Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р19-913-0501

У нас нет праздника Картошки – нашего русского провинциального карнавала. Нет праздника Сирени, Спелых яблок, Первого снега, Капели и Мартовского света. Люди ходят по городу и задыхаются без братства праздника.

…Зашли в ночной автобус. Таджик уступил место моей жене. Я сказал ему: «спасибо». Он кивнул и отвернулся в ночь первого теплого дня этого года.

Пожилой мужчина уступил место даме средних лет. Парень уступил место девушке… В автобусе повис смех и легкая болтовня. А в воздухе города парило ожидание Всего Хорошего.

Вышли и пошли под липами, под огромными зелеными шарами лип. Под цветущими каштанами. В клубах запаха сирени. Этот запах забираешь полной грудью, он будит и тревожит ту часть души, которая всегда молодая. И хочется, чтобы время замерло.

А над сиренью, тюльпанами и моей головой нависло бархатное черное небо и предощущение счастья.

Такая мелочь – первый погожий день – внушил людям мысль о хорошем в себе. Если бы Богу было угодно нытье, то и мир бы лежал в сером дождливом мраке. Но природа говорит об обратном. Ее лучшие дни – это торжество света.

А бывает, зло висит в воздухе – и все это остро переживают. А когда таких дней много, вместо праздника люди принимают войну. Какие-то глубинные волны накатывают на всех нас, и мы, как щепки, поднимаемся и опускаемся по волне.

Что это за волны? Все их чувствуют, но никто не знает, откуда они приходят и куда уходят. Что-то есть такое большое, что качает всех нас, как ветер деревья.

Можно махнуть на это рукой, а можно быть просто внимательней ко Времени сирени. Бог нам как маяк, а волны – это волны жизни, о которой мы почти ничего не знаем.

Как нас видит Бог и Его святые? Камеру за иконой не установишь. Зато есть глаза священника. Несколько раз в году бывают службы, как в древности – это когда священник служит посреди народа. Самая продолжительная из них – соборование. Примерно полтора часа мы смотрим друг другу в глаза и находимся лицом к лицу.

Когда я был мирским, то любил смотреть на лица людей у причастной Чаши. Одни люди подходят со слезами умиления. Другие со строгими и суровыми лицами. По третьим вообще ничего не поймешь. И редкие люди идут как на праздник.

В нашем городском соборе одна молодая мама подходила к Чаше с таким сияющим, спокойным и приветливым лицом, как может подходить настоящая принцесса к руке своего Отца. С радостной почтительностью и уверенностью в отеческом великодушии и любви.

Наши отношения с Богом выбирает не Бог. Мы их предлагаем Ему сами. Хотим быть любимыми? Он согласен. Хотим иметь строгого и сурового Отца? Он, вздохнув, соглашается. Хотим рыдать у Него на груди? Он принимает и наши слезы.

Но тогда я наблюдал за людьми со стороны, а теперь вижу эти лица близко – и они открыты.

Первое соборование ошеломило. Таких лиц никогда не бывает в миру. Ни в музее. Ни в кафе. Ни на свадьбе. Ни на море. Ни днем, ни ночью. Нигде.

Тогда, во время соборования, люди смотрели на меня – и не видели меня. Я был для них тень Бога, Его аватар. Это Ему они адресуют умилительные вздохи усталой души. Ему улыбаются и радуются. Ему плачут. Находясь в роли свидетеля при таинстве, я принимаю их исповедание веры через эмоции. Они говорят взглядами без слов. Высказываются взором.

И я понимаю, что этот взгляд – на Бога. Такими нас видит Бог. Эти вздохи, улыбки и слезы – не для людей. Эти лица не видят ни родные, ни друзья. Эти лица так откровенны только с Тем, Кому они могут доверить сердечную тайну и лучший цвет души.

И этот личный взгляд, устремленный на Бога, останавливается на мне как на друге Христа, которому Он доверил принять тайну, чтобы потом, в тишине, священник мог рассказать Ему о любви людей. Имея это в виду, люди просят:

– Батюшка, помолись обо мне!

Я хожу с елеем среди народа, стоящего в храме рядами. Они, как дети, закрывают глаза. Как дети, вздрагивают устами, когда к ним прикасается кисточка. Умилительно протягивают ладони для благословения. Окончив помазание, я слегка кланяюсь и отхожу к следующему. А они вводят ПИН-код верности:

– Спаси вас, Господи!

Сотни людей. Разные лица. Разные глаза. Разные ладони.

Широкие мощные натруженные ладони простых мужчин. Пухлые полупрозрачные ладони стариков. Восковые, как на иконах, длани детей.

Люди отодвигают ворот и подставляют под помазание грудь, тем самым как бы доверяют Богу и мне всю свою душу. И мое сердце вздрагивает от такого доверия.

Многие люди уверены, что они не красивы. Это неправда. Когда я, как священник и как художник, касаюсь их лиц кисточкой с елеем, я понимаю, как им рисовал лица Бог. Становится ясна гармония каждого лица. И, проходясь по этим линиям, словно заново входишь в дизайн-проект Бога о каждом из нас.

Однажды мне пришлось копировать икону Владимирской Божией Матери, и в какой-то момент я вдруг почувствовал, что руке очень хорошо скользить по этим плавным линиям. Баланс и скорость линий индуцировали во мне незнакомое ранее чувство гармонии чужого замысла. Я словно медленно разучивал слова новой молитвы или песни.

Через линию, цвет и форму неизвестный художник сообщил мне о своем чувстве и своем видении замысла Господа о Божией Матери.

Так и здесь. Мне привычна кисточка, она долго была моим инструментом. И я никак не ожидал, что благодаря этому инструменту я прикоснусь к рисунку Бога. Пробегаясь по чертам лиц христиан, я, словно ученик, скользил по рисунку Маэстро.

В конце соборования народ, словно овечки, устремились к Евангелию. Приклонили головы и слились в одно целое со священниками и Богом. Наступила кульминация, которую никто не может видеть, кроме Него. И если мне, простому священнику, было в радость видеть эту веру и надежду, то, я уверен, и Богу приятно видеть этот поток любви к Себе.

Мне пришлось оказаться среди силовых полей веры, надежды и любви. Встав между людьми и Богом, я узнал, как они смотрят друг на Друга. Я подсмотрел эту святость христиан, которую они берегут – и показывают одному только Богу.

Я теперь знаю, зачем наши деревенские собаки сидят иногда у леса. Потому что одна собака, без человека, боится идти в лес гулять.

У меня нет выходных, а сил не хватает работать без отдыха. Пять дней архитектура, суббота и воскресенье – служба в храме. Не успеваю даже выспаться. Спасение – лес. После службы стараюсь не ложиться, а сразу за руль – и в Мещеру.

Сейчас в лесу «чернотроп». Черные, синие и бронзовые листья выстилают все лесные тропинки. Все лесные ходы видно – бобровые засаленные дороги от реки и едва видные натоптыши незнамо кого. Но часто встречаются и кабаньи покопы. А в прошлом году, говорят, в Деулино волки напали на мужика с ребенком. Мужик успел дитя поднять на крышу остановки, а сам погиб.

Я хожу в лес и ни разу не встретил крупного зверя. Так, лисы и по мелочи – бояться некого. Но в ночном лесу и в самом деле иногда страшновато. Лес после дневного оцепенения оживает в темноте – ночью в лесу шумно. Река звонко смеется и болтает многими переливистыми голосами. Сосны громко общаются между собой, уже не стесняясь человека. Иная жизнь явно чувствуется обнаженной душой – и тревожит ее.

Потом привыкаешь. И лес тогда начинает казаться не просто домом для птиц, зверей и деревьев. Наоборот, птицы, звери и растения видятся как часть его большого существа. Лес – как океан Солярис. Он молчаливый, вековечный, терпит от человека раны просек, язвы вырубок, пожары и битое стекло, замасленную воду, но не сдается. Деревни и хутора, брошенные людьми, затягиваются молодыми березками и иван-чаем. Лес не спешит. Он полон сил. Его приоткрытые веки всё видят. Он любит, когда с ним говорят. Местные грибники знают это – сорвав первый гриб, они целуют его и кланяются Лесу на четыре стороны.

Собаки иногда садятся на опушке при дороге и ждут попутчика. Я не знал этого, и мне показалось странным, что ухоженная собака увязалась за мной. Они ведь все ищут Хозяина. Мне не хотелось приваживать пса, и я несколько раз на него шумнул. Он очень удивился моей грубости, отошел подальше и продолжил идти по моему следу на разумном расстоянии.

– Хорошо, ладно, будь товарищем. Иди, угощу.

Он еще больше удивился.

Интересный пес. Маленький, ладный и очень вежливый. Сам себя знает. Собаки, они тоже разные. Этот – такой серьезный трезвый американец. Живой, стройный, мускулистый, с замечательными подвижными бровями, только не улыбчивый. Внимательный и предупредительный, он сразу обозначил, что идет со мной не потому что голоден или хочет, чтобы ему почесали за ухом. Он пошел ради важного Дела, требующего серьезности от нас двоих. Ему нужен товарищ.

Он прилежно нюхал следы, разгребал бобровую нору, скакал в высокой траве за мышью и поглядывал – вижу ли я, какого умного молодца взял с собой? Мы с ним еще пару раз ходили в лес. Но в деревне он делал вид, что не узнает меня.

Однажды выпали государственные праздники, и я в одиночестве зашел в лес особенно далеко. Забрел в дальний уголок речных палат реки Пры. Уже наступила ночь, когда я решил впервые перекусить. Сел на землю на промерзлом берегу, под огромной сосной, достал еду. Дул пронзительный черный ветер, и я укрылся за большим шершавым сосновым стволом, чтобы, не щурясь, посмотреть на Млечный Путь. Выпил чаю из солдатской кружки и лег на локоть. Стал слушать Лес и Реку.

Вдруг меня толкнули. Я обернулся. Огромный пес без звука еще раз толкнул меня плечом в плечо. Собака так себя не ведет. Но и волк тоже. Я не боюсь собак, я с ними как человек с человеком. Могу и извиниться, если что.

Но эта ведет себя как хулиган на улице, который толкает и задирается. Хулигана можно и стукнуть, но собаку – нет. Стыдно. Поэтому я в ответ просто толкнул пса в плечо и засмеялся:

– Ну ты, фулюган!

Собака отшатнулась и неожиданно вместо веселого задора и продолжения игры опустила голову. Как странно. Огромная псина стояла почти невидимая. И молчала. Мне стало сначала страшно, потом стыдно. Ведь этот пес – мой брат перед Богом. Нет у него ни денег, ни страховки, ни доктора, ни инструментов, а еду при пустых лапах найти надо. Это ведь в самом деле трудно. Все звери всю жизнь живут в стрессе от голода и страха. Голод и страх травмируют их. Вся жизнь – мука. Почему же не поделиться?

Дал ему половину еды. Пес опустил голову и стал водить мордой около сыра и колбасы. Он тыкался мимо, рядом, в мерзлую землю, в спутанную колючую траву. Он не мог найти еду, которая лежала у него перед носом. Он слепой!

Я отдал всю еду. Лег на землю, пригреб собаку, и мы обнялись. Оба согрелись. Оба молчали. Я понял, что пес пришел умирать, и, как мог, приголубил его пред концом. Он так и не издал ни одного звука. На его морде не дрогнула ни одна черта.

Я смотрел на звезды. Псина лежала головой у меня на груди с прикрытыми глазами и редко дышала. Мне некуда было ее брать, но я хотел бы довести ее хотя бы до деревни. Только она не пошла. Так стоя и растворилась в темноте, пока я выходил на тропу.

Стожар[1] смотрелся в черную живую сталь реки. Светящееся синее стекло ночного неба дышало колючим холодом. Вздыхала река. Я вошел в лес со светлого берега в темноту, и макушки сосен сомкнули надо мной свои черные крылья. Гулко зашумел лес, встревоженный ветром. Стало абсолютно темно. И что-то странное бродило в душе.

Собака разделила со мной жизнь. А я разделил с ней смерть. У нас со зверями одна земля, и вместе мы не так одиноки…

У нас есть в лесопарке кафе, хозяйка там – мягкая, приветливая и по-русски сильная Мария Ивановна. Все решает по-доброму. Решила сделать пристройку и спрашивает меня как архитектора то да се. Поговорили, стали пить чай и беседовать про радость. Я ей говорю:

– Милость украшает жизнь чисто цветы. Помог человеку – и душа несколько дней именинница.

– Знаешь, отец Константин, а я уже год хожу и радуюсь. Однажды стою на остановке, и подходит ко мне мужчина, очень приличный, подходит и рассказывает, что лежал в госпитале, поиздержался. А теперь ему надо ехать в Сибирь, и не хватает на билет тысячи рублей. И все в сторону смотрит. Но вежливый такой. Я подумала и дала ему эту тысячу.

– Не догадалась, что на бутылку?

– Нет, не догадалась. Он благодарит, а я думаю: как же он без постели-то поедет? Дала денег на постель. И он пошел. А я тут сообразила – а чай-то как? Погналась за ним и даю денег на чай с питанием. А он до этого-то все время улыбался и в глаза не смотрел. А тут вдруг как упадет на колени: «Господи! Бабонька, откуда ж ты такая ДУРА!!! На таких, как ты, дурах, земля держится»… И землю поцеловал. И мне вот уже год смешно, что я дура, а на сердце хорошо.

И я ее благословил.

Настоящее искусство – это искусство драмы. То, что снимает Голливуд, – это не драма, это продажа снов-монпансье. Драму делали греки. Драматургична вся их философия и вера. И мы, русские, приняли драму как наследие греков. Драма – наш национальный образ жизни. У нас нет философии. Но у нас есть нечто большее – драма поступка как идеал. Смерть ради любви и веры – наш максимум. Смерть ради красоты и правды желанна, и любезна, и красна.

Драма – вершина пирамиды. Актуализация любви, свободы и веры.

Слушал песни Визбора и думал о том, что он тоскует, страдает и мечтает о жизни-драме. Раб Божий Юрий Визбор тоскует о настоящей жизни и еще больше о настоящей смерти. Мы все об этом тоскуем. Мы, русские, поцелованы Древней Грецией. Нам нужна смерть красна. Я понимаю, не всем. Кому-то мила смерть в памперсе. Но главное русло нашей культуры духа – смерть ради чего-то высокого, что выше тебя.

Я родился и вырос на Кавказе. Как-то в пионерском лагере чеченец Иса – наш пионервожатый – пришел к нам в палату и тихо среди ночи стал с упоением рассказывать о том, как должен настоящий мужчина хранить честь и как прекрасна смерть ради чести. Я все это понял через 30 лет.

Древние народы знали, что такое смерть, а мы забыли и смысл смерти, и смысл античной драмы, подводящий не к физической смерти, а к смерти в себе несовершенного прежнего человека.

Драма – спутница жизни даже святых людей. Нет, точнее так: драма – спутница святых в наибольшей мере. Читая Иоанна Лествичника, плотской человек подумает о мазохизме монахов, которым доставляло удовольствие быть униженными, оскорбленными и голодными. И они правы. С мирской точки зрения все так и есть. Но эти люди не знакомы с основой греческой драмы – катарсисом. Катарсис есть возвышение над грехом и болью. Это добрая драма. Она не сокрушает личность, а возвышает.

Говорят, что Бог создал этот мир специально для нас. Нет. Он его создал для Себя. И нас Он создал для Себя. И создал Он нас такими, что наши составляющие части личности не могут обходиться друг без друга. Какой бы высокий и мощный ум ни был, он страдает без любви. Любовь пуста без жертвы, а жертва без ума и без любви – грех и потворство злу. Жертва – это реализация ума и любви в Боге. А все это вместе есть драма – гармоническое равновесие между зарождением и воплощением в нас Божественного начала воли.

Страдание не есть свойство одного зла или беды. Драма в Боге – это выход за пределы себя прежнего и несовершенного. Страдает математик в поисках формулы. Страдает художник. Страдает мать. И страдает даже зверь. Но выше всех страданий – страдания святых.

Вся жизнь святых – драма. Нет святых без драмы. Даже жизнелюбивый и радостный Серафим обрел Бога в драме. А Франциск Ассизский, несмотря на кажущуюся беспечность, всю жизнь шел к драме самораспятия.

Люди любят создавать кокон покоя. В детстве это называлось «Я в домике». Люди ненавидят драму. Но домик всегда будет разрушен. Изнутри – беспокойством, вложенным в нас Богом. Снаружи – Самим Богом. Он нас не оставит в покое. Потому что любит и желает нам быть крылатыми. А для этого требуется труд.

Драма не значит слезы. Когда все части личности отрегулированы, то вместо слез приходит удовлетворенность паломника, добравшегося до еще одной гостиницы на пути к святыне. Болят ноги. Потрачены деньги. А на душе радость, и легкость, и предвкушение Встречи. Так и вся наша жизнь. Рабочая, домашняя, личная – путь пилигрима.

Чтобы труба пела, через нее должен проходить звук. Чтобы пела душа, человек должен быть открыт миру и пропускать через себя звук слов Бога.

Не пустим свои дары в божественный оборот – и высокая греческая драма обернется дешевым спектаклем одного актера захудалого театра.

Юрий Визбор прав – душе без драмы душно и нудно.

Рождество – начало этой драмы, Пасха – максимум, а Вознесение и есть финал и катарсис.

Рождество как раз об этом – о радости Божественной драмы. Этот праздник поэтому всегда радостен и светел, несмотря на холод пещеры, зимний ветер пустыни и грязный хлев.

