокруг нас на одной ножке.

Уже дома наша младшая продолжала бегать по комнатам, смеяться и что-то громко кричать старшей сестре.

В какой-то момент я перехватил маленькую и усадил себе на коленку.

— Полина, ты осознаешь, какое грандиозное событие предстоит пережить тебе завтра? Еще вчера ты была у нас малышкой, а теперь ты становишься первоклассницей!

Полинка задумалась и вдруг заплакала.

— Что с тобой, солнце мое?!

— Дед, у меня прописные буквы не получаются…

— Ничего страшного. У меня тоже они когда-то не получались. Ничего, научишься. Ради этого ты и отправляешься в школу.

Утром третьего сентября именно дедушка повел двух учениц на торжественную линейку. Родители, как всегда, опаздывали, а бабушка в это время уже сидела в самолете. Потом она прислала нам фотографии, уверяя, что умудрилась заснять нашу школьную линейку прямо из иллюминатора. Правда, как мы их потом ни увеличивали, себя на них так и не обнаружили.

Потом были торжественные речи, песни и даже танец. Выступили все, кроме моего собрата, настоятеля местного храма. Я подумал, наверное, не пригласили. Меня тоже не приглашали, а я заявился явочным порядком, и мне дали слово, сразу после директора школы.

У меня было всего две минуты, но я успел рассказать им всем, что сегодня, третьего сентября, я впервые надел на себя вот этот скромный крест из благородного белого металла. В далеком 1896 году его в числе других отлили в честь коронации государя императора Николая Второго. Его носил мой далекий пред шест вен ник, который в ноябре 1920 года вместе с остатками войск генерала Врангеля уходил в никуда, навсегда покидая родину. Потом этот крест из Турции попал сперва в Маньчжурию, затем в Китай и, наконец, оказался на другом конце света в далекой-предалекой Австралии. Моему другу священнику из Мельбурна этот крест передали потомки того батюшки, что сто лет назад покинул отечество и упокоился на чужбине.

На днях он мне позвонил и сообщил:

— В конце августа я буду проездом в Лавре преподобного Сергия. Приезжай, хочу передать тебе одну вещь.

И когда он, точно орден, вручал мне эту драгоценность, я только и нашелся что спросить:

— Почему мне?

— А ты уже не помнишь? Лет пятнадцать назад, когда я приезжал к вам в храм, мы сидели за столом в трапезной, и ты сказал, что мечтаешь иметь именно такой крест. Люди подарили мне эту святыню, и тогда я подумал о тебе.

Я тогда еще на линейке у себя в поселке сказал:

— Этот крест, который, несмотря на голод и огромную нужду, наши русские люди хранили как святыню, вернулся домой. Почему он вернулся? Может, это знак, что гражданская война длиной в целый век наконец подошла к концу?

От мыслей о кресте меня оторвал знакомый звук маленького медного колокольчика. Звук, знакомый каждому из нас с детства. Его никогда не спутаешь ни с каким другим. Скажу больше, я даже с закрытыми глазами расскажу вам, как он звенит, этот колокольчик. В это время один из старшеклассников, смущаясь под множеством взглядов, идет вдоль линейки. У него на плече восседает маленькая первоклассница с колокольчиком в руках. Гордая и торжественная, она звонит, возвещая и детям и взрослым о начале очередного учебного года.

Дети попарно, держа друг друга за руки, отправились в классы, а взрослые остались ожидать их на улице. Скоро они уже выходили назад, фотографировались на ступеньках и возвращались к взволнованным родителям.

Наши девчонки выходили одна за другой. Сперва появился первый класс. С флажками и шариками в руках. Полинка в зеленом, расшитом парчой пиджачке, в синей юбочке, сплошь украшенной золотым горохом, с двумя флажками и фиолетовым шариком расположилась, естественно, в самом центре композиции. Я поинтересовался:

— Почему она у нас одета, точно на рождественскую елку? Все в форме, а наша, как цыганка.

Дочь хмыкнула:

— Это чудо само подбирает себе наряды.

Потом фотографировались второклассники. Алиса присоединилась к нам в самом отвратительном расположении духа. Ребенок молчал и никак не реагировал на расспросы взрослых. Наконец мама, заметив мое беспокойство, прояснила обстановку:

— Шариков им не дали. Первачкам дали, а им нет. У Поли два флажка и шарик, а у Алисы ничего.

Да, для погодок ситуация катастрофическая. Родители тут же принялись утешать Алису, повторяя: «Ну что ты! Нашла, о чем переживать! Фу, ерунда какая. Ты же у нас взрослая девочка! Второклассница!»

Алиса уткнулась лобиком в стену школы и заплакала. Потом резко повернулась и бросилась в объятия к дедушке, все потому, что дед единственный, кто молчал, когда говорили другие. Алиса прижалась к деду, а тот все так же молча покрывал ее макушку поцелуями.

В этот трагический момент Полина проявила себя с самой наилучшей стороны. Она сама без всяких подсказок подошла к сестре и вручила ей свой шарик и один из флажков.

— Это я для тебя взяла, Алиса!

Мы фотографировались, и в это время высоко над школой пролетел самолет.

— Полина, смотри, самолет! Это бабушка летит. Видишь, вон она машет тебе из окошка ручкой.

Полинка машет самолету:

— Да, я вижу мою бабушку.

Прошло еще несколько дней, снова раздался звонок, и вновь у меня на телефоне высветилось «Алиса».

— Ого, Полинчик! Привет! Что ты хочешь сказать дедушке?

— Дед, я сегодня ходила учиться в школу.

— А я знаю, мама прислала мне твою фотографию. На ней ты в штанишках и зеленой кофточке.

— Какой кофточке?! Дед! — возмутилась первоклассница. — Я была в пиджачке!

— Поленька, вот ты мне скажи, только честно, тебе нравится ходить в школу?

— Конечно, надо, чтобы нравиться! Завтра я надену синюю юбочку с плиссировкой и белые колготки.

— Ага, понятно. А как там поживает наша Алиса?

— Алиса? Сейчас посмотрю. Дед, она в детской собирает домик из «Лего».

— Дай ей трубку, может, она скажет пару слов дедушке.

— Дед, Алиса не хочет с тобой разговаривать, она собирает домик из «Лего».

— Ну да ладно. Поцелуй ее за меня, ладно?

— Хорошо, сейчас поцелую. Ой, дед, что я хотела тебе сказать! Дед, это бомба! Представляешь, Лиза, наша соседка, мы с ней ходим в один класс. Так она знаешь чего, дед, — Полинка задыхается от смеха, — Лиза пришла в школу и забыла надеть колготки. Дед, она заплакала, а Ольга Николаевна обняла ее и сказала: «Ничего страшного, с каждым может случиться».

— Вот и замечательно. Как хорошо мы с тобой поговорили. Ну что, будем прощаться?

— Дед, ты это… приезжай, а? Я уже соскучилась. Приезжай, обнимемся, посидим рядом, мультики посмотрим.

Маленькая девочка Варенька стоит вместе с папой и ждет, когда отец Филипп выйдет из алтаря и примет у Вареньки ее первую в жизни исповедь. Батюшка знаком с исповедницей все семь лет ее коротенькой жизни. Почти каждое воскресенье папа из города привозит детей на Причастие к ним, в угрюмихинский храм. Дети причащаются, и папа отвозит их обратно.

«Семь лет прошло, — подумал отец Филипп, — вот уже и первая исповедь». Говорить с ребенком о каком-то деятельном покаянии в таком возрасте невозможно. Разве что только порассуждать с ним о его поступках, плохих и хороших. Расспросить дитя, как оно молится и о чем.

Еще батюшку все больше печалит, что, приводя маленького человечка на исповедь, взрослые стараются держаться в стороне и сами не исповедуются. Следовательно, практически никогда и не причащаются. Одна семилетняя кроха, как «самая грешная», отдувается за целое семейство.

Поговорив с девочкой Варенькой, батюшка подозвал к себе ее папу и предупредил:

— Сейчас я пойду в алтарь, произнесу возглас и вернусь. А вы, пожалуйста, подумайте и тоже покайтесь в каких-то своих грехах. Пускай дочка видит, что не только она, но и папа исполняет постановления Церкви.

Большой, сильный мужчина, немедленно переменившись в лице, испуганно смотрел на священника, точно это не папа, а бегемот из мультика, тот самый, который до смерти боялся уколов.

Батюшка ушел в алтарь, открыл царские врата и произнес:

— Слава Тебе, показавшему нам свет…

Краем глаза он еще увидел, как папа, схватив дочь в охапку, спешно покидает храм.

Недели через две субботним вечером уже мама приехала в храм и привезла с собой исповедницу Вареньку. Вместе они подождали отца Филиппа, а когда малышка отправилась на исповедь, мама незаметно удалилась в самый дальний от них угол и углубилась в молитву.

— Варвара, — батюшка наклонился к самому ее крошечному ушку, — ты же любишь своих папу с мамой? Правда, ведь они хорошие?

— Да, — соглашается девочка, — они очень хорошие, и я их люблю.

— А если мы, христиане, кого-то любим, то что мы делаем для этого человека?

— Что?

— Мы о нем молимся. Давай договоримся. С этого дня каждый вечер, прежде чем ложиться спать, ты будешь вставать перед иконочкой и просить: «Господи, благослови моих маму и папу. Я их очень и очень люблю». Договорились? Детская молитва за родителей «со дна моря достанет».