Сам Бог принял на Себя драму воплощения. Не остался в «домике». И никто из нас не останется в «домике». В конце концов, Бог хочет – и самим нам желанна эта перемена! – сменить наш домик на Свой. И сменит.

Русская деревня расцвела пластиковой красотой. Избы обили виниловым сайдингом. В огороды запустили гипсовых гусей и гномов. Деревня превратилась из живописной картины перемежающихся палисадников и разноцветных фасадов в желоб дороги, проложенной среди металлических заборов.

Для деревенского жителя пространство улицы было продолжением космоса жилья, лужайки – одной большой комнатой, где крестьяне встречались, беседовали и размышляли. Там играли дети, там росла сирень и гуляли козы. Этот народный майдан окружали, как рама картину, палисадники. Мир дома не замыкался в себе, наоборот, раскрывался навстречу общему пространству космоса.

«Москвичи» – это нарицательный образ мажорного дачника, задавшего новый тон русской деревни. «Москвичи», купившие дома в деревне, не любят вести бесед с деревенскими неудачниками. Для них деревня – это не событие, это их огород, замкнутый сам на себя.

Когда въезжаешь в такую «дачную» деревню, часто чувствуешь висящую в воздухе неприязнь. Слегка приподнимется и опустится занавеска на втором этаже дома, и ты понимаешь, что тебе здесь никто не рад.

На въезде в одну мещерскую деревню я видел самодельный дорожный знак, на котором было написано: «Проезда нет и дороги к озеру тоже нет».

Я нарочно пошел в эту деревню. И правда, дорогу в ней распахали под газон, на бывшей проезжей части стояли лавочки и гипсовые лебеди. Выход к озеру был – но оказался тщательно замаскирован между кустами гортензий.

Я шел по улице, как вдруг раздался звонкий детский голос из открытого окна:

– Мама! Кто это?

За ним последовал женский приглушенный, будто спертый голос:

– Тихо. Молчи. Молчи.

Я понял, что меня боятся и, кажется, ненавидят – то есть не хотят видеть.

На выходе из деревни я подписал на знаке свои слова: «Вам здесь не рады».

В деревне, что расположилась в пятнадцати километрах от Спас-Клепиков ниже по течению Пры, еще сохранились палисадники – визитные карточки хозяев, не напечатанные на бумаге. Когда мы проезжали мимо одной древней и обветренной избы, я увидел, как в палисаднике чернела ухоженная бархатная земля.

Знаете, что такое настоящая земля крестьян? Она пуховая. В ней ни одной травинки. Она совершенно не похожа на ту землю, которую мы видим в лесу, поле или городе. Земля в руках любящих ее людей – это чудо. Она как живая, она дышит, и хозяин слышит ее просьбы, и живет, и болеет вместе с ней. Она – как особенный молчаливый член семьи. Ее любят. Без нее скучают и тоскуют. Ее голос зовет. О ней болит сердце. За нее могут убить.

У меня на даче сменился сосед. Новый хозяин тут же перенес забор и оттяпал мою землю без объяснений. Я вышел поговорить. Через минуту он разъярился, взял в руки топор и пошел на меня. Пришлось отступить.

Я понял, что земля будит в человеке сильнейшие инстинкты.

И вот в том пустом тщательно взрыхленном палисаднике стояла одинокая неподвижная женщина и смотрела на огромный одинокий тюльпан. Тюльпан был шикарен.

Майский свет особенный. Он пронизывает весь мир, и мир светится изнутри. Заходящее солнце пронзило тюльпан насквозь – и он загорелся. Так просвечивает рука, поднесенная к глазам от солнца. Пылающий цветок на фоне черного бархата земли.

Странно было видеть только цветок и только женщину, застывшую перед ним.

И я, кажется, понял ее.

Перед домом не было автомобиля ее детей. В доме, в праздничный день, не было гостей. Дом был тих и мрачен.

Позади осталась бесконечно длинная зима и болезненная нездоровая русская весна с медленно сползающей коростой наледи и грязи. В это время еще горше думать о своем одиночестве, которое похоже на смерть…

А потом приходит май – как взрыв света и обещание жизни.

Русские женщины всю жизнь ставят свечки Богу. Но иногда, когда им очень плохо, Сам Бог ставит им Свои свечи. Так Он напоминает им, что есть Тот, Кто их не забыл, Кто будет с ними до конца.

Этот одинокий цветок разбил ее одиночество. Он красивей целой деревни. Он больше чем дети. Он – свидетельство другой, более важной, более красивой и настоящей жизни.

Мы медленно ехали по ухабам разбитой деревенской дороги, а женщина все стояла и стояла. Смотрела и смотрела на этот роскошный пылающий одинокий тюльпан, пришедший к нам из прекрасной страны.

На мгновение в старом палисаднике под Рязанью задержались остатки старого русского космоса: Бог-Земля-Человек. С заветом в виде тюльпана.

Троица этого года выдалась странная. Церковь ликует и предвкушает торжество нового Завета Бога и человека. Ждет Духов день – день Любви. Земля-именинница цветами устремилась к небу, а небо дождями и радугами тянется к земле. И все бы хорошо, да беда в храме.

Отец настоятель попал в аварию и весь переломанный лежит в больнице. А его сын за два дня до Троицы разбился на мотоцикле насмерть. А отец не знает. Смерть сына произошла в день смерти матушки, которая умерла несколько лет назад. Народ в страхе говорит: «мать забрала».

Служба идет, а люди стоят скорбные и как бы пеняют Богу:

– За что? Если таких людей Ты, Господи, казнишь, то кто спасется? Где правда? В чем Суд Твой, Господи, скажи нам?!

Служба на Троицу длинная: после литургии – девятый час, за ним – длинная вечерня, да еще с молитвой на коленках. Молитвы такие длинные, и слова в них такие бесконечно высокие, а когда на сердце тяжело, стоять еще труднее. Чтец читает слова нараспев, как диктант в первом классе. Служба идет вязко, и я прихожу в волнение – надо оживить народ. Вот прочли Апостол и Евангелие, а после Евангелия священник имеет право сказать поучение. Выхожу и говорю:

– Все вы знаете, как наш любимый отец настоятель любит Троицу. Беседами о Троице он собрал большую часть из вас. И он просил меня передать вам привет и его благословение из больницы (а все ахают – он про сына-то не знает). И он сказал, что любовь Бога ничего не делает нам плохого. Все, что от Бога, – благо. Но не все мы можем понять Его замысел о нас. Любовь Бога та же самая и на этом свете, и на том. И весь мир стоит на бесконечной любви, которая, как сладкое вино Писания, веселит сердце, и от нее ликует душа. И в конце службы вы, может быть, тоже узнаете, как ликует сердце от этой бесконечной любви и как из него течет река живой воды. Потерпите. Если можете, то внимательно слушайте службу.

Народ вздохнул. И в этом вздохе было: как можно связать смерть и жизнь? Разве может отец не плакать и все доверить Богу?

Служу. В ектеньях делаю упор на блаженную кончину. Как подошло возглашение: «Иже херувимы тайно образующе», делаю интонацией и волнением акцент на всех таинственных местах, и чувствую – народ внимает.

Дошло дело до Пресуществления хлеба и вина в Кровь и Тело. Выделяю слова: «Сие есть Тело яже за вы ломимое…», «Сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многие изливаемая…». И в конце службы стараюсь дать понять, что в словах «Святая святым» святые – они, и святая – им.

Причастились. Пошли к запивке. Разговорились. Стали сдержанно улыбаться.

Как быть? С одной стороны – радость неутолимая, а с другой – спорят, где у храма могилу семнадцатилетнему парню копать…

Перед тем как начать вечерню, вышел с крестом на амвон. По храму стоят роскошные пионы в трехлитровых банках, благоухают. Вода в этих зеленых сосудах светится и мерцает. И кажется, что в храме пионы и вода стали какими-то другими. Будто в них новая тайна. Будто они стали иконой земли. Говорю народу:

– Посмотрите на цветы в храме. Они светятся. Посмотрите друг на друга. На многих из вас свет упал – и вы светитесь, как цветы. У нас горе. Но что-то такое есть в воздухе, в духе церкви, что не пускает горе в сердце. Мы с трудом засовываем в сердце печаль, а она не лезет туда. Что это в нас? Черствость? Или наоборот, Бог пытается сказать нам что-то такое, что больше жизни и смерти? Не входит мрак в сердце. Выталкивается, как пробка из воды. Почему? Потому что нет ни нашей смерти, ни нашей жизни. Все – одна божественная жизнь. И ради этого пришел Христос. Ради этого и служба служится. В конце вечерни я должен благословить вас святой водой – но нет возможности терпеть, и я благословлю вас малым окроплением воды уже сейчас. Пусть наши души проснутся!

И запулил в народ воду пращой кропила. Вода сверкнула на солнце и упала на лица, а я продолжил:

– Вот, некоторые из ребят и мужиков стоят без цветов в руках. Боковые двери храма открыты, цветов у стен храма пропасть. Давайте, ребята, бегите на улицу, рвите букеты, а мы пока начнем. Бог всех нас утешает – верой, надеждой и любовью, как эту землю цветами. Берите в руки цветы, как память об утешении.

Мужики и дети пошли за цветами, нарвали мигом и снова встали в строй.

Перед коленопреклоненными молитвами говорю им:

– Мы, люди, себя сами знаем. Перед судьей на колени не встанем, ради денег на колени не встанем – а перед матерью или перед любимым можем. Бога мы все любим. Ему эти цветы, и Ему – честь и хвала от нашего коленопреклонения. Как встанете, так гляньте на сердце – и увидите благодать взаимной любви.

Сам я взял охапку белых пионов и приложил к трехсвечнику. В одной руке роскошные тяжелые цветы, в другой – свечи. Стою на коленях в царских вратах. Жара. Я взмок, сердце стучит, в голове шум, и где-то в глубине души боюсь, как бы не стукнул повторный инсульт. Слепень лезет под очки и целит в глаз. Алтарник меня защищает – проводит по лицу ладонью, прогоняя муху.

Встали с колен – и как гора с плеч. Тело от усталости исчезло, а дух ликует. Нет, инсульт в храме еще надо заслужить…

Вышел на амвон для проповеди. Народ устал, нельзя его томить, но в воздухе висит вопрос: «Как можно нам радоваться сейчас, когда парень погиб? Как понять Троицу в таком состоянии?»

– Все мы устали. Полдень, а мы еще в храме. Но вы все работные люди. Тело немощно, а что на сердце? Не будем спешить. На несколько секунд замолчим и глянем, что там.

Помолчали. Сердце тихо трепещет, сдержанно ликует. В нем нет ни одной тучки, оно сияет от радости. Что это?

– Это благодать. Это в нем сейчас Бог. Никто из храма не уходит такой, какой пришел. И мы трудились не зря. Такое состояние сердца не купишь. Так не наешься, и так не наспишься, и так не накупаешься, даже в море.

Похоже, как – мать обнимет.

Похоже, как – ребенок поцелует.

Похоже, как – друг в глаза глянет.

Только в тысячу раз лучше.

И благодать говорит, что смерть мальчика здесь – это его день рождения Там. Мы тут плачем и оглушены. А он в новой жизни будет торжествовать в этот день с Богом и ангелами. Часто наши чувства фальшивы. Что мы оплакиваем? То, что парня Бог обнимает? То, что смерти нет и нам умереть не удастся? Плачет наше сердце, которое не видит Бога. Вот сейчас я буду вас кропить – остановите мгновение, дайте сердцу волю и послушайте, что оно скажет.

И снова солнечные брызги взлетели вверх, там смешались с видом нарисованных звезд и рухнули вниз под взорами святых. Солнечные капли упали на народ – и он как всколыхнется! Заговорили, засмеялись. Дети закричали и пошли бегать по храму.

– Вот точно так же, как и мы, ликовали апостолы при сошествии Святого Духа. И мы как пьяные от радости. И ничего нет сильней этого вина Святого Духа. И так же апостолы, как и мы, не могли сдержать радости и шумели, каждый о своем. И мы шумим Божьей радостью.

Народ еще вздохнул.

Побежали ко мне дети – одни закрываются ладошками, другие тянут лицо. И все смеются. Остаток воды вылил на высокую бабушку, стоявшую в столпе света.

– Мать, ты вся светишься снаружи. Так светись еще и изнутри. Пусть всем будет твое почтение и милость.

Внучка обняла ей коленки и замерла в восторге:

– Ба!!!

– Вот, вы испытали сегодня то, что испытали апостолы. Держите благодать всегда на сердце. В ней сила. В ней радость. В ней жизнь. С ней нет смерти. Что ни будет случаться с вами, поворачивайте сердцем не туда, где горечь, а туда, где то, что сегодня вы узнали, – свет сердца. Наш батюшка весь истерзан и изломан. Наш дорогой мальчик завтра ляжет вот тут у храма. Но теперь мы точно знаем – все в надежных руках. И нас Бог любит. И ничего от Бога нет плохого. Даже смерть – когда-нибудь мы все узнаем и поймем, что и она была благом. Помоги нам, Господи, больше доверять Тебе.

Как кончил говорить, в храм хлынули комары и слепни. Народ на комаров рассердился. Вдруг от входной двери крикнули:

– Гадюка! Гадюка к храму приползла!

Народ повалил смотреть змею. Гадюка всех обрадовала.

– Зверь, а святость знает. День такой. Все свято. Говорят, что в Греции на Божий день гадюки к иконе Божией Матери приползают со всех сторон.

Вот змея, умная, как в Греции. Это малая благодать нашего села.

Гадюку бережно взяли палками, засунули в ведро и понесли в лес.

Я зашел в алтарь и подошел к алтарнику, который держал в руках кувшин с водой. Умылся. Приложил к лицу толстое махровое полотенце, взъерошил им волосы. И наступила прохлада…

Болящий мой собрат просил утешить народ. Кажется, утешил. Пошли домой веселые, разошлись в мгновение ока. Устали. В алтаре тихо. Густая тишина святого места. На жертвеннике стоит Чаша. На подоконнике в стеклянной колбе мерцает рубиновый кагор. Рядом с Чашей белеют две влажные просфорки. Солнце играет в огромных срубленных березах, расставленных по всему храму. У престола вздыхают пионы.

Над сонным и безлюдным селом разлился густой запах соснового леса. Жара все обездвижила. Исчезли люди. Заснули кошки и собаки. Одни неутомимые оводья и стрижи звенят и носятся в душном золотистом воздухе безмолвного села.

И где эта смерть? Где этот вечный страх будущего? Слава Богу, в голове нет ни одной мысли. Зачем? Ведь сердце само умеет думать. И оно знает: все меняется – к лучшему.

На море нельзя долго смотреть. Вина тому – полоска горизонта. Она абсолютно иррациональна. Море текучее и мягкое. Горы округлые и беспорядочно нагромождены над морем. По горам стоят лохматые сосны. По небу плывут перистые облака. Ни в чем нет правильной геометрии, живое и мертвое – это обузданный хаос. Вольница форм. И только математика, геометрия и философия дают нам жесткие иррациональные линии.

Самые авангардные церкви построены не на современном Западе, самые фантастические формы – у русских церквей классицизма. Куб. На кубе полусфера. На полусфере гайка. На гайке цилиндр. На цилиндре шарик. На шарике Крест. И все это – модель Космоса. Космос правильных форм фантастичен и запределен. Правильные формы мира – это нечто потустороннее.

Современная западная архитектура – это хаос поломанных форм, как зеркало надломленной божественной иерархии. Как взгляд на небо из тюрьмы хаоса, где царит разброд и шатание. Так рыбы видят солнце – в виде зеленой яичницы.

Западная архитектура ломает и соединяет формы в кажущемся абсурде, в то время как настоящий божественный «абсурд» – в иерархической гармонии.

Арифметика сфер – самое простое божественное основание Вселенной, которое мы хоть как-то можем видеть. Божественная алгебра или интегральное исчисление третьего неба нам непонятны в принципе. Геометрия сфер – это основание Престола Бога.

Так и полоса горизонта. Топорщится от ветра синяя чешуя. Месяц встал и падает обратно в волны. Спит чайка на камне у берега. Шумит ветер и треплет головы сосен. В руке мягкий хлеб и груша, каплевидная форма которой – апофеоз текучести. Все – живой джаз. И вдруг – фантастическая линия, до которой нельзя дойти, – горизонт.

Если долго смотреть на него, то такое впечатление, что ангел проколол сердце серебряной иглой. Пришли на сердце внезапный холод и беспричинная тревога.

Ну и ладно. Крутятся над нами аристотелевские хрустальные сферы небес, как вселенские шарниры. Перемалываются галактики, и пропадают в небытии звезды. Что сделаешь? Ничего.

Можно забыть о странной полосе над морем. Не думать о потусторонней арифметике форм храма. Но нет – они манят. С ними неуютно, а без них тоскливо.

Были на море неделю. Нашли такое место, где справа и слева на несколько километров никого нет. Ты и море. Ты и ветер. Ты и месяц.

Каждый вечер раскладывали костры у самой волны. Лежали на теплой гальке и смотрели, как падают звезды. Одни падали с хвостами в полнеба. Другие вспыхивали и умирали сразу. Мы молчим, и молчит небо. И без этого молчания нам никак нельзя.

То же молчание, когда стоишь в храме перед иконостасом. Идет служба, поет хор, и ему отвечает священник. А душа тиха и внимательна, и ей хорошо в этом молчании. В молчании и тихом веянии ветра лучше слышна речь Бога.

И Бог так устроил мир, что, куда ни глянь, везде косвенное упоминание о Нем. Эти горизонты и звезды прокалывают, как игла, пленку, которой покрыт наш видимый мир, и что-то запредельно правильное и красивое струится в этот прокол. То, без чего нам жить нельзя.

– Куесто бас ва але катакомбы ли Присцилла? – спросил я у водителя римского автобуса.

– Си.

Я сел на переднее сиденье.

Больше всего я хотел видеть в Риме Колизей и катакомбы. Есть два места в мире, два магнитных полюса земли – Рим и Соловки. Там пролилось столько крови христиан, что сама земля стала святыней… На Соловках я был и примерно представлял, как можно умереть летней белой ночью на берегу Белого моря. Там небо, море и земля как изнанка жемчужной раковины. Там наступает очарованность голосом неба и мерцанием моря, и ты забываешь прошлую жизнь.

Не знаю, как умирать в Риме. Возможно, на миру и смерть красна. Когда ревет стадион, хорошо «сделать» его и сказать:

– Велик и славен христианский Бог!

И упиться ревом трибун как твоей и Христовой победой.

Я думал, что когда приду в Колизей, то увижу там в центре арены крест, подойду к нему, упаду на землю крестом, поцелую землю и скажу Христу:

– Не умею пролить кровь. Прими слезу вместо крови.

Но оказалось, что арена разрыта, и вместо песчаного поля там руины, уходящие на три этажа в землю. И встать там никак нельзя.

Зато крест есть при входе – большой, деревянный, а на нем прибита медная дощечка с «ласточкиными хвостами». Это римский знак раба-отпущенника.

Толпа напирает. Лечь некуда и неудобно. Я встал на колени. Жена и дочь застеснялись и отошли, и сделали вид, что не со мной пришли. Стою на коленях и пою пасхальное – а спина словно дымится. Думаю, мне в спину дышат и удивляются как варвару.

Напирает толпа, толкаются. Я оборачиваюсь… За мной стоит на коленях человек десять.

Я встал. И они встали и говорят:

– Данке!

Больше ничего интересного в Колизее не было.

Еду в катакомбы и думаю – может, там увижу подсказку, как люди из смерти умели извлечь радость. Вдруг в передние двери входит старик. Настоящий итальянский старик: длинное черное пальто, красный шарф, черный берет, из-под берета длинные серебряные волосы, а в руках огромная трость-зонт. Чисто персонаж Феллини!

Я уступаю место. Старик благосклонно наклоняет голову и манерно спрашивает:

– Инглиз?

– Но. Русо.

– Русо!!!!

На моей голове тоже черный берет. Парусиновая куртка и красный шарф. Как еще должен одеваться русский?

А старик как закричит на весь автобус:

– Синьори, ест русо!

Синьоры и синьориты глянули. Я растерялся.

Старик вскочил и взмахнул руками:

– Русия – мон амор!

Синьори улыбнулись, и я подумал, что переход из статуса инглиза в статус русо в два раза повысил мою котировку.

– Си дове? Вы куда едет?

– Катакомбы.

– Синьори!!! Квесто русо – христиано! Меракле!

Он вскочил и обнял меня. А что? Наша вера – единственная конвертируемая валюта.

– Я воевать Сталинград. Меня брал плен. На Урал. Ваши женщина христиане кормить нас. Они давал мне картошка. И я плакал. Они настоящие матроны. Они спасал нас. Они святые. Я молился. И они молился. Вы их внук. Я хочу вас целовать. Синьори! Русо христиано – гранде христиано!

Он говорил что-то минут пятнадцать, и я радовался. Христос обнимал нас сразу всех: и уральских баб, и итальянца, и меня.

Катакомбы – это те же Киевские пещеры, но по бокам не только святые, а и могилы обычных граждан Рима. Экскурсовод что-то говорит по-английски, которого я почти не знаю, говорит как в театре, прижимая руки к сердцу и обмирая. Вышли в огромную пещеру, а в ней крест. Спрашиваю даму:

– Можно помолиться?

– Ес.

Я встал на колени:

– Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!

Оборачиваюсь, а пожилая пара немцев тоже стоит на коленях и поет. Я им:

– Кристо резурекси!

Они:

– Веро резурекси!

И мы засмеялись. И стал Рим как родной. Это всегда так: как постоял на службе в чужом городе, так он и стал родным.

Пошел на то место, где стоит базилика, в которой хранятся вериги апостола Петра. Вечер. Тихо плещет вода в фонтане. Умылся, попил, глянул на небо в барашках, и что-то подкатило к сердцу. Попытался понять словами, а оно само прорвалось:

– Здравствуй, Рим! Я вернулся.

Рим не мать. Рим не отец. Он как дед. Умный. Сильный. Настоящий.

Но Москва – не Третий Рим. Вообще ни разу не Рим.

Первый Рим – закон и честь человека на земле. Второй Рим – честь человека перед Богом. Третий Рим – это принцип, соединяющий честь человека и Бога на земле.

В Москве нет ни земной римской чести гражданина, ни небесной устремленности Константинополя. Москва – это сумбур, 1000 лет своеволия дворян, не слышавших ни о каком римском праве, схвативших Церковь за горло. Никакой Симфонии граждан, власти и Церкви. Только очаги святости, возникшие не «потому что», а «вопреки». В России свободными от дворянской власти варварских нобилей были только казаки, поморы и евреи. Как Рим может быть в рабстве? Наши нобили угробили страну тем, что позиционировали ее как христианскую державу, а правили как сатрапией. Народу говорили о Христе, а правили как стадом. И народ этого не простил. Наши патриции провалили миссию Третьего Рима. Но свой Колизей у нас есть – Соловки – место святой крови.

Забрел в Ботанический сад. Снег, бамбук, и в бамбуке – зеленый попугай.

А под огромным кактусом в бочке увидел брата – русского голубого кота. Стал ему мять ушки, чесать скулу, и вдруг – еще две руки и слова:

– Русский голубой. Это наш кот. Мы из Аргентины.

– Я сам русский.

– Коммунист?

– Христианин.

Они посмотрели на меня, и мы обнялись. И я стал что-то подозревать.

Италия – страна, где живут христиане. Такой пейзаж, такую Венецию и галерею Уффици может создать только народ, который любит Христа. Мы – один христианский народ.

На самом деле у нас давно уже нет границ. Наши границы – это границы денег и власти. Мы – один народ Европы. Мы – братья.

Мужество, сила, ясный дух, юмор и великодушие – это то, на чем стоят русские, немцы, итальянцы и все народы Божии.

Я шел по Трастевере – древнему кварталу Рима. Пил кофе на каменных приступках, смотрел на снег на мандаринах и думал: «А что? Рим – просто окраина Рязани».

Те же люди. Тот же кофе. Тот же Христос. Те же глаза людей. Женщины у нас красивее, а их мужчины фасонистей наших. А в целом мы – братья.

Италия вдохнула в меня надежду. Колизей и Рим обветшали, но в них стоит новый, свежесработанный крест со знаком вольноотпущенника. И Россия имеет свой крест. Он на нашей груди.

Если реку запрудить песком, то рано или поздно она промоет песок. Эту дамбу сначала промоют деньги – деньгам не нужны границы. Потом ее промоет наше братство. Нас гнули и убивали в Колизее и на Соловках. Но нет – не взяли.

У нас в Рязани полно неузнанных римлян. Они живут честно и ходят перед Богом правдой и силой. Мы все – последние ромеи.

Третий Рим непременно будет. А куда он денется?

Я не желаю быть оракулом. Не хочу также быть жрецом, прорицателем и предсказателем, волшебником или лидером секты, собравшейся на чудеса, фокусы и предсказания вокруг своего лидера. Я хочу быть священником – другом Христа и другом людей во Христе, без всяких шоу и гаданий.

Священнику не обязательны чудеса. Ему обязательна дружба с Богом, которой он может и должен научить народ.

Про чудеса святой Антоний сказал:

– Не имею чудес и не желаю.

И теперь я понимаю почему. Чудеса – это просто нормальные отношения с Богом, просто обычная жизнь в Боге.

Пришла дама и говорит:

– Меня врачи зарезать хотят. Научите, батюшка, премудрости Божией и как против них молиться.

– Слушай, клянусь, я не знаю молитвы против врачей. Я сам – больной человек. Я люблю врачей и преклоняюсь перед их терпением. Врачи – чисто священники. Они дарят нам счастье в телесном виде. Слова не скажу против этих избранников Божиих.

– Ну, это ясно, что провались я пропадом, ни один врач не заплачет. Но мне смерть пришла. Болит бок так, что умру я или от страха, или от боли.

– Где болит?

– Где почки.

– Я не доктор, но скажу тебе. Как схватил меня камень, я тоже думал, что смерть пришла. Камень пугает смертью, а сам из себя – ничто и баловство.

– Так научи молитве.

– А нет такого чина молитвенного о страждущем в дневном стационаре городской больницы. Молись сама как знаешь.

– Нет. Сама не могу. Хочу по-церковному.

– Ну, так езжай к старцам и старицам. Они тебе операции предскажут. А я ничего не знаю. Я гадать по Богу не умею и не хочу. Мне как дал Бог страсти больничные, так я и хвалю Его. Не знаю за что, а хвалю. Он умней меня.

– Мне страшно. Научите, как сами молились.

– Как сам… Ну, про себя скажу. Когда схватил меня почечный камень, тогда я прошел три страсти.

Первая страсть – насмешная. Лежу я себе в палате, на работу ходить не надо. Непривычно и жалко время тратить на эту больницу. Приходят ко мне вежливые мужчины-врачи и прекрасные дамы-доктора. Спрашивают здоровье. Искренне улыбаются. За руку берут. Сердце слушают и на крест на груди смотрят. Полдники всякие дают, а родня бананы и йогурты носит. Красота, но скучно и тоскливо.

Первую страсть тоски я борол акафистами. Лежишь и молишься, и уходит тоска, а день идет сладко. А акафисты такие: один – Иисусу Сладчайшему. Как читаешь: «Иисусе, каменю драгий, осияй мя», так сердце и сияет. Другой акафист – Богородице. Как прочтешь, так никакой профессор не страшен.

Вторая страсть – от страха. Начнут врачи находить в тебе всякие ужасы, начнут душу томить ожиданием, что зарежут. И чем дальше, тем хуже. Сидишь в коридорах с тусклой лампой. Коридоры крашены туалетной краской. Запах в них гнилостный и лекарственный. И душа боится. Тут не до акафистов. Тут проще. Молишься кратко. Я знаю, что Бог – Царь и Судья. Царь тот велик, кто благ и щедр. Плохих царей всегда легко узнать по приверженности к справедливости. Великий царь не только силен, но и всегда великодушен. Такому царю благость выше справедливости. Судья тот велик, кто не столько справедлив, сколько мудр и милостив. Ну, я так и молюсь, обращаюсь то к Царю, то к Судье. Судье припоминаю милость, а царю – щедроты: «Господи, Царю сильный, буди ми щедр. Господи, Судия строгий, буди ми милостив».

Третья страсть – боль и казни медицинские. Это когда режут и мучают в сознании и когда мука после ножа. Боль несносная. Режут и казнят без милости. Тут молиться нет сил. А надо. Без молитвы кроме тела еще и душа болит.

Первая моя молитва третьей казни детская. Я ее услышал от деревенского ребенка. Пятилетняя девочка Юляшка молилась так: «Ангел мой, будь со мной!»

Вторую молитву муки я узнал от Жанны д’Арк. Ее жгли, но умереть от костра она сразу не могла. Летописец пишет, что, пока она кричала, пешеход мог бы пройти Карлов мост в Праге туда и обратно. А это около сорока минут. Она молилась так:

– Иисус! Иисус! Иисус!

Мать, поверь, когда режут, нет сил на большее. И я так вздыхаю:

– Христос! Иисус!

Дышишь от боли часто. Даже задыхаешься. Озноб бьет. Холодный пот градом. А как скажешь, так солнце и прокатывается по душе, и боль отступает на миг. Так часами и потеешь, и страдаешь, в муке и силе.

Но я человек упрямый и казак. Сила меня гнет, но не ломает. Меня гнет Бог, а я Ему говорю:

– Гни! Бей! Казни по справедливости! Я заслужил. Ты прав. Но я знаю Твое слабое место. Ты терпеть не можешь силы любви. Сотри меня в порошок. Не заплачу. Казни меня всеми ножа ми. Не заплачу. Но если помилуешь и Другом будешь – не выдержу. Слезами умоюсь от Твоего великодушия.

Как так скажешь в муке, так и муке конец. Сначала душа перестает болеть. А потом и по телу разливается покойное тепло.

Но затем приходит испытание еще более тяжелое – душа изнемогает и уже не может молиться. Ни отчаяние. Ни надежда. А так – становишься как мертвый и просто уже ничего себе не просишь.

И вот лежишь в палате умученный. Уже душа отожжена молитвой. Уже вера держится только одним умом. Уже вере конец, а тут и скажешь:

– Да ПОЖАЛЕЙ ЖЕ Ты меня, Господи!

Может быть, это дерзко, но чувствую, как Бог слышит меня.

Мать, это не по Уставу. Это от моей муки, слез, крови, пота и отчаяния. Сам прошел и принял милость Бога, когда уже не ждал от Него ничего. Не ждал и сказал сам в себе:

– Молчишь, Боже? Молчи. Убей и сотри в порошок меня. А я все равно люблю Тебя, хотя бы и умом. Хотя бы и одной надеждой, которой уже и быть не должно.

Вот надежда умерла раз, и два, и десять раз. А я умом говорю Тебе:

– Верю, как Другу.

И то, что приходит за отчаянием, за пустотой после отчаяния, напоминает Книгу Иова: «Господь отвечал Иову из бури и сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. […] И отвечал Иов Господу и сказал: знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено. Кто сей, омрачающий Провидение, ничего не разумея? Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал… Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»[2].

Мать! Как я скажу тебе слова эти и как ты их поймешь? Кто свою веру подарит другому?

Три муки я знаю. Смерть знаю наполовину. Чина страждущего в отделении горбольницы не ведаю. Что знал, то сказал. Добавлю только, что теперь скажу Богу:

– Ты умнее меня. Ты добрее меня. Ты сильнее меня.

Ты Сам Себя знаешь. Хочешь, убей меня. Я Тебе верю. Хочешь, казни меня. Положи на больничный матрас в вони и грязи. Я верю Тебе.

Хочешь, предай меня муке и страсти. Я верю Тебе.

Душа моя уже однажды отожглась до зела. Душа уже однажды отчаялась. Дух однажды уже угас. Только ум держал Тебя за руку. Я в муке нашел главное слово:

– Я верю Тебе.

Мать, я не знаю, как тебе все это благословить. Но, поверь, Бог нас любит. Сильно любит. Очень сильно любит. А ты – доченька Божия. Ничего не бойся и молись:

– Господи, да пожалей же Ты меня!

Он непременно улыбнется.

Но, мать, но не знаю, что тебе сказать по Уставу. Ехала бы ты к старцам. А я что? Просто рязанский поп. Там академия, а я только фельдшерский пункт. Там благодать, а у меня зеленка.

Не болей!

Наконец-то меня благословил нищий человек.

Отслужили литургию Великой Субботы. Я теперь всю дорогу исповедую, с народом и на ногах. Думал, что я устал больше всех, но вот позвали на причастие в алтарь, и вижу: все батюшки умотаны вусмерть, все бледные как полотно. Игумен едва живой. Дьякон от усталости качается видимым образом. Молодой батюшка выдюживает после бессонной ночи с малым ребенком. Все хороши – бледны и улыбаемся.

После службы святим куличи. Первые два часа после службы мои. Думал, уж сил не будет вообще. Ан нет. Как дойдет дело до молитвы, так и силы берутся. Приятно самому слушать, как голос гулко катается под сводами церкви. Я ведь говорю Богу, а Бог где-то там высоко. И я басю, представляя, что пускаю голос над морем, куда-то туда, далеко:

– Мы тут!

И голос басом летит к полоске горизонта. Сам смотрю на высокий иконостас, ищу глазами Троицу и шумлю Ей:

– Да святится имя Твое, да придет царствие Твое!

Обернусь и читаю молитву над «сгустевшим млеком», над яйцами и куличами. Говорю прихожанам:

– Что этот творог и это тесто? Ваше сердце – вот кулич. Ваше лицо – вот пасха. Вы – иконы живые, на вас печать Бога. Дайте я покроплю вас как живые куличи и как живые иконы. Но не забывайте, что Бог вам Отец, а вы святы, пока любите Бога.

Мечу кропилом воду, а они тянут ко мне лица и ладони: «Прими нас, Господи, обратно в Свои дети и иконы!»

Я им только напомнил, кто они есть, а они уже чуть не плачут.

Подошла мать Матрона, монахиня, она часто у меня исповедуется, вся довольная, и говорит:

– Отец Константин! Прими от моей скудости.

И дает луковое яичко. Как я люблю луковые пасхальные яйца! Отвечаю ей:

– Мать! Пасха близко. И первый подарок к Пасхе – от монаха! Господь улыбается и посылает от лучших людей земли, от монахов, луковое яичко! Как мне приятен твой привет, мать Матрона! Сохраню его и приму на горе в Спас-Клепиках, после молитвы над рекой и на закате.

Я так себе понимаю: я люблю монахов, а монахи любят меня.

Отслужил свои часы на благословение сгустевшего млека. Выхожу, а при дверях стоит и шумит нищенка Наташка. Она обычно смирная, а тут кричит (по-рязански «шумит» – «плачет»):

– Батюшка, ничего не дают! Замерзла. Чего они в этом году такие жадные? Ты им скажи!

– Мать, ты чего хочешь? Мне, попу, и то ничего не дали. Только одно яйцо наколядовал. А у тебя?