— Ага, — соглашается Варенька.

— А я запишу твое имя к себе в помянник и каждый раз на литургии стану вынимать за тебя частичку. Знаешь, как это важно, когда о тебе тоже кто-то молится.

Сегодня ездил в деревню освящать дом. Деревня, тепло, солнце. Ребята гоняют по двору. Вышел из машины. Два мальчика лет по двенадцати общаются между собой. На меня не смотрят. Зато маленькая четырехлетняя девочка увидела, раскрыв ручонки, подбежала ко мне, совсем незнакомому ей человеку, обняла и прижалась, словно я ее самый любимый на свете дедушка.

Замечаю, как по-разному ведут себя со священником дети.

Вот мама на исповеди подталкивает ко мне сыночка, рослого мальчика лет десяти. Он стоит и смотрит на меня снизу вверх. Еще год— другой, и наши с ним глаза окажутся на одной высоте. Прежде я с этим ребенком никогда не общался, даже не знаю его имени. Кладу руку ему на плечо и, улыбаясь, молча смотрю ему в ответ. Потом вопросительно киваю головой:

— Наверное, хочешь мне что-то сказать? Правда?

Мальчик, не отвечая, вдруг широко открывает рот и начинает рыдать. Громко, на весь храм. Мама обнимает ребенка и выводит его из храма. Там он успокаивается.

Оказывается, до своих десяти лет он никогда прежде не общался со священником. Только благословлялся и шел на Причастие.

Буквально на следующий же день крещу младенцев. После всего ко мне подходит девочка все тех же десяти лет и настоятельно просит с ней поговорить. Оказалось, ей нужно покаяться в совершенных ею детских шалостях. Каялась, не извиняя себя и своего поведения. Я еще подивился, как отличаются друг от друга дети приблизительно одного возраста.

Кричащий мальчик так сильно меня взволновал, что я никак не мог успокоиться, виня себя в том, что ребенок меня испугался. Только после исповеди у духовника прошло беспокоящее чувство вины.

Знакомая женщина рассказывала. Мы с ней одногодки. Даже в одном месяце родились. Я вел машину и слушал ее рассказ о том, как они во времена нашего с ней далекого детства всем классом собирали макулатуру. Мы тоже собирали, и металлолом собирали.

Кто-нибудь из старших, пионервожатая или классный руководитель, взвешивал кучу бумаги, собранную пионерами, и данные тут же записывали на большой, здесь же вывешенный разлинованный кусок ватмана.

Каждый из классов старался собрать макулатуры побольше и завоевать почетное первое место. Тогда это называлось «социалистическим соревнованием». «Социалистическим» — это значит бесплатным. За первое место полагался большой переходящий красный вымпел. Потом мы смотрели на этот вымпел и радовались, что смогли помочь нашей горячо любимой стране. Эта мысль согревала нам наши сердца.

Класс моей собеседницы изо всех сил конкурировал с параллельным классом таких же пятиклассников, как и она сама. Количество собранных килограммов макулатуры разнилось буквально на несколько килограммов. И тогда председатель совета отряда бросил клич: «Каждый немедленно идет куда угодно и приносит хоть что-нибудь, что можно бросить на весы победы!»

Эта женщина, а тогда еще двенадцатилетняя девочка, помчалась домой. Она уже знала, чем можно пожертвовать ради процветания социалистической родины. С незапамятных времен у них в большом книжном шкафу на самой верхней полке стоял двенадцатитомник статей и писем разным адресатам, написанных товарищем Лениным. Тома большие и тяжелые, напечатанные на плотной лощеной бумаге. А еще обложки каждого из томов по цвету отличались одна от другой.

Главным в пользу выбора именно этих двенадцати томов был тот факт, что внутрь этих книг в их семье никто и никогда не заглядывал. Они просто стояли на верхней полке под потолком и красовались своими обложками.

Пропажа книг обнаружилась лишь спустя несколько дней. Отчаянный мамин крик:

— Где Ленин?! Куда дели Ленина?! Это ты, негодница, украла книги вождя! — И как неоспоримый довод вины ребенка: — Кому еще они могли бы понадобиться?

Девочка росла ребенком послушным и старательным. И еще она была настоящей пионеркой и всегда старалась говорить правду.

— Мама, прости меня, пожалуйста! Я сдала эти книги в макулатуру. Нам для победы не хватало совсем немного. А с Лениным наш класс победил! Все равно они никому не нужны.

— «Не нужны»! — передразнила мама. — Много ты чего понимаешь! — еще больше разошлась мама и, схватив ремень, занялась воспитанием ребенка. Потом, указав девочке на дверь, приказала: — Иди и без книг домой не возвращайся!

Знаете, батюшка, мне повезло. Я нашла эти книги, все двенадцать томов, и притащила их домой.

Недавно ходила к маме в больницу. Она у меня сейчас тяжело болеет. Пришла, кормлю маму из ложечки, и вдруг вспомнились те двенадцать томов писем и статей Владимира Ильича. На самом деле, куда они запропастились? Спрашиваю:

— Мама, а где те разноцветные книжки из Собрания сочинений Ленина?

Мама на меня смотрит, медленно беззубым ртом пережевывает пищу и, чувствую, не понимает.

— Ленин? Какой Ленин? А… книги. Да… помню. Не знаю. Выкинули, наверное, когда переезжали.

— Выкинули?! Как же так? Они же были так тебе дороги! Помнишь, как ты меня за них ремнем… по спине, по рукам… долго… больно…

Мама, продолжая медленно пережевывать пищу:

— …не помню…

Зашел в кафе. Работают знакомые девчонки. Поздравил с Рождеством Христовым.

— Чем будете угощать?

— Так вот же, батюшка! У нас новинка — салат «Рай». Рекомендуем, свеженький и очень вкусный.

— Интригующее название. А как насчет альтернативы? Если существует вполне себе съедобный «Рай», то логично предположить и наличие блюда под названием «Ад».

Девушки смеются:

— Батюшка, в этом нет необходимости. Все очень просто. Сегодня вы приобретаете у нас упаковку салатика «Рай», забываете его где-нибудь на подоконнике, потом обнаруживаете суток через трое и съедаете. И уже на собственном опыте узнаете, что такое ад!

Стою и смотрю на наш храм. Строить его начинал бывший московский генерал-губернатор князь Александр Александрович Прозоровский в 1808 году, и продолжалась стройка до 1835 года. Конца строительства князь не дождался.

Громадина! Для деревни очень большой. В городе такой тоже не затеряется. Во всяком случае, сфотографировать обычной фотоаппаратурой, так чтобы здание все целиком уместилось на одном кадре, не получается. Помню единственный случай, когда выпускник Лондонской школы искусств умудрился-таки справиться с поставленной задачей. Так он ради этого специально в фотошколе пять лет корпел. Страшно подумать, сколько на его учебу валюты ухлопали.

Кстати, наш храм и многие другие, что сохранились в округе, строились сразу после победы над Наполеоном. Они и есть памятники той великой силе духа, громившей могучих завоевателей.

В 1992-м храм достался нам совсем в неприглядном виде. Точнее сказать, в страшном. Никто не верил, что восстановим. Восстановили. Не отреставрировали, а именно восстановили. Думаю, сейчас бы не осилили. Но тогда мы были другими. И храм стоял во главе угла.

Героические старики, с кем начинали, уже ушли, умирают и те, кому тогда, в начале девяностых, было всего чуть за сорок. С каждым из них умирает и часть меня самого. Но я не об этом.

Девять лет строим часовню в самом поселке, пятьдесят пять метров квадратных. Она уже практически готова, два года молебны в ней служим и панихиды по субботам. Хорошая часовенка, самому нравится. Цокольный этаж пытаемся приспособить под воскресную школу и продолжаем бороться с грунтовыми водами.

Сегодня даже на такую часовню я бы уже не замахнулся. Разве что только на часовенку-столбик. Думаю, почему? Ведь, став настоятелем, я втянулся и непрерывно строю целых шестнадцать лет. Может, от того, что уже сил нет или нет тех, с кем когда-то начинали? Увы, они оказались незаменимыми.

Строить храмы — это все равно что мечтать. Любой храм — воплощение чьей-то мечты, кого-то одного или целой общины. Мельчаем и перестаем мечтать. Мельчают люди, и вместе с ними мельчают храмы.

Помню, в испанском городе Толедо зашел в кафедральный собор. Тогда я об этом не думал, а сейчас смотрю и прикидываю, что не только бы наш храм разместился бы под сводами этого собора, но и еще три таких же. Три века они его строили. Представить только, три века год за годом, поколение за поколением люди шли к осуществлению своей мечты.

В городе Таррагона — кафедральный собор, тоже величественный и прекрасный. Подхожу со стороны входа и вижу, что фронтальная его сторона выложена полосами из камней, цветом явно отличающихся друг от друга. Задумался: к чему бы это? Неужто замысел такой?

Вскоре появляется группа туристов с русскоязычным гидом. И та им начинает рассказывать все про те же полосы разного цвета.

«Видите, — говорит, — эти полосы получились от того, что время укладки камней сильно различается друг от друга. Люди жили, строили, а потом приходила какая-нибудь чума, и они умирали. Их дети и те, кто выжил, собирались с силами и продолжали строительство. Так что каждая полоса — памятник очередному подвигу человеческого духа».

Не знаю, может, это всего лишь легенда, только мне она очень понравилась.

На Прощеное воскресенье мы у себя в храме произвели кружечный сбор. Деньги предназначались на хирургическую операцию для нашего иконописца. Поскольку людей мы известили заранее, то сумма набралась порядочная, на операцию хватит. Сама операция делается бесплатно, но понятно, что лучше заплатить.

Человек он пожилой, одинокий. Беда, как всегда, грянула неожиданно. Операцию нужно делать срочно. За помощью кинуться больше не к кому, вот он и попросил. Люди отблагодарили иконописца за его бескорыстное служение.

Двадцать лет назад он написал и подарил нашему храму свой первый образ — огромную икону Тихвинской Божией Матери. Это было большое событие. От поселка до храма ее несли на руках крестным ходом. Это еще было до моего настоятельства. При мне он продолжил работу, и с 2001 года написал практически все иконостасы и большие иконы по стенам. Десятки работ. Трудился он постоянно и брал с нас посильную плату.

Однажды я его спросил, почему он не задирает цену? На что тот ответил:

— У меня внутри есть знание, что написать иконы для нашего храма — это мое жизненное предназначение. Я обязан это сделать. А откуда это знание, ума не приложу.

В прошлом году мы с ним подводили итог. Все, о чем когда-то договаривались, воплотилось в жизнь. Последней его работой, прежде чем узнать ему о своей болезни, была реставрация старинного образа Божией Матери Тихвинской. Начинал нашим храмовым образом, им же и закончил свою работу.

На днях ко мне обратился один знакомый москвич и предложил написать для храма еще какой-нибудь образ. Я голову себе сломал, что писать и где пристроить. Обидеть людей не хочется, а нужды в образах уже нет. Договорились, что напишут икону для одной из наших часовен.

За двадцать лет верующие восстановили храм, построили две часовни и церковный дом, написаны все иконы. Конечно, есть необходимость в дальнейшем украшении и устроении большого иконостаса в летней части храма, но положение уже некритично. Наше поколение сделало свое дело, мы исполнили свое предназначение. По большому счету, нам есть с чем предстать пред Богом. Пока мы еще приходим и молимся, но лет через десять нас почти никого не останется.

Размышляю о предназначении тех, кто придет и уже идет нам на смену. От нас больше требовалось строить и восстанавливать, их предназначение — наполнять духом восстановленные нами храмы. Дух ощущается сразу. Бывает, зайдешь в какую-нибудь церковь и говоришь себе: какое намоленное место.

Сколько дел и сфер приложения для рук верующего человека! Вокруг нас множество несчастных, разочаровавшихся в жизни людей. Стоит только оглянуться вокруг — и вот они, дела. Может, на первый взгляд и незаметные, но очень нужные. Нам быть утешителями и через любовь приводить людей к спасению, иначе сами не спасемся. Массовой эта работа никогда не будет, но обойтись без нее уже не получится. Только это труднее, чем строить.

Двадцатый год я священник. Восемнадцать лет служу у себя в деревне. Правда, мои прихожане большей частью проживают в поселке городского типа. Я тоже там живу. Поселок — один из наших главных центров биологической промышленности. Вакцины, вирусы, лекарства. Особые условия работы, и как результат — онкология. И раньше болели, но тогда хоть было налаженное медицинское обеспечение, сейчас ничего этого нет.

Мой список страдальцев практически не сокращается. Одни умирают, другие приходят им на смену.

Восемнадцать лет я хожу от одной квартиры к другой. Исповедую, соборую, причащаю. Освящаю квартиры после того, как в них умрет очередной мученик. Последнее время хожу очень часто.

Среди этих людей я живу уже 35 лет. Многих знал от самой их юности. Смерть каждого переживаю, особенно если человек ушел, так и не покаявшись. Потом несу это переживание в свои рассказы. Рассказы для меня — это отдушина, так легче.

Вчера освящал одну такую квартиру. Спрашиваю молодую женщину, знал ее еще младенцем, как умерла ее мама. Она рассказывает. Подробно.

— А бабушка?

— Бабушка приходила в квартиру дочери, обнимала диван, на котором она умирала, и плакала. Тогда, чтобы она не плакала, мы выбросили диван. Бабушка пришла, увидела, что нет дивана, и ее сердце остановилось.

Человек помирает. Лежит в кровати без сил. Рядом разгуливает здоровенная собака, в воздухе висят клубы табачного дыма. Не знаешь, где и примоститься. Одни, чтобы спасти любимого человека, закладывают квартиру и везут лечить кто в Германию, кто в Израиль.

Другие смиряются и существуют на фоне невозможности изменить положение дел. Отправляются на работу, потом идут на дачу кормить кур и собак. Хоронят близких, потом заболевают сами. Болезнь заразна, от мужа к жене и наоборот.

Я тоже хожу. По кладбищу. По домам, квартирам. Молюсь, молюсь.

Спроси меня раньше, хотел бы я снова стать молодым, ответил бы — нет. Сейчас знаю, если бы у меня была возможность повернуть время вспять, сперва я бы стал классным онкологом, а потом бы обязательно принял священный сан.

Скользко. До храма полтора километра. Утром на службах людей очень мало. Те, кто раньше многие годы приходил класть поклоны, уже состарились и почти не выбираются из дому. Других молитвенников практически не прибавилось.

Вчера утром шел за машиной и встретил знакомого руководителя. Человек очень хороший, отношения с Церковью как у всех: в свое время крестил у нас внуков и бывает в храме на отпеваниях. Всякий раз, встречаясь, мы с ним здороваемся. Вот и сегодня я поздравил его с началом Великого поста. А человек задумался, не зная, как ему ответить. Своим поздравлением я поставил его в тупик. Потом поблагодарил и поздравил с постом меня и весь «коллектив церкви». Интересно, кого он имел в виду?

Вечером развез клирошан по домам, поставил машину в гараж и возвращаюсь домой. Уже темно. Неожиданно слышу рядом с собой нетрезвый женский голос:

— Мужчина, разрешите с вами познакомиться!

По голосу узнаю эту женщину. Она еще молода, ей лет тридцать пять, не больше. С ней мы тоже всякий раз, встречаясь, приветствуем друг друга. Подумал, сейчас и она меня узнает и ей станет неудобно. Ведь все знают, что начался пост, а она напилась. Прибавил ходу. Та не отстает:

— Мужчина! Куда же вы?! Я с мужем поссорилась и желаю утешиться!

Пришлось остановиться. Оборачиваюсь:

— К сожалению, не могу составить вам компанию. Я уже старый. Вот видите, у меня и борода вся седая.

Наконец она меня узнает, и, кажется, ее радости нет границ:

— Ой, батюшка! Да вы еще очень даже и ничего!

Разворачиваюсь и убегаю. Сзади доносится:

— Ну, куда же вы?!

Рассказывала мне одна наша верующая женщина. Ее родной дядя пропал без вести летом 1944 года в боях за освобождение Белоруссии. Ее мать всю жизнь искала могилу брата, но так и не нашла. Потом уже племянница продолжила заниматься поисками. Писала в разные инстанции.

Однажды она во сне увидела молодого человека. Он стоял на цветущем лугу босяком в белой армейской рубахе и кальсонах. Смотрит на нее и улыбается:

— Я твой дядька, которого ты ищешь. Пойдем, покажу тебе, где я живу. — И повел ее в землянку.

В землянке на полу стояли нары, над ними были установлены еще одни нары, над теми следующие. На них лежали такие же молодые люди, все в белом исподнем.

Утром следующего дня пришло известие: ваш родственник похоронен там-то и там-то в братской могиле. Потом она вместе с сестрой ездила в Белоруссию, где на памятнике выбиты имена погибших воинов, в том числе и имя их дяди.

Разговаривал сегодня с сестрой. Тоже рассказала мне свой недавний сон. Будто она заходит в большую больничную палату и видит нашего отца. Он в белом исподнем сидит на кровати и что-то читает. Рядом с ним много одинаковых кроватей. На них лежат молодые парни, все они в окровавленных бинтах.

Папа оторвался от чтения и молча смотрит на свою дочь.

Сестра рассказала сон и добавила, что не понимает, что бы он значил. А я подумал о рассказе той женщины и вспомнил: отец рассказывал мне о том, как летом того же 1944-го пришли наши, освобождая их большое украинское село, и как, собрав, по сути, совсем еще мальчишек, погнали в атаку перед наступающими войсками. Затем еще в одну и еще. Через месяц в строю остался только мой отец. Наверное, выжил кто-то еще из числа раненых, но только он один не получил ни единой царапины.

Вскоре пришел приказ, и его год отозвали с фронта. Их отправили учиться военным специальностям. Об этом разговоре с отцом я когда-то написал рассказ.

Сегодня подумал: может, мой отец, доживший до девяноста лет, стал последним бойцом, кого дожидался тот отряд, рота, батальон или как он тогда назывался? И сейчас все они в сборе. Сны возвращают в реальность.

Мой отец прожил жизнь достойным человеком. Очень порядочным. В его жизни было много разных событий, но выходит, что главным так и осталась война? Одни вопросы.

Спрашивается, почему он выжил? Может, чтобы на свет появился я, стал священником и молился о них о всех?

Может. Только имен тех, кто так и остался вечно молодым, я, к сожалению, не знаю.

Сегодня ездил в Москву записываться на телеканале «Спас».