Я глянул в ее пластиковый стакан – там увидел три сотенные бумажки и мелочь.

– Наташка, ты наколядовала триста пятьдесят рублей, а еще и жалишься. А у меня только одно яичко.

Наташка перестала улыбаться и озаботилась. Глянула на свои нищенские деньги – и отвела руку со стаканчиком за спину. Ей еще в деревню ехать, а деревня в двухстах километрах от Рязани. А там дочь боляща. А там сын болящ. А билет денег стоит. А дом – беда без ремонта.

И вдруг вспыхнула улыбкой. Придумала.

– Батюшк! Мой приятный!

И обняла меня, и поцеловала в плечо.

– Какой ты у меня батюшка добрая!

– Да я те ничё не дал! Как так?

– А у меня три яичка, а я тебе один. Дай мы сравняемся. Возьми ты от меня милостыню.

Вах!

Меня благословляла мать. Меня благословляли священники и игумены. Меня благословляли владыки и миллионеры. Я принимал руку Патриарха на свою главу. Но благословение Наташки меня обожгло.

Да, все у меня есть. Ничего мне не надо. Хлеб едим каждый день. Вот повез куличик медсестре, которая колет мне капельницы, а она добрее меня – дала мне куличик от себя, шоколадку «Аленка» и коробочку «Рафаэлло». Наташка-то и не знает, что такое «Рафаэлло».

Но разве можно такое не взять?! Это же благословение нищенки. Наташка честная нищенка, ей можно верить.

Что мне деньги? Я сам себя знаю. У меня есть руки и голова, я трудом умею денег добыть. Не могу только добыть благословение нищих.

Ах, мне эти два пасхальных яйца! Одно от матери Матроны, как благословение любимчиков Бога – монахов. А второе от нищенки – от других любимчиков Бога. При таком благословении зачем деньги?

Я всегда думал, что Бог меня любит и балует.

В тот день весна в первый раз заглянула в серый спящий лес. Ручьи были еще цветом как холодная смола, но березы и ивы уже подернулись желтым и розовым туманом. Выползли змеи. Гулко пели в пустом лесу первые прилетевшие птицы.

На закате пришли в дом. В это время солнце заглядывает к нам в кухонное окно и пронзает комнату насквозь. Солнце дотронулось до бутылки грузинского монастырского вина и до хлеба.

Я пошел на колодец. Быстро поднял полное ведро воды и пошатнулся.

– Что за притча!

Метнул в колодец следующее ведро и поднял еще быстрее. И тут земля вздыбилась и закружилась как на карусели.

Я сел и схватился за выветренную доску лавки. Кружилось так сильно, как если бы выпить много-много-много водки или накрутиться на карусели до одури. Первая мысль была об инсульте. Сначала хотел, как китайцы, колоть пальцы иголкой или ножом. Но оказалось, что все работает исправно. Руки-ноги двигаются, речь нормальная. Улыбка ровная. Лежу и улыбаюсь, как американец. Не знал, что инсульт бывает и такой.

Лежу и думаю: «Вот увидит меня сосед и скажет: „Поп нажрался! Все они такие лицемеры. Водку трескают, а людей учат“».

А я ни капли вина не пробовал. Вдруг стало выворачивать наизнанку. Выворачивает, а я разрыл в песке ямку, закапываю и думаю: «Точно, сосед скажет, надрался как свинья и двор испортил».

Мой сосед – мой идеологический оппонент. Он, конечно, иногда допускает присутствие «чего-то там» и поэтому в курятнике прибил икону – чтобы она хранила курей.

Лежал я, лежал, стал замерзать – и пополз в дом. Дополз до горницы и лег на длинном красивом домотканом коврике.

Ну а дальше я убедился, что все-таки народ попов любит.

Деревня бегала вокруг меня, носили на руках и отвезли на ложе до самой Рязани.

И в больнице любили, и я умилялся, и хвалил, и молился за них, и обнимал их. Благословлял, а они склоняли головку. И больные, и нянечки, и сами врачи.

Как-то за полгода до инсульта я ехал один в автомобиле и думал, как буду себя вести, если придется помирать. И решил, что буду веселить народ и думать о том, что скоро увижу Того, кого любила душа моя, – Христа. Увижу, хотя бы на секунду. Ведь будет Суд, а я и гляну. И страх проходил.

А тут страха не было. Все как понарошку.

Сначала думал, что Бог за мою дерзость или нечестие оттолкнул меня от престола. Но потом стал вспоминать и не мог припомнить, когда я был дерзок в алтаре. Не был. Всегда трепетал. И когда прикладывался к престолу, то думал: «Все батюшки как батюшки, монахи наши – хорошие. Один я – балбес».

У нас в монастырском помяннике есть монах, которого убило молнией в незапамятные времена. А я думал, когда причащался из Чаши: «Вот если молния стукнет в меня сейчас, то не удивлюсь. Престол Бога, а я…»

И внимательно смотрю на Чашу и на крест на горнем месте.

Старался вести себя смирно. И не помню, чтобы безобразничал. И успокоился, и молился многострадальному Иову, и вспоминал, как он не нашел себя виноватым перед Богом. Я не праведный Иов, но думал о нем.

А потом я понял, что ошибался, когда думал, что Бог меня разлюбил.

Нет, Он меня любит. Просто Он хочет, чтобы мы жили не спеша и счастливо. Инсульт, реанимация, отдых на море, свадьба, дети на руках – все эти события разные, но, когда Бог рядом, счастью ничто не мешает. Рассказали бы – не поверил. А теперь сам убедился, что везде слышен Твой голос. И везде есть мирный покой. И теперь знаю точно: храм Твой на небесах, но и больница, и деревня, и море, Господи, тоже Твой приют.

Мой сосед-священник всюду в подряснике. На рыбалке, на мотоцикле, спит в подряснике и никогда его не снимает. И куда бы он ни поехал, у него всегда с собой иконы и крестики на подарок.

Я тоже ношу с собой крестики с Рогожской заставы, миро, иссоп и ладан. Миро не такое, какое варят в Москве, а какое несли Христу жены-мироносицы – смолу южного дерева. И настоящие иссоп и ладан.

Сосед-священник разъезжает по лесу на мотоцикле, едет вдоль реки на рыбацкие полянки. Я хожу по тем же дорогам просто так, с фотоаппаратом.

После зимы душа рвется на болота. Пить глазами яростную синь неба. Смотреть на черных змей и ужиные семьи. Сидеть над заголубевшей водой, топорщащейся ветреной чешуей. Молиться на берегу болот и рек. Идти чащей и знать, что в рюкзаке тебя ждет чай, хлеб и сыр. Переходить, как местные, вброд ледяные протоки с красной водой.

И молчать несколько дней.

В тот день я перешел очень большую глубокую и холодную протоку и был уверен, что людей не встречу. Пошел вдоль ручья, застроенного бобровыми «городами», дошел до устья и сел смотреть на реку Пру. Зимой она была черной, теперь покраснела и приняла в себя отражения золотого вечернего солнца.

Вдруг раздался звук мотора, и через некоторое время появилась лодка с двумя охотниками. Один – простой местный парень, второй – пожилой и лощеный, по виду москвич. Охотиться на лодке в природном парке нельзя. Мужики напряглись. Не сводя с меня глаз, стали причаливать к берегу.

Молодой просто махал веслом и пялился на меня. Старый что-то затевал. Потихоньку он полез рукой к ружью и подтянул его к себе. Взвел курки.

Лицо у охотника стало каменным, глаза сжались в серую полоску. Молодой парень удивился таким маневрам товарища и стал туда-сюда переводить взгляд со старика на меня.

Неужели этот дурак выстрелит только потому, что я увидел его на браконьерстве?

Я рассчитал расстояние, учел, что лодка шатается, и понял, что могу ударить ногой по ее носу и она перевернется быстрее, чем он выстрелит.

Он подтянул ружье к себе, положил на колени и задумался. Парень напрягся. Настал решительный момент для моего броска. Я безмятежно улыбался, не подавая виду, что готов к атаке.

Пауза затянулась. Мужик морщил лоб и думал. Я отложил в сторону фотоаппарат и напрягся как пружина.

Лодка качалась у берега. Охотники сидели без движения и тяжело соображали, стоит ли игра свеч.

Вдруг пожилой нагло спросил:

– Ты кто?

– Человек.

Ему это не понравилось.

– Ты откуда?

Я назвал деревню.

– А этого, – он назвал фамилию моего соседа, – знаешь?

– Знаю. Мой сосед.

Мужик немного расслабился, перекинул ружье с руки на руку и отложил его в сторону. Парень увидел это и облегченно вздохнул.

Не пришлось мне ни с того ни с сего поплыть лицом вниз по разлившейся реке в такой прекрасный солнечный день. Ведь и не нашли бы.

Я сидел и щурился на солнце и реку. Взял в руки фотоаппарат, стал снимать, не глядя на мужиков. Старший разбалабонился и сообщил, что он важная шишка, аж целый шофер у кого-то там солидного, и приехал в родную деревню на машине шефа. А молодой парень – его родня, живет здесь.

Они стали вытаскивать лодку и прятать ее в кустах. Я повернулся к ним спиной и пошел посмотреть на деревню, давшую миру шофера Значительного лица.

Настроение было скверное. Когда я вошел в деревню, мне казалось, что дух враждебности витал над ее улицами.

Я фотографировал. Жители, попадавшиеся на улице, замирали и смотрели на меня в напряженном изумлении, а я отводил глаза на цветущие яблони.

Вдруг подошел нетрезвый пожилой мужчина и уставился на меня в упор. Вообще обычно в наших деревнях спокойно, народ здесь живет мирный, ни о каких разбоях не слышно, так, по мелочи – зимнее воровство, а в основном круглогодичное тихое пьянство и равнодушное спокойствие к переменам мира. Поэтому я очень удивился второму явлению человека, которому есть до меня дело.

– Ты чё делаешь?

– Снимаю.

– Зачем?

– Вот ты и я – уже пожилые люди. А дома в деревне еще старше. Вот мы с тобой скоро умрем, а дома развалятся. Но у меня на фотографии они могут жить очень долго, и люди будут знать, как мы с тобой жили. А то и следа от нас не останется.

Мужик сморщился от моих слов как от боли. Слова про смерть ему явно не понравились. Он отвернулся, почесал голову и вдруг с мольбой попросил:

– Батюшка, ты войди в мой дом. У меня мать болеет!

Я очень удивился. На мне были джинсы и желтая куртка, и бородка у меня профессорская. Стрижен накоротко, с рюкзаком. Как он узнал во мне священника?

Его дом стоял среди буйно цветущих яблонь. Деревья уже сыпали теплую метель лепестков, жужжали пчелы, от избы пахло старинным деревом.

Я заметил, что столетние срубы пахнут ванилью, а совсем древние – ладаном. Запах ладана и ванили смешался в этом доме с запахом распаренной картошки и парного молока.

Мы вошли в большую комнату. Все в ней было на месте: зеркало в черной раме и фотографический «иконостас» родни. На его карточках розовела щеками дородная десятиклассница. С другой фотографии строго смотрел моряк. Жених с невестой приклонили головы друг к другу. И наживую, поверх стекла, была прилеплена фотография с чьими-то похоронами.

Тикали часы. На диване спал кудлатый кот, в дверь заглядывали курицы и, казалось, о чем-то спрашивали.

– Батюшка, болею! – сказала из темноты пожилая грузная женщина.

– Как сказал апостол Петр: «Не имею ни серебра, ни меди, но имею дар исцелять». Нам, священникам, он передал такой дар. Ты сиди, а я буду молиться, и Господь услышит нас.

– Прости, батюшка. Хвора ногами. Оттого в церкву не хожу, что ноги не держат.

Я начал молиться. В конце молитвы женщина глубоко вздохнула и стала смотреть в окно на белую яблоню.

– Вставай, мать. Я тебя благословлю святым маслом.

– Господи, Господи. Откуда мне это? В городе жила – не могла дойти до храма и причаститься. А тут, в эту глухомань, батюшка пришел и молится мне.

– Ты не грусти. Богу не надо указывать, кого и как посещать. Он и без нас Сам Себя знает.

Я стал читать молитву елея. Коснулся ее лба – она закрыла глаза. Коснулся глаз – она улыбнулась. Коснулся рук – она вздохнула. Встал перед ней на колени помазать ноги – она заплакала.

– Что же это делается, батюшка предо мной на коленях стоит!

В дверях стоял потрясенный отрезвевший мужик.

Я не смог глянуть на себя их глазами. Как это, в джинсах, в желтой куртке и коротко стриженный видится им батюшкой.

– Ты, мать, не смущайся. И ты – образ Божий. И ты – Его живая икона. Разве ты забыла, что ты Его любимая доченька?

– Господи, да за что мне такое?

– Ну, может, ты пожалела кого или какое другое доброе дело сделала людям. Вот и тебя Господь утешил.

– Делала, делала я доброе дело…

Кончил и говорю:

– Ну, мать, все, что тебе положено по возрасту, здоровью и чину, Господь даст по Своему милосердию. Бог принимает и наше малое таинство Елеосвящения, которое Им дано на благословение и здоровье.

Взял рюкзак, сложил в него масло и все остальное и пошел из избы. В сенях меня встретил мужик:

– Деньги возьми!

– Я с больных денег не беру. Мне ее сотня карман жечь будет. У меня руки есть, и я могу ими заработать. Не срами меня.

– Ну так возьми рыбу. Рыбу я ловил. Это не матерна рыба – моя. Мы с тобой по-мужски рассчитаемся. Не моги не взять. А то я буду думать, что мы тебе не угодили. И что твоя молитва была неполная. Без оплаты, может быть, в ней силы не будет. Потому что без благодарности Богу круги не замкнутся, – и дал полмешка вяленой таранки.

Пришлось взять, чтобы «круги замкнулись».

На закате солнечные лучи пронзили лес. А мою душу пронзило странное чувство того, что Бог взял меня за плечи, повел через дебри и ручьи в эту деревню, куда и проехать нельзя, и довел до дома Екатерины. И мне было чудно, что я, как-то без слов, понял Господа. Но еще удивительней было то, что, оказывается, Бог может взыскать человека даже в глухом лесу.

Не знаю, за какую праведность или за какие грехи Он послал меня к ней. Но знаю, что местное отделение небесной почты работает хорошо и доставляет народу не только обычные письма и посылки, но принимает и Божии переводы и телеграммы. Отец Александр тут в деревне со своим мотоциклом и крестами на постоянной службе, а я – как бы на подработке.

А у Бога везде порядок и надежная связь. И никакой шофер ей не помешает.

У нас в монастыре после вечерней службы бывает исповедь. К тем священникам, которые постарше, всегда очередь из народа. Служба отойдет, свет погасят, и стоишь в церковном полумраке, где звездами горят редкие свечи и бликуют иконы. Тихо, мирно, хорошо. Только ноги болят. Терпишь и улыбаешься.

Вот отошел последний человек, как вижу: заходят в храм парень с девушкой. Обходят все иконы, прикладываются ко всем мощам. Потом стали посреди храма и на миг обнялись.

Я сначала нахмурился, а потом думаю: «Да и слава Тебе, Господи! Стоят они пред лицом Твоим и радуются».

А после идут ко мне. Парень и говорит:

– Благословите нас, батюшка.

– На что?

– А я ей сейчас предложение сделал, и она согласилась стать моей женой!

Ух ты! Я так обрадовался, что мне показалось, будто в храме свет включили.

Это ж надо так замечательно выбрать место для предложения.

– А ты знала, что он предложит тебе?

– Нет. Сама удивилась.

– Слушай, какой он у тебя хороший! И догадался, что ваше счастье идет от Бога. Да и ты, наверное, не простая, а очень хорошая девушка, раз такой замечательный парень выбрал тебя и поставил перед лицом Бога как жену. Ты его люби. Любить – значит видеть в супруге святость и радость.

И приложил им Евангелие по очереди к сердцу.

– Пусть ваша любовь течет из Христова источника.

Они смеются. И иконы блещут. И звезды ярче свечей вспыхнули.

А то придумывают делать предложения у Эйфелевой башни, на море, на чужой свадьбе. Один наш рязанский парень хотел сделать предложение с салютом на крыше небоскреба в «Москва-Сити». А этот решился предстать перед очами своего Господа. До чего любовь бывает изобретательна.

Я умру, Господи, а Ты будешь вечно удивляться таким вот людям.

– Ребята, и себя порадовали, и меня порадовали, а больше всего обрадовался Христос. Какие вы хорошие!

Что будет эта семья? А показал бы Ты мне их, Господи, лет двадцать спустя…

Мужики стояли в зимнем лесу и смотрели на столетнюю сосну.

Монастырю была нужна часовня над родником. Лес на исходе советской власти давали по талонам, и свой талон нам отдал сам лесничий. Он позвонил лесорубам, велел им срубить его деревья и сложить сруб для часовни от души и за веру. Мужики приняли заказ к сердцу.

Для торжества попросили дать им человека из монастыря – послали меня. Тогда я был помощником эконома, архитектором и прорабом этого монастыря в одном лице. Волосы до лопаток. Борода до груди. Фуфайка на два размера больше. Кирзовые сапоги и улыбка неофита. Я им понравился. Почти свой.

В январе мы поехали на лесные горы на тракторе. Зимний лес пахнет хвоей и ванилью. Трактор гремит между деревьями, засыпанными снегом, чадит синим дымом солярки и едет казнить лес.

Приехали. Мужики высыпались из тракторной тележки – кто в дубовых кирзачах, подбитых гвоздями, кто в залубелых валенках, заледеневших снизу. Но все в фуфайках, и у всех одно ухо ушанки лежит на шапке, а другое свисает набок вместе со шнурком. Это неписаная мода русской деревни – показать пренебрежение к одежде.

Все курят. Все мрачны. Лица как из дерева. И только в глазах небесная синь и лесная зелень. Глаза как осколки неба.

– Братан, тебе, как другу, показываем, что лучший зимний лес растет не на болоте, а на горах. Для Бога и для монахов будем брать только хорошее. Вы там молитесь о нас. А мы люди простые, говорить не умеем.

Выехали на полянку, окруженную столетними соснами. Разобрали пилы, бензин и тросы. Подошли к первому дереву.

И тут – Боже ты мой! Вековое дерево вздрогнуло – и его забил озноб. Никогда раньше и никогда после я не видел, как дрожит сосна. Можно было, конечно, подумать, что ее затряс гул двигателя трактора. Не знаю… Я скосил глаза и увидел, что и мужики поразились трепету вековой сосны. Они застыли на пару секунд, потом опустили глаза вниз, плюнули, выматерились и яростно, с ожесточением взялись за дело. Пораженные неведомым чувством, они словно хотели убить в себе жалость к сосне, к лесу, ко всему тому, от чего болит сердце. Какая-то истеричность была в их остервенелой валке дерева. И вот оно, взмахнув руками и словно крикнув, с грохотом повалилось на снег.

Мужики опять застыли, как от удара в сердце. И потом снова с яростью набросились на сосну, отрубая ей ветви. Через десять минут она стала просто бревном без души, без рук-ветвей, без жизни.

Дальше рубка шла ожесточенно и даже странно для Божиего дела. Мужики не матерились, а только надсадно рычали и плевались на снег. Гудел по мозгам трактор. А вокруг стояла подвенечная белизна, красота и тишина.

Я перекрестился и сказал вслух:

– Прости, Господи, нас, мужиков.

Лесорубы снова опустили глаза и нахмурились.

Я нарушил невыговоренное табу, о чем все знают, но о чем говорить нельзя. Лес – живой. Это городским лес – трава-грибы-ягоды-цветочки-птички-милые зверушки. А деревенские знают, что лес больше чем деревья. Мужикам лес – враг по нужде. Он отнимает силы. Он всегда готов убить слабого. Он ночью страшен, а зимой коварен. Еще они знают, что работа в лесу старит раньше времени и отмораживает душу.

Рубят лес – и он превращается в изуродованную лысину на исковерканной земле. Так коммунисты стригли священников в тюрьмах. Сидит батюшка лысый, без бороды, униженный и жалкий. Но в глазах – искра Божия, и достоинство избранничества никуда не девается. Так и лес – лысый, убитый, а душа его летает над вырубками и плачет по раненой земле.

Бойня леса бьет по сердцу. Ты не смотри, что мужики не говорят, а каркают, что руки у них как корни, а сами они как глыбы. У них глаза голубые и зеленые.

Они совсем не рады жить в потных избах, ходить до пятницы в замасленной робе и материться.

Связали лес на сруб. Будущая часовня поехала по снегу и грязи. Зря я перекрестился. Этот крест упал мужикам на сердце. Все они были насупленные и раздраженные, угрюмые и усталые.

Приехали в деревню. Гремя сапогами, зашли в правление лесхоза. Омели вениками валенки, прокашлялись и вступили в душное тепло конторы. Под тусклой желтой лампой на дощатом столе расстелили газету, порезали хлеб и сало. Достали граненые стаканы. Налили водку. Мне дали первому стакан. Хватил разом. Молча и сурово выпили остальные.

Сидели, молчали и… трезвели после леса. Хмурились, кашляли грудью и держали глаза книзу – да и разошлись по домам в ночную метель. Ни слова.

Мне показалось, что они не только устали…

«И что такое сердце милующее?.. Возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари.

При воспоминании о них и при воззрении на них очи человека источают слезы, от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред… молится с великою жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению в сем Богу»[3].

И поставили мы часовню над родником из той дрожащей сосны. И сам я видел в ней исцеление расслабленного, бывшее на моих глазах. И видел радость и слезы тех, кто принял в ее стенах утешение. И сам там просил Бога, и Бог давал.

И сердце перестало болеть. Так только, слегка, трепещет иногда, как та сосна, – когда нечаянно вспомнит о смерти.

В реанимации думаешь не только о смерти, но и о жизни. О том, что можешь потерять или, наоборот, найти снова, как потерянную драхму. Я думал о жене.

Супружеская жизнь в Боге – сплошное таинство и торжество замысла Бога о человеке. Таинством становится и то, что, кажется, исключительно принадлежит земле. Слияние душ и взаимное узнавание друг друга в Боге – маленькое богоявление и преображение. Честная семья богоподобна больше, чем простая личность, и равночестна монашеству, но совершенно по-другому.

В молодости я считал кощунством стихотворение Арсения Тарковского «Первые свидания». Тогда я не понимал, что человек – лучшая икона Бога. До меня не доходила глубина Рождества Христова, а ведь Он пришел не только в Вифлеем – но и в нас. И все наше лучшее – это часть Бога, светящаяся, как солнце через полуприкрытые ставни.

У меня мимо ушей прошли слова о том, что «Адам стал как один из Нас»[5]. «Из Нас» – из Троицы! Я смотрел на людей из воздусей, и не видел в Боге человека. Но если взглянуть с обратной стороны, то Христос просвечивает сквозь людей.

Многие богословы считают, что брак – это вынужденная терпимость Церкви к блуду как к первородному греху. Церковь как бы «допускает» рождение детей, и человеку остаются только муки родов и труды воспитания. Или, как говорят иногда, брак – это совместное решение тех проблем, которых не существовало бы без брака.

Больше тысячи лет зилоты методично клюют брак, считают семейную жизнь ущербной по сравнению с монашеской. То есть учат и поправляют самого Бога. Богословы – ненавистники брака придумали некую Суперличность, в которой, как в интеграле, воскреснет Адам. А в каком интеграле восстанет Ева?

Брак лежал в основании мира. Не может быть, чтобы он выродился только лишь в терпимость к блуду. Во время венчания звучат слова тайносовершительной молитвы, произносимой священником:

– Венчай их славою и честью!..

Бог не стал бы давать такую честь и славу своей терпимости.

К счастью, далеко не все богословы считают брак узаконенным блудом.

Я не богослов, но мне много раз приходилось убеждаться в том, что супружеская нежность – это начало особого рода святости, рождаемой в семье. «Славой и честью»… Слава – в восстановлении в себе образа, заложенного Богом. И мне кажется, семья таинственна тем, что подобна Троице. И тогда называть брак узаконенным блудом – дерзость на это подобие. Хулящий брак невежлив по отношению к Творцу. Церковь не может венчать славой «узаконенный блуд».

В Книге правил есть пункт: если кто, постясь, пренебрегает мясом из-за его естества, подвержен будет отлучению[6]. То есть мясо – это часть мира, сотворенного Богом. И даже в падшем состоянии оно – от Бога. Так и семья. Кривая, слабая тень Троицы, но Троицы!

Окрыление души в браке восхитительно, как сама любовь. Воскрыленная душа легка, жертвенна и самозабвенна. Она светла и открыта. И мы знаем таких романтиков домашней любви: Иоаким и Анна, Захария и Елисавета, царственная семья. И это только те, что на слуху. Но наверняка каждый из нас сталкивался с любящими супругами, которые не подозревают, что святы в своем браке.

Нежность – это недосвятость. Это ее первый росток. С нее начинается особенный род святости. Нежностью лечатся пристрастия и пороки. Ею упраздняется то звериное, что есть в земной семье. Ею освобождаются от помрачения ума. Ею исцеляются супруги. Ею наставляются дети. Она светит всем, кто рядом.

Нежность проще и доступней святости. Но без Бога и Духа Святого она извращена и недостижима. А в Боге она – как цветок в горшке. Нежность – от Духа Святого. Она не ждет оплаты, а довольствуется радостью. Не ищет своего, а растворяется в другом. Всем тяжело ее давать, но без нее жить совсем невозможно. Она гибнет, когда человек оглядывается.

«Он стал как один из Нас».

То есть и нам теперь свойственно преображение, рождество, воскресение и Царство Небесное. В воскрешении в нас первоначального образа Адама и Евы и состоит супружеский смысл жизни. Так мы готовимся быть теми, кем были. Недаром брак – таинство, не сводимое и не выводимое ни из чего другого.

…В реанимации думаешь не только о смерти, но и о жизни. И я думал о жене…

Не знаю, но почему-то мирская праведность – терра инкогнита. А зря. Мы лишаемся света, которого много не бывает.

Завтра Никола. Народ вспоминает чудеса. И я вспомнил свое простое чудо.

Мы с товарищем ехали в автомобиле. Он мне друг и брат-христианин. Давно не виделись, и поэтому душа радовалась. Ну а когда большая радость, ей хочется поделиться.

Вдруг видим двух мальчишек, уныло бредущих по дороге. Дождь, грязь, ветер. Один из них оглянулся и слегка махнул. Мы остановились:

– Садись, ребята!

Они сели. Мокрые, продрогшие, жалкие. Потерли ладонями лица, сняли шапки, и один из них сказал, так вот наставительно и солидно:

– Я же тебе говорил, что надо помолиться…

Господи, да если бы мы знали, что они уже дошли до того, что взмолились, мы бы взяли их раньше! Но мы, Господи, так плохо слышим Тебя и не умеем читать Твои телеграммы. Едва прочли последнюю из них, написанную в нашем сердце радостью.

О дивная Божия почта! Сколько раз мне приходили телеграммы с утешением. И вот Ты поручил и мне быть Твоим почтальоном…

Я очень советую семинаристам набираться здоровья и заниматься физкультурой, и вот почему. У нас священник – больше чем «точию свидетель при таинстве», больше чем тот, кто возглавляет литургию и предстоит за народ перед Богом. В провинции он есть: глава поселения, сублимированный отец, сын и брат, отчасти доктор и предсказатель погоды, времен и сроков. Также он – жилетка для поплакать и хранитель семейных тайн, психотерапевт, строитель, дизайнер, архитектор, агроном и учитель. А еще он глас судьбы. После службы он мгновенно должен ответить:

– Почему пьет сын и что ему сделать, чтобы пришел в храм?

– Почему дочь разводится через полгода после свадьбы?

– Когда будет нападение на Крым?

– Как разменять квартиру или где квартиру снять?

– Почему муж ушел к молодой?

– Можно ли слушать лекции профессора Осипова в автомобиле?

– Как быть с постом на Восьмое марта на предприятии?

Ну и много еще другого.

Счастливы молодые священники! Да подаст им Господь сил и здоровья. Я после консультаций в сфере ЖКХ и предсказаний впадаю в совершенное бессилие до предобморочного состояния. А откажешь – и услышишь:

– Вам всем здесь некогда. Вам есть только когда свечки торговать.

И уйдет.

Подходит женщина и говорит:

– Вот, Тамара, это тот самый батюшка! Спрашивай.

Тамара говорит:

– Однокомнатная, трехкомнатная, я ей говорю, а она говорит, а она такая интересная, а сын меня не слушает, а все ее, и мне дали бумагу подписать, а я пенсионерка и у меня болят ноги, и я им деньги отсылаю, а они меня не зовут, но взяли в Москве кредит. Как мне быть?

– Мать, я же не риелтор. Откуда мне знать?

– Да, батюшка. Да!

– Любишь сына?

– Люблю.

– Ну и отдай ему все. А себе оставь угол или однокомнатную квартиру на старость и успокойся. Много ли тебе надо? Пусть они как хотят.

– Ах, батюшка, нам того и надо. Видишь, Тамара, мы пришли не зря!

Ааааааа!..

Когда я проектировал свой первый большой храм, то был недоволен тем, что настоятель просил сделать ему в алтаре мааааленькую дверку, чтобы убегать после литургии незамеченным…

Да, служба невелика по времени. Встать нужно в шесть, все оканчивается в двенадцать. Но усталость такая, что кажется – мешки таскал. В голову не помещается уже ни одно слово. Ни свое, ни чужое. Таблетки не помогают. А тут приходит человек и говорит:

– Батюшка, я вас ждал после службы целых 15 минут! Мне так много нужно вам рассказать. У меня сын в Москве, а у меня трехкомнатная квартира. Но сын в храм не ходит, а жена тайно окрестила внука…

Или приходят электронные письма, обычно после полуночи, с таким, например, вопросом: «Зачем муж ушел к молодой?»

И тогда очень хочется лечь в траву и выпить самого крепкого кофе.

Но бывает все по-другому. Как-то раз меня дождался один парень и спросил:

– А что такое чистая душа?

Потом он пришел через неделю:

– Расскажите, что сделать, чтобы Бог очистил мне сердце?

И силы прибывают. Нет, не прибывают. Они наполняют тебя до отказа, сполна! И душа радуется! Без всякого кофе.

Впервые осознанно я зашел в храм в 1978 году – в 18 лет. Это был Пименовский храм у метро «Новослободская» в Москве. Там сохранилось много старинных икон замечательного московского купеческого стиля. Почему-то сегодня никто из иконописцев не умеет передать какую-то очарованность, тишину и ласку этих умилительных образов академического письма. Зря им пренебрегают. Оно открыло удивительную страницу в богопознании – ласкового и тихого Бога.

Таким тихим и ласковым Он мне предстал в первый раз, когда я осознанно глянул Ему прямо в глаза на иконе. Его невозможно испугаться. С Ним как-то стыдно и нелепо договариваться – у Него такой взор, что язык не поворачивается выставить Ему условия договора. Его лучше всего просто любить.

Я знал, что до любви надо дорасти, что надо последовательно пройти все три стадии служения. Как это начинается, я увидел в нашем Иоанно-Богословском монастыре – когда трудница-повар поучала рязанскую паломницу:

– Христианство – это когда ты делаешь все, что не любишь. Любишь спать – а ты бодрствуй в храме. Любишь есть – а ты постись. Не любишь молиться, а ты читай. Потому что постом побеждается князь мира сего. Вот так-то, Люба!

Я ужаснулся и сам себе сказал:

– Никогда!

Люди – странные люди. Они Богу все время придумывают роли и спектакли. А Он смиренно им служит, если они хоть боком идут к Нему.

Взяли и придумали роль – Деспота. Справедливого, мощного, великолепного в любви и страшного в гневе. Перенесли на Него роль восточного царя, который любит честь и славу, однако почти всегда глух к просьбам подданных. И чтобы добиться от Бога милости, нужно надоедать Ему нытьем, нижайшими просьбами, челобитными записками, интриговать среди придворных, давать деньги, чтобы однажды монарх соизволил приклонить ухо к твоим устам. А беда у таких людей – это предмет и интересный повод для общения. В самом деле, если нет беды, то что делать рабу во дворце Царя?

Что тут делать Господу? Вздохнул и принял эту роль.

Принял и роль партнера. Заключил со Своим народом Высокий договор.

Но мне кажется, что более всего Он радуется, когда человек вспоминает о том, что по этому поводу думает Сам Бог.

Конечно, я боюсь обидеть Бога и боюсь быть невежливым к Его любви. Но бояться как мирского судью или деспота не могу. Не получается.

Однажды давно ехал я вместе с известным духовником и говорю ему:

– Живу, как все. Работаю, иногда болею, иногда бывают беды, иногда сам дров наломаю, но, несмотря ни на что, у меня ощущение, что Бог меня балует. И я у Него среди людей, осыпанных милостью. И мне так хорошо, что кажется – Рай совсем недалеко!

– Это опасно, брат! Теоретически это возможно. Но из опыта выходит, что человек без скорбей и тяжких болезней вырастает конченым негодяем. Преодоление беды – верный путь к Богу. Путь к Богу через легкость и счастье – скорее всего, обман и гибель. Будь осторожен и внимателен.

И вот я попадаю в больницу в расцвете юности. Помню совет. Молюсь почти беспрерывно. Поститься не приходится – больничная еда тогда была спартанской. Лежу один в палате и ощущаю, что чем горше болезнь, тем тверже сердце.

Потом я прочитал у Иоанна Лествичника удивительные слова о том, что, бывает, постишься, а сердце сухо и не желает молиться. А бывает, упитан человек благом, и вдруг сердце откроется, и сойдет в него благодать благодарения и умиления. И святой Иоанн спрашивал об этом опытных отцов, и они сказали, что знают о том, но это тайна. Ибо Бог приходит туда и тогда, куда и когда хочет.

Не знаю почему, но Господь никогда не бил меня. Наоборот, всегда баловал и балует. Никогда не был со мной груб и невнимателен. И во всем, чего я ни просил доброго, Он ни разу не отказал.

Мне не в чем укорить Бога. Все беды я придумал себе сам. Более того, все, что я испортил, Он очень вежливо исправил. Так за малым дитем мать со вздохом убирает пакости.

Я выбрал себе быть Его сыном, и Он мне в этом не отказал. Так земной отец, бывает, берет мальчика в автомобиль и сажает на коленки. Малыш вертит руль и жужжит как мотор, а отец улыбается и, вздыхая, думает о том времени, когда сын станет большим.

Мне нравится не беспокоить Бога. Нравится история Христа и римского сотника:

«Сотник же, отвечая, сказал: Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой… И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час»[7].

Мне нравится, как римский сотник был вежлив со Христом и не утруждал Его из почтения.

Вера дается разная, но я прошу веры именно такой – римского сотника. Когда Бог и человек упреждают друг Друга во взаимной заботе. Именно такими, единственно правильными для меня, показались отношения с той Личностью, с Которой встретился я взглядом в московском храме много лет назад.