Когда ехал туда в электричке, напротив меня сидела молодая китаянка. Это я так думаю, что китаянка. Может, это была японка или кореянка? Но какое замечательное лицо! Любовался украдкой. Восточная классика в стиле героинь с гравюр Утагава Кунисады.

Подумал, что европейская одежда совсем не подходит для такого типа лица. Вот кимоно — это да, высокая прическа с длинными шпильками и еще шлепанцы на высоченной деревянной платформе. И чтобы шаг у нее был коротким и семенящим. Специально дождался, когда на Курском вокзале она первой встанет и отправится на выход. Разочарование. Со спины она такая же неинтересная, как и мы.

Из самых сильных впечатлений — перед съемками пообщался с женщиной-гримером. У человека располагающая, естественная улыбка. Мы с ней очень хорошо поговорили, хотя представляться друг другу не стали. Зачем? Огромный город. Здесь встретились, улыбнулись друг другу и разбежались — как правило, навсегда.

Она рассказывала о селе Михайловском, где снимался фильм о Софье Палеолог, она там, как я понял, трудилась по профилю. Показала мне фотографию дома, где в свое время жил Сергей Довлатов. Изнутри и снаружи. Надо же, теперь эта развалюха — история и такая же достопримечательность, как и усадьба самого Пушкина.

Пока ждал, когда меня позовут на съемку, вошла Марина Нефедова, автор «Лесника и его нимфы». Я сразу ее узнал. Прекрасный психолог и настоящий литератор. Если бы мы с ней заговорили, я бы поблагодарил ее за книгу. Но она промолчала, а я не решился заговорить первым.

Пока шел по улице, добираясь к месту съемок, на одном из домов увидел памятную доску «Здесь жил академик Борис Раушенбах». На обратном пути специально зашел к ним во двор. Подумать только, целых двадцать лет в этом доме жил гений. Один из самых для меня загадочных. Он ходил по этому двору, заходил в какой-то из этих подъездов и отправлялся к себе на этаж. По вечерам выходил из дому, проходил здесь по этим дорожкам и шел прогуляться вдоль по улице.

Теперь его нет. Есть только высокая и очень худая женщина в сером пальто, которая курит, молча уставившись в одну точку. Интересно, о чем она думает? О Раушенбахе? Вдруг именно в этот момент она пытается вспомнить его математическое доказательство троичности Лиц Пресвятой Троицы? А может, она решает, что приготовить мужу вечером на ужин? Сосиски или котлеты?

Раушенбах — и котлеты, рассмеялся я и поспешил дальше незнакомыми дворами, чтобы где-нибудь выйти к метро и дальше мчаться на Курский вокзал. Как говорил классик, все дороги в Москве рано или поздно упираются в громаду Курского вокзала.

Много лет назад я служил в Советской армии. Носил погоны рядового, заступал в наряды и нес караульную службу. Самое паршивое дело — ходить по периметру в сезон дождей, осенних, затяжных. Мало того, что сапоги, хоть и кирза, постоянно протекают, так еще и сам за два часа продрогнешь до самых костей. В караулку придешь, чаю горячего хватанул, очи смежил — и снова на пост.

Вот однажды нашему товарищу с родины, откуда-то, по-моему, из Норильска, прислали чудо-прибор. Самонагревающийся металлический пенал. Капнешь внутрь пенала горючего вещества, и начинается в нем реакция с выделением энного количества тепла. Сунешь такой пенал за пазуху или в карман и совсем другое дело. Дождь не дождь, мороз не мороз, ходишь с пеналом под шинелью, тебе уютно и тепло.

Так и с Богом. Идет человек по жизни. Масса встреч, бесед и прочих контактов с внешним миром. Что-то греет, что-то ранит и постоянно отвлекает. Но ты знаешь, что у тебя глубоко внутри, там где-то в области сердца, есть крошечная комнатка, в ней только ты и Христос. Больше никого. А больше никого и не нужно. Из этого места исходит тепло. Его вполне достаточно, чтобы согреться и тебе самому, и тем, кто рядом.

Вокруг идут проливные дожди, вода накрыла уже с головкой, а твоя подводная лодка не потопляема. В ней неизменно сухо, уютно и тепло. Во всяком случае, до тех пор, пока в этой потаенной комнате продолжает гореть свеча и совершается вечеря любви.

К нам в поселок на праздники из Москвы приезжала одна уже достаточно пожилая женщина, ей было 69, проведать свою девяностолетнюю маму. Проведав, она решила возвращаться обратно к себе домой, но не судьба. Умерла на автостанции прямо перед тем, как садиться в проходящий автобус до столицы. Больное сердце. Здесь же у нас ее и похоронили.

Привезти усопшую в церковь у родных почему-то не получилось, потому сегодня в полдень ходил в храм отпевать ее заочно. Полдень — время неурочное. Все знают, что службы у нас совершаются, как правило, или утром, или вечером, а днем храм закрыт.

Незаметно для всех прошел в церковь, снял помещение с охраны, разжег кадило и принялся за отпевание. Открыл все свои помянники и целый час читал имена усопших. Один в большом храме. Молишься, и тебя никто и ничто не отвлекает. Ходишь по храму, кадишь и поешь. Громко. Ощутил радость.

Отпел, собрался. Стою на выходе, а уходить не хочется. Подумал: «Стоять бы так и никуда не уходить», и вспомнил, как однажды в телефонном разговоре с дочерью сказал ей эту фразу:

— Знаешь, стоял бы так в храме и никуда бы не уходил.

На что она мне ответила:

— Кто ж тебя гонит, пап? Ты никуда и не уходи.

На самом деле, иди на клирос, возьми Псалтирь и читай себе псалмы еще хоть целый час, а увлечешься, так и все два. Останься — и пусть продолжается радость.

Нет, придумываешь себе еще целую кучу дел, поворачиваешься и уходишь.

Последние недели две меня ежедневно, за исключением праздничных дней и выходных, донимала неизвестная коллекторская контора. Развязным голосом молодого человека телефон требовал вернуть долг. Требовал напористо, обзываясь обидными словами.

Началось с того, что, ответив на звонок с закрытого номера, услышал в свой адрес:

— Придурок, деньги верни!

Я привык к тому, что мне все больше звонят молодые мамочки с просьбой окрестить младенчика или люди, потерявшие близких, чтобы договориться о времени отпевания. И никто из них еще не называл меня «придурком».

— Простите, — пытаюсь объясниться с молодым человеком, — видимо, вы номером ошиблись.

— Ошибся, как же! Запомни, козел, с этого дня я тебе устрою развеселую жизнь!

Через пару дней до меня дошло, что безобразничают коллекторы, которые и слышать не хотят, что они способны ошибиться номером или вообще в принципе ошибаться. Вызовы следовали один за другим с пятиминутными интервалами. Пришлось отключать звонок, а телефон носить в руке и все время смотреть на экран, звонит мне кто-нибудь или нет. Номер поменять я не могу, все контакты с внешним миром у меня на нем. Он и в храме у меня вывешен, и на храме.

Каждый день с 9 часов утра, если я в это время еще не служил, мой телефон привычно называл меня «придурком», а я, стараясь оставаться невозмутимым, убеждал невидимого собеседника проверить-таки правильность набираемого им номера. Тот меня молча выслушивал и потом традиционно завершал:

— Все сказал? Козлина, деньги верни!

Не знаю, сколько бы еще продолжались наши с ним незамысловатые переговоры, только вчера я, наконец сорвавшись, сам обозвал его упертым бараном.

— Да проверь же номер, баран ты упертый!

Сегодня утром звонят с того же неизвестного номера. Женский голос:

— Скажите, пожалуйста, вы живете там-то и там-то?

— Да, только я ни у кого ничего не занимал и никому ничего не должен.

— А ваше имя такое-то?

— Нет. Меня зовут так-то.

— А кем вы работаете?

— Я священник, батюшка.

— Извините, — и положили трубку.

Через минуту снова звонок. Знакомый мне голос молодого человека, волнуясь, просит у меня прощения за причиненное беспокойство:

— Батюшка, вы уж простите, так получилось, последней циферкой ошибся.

А я уже его и обнять готов, и «Христос воскресе» ему сказать. Простились друзьями.

Матушка видит, я о чем-то переживаю.

— Что с тобой?

Объяснил.

— Ну, так и слава Богу, все благополучно разрешилось.

— Разрешилось. Только вчера-то я сорвался и назвал его упертым бараном. Понимаешь? Вчера он еще не знал, кто я, а теперь знает. И знает, что это священник его так назвал. Что он теперь о нас подумает?

Вчера мы с матушкой оформляли ей в Сбербанке пенсионную карту для того, чтобы пенсия перечислялась ей непосредственно на эту самую карту. Девушка, работник банка, набирает в компьютере матушкины данные и вдруг радостно восклицает:

— Какая радость! Уважаемая Марь Иванна, руководство Сбербанка специально для вас одобрило льготный кредит всего под 24 процента годовых! Если хотите, мы сразу можем вам его и оформить.

Мы отказались. Потом, возвращаясь домой, матушка сказала:

— Мне кажется, наша земная жизнь во многом копирует жизнь духовную или, наоборот, духовная продолжает земную. Здесь тебе с радостной улыбкой предлагают кредит под грабительские проценты. Ты, не задумываясь, покупаешься на предложение приятной молодой женщины. Разве ждешь подвоха от таких добрых глаз?