Если можем выбирать мы себе форму милости, так почему не выбрать нам милость тихую? Такую, как Бог благословил изобразить на иконе в старинном Пименовском храме Москвы.

– Батюшка, сил нет как обидно. Сердце горит от боли. Мы с отцом купили сыну машину, а он подвез меня, взял деньги на бензин и за провоз еще пять тысяч! Что делать?

– Не лезть в огонь. Сын в огне. А ты лезешь в огонь. Сделай шаг назад. Смотри, солнце светит. Ты сытая. Твой дом теплый. Щеки у тебя красные. Ты в храме стоишь. С тобой внучка, и она обнимает тебя. И глазки у нее горят, и в них искры. Чисто ангелок. Мне кажется, у тебя есть все, что нужно для счастья. Счастью много не надо. Бога в сердце никто не заменит. Ни сын, ни пять тысяч. Вот что мне рассказал один человек. Ее маленький ребенок разбил прекрасную хрустальную рюмочку из дорогого набора. Пришел потрясенный, расстроенный и в ужасе. Держит в руках осколки, плачет и жалобно смотрит на мать.

– Мама! Я не хотел…

Она его обнимает, жалеет через силу. Жалко рюмочку. А он рыдает и не успокаивается.

– Мама, мама…

Мать, с досадой на саму себя, думает: «Да что же это я такая каменная?» А сыну говорит:

– Пошли на кухню.

Взяла вторую рюмку и с размаха – хрясть ее об пол. Рюмка вдребезги. Звон пошел по всем углам.

– Сынок, ты понял? Неужели наша любовь меньше рюмочки?

И сын остолбенел, засмеялся и обнял мать. Так и ты. Скажи сыну:

– Сыночек! Что пять тысяч? Возьми шесть! Мне тебе ничего не жалко!

И отойди в сторону. И сердце твое прохладу почувствует. Не лезь в огонь. Вообще ничего не делай такого, что сердце обжигает. Времени осталось мало – поживи беспечно, а то и умирать будешь с огнем в сердце. Мука на муку – смерть и зло.

Ушла довольная.

Я спросил тогда ту мать с рюмочкой:

– Лен, ну ты как настоящая казачка. Откуда это в тебе в Рязани?

– А я и есть казачка с Урала.

Хорошо таким быть перед Богом.

Пять тысяч? Да хоть сто двадцать пять, лишь бы сердцу было светло и вольно. Рюмочка? Да хоть все рюмки в доме перебьем! И чем они дороже, тем веселее…

Ангелы – это не безбородые парни с крыльями, в ночных рубахах и перепоясанные дьяконскими лентами. Ангелы – это не золотые фигуристые девушки, зависшие над входом в Петроградский храм на Васильевском острове. Ангелы – это не летающие сусальные пупсы. Вид ангела зависит от меры нашей испорченности или совершенства. Кому-то пятнадцатилетний юноша – образец совершенства. Кому-то – молодая жена, которую он изобразил на фасаде храма. А маленькой Соне образцом совершенства был ангел детства – Коток.

Соня Котка прямо не видела. О нем рассказала мама. Коток ходит на двух ногах, у него красные сапожки и каждый вечер – новый кафтан. Повязывается он красным шарфом, в «руках» – дудочка или скрипка. А бывает с гусельками.

Коток приходит, когда детям трудно заснуть. Когда они плачут. Или когда просто хочется, чтобы ангел дотронулся до маленького детского сердца. Тогда приголубленные дети глубоко вздыхают и засыпают спокойно, потому что знают: если мама и Коток рядом, то в мире все в порядке, даже в темной комнате.

Коток приносил свои песни. Их должна была петь мама. Коток мог принести рассказ или сказку. Соня чувствовала его рядом. Мама помогала узнать его приближение:

– Слышишь, как серебряные коготки стучат по полу?

– Да.

– Чувствуешь, как искрится и трещит шерстяным электричеством его шубка?

– Да.

Мама и Коток хорошо знакомы еще с ее, маминого, детства.

Однажды Коток пришел к Соне в последний раз. Мама сказала:

– Ты уже взрослая. И уже умеешь сама себя утешить и порадовать. Ты научилась думать сама с собой. Петь самой себе и молиться. Или читать книгу. А маленькие дети всего этого не умеют, им для этого обязательно нужны мама или Коток.

– Мне жалко расстаться с ним, но детям он нужнее. И детей много, он может и не успеть ко всем сразу.

Соня видела Котка во сне. Как видела, так и нарисовала. Настоящий Ангел Детства маленькой русской девочки. Кот русского квартала Рая. Там ведь тоже есть коты или те, кто изначально дал род котов. Или те, кем становятся коты после смерти.

Лапы и хвосты – это еще не кот. Кот – это помощник тишины, уюта и ласки родного дома. Там, в Раю, непременно должен быть дежурный по тихой ласке и тот, кто с любовью долго смотрит в глаза и ничего не говорит, но может пропеть твою Личную песню.

Ангел, который похож на Котка, лучше понимает детей, чем парни с крыльями. Они, мама и Коток, говорят об одном и том же:

– Мир мил. Мил мир. Мама мила. Мил мир мур.

Висите, звезды, на месте. Обнимайте наш дом, большие липы. Лети, Коток, в окно вместе с теплым ночным летним ветром. Мы с молодой мамой любим и будем ждать тебя всегда. А ты нет-нет – и приходи, пусть даже мы уже и взрослые.

Девятая Пасха пролетела надо мной, как весенний ветер. Люди ликуют, батюшки бегают с кадилом по амвону, а я исповедую и ничего не слышу, кроме жалоб и пакостей. Я уж говорю мирянам:

– Пасха не такой день, чтобы рыться в старом белье грехов. Пасху Бог дал для радости. И тебе темнить душу не хочу. Исповедь будет короткая. Не потому что некогда тебя слушать, а потому что Бог хочет тебе легко и просто показать благодать и радость таинства очищения сердца. Всего три вопроса:

– Не убил ли кого?

– Не блудил?

И последний, самый главный. Но ответить надо честно:

– Бога любишь?

– Да!!!

Это исповедование Ему самое важное. Из него, как из зерна, вырастет все остальное.

– Что чувствуешь сердцем?

– Легкость.

– Запомни, как выглядит чистое сердце, и везде ищи его. Грех приносит боль сердцу и муть голове. Чистое сердце – ясность и радость. Нет радости? Тормози.

Наш хор поет, народ целуется и обнимается, а у меня в голове песок и камни. Голова как волдырь.

Раньше, до священства, я следил по книжке за каждым словом пасхальной службы, каждое слово, как глоток дорогого вина, радовало и восхищало душу. Небесный восторг, вложенный в Пасхальный канон, открывает нам глубины и тайны радости святых, глядящих Богу в очи. Слова канона – как дверь в Рай. Стоишь на пороге и заглядываешь в пиршественный зал, а там все такое прекрасное и родное. И все ждет тебя до исполненного часа.

А теперь?

Пришел в алтарь перед самым причастием. Поцеловал престол. Переоблачился. Сложил на груди руки, закрыл глаза, прислушался к молоткам в голове и сказал:

– Господи, что это? Я ничего не слышал. В пустой голове один звон. Выбежал два раза на амвон с кадилом и не вошел в волну моря радости. Как же так, Господи, священнику без радости на Пасху?

Причастился и думаю: «А зачем Богу мое погружение в глубину себя? А зачем Богу мое чувство, мысль и дыхание? Не нужны ему эти рефлексии. Ему нужно сильное и здоровое сердце, годное для Рая. Не для медитации, а для жизни в Боге. А жизнь в Боге, в Троице, для Лиц Троицы – это взаимная жертва».

Я ушел от себя и не дошел до Бога. Вот и разъезжаются ноги, и я падаю.

Благодать берется из молитвы и из дела-жертвы. Вот я не молился, а слушал жалобы и стоны. Богу жертвовал своей головой. И не принял благодать, потому что не научился принимать благодать от дел. А благодать от дел Божиих в сто раз сильней благодати самопогружения!

Ошибка в том, что часто мы приходим в храм не к Богу, а ради себя. Мы приходим не служить Богу, а просить Бога послужить нам. От этого и медитация нам слаще дел. Но в Раю не нужна медитация и погруженность в себя. Там, наоборот, нужна открытость: Ты – во мне, я – в Тебе.

Молитва – это не слежение за службой по словам и мелодиям. Это просто предстояние перед Богом. Стоял перед Богом? Да, стоял, гнулся над аналоем, слушал исповеди.

Но ведь и Христу Пасха была не песнями и куличами. Где Он бродил после Воскресения, знает один лишь Отец. Что там у Него были за дела, нам не ведомо. Но точно это было не разговление с яичками и вином. Точно не поход к родне и по гостям. Точно не колокольный звон и не приходские хороводы.

Бог после Пасхи был не с людьми. Бог вернулся к Себе домой. Пасха стала для Него, через это возвращение, самым лучшим днем Его земной жизни, потому что земной жизни в Нем уже не было. Ни куличей, ни творогов, ни песен, ни целований.

Рассказал другу, а он смеется:

– Это ты себе так выдумал!

Уехал в лес. Проветриваю голову ветрами в поле, птичьим граем в лесу, дыханием реки. Сижу и смотрю на черное живое стекло воды. Река, как большая змея, играет мускулами, извивается и ползет неизвестно откуда неизвестно куда. А я сижу рядом и ни о чем не думаю.

Мария, друг из Москвы, привезла мне грузинское вино из горного монастыря. Вино сами монахи делали и подарили, словно знали зачем. Бог вот так, издалека, послал рязанскому священнику плод рук монахов – как таблетку от печали.

Я держу в руках хлеб и черное грузинское вино. Щурюсь от холодного ветра и яркого солнца. И ничего больше мне не надо. Что-то новое происходит с душой на склоне лет.

Душа начинает понимать, что служение – это просто новая жизнь на работе у Бога. Настоящая жизнь. И в ней все по-другому – и трудней, и радостней. И лучше, чем было. Благодарю Тебя, Господи, за новую радость. «Приидите, пиво пием новое!»[8]

Пасха новая!

Я не знаю, жив ли этот человек сейчас. В наш храм с тех пор она больше не приходила.

Какое-то время назад ко мне на исповедь пришла женщина, которой можно было бы дать лет сорок пять. Эта ее исповедь стала самой удивительной в моей жизни.

Есть женщины, на лицах которых написана роль «красавица». Есть женщины, на лицах которых написана роль «друг». Есть женщины, на лицах которых написано «каприз» или «замечательный отдых в горах». А есть нечто волшебное в лице, то, что выше даже чем «жена и мать». Не знаю, об этом ли писал Александр Блок, но есть такие, рядом с которыми даже отвязные пьяницы и матерные балагуры почему-то замолкают в почтении. И никто не знает почему. Передо мной стояла именно такая женщина.

Она сначала замялась, потеребила платок в руках, глянула на свод, покрытый старинной росписью, на которой виден Бог Отец, и выдохнула:

– Я скоро умру… мне осталось жить два месяца.

В это невозможно было поверить.

– У меня рак, – продолжала она. – И я уже знаю, что спасения нет. И я знаю, что я не готова для Царства Небесного и Христа…

Она разволновалась, и я, стараясь перехватить инициативу, перебил ее:

– Но эти два месяца можно прожить как в сказке. Они могут стать лучшими днями всей вашей жизни. Вы можете позволить себе то, чего не позволяли до этого, – любить. Можно полюбить тех, кто рядом с вами, совершенно безотчетно, без оглядки, до самозабвения отдавая им всю душу и радость. В эти два месяца вы можете найти радость, которой не было никогда в жизни. Можно умереть в дряхлой старости, без ума, без чувств, без осмысленного участия в любви наших дорогих людей. Нам все равно придется умереть, но, может быть, такая ранняя смерть станет наградой за ваше доброе сердце…

– Я и сама чувствую, что это время намного лучше того, когда мой муж был мальчиком и дарил мне цветы и стихи. Мой муж – прекрасный и благородный человек. Мы во всю жизнь ни разу с ним не поругались. Я теперь часто подолгу бываю в больнице. И когда он приходит, я стараюсь, чтобы он не знал, как мне больно. Я шучу и смеюсь. Я жалею его, все расспрашиваю, и он, кажется, не замечает обмана. Может быть, только сердце говорит ему что-то. Я прошу, чтобы он не так часто приходил ко мне в больницу, потому что мне жалко его. Он такой хороший.

– Вы всем все простили?

– Господи, да я ни на кого и не держала зла.

– Вы никому ничего не должны?

– Никогда в жизни не брала в долг. И никому ничего не должна.

– Вы со всеми в мире?

– Да с кем же мне спорить, если…

– В чем вы хотите покаяться?

– В том, что я иногда боюсь смерти. Иногда мне кажется, что смерть – это просто ужас темноты и того, что я умру совсем. Мне жалко, что со мной умрет то, что я ношу в душе. Мое детство, моя мама, которой уже нет, мой муж и дети. Я знаю, что Бог дал нам вечную душу, но иногда надежда рушится и я плачу, когда никто не видит. Мне страшно, и в то же время я люблю Бога и мужа так сильно, как никогда. Мне как никогда ясно, что мир прекрасен, и в нем много прекрасных людей…

– Слушайте, ведь вы своим сердцем слышите Бога. Когда вы говорите о Боге, лицо ваше светится. Зачем вы не верите Ему? Зачем вы думаете, что Он вас обидит?

– Да, я верю Ему. Я точно знаю, что Он не оставит моего мужа и меня. И мне все чаще не страшно умирать. Я даже уже готова умереть, посреди этого великолепия. Но только дай мне, Господи, не потерять всего этого посреди тех мук, что ждут меня. Я не знаю, что мне сказать еще…

– Больше ничего не надо. Богу больше ничего не надо, кроме ваших слов: я люблю Тебя, Господи.

– Я люблю Тебя, Господи.

Она подняла глаза. В них не было ни капли слез. Ее красивое лицо сияло и было совершенно спокойно. Мы посмотрели друг на друга как равные. Она слегка улыбнулась, приложилась к Евангелию и пошла причащаться.

Так вот как Ты, Господи, можешь украсить и утешить людей перед смертью!..

Когда я был школьником, я ненавидел письмо Татьяны из поэмы (точнее, романа в стихах) «Евгений Онегин», потому что одноклассницы обмирали от него и выражали нам, мальчикам, немой укор. Вот что нужно слагать на алтарь любви: почтение к даме, жертвы великие, весь священный дар души. Они глядели на нас, и в их лицах читалось: мы этого достойны и непременно возьмем от жизни. А ваш удел – удел бесчувственных дураков. Вы недостойны нас!

Но теперь, в зрелом возрасте, я понял наших девочек – и понял мастерство Пушкина. Они, эти девчонки, тоже были неправы, но сердцем они лучше мальчиков уловили трепет души поэта. Наверное, они, теперь смиренные жизнью, забыли те взгляды превосходства, которые бросали на нас после уроков литературы, а я, мальчик из 8-го «А», эти взгляды вспомнил. Заноза осталась с детства, саднила, ее надо было вытащить. И я вытащил.

Перечитал. И все стало ясно.

Стихи – это не рифма. Стихи – это не зеркало страхов и обид поэта или девочек. Стихи – это не претензия на царство в умах и чувствах читателей.

Настоящие стихи – это зеркало мира. Как у Тарковского или Овидия.

Настоящие стихи – это зеркало границы неба и земли. Как у Есенина.

Настоящие стихи – это зеркало Рая. Как у Соломона в Песне песней.

Возьмешь с полки московского книжного магазина книгу с надписью «Рекомендуем», а там женский стон: смятая подушка, недопитый кофе, третий раз не замужем и вся она такая несмелая, а он ушел, весь такой непонятный, желанный и сволочь. Или раньше – возьмешь в руки книгу члена Союза писателей, а там девушка трясет березку, мальчик катается на колхозном коне, мать держит в узловатых руках картошку, а джигит трясет кинжалом… Все вроде почти как у Есенина – а при этом какая-то фальшь.

Есенин не стеснялся кричать не в Союз писателей, а на небо.

Пушкин тоже жил небом, но стеснялся делать за читателей их работу.

Настоящий мастер дает зрителю возможность соучаствовать в небесной беседе. Как в известной древнегреческой скульптуре Лаокоон. Людей обвила змея, они страдают, но еще не кричат. Кричать должен зритель. И это секрет – соучастие зрителя в драме, в разговоре неба и земли.

И еще – в настоящих стихах нет «я». Но в них есть нечто, что существует независимо от нас – и выговаривается через поэта.

Вот выйдем мы на цветущий июньский луг. Красота и благодать. А сказать о благодати мы не умеем. Слишком много всего. Но мы точно знаем, что в этой симфонии трав – отражение симфонии неба. И умолкаем в восторженной немоте.

Но вот приходит флорист. Он опытной рукой выхватывает и составляет гаммы цветов, форм и смыслов. Опытный флорист может собрать на одном лугу тысячи букетов разной эмоциональной, цветовой и смысловой гаммы. Но самый лучший флорист берет такие аккорды цветов и растений, что душа, обмирая, вспоминает о Боге.

Без слов можно проповедовать о Боге, давая возможность зрителю самому побыть Его флористом. Настоящий флорист стоит и смеется над тем, как человек, не замечая автора, обретает диалог с Гармонией и Богом будто собственную речь и собственное достижение откровения.

Так и Пушкин. Он собрал букет слов и чувств и поставил его на стол. А зритель, увидев букет, вздрагивает сердцем.

Сто раз мы читали этот сумбур – письмо Татьяны к Онегину. В нем по три круга хаотично вращающейся мысли. То одно появится, то другое. И все несвязно, эгоистично, требовательно и напористо. Меж тем хаос ее речи организован поэтом.