Если брать кредит обдуманно, все рассчитав и зная, как ты станешь расплачиваться с банком, это одно. А если соблазнишься вот так, не подумавши, и попадешь в кредитную ловушку? Тогда на смену доброй девушке приходит беспощадный коллектор и начинает выбивать из тебя долги, да еще и с процентами. Так и грех. Заманивая вывеской невинной шалости, легким флиртом, забавным приключением, берет человека за горло и уже не отпускает. А бесы «звонят ему по телефону» и глумятся, как в твоем случае: «Ну что, придурок, теперь будем расплачиваться по долгам».

Вернулся из недельной командировки. Служил чреду в кафедральном соборе. Однажды, уже после вечерни, вышел в город. Пройтись и немного подышать свежим воздухом. По дороге вспомнил матушкин наказ по вечерам пить «Активию» и зашел в большой продуктовый супермаркет. Отыскал, где на продажу выставлена молочная продукция. Взял бутылочку, вдобавок прихватил с собой еще и пачку мороженого.

Иду на кассу. Передо мной двое мужчин. Оба, словно сговорившись, расплачиваются за водку. Моя очередь. Выкладываю на ленту свою «Активию» и пачку мороженого.

Продавщица вопросительно кивает головой: мол, это все? Смущенно пожимаю плечами:

— Простите, даже неловко.

Девушка улыбается:

— Ничего, бывает. Не каждый же день. Иногда можно и «Активию». Зато вон молодцы девчонки, не подвели.

За мной две молодые женщины. В руках продуктовая корзинка, наполненная банками с «Жигулевским».

Продавщица мне заговорщицки подмигивает и кивает в сторону девушек:

— Спасибо за покупку! Приходите еще!

В начале сентября ездил в Гродно. Повидался со своими и побывал на могилке у папы. Всякий раз, приезжая на родину, окидываешь город свежим взглядом и отмечаешь в нем какие-то изменения. А если ничего и не замечаешь, то, словно пес, интуитивно начинаешь их чувствовать.

Вот и в этот раз поразился обилию в городе разнообразной рекламы. Стал обращать внимание на многочисленные вывески и отметил, что чаще всего мне попадаются предложения заказать надгробный памятник на могилку.

Интересовался у местных: у вас здесь что, мор и недород? Зачем вам столько памятников? Те только плечами пожимают: мы как-то об этом не думали. Только в любом случае, если бы не было спроса, то не было бы и соответствующего предложения.

На кладбище, когда приезжал помолиться о папе, заметил, как часто попадаются временные надгробия над участками людей, как я понимаю, пребывающих еще в добром здравии. То есть памятник стоит, но только с одной датой — рождения. Обычно это семейные захоронения. Но все равно непривычно.

Уже возвращаясь к себе, предположил, а может, это у них благочестие такое? Задумываются люди о вечности и ставят, и ставят многочисленные памятники. Даже самим себе еще при жизни.

В 2005 году в прокат вышел английский фильм «Последний палач». Поставлен по реальным запискам реального палача-вешателя Альберта Пьеррпойнта. Я смотрел его. О самом фильме говорить не стану. Поразила философия главного героя: «Казнь совершается над преступником во искупление его грехов».

Он считал, насильственная смерть на эшафоте освобождает от последствий содеянного. Даже к телам казненных им нацистских преступников он требует уважительного отношения. Человек казнен, понес наказание и, значит, уже не преступник.

В обществе существовал и всегда будет существовать запрос на справедливое возмездие педофилам, убийцам, насильникам.

«Сколько-сколько дали? Почему так мало?!»

А сколько тех, кто сумел откупиться, убежать или просто не попался! Учитывая печальный опыт шальных 90-х, думаю, таких немало. Что сказать? Повезло? Избежал человек возмездия? Да, здесь избежал. А там? Пролитая человеческая кровь вопиет к отмщению. Даже случайно, не умышленно пролитая тобой кровь прольется на твою же голову.

Помню, когда я работал составителем поездов на железной дороге, как раз в те самые 90-е, рядом со мной на рабочем месте погибали мои товарищи, такие же составители поездов. Одни сами были виноваты, другие — в результате несчастного стечения обстоятельств.

Всякий раз потом, когда утихали страсти, я находил работавшего тогда машиниста тепловоза и просил его сходить в храм. Подойти к священнику и покаяться в том, что стал невольным убийцей.

Убежден, за содеянное тобой преступление, особенно убийство, отвечать нужно здесь, во времени. Иначе рассчитываться придется там, только уже в вечности. Известно, что по древним канонам воины-христиане, вернувшись с войны, несли епитимию в течение трех лет.

Прочитал, как однажды сын одного высокопоставленного чиновника, превысив скорость, убил на пешеходном переходе пожилую женщину. Понятно, сделал он это не умышленно, но закон нарушил и за смерть человека должен был отвечать. Но не ответил.

Какое-то время спустя он с семьей поехал отдыхать куда-то на море. Его маленький ребенок, не помню, девочка или мальчик, вдруг начал тонуть. Разумеется, отец бросился на помощь. Дитя спас, а сам не выплыл.

Божий суд? Собственной смертью искупил кровь другого человека? Одно утешает: умер хорошо, по-христиански. Дети вот только осиротели.

А если бы человек тогда, после трагедии на пешеходном переходе, согласился пострадать и понес наказание? Ну, год или два той же самой «химии» без права покидать место жительства. Глядишь, и жив бы остался.

Сегодня во сне видел давно забытые и одновременно именно «до боли» знакомые места. Прекрасный город на берегу прозрачного моря. Белый песок пляжей и много-много солнца. Встречные люди, как будто мы знакомы всю жизнь, улыбаются мне и друг другу.

Во сне я рассказываю кому-то об этом удивительном городе. И меня спрашивают:

«А где он, этот город?»

Отвечаю:

«Как где? Так это же Барселона!»

И тут же сам себе противоречу. Нет, это не Барселона и не один из тех городов, где мне когда-либо довелось побывать. Но город такой знакомый-знакомый. В то же время я понимаю, что сплю и что боюсь забыть очертания того прекрасного места.

Твержу себе: вспомни, обязательно вспомни, где и когда ты его видел.

Желание вспомнить было так велико, что я проснулся. На глазах слезы. Сел и посмотрел на часы. Четыре утра. Обхватил голову руками и принялся думать.

Удивительно, но я вспомнил, где видел этот город, куда бы мне так захотелось вернуться. Однажды, еще будучи ребенком, я точно так же видел этот город во сне. Очень хорошо его запомнил, думал о нем, а потом прошло время и забыл. И вот через много-много лет мой детский сон повторился. А что, если это был рай?

Не знаю, что на этот раз навеяло? Может, Познер во всем виноват. В конце всех своих передач, встречаясь с разными интересными и значимыми людьми, он их, как правило, спрашивает: «А вот если бы вы вдруг встретились с Богом, что бы вы Ему сказали?» Сам атеист, а у других допытывается.

Народ отвечает по-разному. Кто — мол, скажу «прости меня, Господи». Другие — «ого, Бог, спасибо, это было замечательное приключение!». Ну, и так далее. Каждый отвечает, как может. Я тоже задумался: а я что Ему скажу?

Вижу во сне огромный город. Город множества храмов. Огромные серые стены. Рядом с ними идет замена асфальтового покрытия. Меняют асфальт и ремонтируют большие старинные жилые дома.

Я стою в стороне и смотрю на людей, снующих мимо. В основном это работяги. Замечаю группу из трех человек. Один большой, высокий, двое его спутников ниже на полголовы. Все они в простых рабочих робах. Привычные моему глазу оранжевые жилеты. Этот высокий глянул на меня мельком и отправился дальше. А я в его взгляде почувствовал что-то очень близкое мне и родное. Почувствовал и пошел вслед за ними. Спешу, почти бегу, а догнать не получается. Кричу:

— Господи, подожди! Никак не могу Тебя догнать.

Он остановился, повернулся в мою сторону, раскрыл руки, стоит и ждет. Я побежал и уткнулся головой Ему в грудь. И заплакал:

— Я так устал, Господи. Когда же Ты придешь?!

Он обнимает меня, прижимает к Себе и молчит.

Проснувшись, подумал: оказавшись перед Богом, мы не скажем Ему ни единого слова. Ни глупого, ни мудрого. Там слова не работают. Может, если только покаянные слезы.

Моя матушка очень любит бывать в Лавре у преподобного Сергия. Подойдет к раке, приложится, забьется рядышком в какой-нибудь уголок и может стоять так часами. Пока она молится, я везде схожу, все свои дела поделаю и возвращаюсь обратно в Троицкий собор. Забираю матушку и вместе с ней мы спускаемся в Серапионову палатку. Там приложимся к многочисленным святыням и оттуда уже попадаем на улицу. Помню, как, первый раз побывав в Серапионовой палатке и потом оказавшись на улице, мы с трудом возвращались в окружающую нас реальность.

Еще помню, как в черногорском Которе, в храме евангелиста Луки, прикладывались к маленькому ковчежцу с несколькими крошечными косточками древних мучеников. Мы все, кто находился в церкви, русские и сербы, шесть или семь человек, испытали подлинное состояние духовного ликования. И вместе с ним радость единства. Ощущение непередаваемое. У меня даже где-то была фотография с нашими тогдашними счастливыми физиономиями, но, к сожалению, она потерялась.

Совсем недавно, весной, в последний четверг апреля, мы с дочкой побывали у святителя Николая. Останавливаясь в Риме, специально зарезервировали четверг и местными авиалиниями летали в Бари. Лететь меньше часа. Билеты достались очень дешевые. Добраться от Рима до аэропорта оказалось дороже, чем из того же Рима слетать в Бари.

Вот где я почувствовал, что такое православное единство. Уже много лет я служу в большом сельском приходе. Все эти годы вижу одни и те же лица. А когда по благословению выбираюсь участвовать в архиерейских службах, то даже в кафедральных соборах на праздники собираются жители все того же епархиального центра. Бывает, конечно, в тот же Успенский собор во Владимире завозят туристов откуда-нибудь из Китая. Так то всего лишь туристы.

Вместе с нами к святителю Николаю в то утро прибыли группы и неорганизованные паломники из России, Украины, Беларуси, Польши, Сербии, Грузии, Германии. Это только те, кого я смог отличить. Священников человек двадцать из разных стран. Молятся все, и на всех одна Чаша. Да на мощах святителя Николая. Никаких косых взглядов неприязни и противоречий.

Состояние ликования и одновременно удивительного покоя. Непередаваемо. Дочку, как и матушку, уводил из храма «за ручку».

Сегодня на день памяти святителя Николая молились у нас в деревне. Причащался, причащал. И хотя за престолом стою всегда один, вдруг, как тогда в Бари у мощей святителя, снова прочувствовал наше всеобщее единство во Христе. Нас много, и между нами любовь. Теперь это знание останется со мной навсегда.

Вернулся из Гродно. В силу обстоятельств провел в городе целую неделю. Жил один в опустевшей родительской квартире. Пересматривал уже никому не нужные книги. Даже при желании в нашем возрасте много не почитаешь. Открываю свои книжки, выпущенные в издательстве «Никея», и удивляюсь, как хорошо они сработаны. Прекрасная белая бумага, крупные шрифты. В советские годы книги печатались все больше мелким шрифтом, на плохой желтой бумаге. Правда, и стоили они куда меньше.

Еще перебирал старые письма и фотографии. Нашел папино письмо 1965 года. Мне тогда было пять лет. Письмо очень личное. Папа в тот год уехал в Монголию, а мы еще только собирались. Никогда не думал, что мой отец мог быть таким лириком. Недаром мама хранила этот листок столько лет. До конца не дочитал. Подумал, что не имею права читать такое письмо, даже если родителей уже нет в живых. Все письма и часть фотографий определил на сожжение. Остальные забрал с собой. Еще взял несколько фарфоровых статуэток. В пятидесятых годах мои родители жили в Германии и купили их на память. Все свое детство я ими играл. Теперь буду «играть» ими в старости.

Много бродил по городу. Когда еще я здесь побываю?! Ходил и всматривался в лица встречных. Особенно в лица ровесников. Те, встречая мой взгляд, так же пытались рассмотреть во мне кого-то из собственной юности. Никто никого не узнал. Неудивительно, все наше общее уже в далеком прошлом.

Еще поймал себя на том, что с интересом смотрю на молодых, любуясь их задорной красотой. Лица тех, кому под сорок, мне неинтересны. Они почти не улыбаются. В их глазах нет радости.

Я шел и думал: сегодня много разводов, люди с десяток лет поживут друг с другом, родят детей, а потом разбегаются. Разбегаются в надежде найти другого человека и создать новую семью. Отсюда так много сайтов знакомств. Только, чтобы встретить своего другого, придется с головой окунуться в блуд, пройдя через грязь многочисленных постельных связей. Люди не дорожат своими первыми, думают встретить кого-то лучше и в наказание получают то, что выбирают.

Еще замечаю, как трудно дается мне с возрастом прикосновение к другому человеку. Всякий раз приходится совершать над собою усилие. Особенно если это касается женщины. Даже взрослой дочери. Казалось бы, это же твой ребенок, ан нет.

Правда, весной этого года, когда мы с ней летали в Бари, всякий раз, переходя дорогу, я хватал ее за руку и вел, словно малое дитя. Она возмущается:

— Папа, что ты меня позоришь! Я взрослый человек и способна самостоятельно перейти через дорогу!

Я, конечно, извинялся. И тут же снова на автомате зажимал ее ладошку в своей и, как много лет назад, словно первоклассницу, тащил за собой на зеленый свет.

Внучки, те могут делать со мной все что угодно. Я люблю, когда они мчатся ко мне со всех ног, прижимаются и целуют. Дети — исключение из правил. От них так уютно пахнет небом и молоком.

И только матушкино прикосновение всегда радостно и приятно. Вместе мы уже тридцать пять лет, а она мне всегда желанна и всегда мною любима. Я не слепой и вижу, как седеет мой человек, вижу ее многочисленные морщинки и продолжаю любить. Сам удивляюсь почему? Может, потому, что она мне жена от «юности моея». Моя первая и моя последняя. Я ни с кем ее не сравниваю и не подразумеваю ей замены. Наверное, в награду за первый и единственный брак на всю жизнь во все годы она остается для меня молодой и прекрасной.

В одной из молитв, читаемых священником в таинстве Венчания, есть такие слова: «молитвы родителей утверждают основания домов» их чад. Мои папа с мамой прожили вместе до самой смерти, 67 лет, матушкины — чуть больше пятидесяти, они ушли первыми. Не знаю, как они молились, но то, что всей душой родители желали нам семейного счастья, в этом я не сомневаюсь.

Сегодня все чаще стали обсуждать тему использования в большой литературе слов матерщины. Исследуют этот языковой феномен, систематизируют различные словесные комбинации и словообороты. Люди кандидатские, да что там кандидатские — докторские диссертации защищают по русскому матерному и выпускают толковые словари.

Что, товарищ, не разобрался в оттенках сложного трехэтажного, лезь в словарь, профессор тебе поможет.

Не только грузчику, даже изящной даме незазорно вставить в разговоре соленое словцо.

Хорошо это или плохо? Не знаю. Вернее, раньше я был уверен, что мат — это плохо. Сегодня мат превращается в норму. У нас в поселке на русском матерном общаются и дети, и взрослые, молодые и старые, женщины и мужчины, наемные работники и продвинутые бизнесмены.

Обгоняешь влюбленную парочку, слышишь, как голубки матерком воркуют. Мамы на детишек все больше матом орать стали. Серега Шнур — самый желанный поэт-песенник на всем пространстве нашей необъятной страны.

Мат завис в воздухе и «висит», словно дым в прокуренной бытовке.

Я понимаю, если бы наш поселок был горняцким или шоферским, так ведь нет, у нас одних докторов с кандидатами разных наук, наверное, никак не меньше полусотни, двое академиков. Вместе с соседним Покровом, что от нас в семи километрах, эти цифры еще смело умножай на три.

Виктор Конецкий, один из самых любимых мною авторов, утверждает, что матом хорошо приложить в каких-то экстренных ситуациях, когда многословие только делу вредит. Может, Конецкий и прав, не знаю. Но если следовать логике автора, наше бытие все более и более погружается в одну такую бесконечную «экстренную ситуацию».

Лично я матерился с тех пор, как себя помню. Возможно, матерился и до того, но об этом история умалчивает. Еще бы не материться, если все мое детство прошло в солдатских казармах. У меня, как когда-то до революции, был свой дядька-воспитатель из числа солдат, служивших в нашем полку.

Это сегодня перед молодежью стоит проблема профориентации, для нас такой проблемы не существовало. Мы, как только начинали ходить, уже маршировали за солдатским строем. У меня даже фотография сохранилась, из самого начала 60-х. На фотографии парадным строем идут солдаты. Впереди со знаменем офицеры, а за строем идет, чеканя шаг, кучка пяти-шестилетних сорванцов. Что интересно, не помню, чтобы нас кто-нибудь прогонял. Понимали, что маршируют будущие офицеры, а то, глядишь, и генералы.

Я даже в столовую солдатскую ходил обедать. И вкус той солдатской каши у меня до сих пор во рту стоит, такая была вкуснятина. Ну а издержкой моего солдатского воспитания был мой виртуозный мат.

Мама рассказывала, как она краснела, когда ее маленький мальчик, словно органчик, на сюсюканье какой-нибудь тетеньки мог ответить так, что у тетеньки сумка из рук выпадала. И это при том, что дома у нас никто не ругался.

Говорят, что в армию такой отборный мат пришел в первой половине 50-х, когда с нехваткой молодежи в армию стали призывать бывших уголовников. Не знаю, по-моему, матерились в Советской армии начиная с 23 февраля 1918 года, а может, даже и раньше.

Что касается уголовников. В свое время с нами на железной дороге работал человек, просидевший в лагерях, не выходя, начиная с «малолетки», 25 лет. Так вот я ни разу не слышал, чтобы он выругался матом. Не путеец, а воплощение вежливости.

Подрастая, начал понимать, что материться нехорошо, и стал себя контролировать. Уже не ругался напропалую, различал, где можно, а где нельзя. Но ругаться продолжал, считал это признаком мужественности.

За время своей учебы я сменил, наверное, с десяток школ. Поэтому и хорошие оценки в моем дневнике большей частью были заслугой моего папы. Он всегда был потрясающе красив, нередко заезжал за мной в школу. У моих училок при его виде рука сама выводила мне пятерки и четверки. На самом деле более или менее я стал учиться только ближе к старшим классам.