Но эти ключевые слова внезапно вспыхивают, как драгоценный камень в пыли:

Татьяна в женихе увидела Христа! Какая интрига! Но вот и разочарование: она в Христе не увидела Евгения. Он для нее остался не живым человеком, а образом ее фантазий. Она предложила ему быть актером ее спектакля.

Это первая драма, более всего заметная как лейтмотив всего романа.

Пушкин ловко скрыл драматургию и фальшь момента и мастерски соединил аромат мечты и жесть эгоизма. На поверхности горячая любовь – внутри лед самовлюбленности. И мы сами так часто любим. Слышим над собой дыхание Духа-Любви, но путаем Любовь и любовь.

Наши девочки сердцем почувствовали чрезвычайно важное – голос Любви, Духа Святого. Но по неразвитости соотнесли Бога с собой. И по неразвитости мальчики восстали, отказывая им в любви Божественной. И те и другие были неправы. Бог вне нас, но Он животворит нас, и мы живы только Им.

Если рассмотреть слова письма Татьяны, то Онегина в них нет. И ее любовь после свадьбы могла убить Евгения тем, что эта любовь обращена не к нему. Пушкин тронул сердца героев понарошку – и неспроста. Показав драму неузнавания, растревожив читателя, поэт укалывает его сердце памятью о небесной любви.

Евгений был прав, испугавшись сумасшедшего напора Татьяны. Она и вправду раздавила бы его диктатурой духа, как раздавила мужа ее маменька. И мы, мальчики восьмого класса, потому же испугались поэтической истерики наших девочек.

Евгений Онегин испугался несвободы, которую ему сулила Татьяна. Но вместо свободы и поиска настоящей любви его душа впала в летаргический сон. Онегин не нашел себя в покое, убил себя скукой. А Татьяна не нашла себя в движении к вымышленной любви. И оба они оказались самоубийцами любви.

Два одиночества ранили друг друга. Одиночество Татьяны – одиночество вдохновенного исступления – не увидело в человеке человека. Одиночество Евгения не увидело в этой истерике человека, который бы полюбил его. Они ранили друг друга – и разошлись, неся друг на друга обиду и зло.

В финале поэмы Онегин падает к ее ногам, вымаливая прощение, а она ему мстит и его уничтожает. Она мстит долго и сладко, потому что никогда его не любила. Разве может мстить тот, кто любит по-настоящему? В этой поэме никто никого не любил.

А еще их ранило небо – а они этого не поняли.

Один Пушкин был им всем великодушно рад.

Александр Сергеевич!

Я был в твоем доме на Мойке и думал о том, как ты жил в этом пространстве любви и нелюбви. Как у тебя получилось не обжигать душу нелюбовью?

Я стоял перед твоими пистолетами смерти, и думал, и молился о тебе: «Вот я, русский священник и архитектор, люблю тебя и прошу Бога дать там всего по сердцу твоему – молитвами народа».

Думаю, что ты слышишь меня. И кажется, что и я слышал твой ответ: «Молитесь о нас. Нам приятна ваша молитва и дружба».

Мы думаем, что любовь – это просто любовь, а это – дар неба. Кто постиг, тот обрел блаженство. Блажен тот, кто не променял блаженство, которое от неба, на удовольствие, которое от земли. Удовольствие – временная тень блаженства. А в блаженстве – тихая радость вечности.

После ночной рождественской службы прихожане прихлынули с поздравлениями. Когда волна восторга сошла, начались краткие политинформации. Всем хотелось вместить в свою речь так много тревог о себе, родных, стране, Церкви, Патриархе и даже Боге, что слова не вставить.

Напор был так силен, что у меня закружилось в голове. Я понял, что надо остановить этот залп. И понял почему.

Уходит радость.

Только что благодать праздника наполнила нас на службе – как вдруг она стала хлестать наружу, будто воздух из накачанного шарика. Мне показалось, такое бурление – это признак ошибки.

Действие Святого Духа не может быть бурным и смущающим. Так бывает, только когда человек или упускает Духа, или, превозносясь, берется не за свое дело, не за свой крест. Церковь нас приподнимает не для того, чтобы мы превозносились и вещали с престола собственного величия.

Думаю, что задача святок не в выпуске пара и слов, накопившихся за время поста, а в том, что в это время человек пожинает духовные плоды поста. Святки – это упражнение в нашей святости.

Вот возьмут человека в Рай, а он откроет рот и давай молотить: выборы-невыборы, пенсии-непенсии, тещи-нетещи, католики-некатолики.

Ангелы закроют уши крыльями и скажут:

– Брат, что с тобой! Куда девать тебя?!

Есть две недели, которые нам предлагаются в качестве упражнения или экзамена на жизнь в Раю с Богом, святыми и ангелами: Пасхальная и Рождественская. Две недели поживи как ангел. Всего две недели в году!

В эти дни вполне можно на волне благодати не произнести ни одного худого слова, не принять в душу ни одной худой мысли, не совершить ни одного сомнительного поступка. И даже не обпиться и не объесться!

Мысли сыплются в голову разные. Надо ловить худые мысли, как мусор. Но некоторые мысли не так пассивны, как бумажка, летящая в мусорную корзину. Некоторые мысли есть мелкие бесы, они стремятся к нам в душу как мухи или вирусы. Их надо ловить на подлете и выбрасывать, не прислушиваясь и не приглядываясь.

Наша голова не должна быть мусорным ведром. Ей лучше быть вазой для цветов!

Ей-Богу, это не трудно. Жить хорошо проще, чем жить плохо. Это не трудно – сохранить тишину и мир, даруемые нам Святым Духом, потому что Сам Бог помогает нам в этом в эти дни святок.

Эти дни должны стать как спичка, зажигающая дрова в камине. Примется пламя, и святки растянутся на весь год, на всю жизнь, сделают нас гражданами Рая по праву.

И проще всего именно в семье начать раздувать эту искру Святого Духа, приумножая мир, нежность, заботливость и желание все украсить мыслью и чувством. Украсить в том смысле, что увидеть во всем и во всех отсвет Божий – и протереть зеркало нашей души.

Я положил руку на грудь оратора, которого никак не удавалось остановить, и сказал:

– Дим, кончай. Помолчи. Тебя дома ждет жена с горячим пирогом, не спит. Войди тихо и скажи: «Стоял на службе и благодарил Бога за то, что дал мне такое сокровище, как ты. Благодарил и тебя за любовь. Вот проходят года, а ты все красивее и красивее. Какая же ты у меня красавица! И ты мне дороже всего белого света. И мы любим друг друга, и нас любит Бог!»

Поводом стал визит в деревню Мясное сына Андрея Тарковского – Андрея.

Рязанское министерство культуры собрало народ, и на двух автобусах в Мясное отправились художники, музыканты, актеры, служащие министерства и я.

Я думал, что в этот раз стану прозрачным. Буду молчать и просто наблюдать оком благоутробия: всех жалеть, извинять и желать добра.

На опушке стоит сцена. У сцены портрет режиссера. Рядом на стуле воссел актер, похожий лицом на Илью Муромца. Правее мужчины в белых рубахах, бабочках и с балалайками. Перед ними в креслах министр и итальянский гость. За ними молодые сосны.

Картина, не сводимая к общему знаменателю: итальянский сын маэстро, Муромец на коне-стуле, бабочки и балалайки с домрами.

Чтец стал читать стихи Арсения Тарковского, как это у нас положено – басом, с надрывом и упреком. Квартет прекрасно поддержал его мятущийся дух музыкой Свиридова.

Я применил призму ока благоутробия – и все решилось легко и просто.

И Свиридов, и Арсений Тарковский, и балалайки говорят об одном и том же. Мы – потерявшиеся дети Бога. Нам страшно. Нам тоскливо. Но мы учимся видеть воплощенного Бога в себе, в брате и в этом прекрасном мире. И у нас получается.

Мы – русское зеркало Бога. Балалайка о небе? Вполне достойно. Мы часть мозаики Вселенной. Без этой опушки с соснами, без этих музыкантов в белых рубашках, без «Ильи Муромца», без сына Тарковского и без меня в ней будет чего-то не хватать.

Министр культуры:

– Здесь я хоть на некоторое время могу прийти в себя. Здесь запах полыни и пижмы. Здесь я могу закрыть глаза и послушать ветер. Здесь я могу вспомнить о том, кто я. У меня в городе перед домом есть маленькая клумба. Иногда после работы я задерживаюсь у этих цветов и погружаюсь в короткое ощущение счастья: цветы и покой.

Художник-рязанец сделал портрет маэстро по фотографии. Говорит, что еще напишет триптих с тремя Андреями: Первозванным, Рублевым и Тарковским.

Я спросил:

– А как ты их связал в одно?

– Не знаю, не думал, но что-то есть общее…

Что может быть общего, не понимаю.

Включил благоутробие. Опять все просто и ясно.

Апостол Андрей проповедовал языческому миру не то, что Бог есть. Кто этого не знал? А то, что Бог стал Человеком. И не просто воплотился, а сказал, что Бог есть Любовь. За это и был убит.

Андрей Рублев стал вершиной самосознания северных варваров и отобразил воплощенную Троицу в виде Трех Юношей. В его Троице не столько важен диалог между Лицами, как то, что Троица может принимать земной образ. Она может быть причастной нашему существованию. Она может быть отражена осколками Вселенной в душах и очах твари. В море, в небе и даже в нашем лугу у дома в Спас-Клепиках.

А Андрей Тарковский искал Бога в человеке.

Все логично. Все трое творили одну и ту же книгу.

Христианство развивается как дерево. Очень долго церковь была церковью только в ограде храма или обители. Люди думали, что за границей монашеской пустыни лежит злой и кровожадный мир, в котором все зло: и красота, и звери, и люди, и солнце, и море – все прелесть и обман князя поднебесного мира, сатаны. Люди думали, что только если изранишь свою плоть, засушишь ее как манекенщица, посыплешь голову пеплом, то убьешь плоть. Нет.

Плоть – это не мясо. Плоть – это самостремление души алчной и норовистой, и удаленной от Бога. Плоть – это дух само-любия, тошный и опасный. А мир: цветы, моря, звезды, звери и наша Земля – безвинны. Это грешник делает мир посольством сатаны. А мир – Божий. Его создал Бог. Он поливает цветы в Своем саду. Он кормит зверей в Своем доме. Он любит Землю и в завет любви дает Свой знак – радугу.

У Андрея Рублева это намечено. Троица приняла вид юношей, а мир вокруг них струится цветом красоты. В этом струении цвета – созерцание и умиротворение. Мир за плечами ангелов рублевской Троицы – это розовые очки Бога. Или – это настоящий мир.

И вот письмо от святых о том, что мир – это не царство сатаны, а место, где существует пусть и поломанный, но Рай, – стихи Арсения Тарковского. Он понял, что этот мир есть Божия драгоценность и Бог защищает его. Этот мир играет на солнце гранями, как алмаз, и его сверкание – предмет поэзии. Мир под Божественной охраной, и бесы не имеют права войти в него. Ни в воду, ни в лес, ни в зверя, ни в нас самих.

Раньше было все просто и понятно. Бог жил в народе, в иконах в избе, в прощении на Пасху, в постах, молитве и милосердии. И народ не делился на верующих и неверующих. Потому что не было свободы.

Когда человек усвоил на себе, что заповедь Господня сладка, Бог отпустил руки народа-младенца. Иди!

И народ сжег храмы и убил священников. Одумался. И теперь стоит вопрос снова, без принуждения, увидеть Бога в доме, в глазах супруга, в живой душе зверя, в травах сельных и в благорастворяющихся воздухах.

Испытание свободой для Церкви и для народа оказалось сложнее испытания кровью и смертью. Мучения выдержали. А выдержим ли любовь, милосердие, великодушие и божественный аристократизм сынов неба?

Арсений Тарковский раздвинул понимание Церкви до границ Земли. А его сын Андрей все это выразил своим языком через кино.

Вот ветер руками шевелит власы поля.

Вот падает и катится по столу лампа, и некто задирает скатерть.

Вот мать стоит в сенях и смотрит из темноты дома на светлый летний дождь.

Никто не говорит о Боге. Зачем, если Его присутствие и так понятно каждому. И слышен Его голос, зовущий к Себе, и мы с трудом вспоминаем обратный путь. А это припоминание и есть суть поэзии.

Вдруг идет навстречу Андрей Андреевич Тарковский. И, как часто бывает, люди хотят видеть в священнике друга и здороваются как родные. Ну и мы обнялись. И я говорю ему, продолжая мысль, найденную в беседе с художником:

– Ваш дед, Арсений, буквально и правильно понял суть Рождества – обожение мира благодатью. Мир не враг нам. Мы же не враги Богу. А мир, хоть и сломанный нами, – это собственность Бога. И ваш дед ранил наше сердце как ангел, пронизывая его тонкой хрустальной иглой ностальгии о небе. Он как бы напомнил слова Августина: «Этот мир Бог создал для Себя. И наше сердце ни в чем не может успокоиться, кроме Бога». Дед открыл секрет Полишинеля – наша чистая любовь свята, и она от Бога. С любовью преображаемся мы, предмет любви и сам мир. Прекрасно его наблюдение о первой тайне земной любви. Когда руки любимых кажутся сотканными из звездной материи. Когда в их глазах – Христос и небо. А любовь чиста и свята.

Христос только этого и добивался, чтобы мы друг в друге увидели Бога. Арсений сделал шаг вперед в таком видении мира. А его сын Андрей попытался создать новый язык для выражения такого нового видения. И его опыты не то что не могут повторить – никто даже не понимает, как к этому подступиться. Ведь в самом деле нельзя икону писать письмом Дега, Моне или Маяковского. У духовного свой язык.

– Да, они это знали и создали достойные произведения. Поэтому и востребованы миром.

– Что признание? Наша жизнь – вот настоящий кинематограф. Наше кино смотрит Бог. Не знаю, как рукописи, но фильм нашей жизни навсегда останется в фильмотеке Бога. Мы умрем. Выкинут все наши вещи. Сделают ремонт в нашей старческой комнате, и кажется, что вместе с нами умрут детские воспоминания, облик молодой мамы, свет нашей первой любви и слезы перед Богом, которые никто не видел.

Но нет, не умрут! Они запомнены Богом. А у нас с Ним общая память. Бог все нам напомнит. И все сохранит.

Ведь главное – не приз Венецианского кинофестиваля, а приз Бога – любовь. Ее никто не видит, но все ощущают. Кино может изменить человека с трудом. А любовь и прощение могут потрясти до основания.

Нам сценарий вручает Бог. А мы – Его режиссеры любви. Кто любит, тот участник драмы Рая и возвращения.

Вы же знаете, что наша жизнь – это любимое кино Бога?

Только главное, чтобы мы играли свою роль.

Я посмотрел на сына Андрея оком благоутробия, и мне показалось, что он прекрасный человек. В нем есть какой-то редкий у нас шарм хорошо воспитанных людей. Шарм вежливости, благожелательности и умения слушать. И еще от него – очень мирное ощущение. А мир с небом – это основа поэзии.

И приятен этот наш рязанский министр, любящий свой цветник размером сажень на сажень и считающий его даром Бога и местом силы.

И приятен художник, который ожидает открытия связей всего со всем в этом мире.

И приятен актер, который сказал, что любит свою жену 38 лет и что он целовался с ней не как с человеком, но как с солнцем, морем или ангелом.

Мне скажут, что я не прав. Что всяк человек ложь. Что все, что живо, то и хитро. Знаю. И не хочу знать. Если правда мучает тебя, значит, это не правда.

Мы все иногда злы и подлы. И все мы иногда святы. И я думаю, что человек – это корзинка Духа Святого, Который переносится нами. От сердца к сердцу. Из века в век. Дух шествует в наших сердцах в вечности, а мы шествуем с Ним. И Бог смотрит на мир оком благоутробия. И если смотреть на мир так – то увидишь его настоящим.

После литургии подошла ко мне старушка:

– Отец Константин, стукни меня по голове.

– Как?!

– Кулаком!

– Ты что, смеешься надо мной? Я что тебе, на смех дался? Конечно, я из простого казачьего рода, но во всю жизнь не ударил женщину. И даже подумать об этом не мог. Это мне бесчестие будет. Зачем ты обо мне так подумала? Что такого позорного я сделал перед Церковью?

– А меня как стукнет священник по голове, так и голова болеть перестает! У меня давление, и таблетки не помогают.

– А никто тебя не гладил по голове?

Она растерялась.

Вот кто ее этому научил? Христос говорил – горе законникам, что налагают на людей бремена неудобоносимые, а сами и одним перстом своим не дотрагиваются до них.

Что, если б того батюшку по голове владыка охаживал кулаком или крестом для вящей благодати и здоровья? Да посильней… Себе не хочет, а бабку по голове стукает. А у старушки ведь сердце и душа такие же нежные, как у девочки.

И я прижал к себе ту несчастную старушку и погладил по голове, как ребенка.

А она заплакала…

Бьют их – они плачут. Гладят – опять плачут.

Чудные!

В молодости все потери были ужасны. Голова огнем горела от всякой мелочи. Катастрофой было предательство и драка с другом по выдуманной причине. Бились в кровь. Потом он пришел с подмогой, и снова бились на школьном дворе до обморока и сломанных костей.

«Извини, – сказала любимая девушка, – я уезжаю в Москву. Ты остаешься на Кубани. Что у нас может быть общего?» Сказала, махнула рукой и уехала в столицу без сожаления. Тогда свет померк, я лишился цветного зрения – все стало мрачно-черным. И земля дыбилась под ногами. Я даже оглох на несколько дней. Но вот прошло время, и я благодарен Богу, что эта девочка не стала моей женой.