Помню, в 9-м классе к нам пришла молоденькая учительница русского языка Анна Ефимовна Кецлах. Как она нам читала стихи, сколько интересного мы от нее узнали! Не говорю за других, а я влюбился в русскую литературу и обожал Анну Ефимовну.

Как-то на переменке один мой одноклассник запрыгнул на меня сзади, вцепился и повис. Я никак не мог его сбросить. И тогда я выдал ему фразу из своего розового периода. Его хватка ослабла, он обмяк и сполз.

Я освободился от него и увидел мою любимую учительницу, которая стояла и смотрела на меня такими глазами! А мне хотелось провалиться сквозь землю. Сейчас пишу и вижу эти глаза. Правда, Анна Ефимовна мне об этом потом ни разу ничего не сказала. Зачем? Достаточно было одного ее взгляда. Она меня поняла, хороший был учитель.

После окончания института попал служить в особую часть. Все солдаты у нас имели высшее образование. В роте у меня был друг, Сережа Полуян, не помню, кто еще, но вот он точно никогда не ругался. Я ругаюсь, а он нет, всегда находя в ответ человеческие слова. Глядя на моего друга, я тоже попробовал не ругаться. Поначалу было трудно. Словечки, матерные частушки, поговорки-прибаутки — все это раньше могло литься из моего горла потоком, и вдруг заслон.

Как чесался язык называть вещи их природными именами, такими короткими и понятными, но ломал себя. Серега-то вот может, значит, и я смогу.

Таким образом, вернувшись домой со срочной службы, я научился курить и разучился материться. Но это не значит, что я не проговаривал этих словечек про себя, порой проговаривал. И еще реагировал, когда ругались рядом, словечки буравили мне мозг и отдавались аж где-то в груди.

Но потом системное молчание на уровне языка перешло на уровень мысли, и уже даже в мыслях я перестал говорить матом. Спустя еще какое-то время мне стало безразлично, что говорилось вокруг меня. Я перестал реагировать на мат. Он для меня умер, к счастью.

Уже придя в Церковь, слышал рассказ двух женщин, сейчас они наши прихожанки, о том, как искали путь к Богу. Их извилистый путь пролегал через одну из общин пятидесятников. Как известно, пятидесятники молятся на так называемых «языках». То есть они во время молитвы произносят не как мы с вами слова, построенные в логические фразы прошений. В состоянии экстаза у них вырываются обрывки, возможно, слов, возможно, какие-то отдельные слоги.

Однажды стоят эти женщины в общем молитвенном кругу, молящиеся «заговорили», и вдруг они слышат грязнейшие матерные ругательства. Рядом с ними стоял мужчина, закрыл глаза, весь предавшись молитве. Только вместо молитвы его уста изрыгают мерзость.

Было видно, человек не безобразничал, сам не понимая, что творит. Эти женщины бегом бежали из «молитвенного» круга и вспоминали об этом случае с содроганием.

Иногда приходится встречаться с людьми, прошедшими через «целителей», жалуются, что порой не могут с собой совладать и вдруг начинают материться. Кстати, поврежденность может проявляться и во время молитвы, человек произносит святые имена, а к ним, словно специально, прилепляются гадкие слова. Мысленная брань. Даже молитвы у меня где-то лежат от этой напасти.

Однажды пригласили меня к одному еще нестарому человеку. С ним случился инсульт, и его парализовало. Он не мог вставать, потому лежал на диване. Еще у него отнялся язык. Пытаясь со мною заговорить, больной только и мог, что издавать какие-то отдельные свистяще-шипящие звуки, из которых не сложилось ни одного разумного слова. Разозлившись на собственное бессилие, он вдруг начал ругаться. Ругался отборнейшим матом, да как складно!

Спустя какое-то время я снова стал свидетелем, как женщина, пережившая инсульт и потерявшая способность говорить, свободно общалась с окружающими ее людьми при помощи тех же матерных слов.

Тогда-то я понял, что мозг, повреждаясь при болезни, не может подчинить себе мышцы языка и заставить его произносить нормальные человеческие слова, зато тот, кто «отвечает» за матерщину, легко преодолевает даже парализацию. «Мертвый» язык подчиняется ему беспрекословно. Впоследствии в общении с врачами я получил подтверждение, что данный феномен существует на самом деле. Но объяснить они его не могут.

Говорят, будто физиологи различают несколько состояний работы человеческого мозга — бодрствования и покоя. Когда же человек молится, мозг погружается еще в одно, отличное от всех известных ранее состояний. Займись исследователи изучением мозга во время произнесения матерщины, думаю, это состояние мало чем будет отличаться от «режима молитвы». Только источники раздражения будут разными.

Знал я одну старенькую и очень верующую бабушку. Во всем приходе не было человека более благочестивого, чем она. Старушка не пропускала ни одной службы, постоянно клала поклоны. При наступлении немощи слегла в постель и молилась, не выпуская из рук четок. Однажды мне звонит ее дочь и плачет:

— Батюшка, разум оставил мою маму. Она вдруг напрочь забыла нормальную человеческую речь и теперь произносит одни только матерные слова.

Всю жизнь она шла за Богом, преодолевая в себе грех. Но в самом конце разум вместе с волей покинули умирающего человека. Осталось только немощное тело и поврежденное грехом подсознание. То есть то, что по праву принадлежит земле и уйдет в эту землю с нашими бренными останками.

Мой алтарник — бывший армейский прапорщик и водитель рейсового автобуса. Он всю жизнь матерился и даже не слышал, что матерится. Ему делали замечания, а он недоумевал: «Когда это я ругался?» Он не ругался матом, он на нем разговаривал. Потом человек пришел к Богу, покаялся и принял крещение.

— Выхожу, — говорит, — из храма. Собираюсь что-то сказать, а у меня не получается.

Закрылись уста для мерзостей. Пришлось взрослому человеку учиться, как когда-то в детстве, подбирать соответствующие слова и разговаривать на нормальном русском языке.

Однако самый яркий пример подобной одержимости матерщиной в моей памяти — это встреча с человеком в городе Гродно. Случилась эта встреча много лет назад.

Уже став священником, мы с матушкой приехали проведать моих родителей в Беларусь. Свершилась моя давнишняя мечта: владыка Артемий благословил меня сослужить ему в кафедральном соборе. И я молился в алтаре главного храма моего родного города и даже произносил проповедь.

Потом мы с матушкой гуляли по центру. Я был в мирской одежде.

Прогуливаемся по площади рядом с огромным памятником Владимиру Ильичу Ленину. Вижу, нам навстречу идет, как-то немного боком вперед, человек, мне он сразу показался болящим. Идет и все время что-то говорит.

Когда мужчина поравнялся с нами, я услышал, что он, оказывается, матерится. Вместо того чтобы пройти мимо и отправиться дальше, он вдруг стал кружить вокруг нас. Чувствовалось, это кружение приносило ему страдание.

Во все время кружения он продолжал материться, ни разу не взглянув в нашу сторону. Всякий раз, уходя от нас в апогей, он пытался оторваться, но после какая-то сила неизменно притягивала его к нам, и так несколько раз подряд.

Наконец со вздохом облегчения он вырвался из нашего притяжения и, так же тихо матерясь, отправился дальше.

— Ты догадываешься, почему этот человек кружил вокруг нас? — спросил я матушку.

— Почему? — ответила она на мой вопрос вопросом.

— Думаю, потому, что мы были в храме на службе, а я еще и причащался.

— Бедный-бедный человек, — произнесла моя матушка и перекрестилась.

В пятницу проводил беседу перед крещением. Обычно приходят родители ребятишек, которых собираемся крестить, и их крестные. В конце беседы, прежде чем отпустить народ, неизменно обращаюсь с одной и той же просьбой:

— Пожалуйста, не ругайтесь матом. На работе не ругайтесь и уж тем более дома в присутствии детей.

Реагируют на мою просьбу по-всякому. Чаще просто молча встают и уходят.

В субботу после крещения ко мне подошел один из родителей. Огромный-преогромный мужик. Молодой, на голову выше меня ростом и с кулаками размером чуть меньше все той же моей головы. Во время беседы я смотрел в его сторону и думал: интересно, понимает этот гигант хоть что-нибудь, о чем я сейчас говорю?

А подошел и вижу, переживает человек, волнуется очень.

— Батюшка, вот ты говорил матом не ругаться. А я ругаюсь, и отец мой ругался, и дед. Все ругались. И как мне теперь быть, ума не приложу.

Говорит, а в глазах слезы. Никогда прежде я не видел, чтобы хоть кто-нибудь так отреагировал на мою просьбу и так запереживал. Сегодня уже воскресенье, вечер, а у меня перед глазами этот парень. Радуюсь, вот ведь как повезло встретиться с настоящим человеком.

Встреча. Странников, вечно мятущихся по лицу земли. Вокзал с прибывающими и убывающими транзитными пассажирами. Встречи, кого-то они наполняют, а если не повезет — опустошают. И всегда неизменно: каждая встреча есть дополнительный опыт жизни.

Во всех обстоятельствах мы подспудно озабочены поиском смысла жизни или оправданием нашего бытия здесь. Во всяком случае, мы должны думать об этом. Многим сотням своих собеседников, если не тысячам, я задавал один и тот же вопрос: зачем мы с вами живем здесь, на земле? В чем смысл нашего бытия и какова цель нашего путешествия во времени? И никто ни разу из тех, кто далек от Церкви, но пришел и хочет крестить своего ребенка, не ответил на мой вопрос. Люди не знают, зачем они живут. А когда я их об этом спрашиваю, делают круглые глаза — мол, ну ты спросил!

Чем старше я становлюсь, тем все труднее мне общаться с неверующими. Я сторонюсь их общества, а когда обстоятельства все-таки сводят нас вместе, мучительно подбираю тему для общения. Обычно это погода и меняющийся на глазах климат. Или просто молчу.

На этой неделе Господь подарил мне встречу, о которой я теперь долго не забуду. В понедельник мы с матушкой навестили одну нашу давнюю знакомую, верующую женщину. Мы были у нее дома, и в это время пришла ее дочь с тремя своими сыновьями. Старшие — ровесники моих девчонок, первый класс и старшая группа детского сада, а самому маленькому всего девять месяцев. Когда-то я их всех по очередности крестил у нас в храме.

Маленького посадили мне на колени, и он принялся меня внимательно рассматривать. Он смотрел, как я говорю, прислушиваясь к моему голосу, рассматривал картину за моей спиной, смотрел на «головах стоящих» своих старших братьев, на маму, мою матушку и свою бабушку.

Два часа он нас слушал, не издав ни единого писка. И в глазах его было что-то такое, что свидетельствовало о его причастности к Тайне, к Знанию. Вдуматься, всего только девять месяцев назад он пришел к нам от Того, для Которого не существует ни времени, ни тайны.

Закрываю свои глаза и вижу его. Вчера на всенощном бдении и сегодня на литургии думал о старце Симеоне. Каково было ему встретиться глазами с Тем, о встрече с Которым он мечтал так долго. В отличие от меня, блаженный Симеон знал, Кто лежит у него на руках, и радовался освобождению.

Много лет назад я прочитал на эту тему стихотворение Бродского. Прочитал и понял, что это самые чудные строки из тех, что мне доводилось читать о встрече человека с Богом. Захотелось встретиться и поблагодарить за них их автора. Прошло еще много лет, а желание не пропало. И я отправился в Венецию, чтобы побывать на кладбище, где похоронен гениальный поэт. Нашел его скромную, почти заброшенную могилку, поклонился ему и сказал «спасибо».

Встал рядом с памятником и попросил дочку сфотографировать. Она сделала несколько фотографий и спросила:

— Будешь выкладывать у себя в блоге? Как назовешь? Мы с Бродским?

«Мы с Бродским». Звучит-то как! Скажете, панибратски? Конечно, панибратски, кто я, а кто он. Гений. Лауреат Нобелевской и еще целой кучи различных вип-премий. Его будут помнить всегда, меня не вспомнит никто.

Даже если бы мне повезло при жизни этого великого человека с ним пересечься и я, набравшись наглости, подошел бы к нему и сказал: «Здравствуйте, господин Бродский! Простите за беспокойство и позвольте с вами сфотографироваться», — полагаю, он бы на меня и не взглянул. И был бы абсолютно прав. Кто он, а кто я. Во всяком случае, я бы на его месте не согласился. Нобелевский лауреат все-таки.

Помню, в Питере с другом бродили по городу, и на Невском проспекте, сразу рядом с Казанским собором, он указал мне в сторону крошечного магазинчика:

— Раньше в этом помещении располагалось питейное заведение, что-то наподобие рюмочной. Здесь в свое время «зависала» вся ленинградская писательская богема, и твой любимый Конецкий, и Довлатов, и даже сам Бродский. Кстати, ты знаешь, что Довлатов к Бродскому обращался не иначе как только на «вы»?

Он говорил, а я жалел, что уже не имею возможности войти туда, где когда-то бывал сам Бродский. А то, что на «вы», так это неудивительно. Надо же, сам Бродский!

Смерть — великий демократизатор. Даже великих и славных она заставляет спускаться на землю и становиться, а вернее, ложиться, в один ряд со всеми остальными нами, простыми смертными.

Слава — валюта преходящая. Здесь на ней можно продолжать зарабатывать и после кончины. Там она больше вредит. Правильная штука смерть. Только благодаря ее вмешательству я смог подойти к великому поэту и поприветствовать его, лежащего в чужой ему итальянской земле:

— Бонджорно, синьор Бродский! Скузи за беспокойство, — и вот так запросто сфотографироваться с ним на память.

Нужно было срочно попасть на железнодорожную станцию. Электричка «Петушки — Москва» по расписанию уходила через полчаса, а трассу, как специально, перекопали дорожные рабочие. Повезло, удалось перехватить такси. И мы помчались на станцию окружными путями.

По дороге на остановке в одной из деревень я заметил голосующую пожилую женщину. Голосующую, правда, без всякой надежды, что ее подберут. А мы пожалели и взяли.

— Ой, как я вам благодарна! Опоздала на свой автобус, а следующий аж через три часа. Сколько времени стою жду. Проехали всего несколько машин, и никто не остановился.

Она направлялась в Покров и рассказывала нам с таксистом, какой это замечательный город и как в нем хорошо живется. Лучше, чем где бы то ни было во всем остальном районе.

Я скорее из вежливости, чтобы поддержать разговор, спросил ее:

— А Петушки? Чем вам, к примеру, не угодил наш районный центр? Кроме всего прочего, это еще и выдающийся город. Потому как в нем в свое время жил наш современник и одновременно литературный классик Венедикт Ерофеев. Слышали о таком?

В ответ на мою безобидную фразу наша спутница, нахохлившись, мгновенно изменившимся голосом буквально прокричала:

— Это кто у нас классик?! Это Венька классик?! Этот матерщинник и алкаш?! Это ты его не застал, а я очень хорошо его знала, и знаю, что это за классик такой!

Еще через минуту мы въезжали в Покров.

— Вот здесь мне остановите! — И уже без всяких там «спасибо» женщина молча выбралась из машины, нарочито изо всех сил хлопнув дверью.

— Что это было? — спросил меня таксист.

— Споры на литературные темы.

— Я понимаю. Спорить спорьте себе на здоровье, но зачем машину ломать?

Потом один человек рассказывал, что слушал ерофеевскую поэму в исполнении Сергея Шнурова. Говорит, не понравилось.

— Почему не понравилось? Они даже внешне похожи. И матом оба ругаются, и физиономии у обоих соответствующие, как под копирку.

— Неправда. Они совершенно разные. Веничка, тот блаженный, а Шнур — это предприниматель.

Мир тяжко болен. Мир задыхается под тяжестью страстей и похотей. По телевизору смотришь, все только и делают вид, что очень заняты и очень озабочены. Чем? Да всем, чем угодно.

Американский президент в очередной раз угрожает всему остальному миру, во Франции опять эти протестующие жилеты, я прямо-таки чувствую, как они достали бедолаг полицейских.

На фоне всего этого международного безобразия выхожу сегодня из храма и встречаю одного своего старого знакомого. Он медленно идет по дороге вдоль церковной ограды. В его руке небольшая авоська. В авоське пакетик с едой.

Много лет подряд я вижу его идущим к себе на дачу. Зимой и летом, с велосипедом или с саночками, груженными баландой для животных. Были силы, он откармливал хрюшек, выращивал кроликов и бройлерных курей. Только на моей памяти человек лет двадцать проходит мимо храма, здороваясь со мной или передавая поклоны через знакомых.

Вот и сегодня. Спросил его: мол, как дела со здоровьицем? После третьего инсульта этот вопрос весьма и весьма непраздный.

— Все слава Богу, батюшка. Вот на дачу иду котейку кормить. Котейка по осени прибился. Махонький такой пушистик, глазки голубенькие. Завидит меня и орет, потому как есть хочет. Как же не покормить? Жалко. Всем кушать хочется. И мне хорошо, чем дома-то лежать, поднимаюсь и иду. И дачу проведаю, и котейку приласкаю.

Сколько лет его знаю и не перестаю удивляться. Вот ведь человек Божий — добрый и совсем незлобивый. В храм раз в год если и зайдет, так лишь свечкой и ограничится. Не кается. Может, ему и каяться не в чем?

Сажусь в машину и смотрю человеку вслед. В это время по радио мне быстрой скороговоркой начинают рассказывать про господина Трампа, и о погромщиках в желтых жилетах, и еще о целой когорте странных людей, щедро разбросанных по всему миру, и об их таких же странных поступках.

А человек, не обращая внимания на свихнувшийся мир, идет кормить котейку. И правильно делает. Потому что котейка маленький и глазки у него голубые.

Каждое утро, если нет службы в храме или часовне, моя матушка совершает пешую прогулку по облюбованному ею маршруту. Идти старается быстро, чтобы еще и уложиться в строго определенное время.

Маршрут движения захватывает и почти километровый участок вдоль реки по заливному лугу. Именно здесь на лугу пасется общественное стадо. Пасти коров уже несколько лет подряд приезжает один и тот же пожилой таджик. Матушка, проходя мимо пастуха, всякий раз с ним здоровается и «летит» дальше.

Видимо, матушка не одна такая, кто, каждое утро стремительно проносясь мимо пастуха, заставляет того провожать их глазами и ломать голову — куда они все время бегут?

Сегодня пастух, заприметив матушку, уже не выдержал и закричал:

— Куда ты так спешишь?! Почему ты все время спешишь? Нельзя так, остановись! Давай рядом садись, поговорим как люди…

Пастухи, они вообще философы. Говорят, что даже и пророки.