Тут пришла ко мне в больницу дочка. Открыла сумочку и позеленела – пропал айфон, который она купила на первые заработанные деньги. Оставила, кажется, в такси, на котором ехала ко мне. Больше у нее нет ничего своего… Я хотел ее утешить, но глянул и понял – она, как и я в молодости, сейчас вошла в серый мир невыразимого горя. Я обнял ее, она слабо улыбнулась. Когда она ушла, я стал молиться. До слез жалко. Но она должна научиться терять. Ведь, как говорил Муми-тролль, конец одного всегда начало чего-то другого…

Слева от меня лежит «человек-овощ». Он теряет имя, жену, дом, бальные танцы, которыми увлекался в свои 75 лет. Жена жила за его спиной в «домике», и она не готова менять домик на жертву по уходу за любимым. Ей неохота приезжать к нему в больницу. В сельском доме ее ждет огородик и таблетки. Она возмущена на Бога за этот случай.

Я смотрю на его стекленеющий взгляд и думаю: как научиться терять жизнь?

Я уже точно знаю, что все идет к Благу по нарастающей. Я умом понимаю, что вместо друзей и девочки из 10-го «Б» Там меня ждут ангелы и Бог.

Я знаю, что к ним можно иногда прорываться в гости. Небо распахивается над нашими воробьиными горами над Окой. Оно раскрывает свои ставни над моим лесом и в моей избе, где в одно окно восходит солнце, а в другое садится…

Но двери Неба распахнуты недолго. Угостив чаем, меня вежливо и настойчиво провожают обратно на землю. Ясно, что для меня опасно загоститься Там. Для меня важно найти дверку на Небо здесь, на земле.

Найти и потерять. Я лежал в реанимации и думал о готовности оставить все. Мир стал бледным, как моль. Небо молчало. Решения я не нашел. Этому надо научиться – уходить.

До 50 лет все можно было починить: вылечить разбитый нос и найти друга. Жизнь шла как по ровной плоскости. На ней всегда можно было вернуться из одного места в другое. После 50, я чувствую, – плоскость наклонилась, и началось скольжение вниз. Что-то теряется безвозвратно, как здоровье. И нужно научиться это отпускать.

Однажды знакомые богатые друзья поехали отдыхать на Волгу, под Астрахань, и взяли с собой Героя России. У него была финальная стадия рака, но он изо всех сил смеялся, ловил рыбу и даже пригубливал вино, подставляя солнцу лицо, и нельзя было сказать, что он умирает.

Сидят друзья вечерком у костра и хвалят то, как он радуется жизни. Как он плюнул смерти в лицо. А один и говорит:

– Глупо это. Вместо того чтобы подготовиться к смерти, он обманывает нас и себя. К чему этот неуместный театр?

И все стали на этого одного кричать и спорить. Смерть у нас – табу.

Зашел в госпиталь к знакомому священнику-врачу. Он говорит:

– Умирает прекрасная женщина. Я стараюсь утешить ее, ободрить и вдохнуть вкус к жизни. А ты что скажешь?

– Я думаю, мы, священники, должны учить не только жить, но и умирать. Не учить умирать – наше профессиональное преступление. Из-за нас человек может совершить самый главный шаг своей жизни абсолютно неподготовленным.

Но только чтобы научить переходить через границу миров, книжек мало. Нужно самому знать смерть и то, что за небесными ставнями.

Когда-нибудь я в последний раз взгляну на любимые Кавказские горы и на прекрасную гору Фишт. Последний раз опущу ладони в желтую Кубань и вдохну пронзительный запах чабреца. Последний раз растворится во рту красное вино, полное средиземноморского солнца.

Солнце садится в море, и день умирает. Жаль дня, но завтрашнее утро на море также прекрасно. День – это жизнь. Утро – это первый день жизни после жизни. Не потеряешь одного – не найдешь другого.

Но разве сейчас это объяснишь дочери? Потерянный айфон для нее – катастрофа. Надеялась, что таксист вернет его, – нет, пропал с концами. И я молюсь о ней.

А что же будет вместо моря, лета и айфона Там, Господи?

Расставаться с любимыми вещами надо легко, просто и быстро. Так, чтобы они тебя не мучили. Новое лучше старого. Дам денег на новый телефон, и дочь будет рада выбрать новый и лучший. И нам Бог даст все новое и лучшее. Я знаю, что смогу утешить Соню. И знаю, что Бог может утешить нас. Нужно просто не мешать Ему делать нас счастливыми. Нужно только немного подождать. И не спутать свою глупость с настоящим счастьем, которое от Бога.

Бог умнее нас. Он добрее нас. Он сильнее нас. И Он любит нас. Значит, Там будет все, что лучше моря и даже айфона – пусть все это теряется. Не жалко.

Это ненормально, когда человек не разговаривает с Богом. Или разговаривает все время чужими словами. Нельзя жене вместо своих слов все время цитировать Петрарку или Пушкина. Она подумает, что ее не любят, потому что чужие слова говорят о пустоте.

На Пасху до двух ночи исповедовал. Пасхи не видел. Пришел в алтарь и говорю Богу:

– Как же так? Неужели Ты навсегда выбрал меня дворником на праздник?

А Он отвечает:

– Что для Вселенной и Бога твое погружение в тайные смыслы? Что небу твое умение слушать пение ангелов?

Ничто. Сколько времени Христос провел в мистическом общении и тишине и сколько – с народом? Бог входил в дома, где была нищета и горе. Каждый день был среди непокорного несчастного народа. А ты говоришь «два часа ночи»! Но вот тонкость:

– Ты посмотри на сердце. Что там?

– Лучше не бывает!

– Вот и думай.

Раньше мне казалось, что природа – это палитра, подаренная человеку от Бога. И мне для того, чтобы исповедовать или нарисовать храм, нужна эта палитра. Но она не статичный набор образов готовых вещей, а облако возможностей, облако нерожденных первообразов. Они как бы свернуты в энергии Бога, а я выхватываю эти зерна и пытаюсь вырастить, например, проект храма. Я начинаю понимать, как неразвернутая энергия Бога, струящаяся отовсюду, входит в душу и превращается в то, что нужно Богу.

Платон писал, что душа за образами ныряет в небо и вылавливает там идеи, формулы, картины или тексты.

И я сижу себе на гранитных ступеньках под питерскими сфинксами и ни о чем не думаю. Нева плещет. Горит адмиралтейский шпиль. Сфинксы улыбаются. И Бог вежливо ждет, когда мне надоест ничего не делать.

Раньше я думал, что природа – как магазин Божией энергии и источник форм. Раньше мне казалось, что если я захочу, то могу нырнуть в кладовую Бога и достать оттуда проект храма или текст. Раньше мне казалось, что, когда я хочу, Бог приходит. А когда я не говорю с Ним, Он молчит.

Самое удивительное было, что я почему-то думал, что я у Бога на вольных хлебах. Хочу – работаю, хочу – грибы-ягоды беру или книжки читаю. Попросил Бога – Тот дал. Не попросил – молчит и ждет.

А вот в ту Пасху я понял то, чего раньше не понимал. Бог никогда не давал мне отпуска. В этот праздник достаточно жестко было показано: «ты нанят на работу».

Каждый человек рожден не на свою волю. Мы у Бога наняты от сотворения мира. Это Бог берет – и двигает мной. Это Он снабжает нас силой и образами, так, что нам нестерпимо хочется придумать проект храма или проведать больного. И если я уклоняюсь, то благодать уходит от меня, и я становлюсь Богу не нужен – со всеми своими такими важными переживаниями, аскезой, углублением и созерцанием. Не нужен абсолютно. Бог строит мир. Работа не стоит на месте ни минуты. Пришел? Иди и работай. Уходишь? Уходи.

Когда я хожу по лесу или сижу у реки, Бог дает невыговоренную силу. Богу все равно, какие образы мы развернем в мире: архитектурный проект, стихиру, икону, самолет, самокат, холодильник. Дворник ты или космонавт – это не имеет значения. Богу важна не форма, а суть: в мире должно становиться больше света. Бог выбрал нас, и мы Ему нужны как работники в этом мире и в мире будущем. Благодать – как капли дождя, должна через наш труд орошать землю. Другого смысла в работе или жизни нет.

Исповедовал до двух ночи? Принес людям пользу? А остальное не имеет значения.

Новое ощущение пришло во второй половине жизни. Не я сам иду по жизни, не я вызываю или не вызываю силы Божии, не я делаю проекты. Это только видимость моей свободы. Бог всеми нами двигает, как шахматами, оставляя нам право быть свободными внутри нашей миссии.

Не только труд, но и свобода – атрибут Бога, и она не такая, как мы думаем. Свободы как свободы себя вообще нет и никогда не было. Свобода – это рука Бога на нашем плече. Я могу выбрать любой Божий труд. В этом моя свобода. Но я не могу выбрать не Божий труд. Это моя смерть, в которой уже нет никакой свободы.

Иконописец может сделать икону синей или красной. Посетитель может принести больному бананы или пять тысяч рублей. Это наше право выбрать то, что у нас получается лучше всего.

Я никогда не думал, что мир – это проекция Рая, и не только по форме. Не потому только, что цветы, птицы, звери и море похожи на райские моря и райских птиц. Мир – проекция Рая по принципу отношений Бога и человека. По ответственности перед Богом и по труду в Его проекте «Земля».

Сила, струящаяся с неба, – это не палитра и не магазин вдохновения. Это – напор Бога, пытающегося захватить наше сердце, как река ветку. Это мы – живая палитра Бога.

Это не мы гуляем душой в небо, когда захочется, а это Бог нас Сам выдергивает в небо. Бог ближе и настойчивей, чем кажется. Он стоит за каждым нашим добрым делом, как автор, который позволяет соавтору принять на себя честь и славу успеха труда. Бог позволяет нам считать успехи своими, в то время как они почти полностью – Его труд.

Он двигает нас всех куда-то вверх. Двигает мощно и всегда. Несложно охватить взглядом Евангелие и увидеть, сколько времени у Господа, жившего с людьми, уходило на созерцание, а сколько – на миссию.

А что? Рука Бога на плече – это здорово. Я доверяю Ему.

Встречаю охранника здания, в котором расположена наша архитектурная мастерская, и он спрашивает:

– Ты грибы ел?

– Какие грибы?.. Ел строчки по весне.

– Нет. Черные грузди, польские белые и как их… подтополиные. Это типа трюфелей, с белой шляпкой.

– Шампиньоны?

– Во-во.

– Нет. Не ел.

– Зря. Люди уже едят.

И я подумал: как это замечательно, что человек нашел русский дзен и золотую капсулу, где нет вестей из Америки и Украины или докладов министра сельского хозяйства… А есть «подтополиные» грибы.

Я не знаю, как это получается у людей быть богатыми – и беззаботными.

Я человек бедный, а хлопот выше крыши. То кран на кухне потек. То автомобиль сломался. То дома кто-то заболел. То надо взять какую-то справку. То презентовать проект храма… Кажется, не будешь работать, и то каждый день надо куда-то зачем-то ходить. То почта, то ЖЭК…

Жизнь моя, «кинематограф, черно-белое кино». Звонки, встречи, беседы. А грибы-то – очень редко. И среди них совсем не бывает подтополиновиков. Как говорит наш деревенский резонер Мишка:

– Стомиллионлетних лет советской власти! Окский береговой! Где я и где грибы?

А ведь она – жизнь – дар Божий! А и этот дар, как в пыли, в непрестанной заботе. Но вот что я понял: деньги ничего не решают. Впрочем, почти ничего не решает и забота.

У меня сложилось впечатление, что при рождении Бог каждому дает свою меру имущества, свою меру денег и свою меру забот. Это какое-то наследственное и врожденное свойство жить не богаче и не беднее. Больше заработаешь – все как-то рассасывается и проливается водой в песок. Меньше станет денег – Бог откуда-то восполнит недостаток. Много не дает, чтобы не забаловал. Мало не дает, чтобы не впал в уныние.

А мы боремся и боимся, переживаем и попусту перенапрягаемся. А нам всем просто положена мера.

Один миллионер мне говорил:

– Вот вы, интеллигенция – чистоплюи. Вы будете умирать, а ручки не испачкаете. Я в девяностых шил трусы и поставлял партии в мордовские тюрьмы. А ты что делал?

– Я в 91-м был безработным и брался за все, что попадалось. А до этого был начальником проектного отдела реставрационной мастерской. Из 15 человек почти все пропали как архитекторы, только трое смогли себя сохранить. Это дорогого стоило.

– Вы все лодыри.

– Как так? Я работал и работаю больше тебя. Ты дома в пять вечера, а я – в девять. Ты в Италии по полгода на даче загораешь, а у меня и лето все рабочее.

– Значит, ты работать не умеешь.

– Я честно работаю. Что значит не умею? Моя работа виднее твоей. И в чем твоя заслуга? Ты себе сам дал ума, силы, здоровья? Все это от Бога. Чем ты хвалишься? Разве дело в трусах, деньгах или белых руках?

Я спасал сам себя. Я боролся быть тем, кем меня задумал Бог, и не хотел Его дары менять на деньги. Что ж тут непонятного?

Может быть, в Америке богатство от бизнеса или трудов праведных. А в России все от Бога. В Америке от трудов праведных, может быть, и бывают капиталы, а у нас чистая совесть и есть капитал и счастье.

Я всю жизнь работаю ровно и много – а денег нет. И я понял, что Бог мне положил зарплату раз и навсегда. И от перенапряжения моего ничего не зависит. И успокоился. Апостол Павел говорил: «Имейте нрав несребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя…»[12]

Воистину Евангелие – формула счастья.

Нет, Христос не сказал, что надо лодырничать, в этих словах: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут…»[13], и в этих: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?»[14], и в этих: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем»[15].

Нет, Христос не велел медитировать целый день с удочкой на реке или в парке на лавочке. И птицы трудятся с утра до вечера. Но – они не думают о завтрашнем! Птица не знает ни прошлого, ни будущего. Она живет одним мгновением, в котором вечность. И эта богоподобная способность сливать будущее и прошлое в настоящем и приносит блаженство и покой.

«Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?

И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!»[16]

Я заметил, что каждое слово Христа животворит сердце, и сердце физически ощущает благо. Пластырь измученной душе эти слова! Даже слушать Бога – благо. А жить по Его слову? Благо на благо. И при чем тут деньги? Божией зарплаты благодати довольно для счастья. И ее никто не отменит. Все в надежных руках. Все под вежливым и заботливым наблюдением Отца. И это – повод к полному спокойствию души.

Думал, как приеду в деревню – так ворвусь в лес и пойду целый день по дебрям! Как начну молиться и молчать! Как придет созерцание!

А вышло по-иному.

Как приехал в дом, так надо мыть полы.

Как вымыл полы, так надо ковры тряпочные стелить, купить в Клепиках кеды и хлеб, заблокировать карту Сбербанка, потому что потерял кошелек.

А как вернулся из Спас-Клепиков, так надо собирать малину и иргу.

Но случилось странное: когда моешь посуду или полы и думаешь о посуде или полах, тогда приходит созерцание. То, что искал в лесу, нашел в обычной работе по дому. Я давно заметил: если разозлился, то лучше всего помыть посуду или полы – и приходит тишина.

Пошел проведать «теть Валю». Она рассказывает, как жила. Дарит мне молоко и «картошки». Ее собака «кричит», а кот ластится.

И стало ясно: вот оно, то же созерцание добра, что бывает, когда молишься в одиночестве на песчаном лесном холме над рекой. Созерцание Бога в Его живых зеркалах.

Собираю иргу. Руки стали чернильные.

И снова нашло созерцание: Бог, небо, чайки, ирга, и я никуда не спешу, и мне жизнь полна. Может быть, мы вообще не там ищем? Простая любовь и простой порядок – может быть, это и есть предмет созерцания?

Один вопрос: как чернильной рукой народ благословлять?..

Спросил одного монаха:

– Что самое трудное в монашестве?

– Скука.

– Как так? Ты все время на виду, все время куда-то ездишь…

– А что тут монашеского? Когда я лежал крестом на полу храма, разве я думал, что стану церковным чиновником? Это не монашество. А в монашестве мне тяжелее всего скука. Рождество, Пасха, будни, Новый год – одна и та же литургия. Изо дня в день одни и те же гласы и тропари, которые я уже знаю наизусть. На все случаи жизни одни и те же возгласы и предписанные чувства… Пока оставалось что-то неизвестное, было интересно. А как все выучил, то напала тоска. Бывает, стою у престола с поднятыми руками и ничего не чувствую. Самому плохо. И песнопения все у нас печальные. И чтецы всегда торопятся. Это как если за утро прочитывать толстую книгу хороших стихов – голова опухнет. Чтобы не повредиться головой, читают быстро. Чудесные слова летят мимо, и, чтобы не огорчаться, смотришь в окно. А там лето – и у березы зеленые кудри. Или осень – береза как паникадило на синем поле неба. Или зима – утром чуть свет на березу прилетает одна и та же ворона и чистит клюв. А весной ветер треплет березовые косицы на холодном дожде… Правило монашеское одно и то же. Оно замечательно формирует монаха, трезвит – и затем, по прошествии времени, его перестаешь ощущать. Им дышишь, но ум не воспринимает его.

Мне-то служба в охотку. Нравится. Но я служу, как сельский священник – по выходным и по праздникам. А тут у монаха служба каждый день. Не знал я о таких подводных камнях иноческой жизни.

Жизнь монашеская крепка. Она поднимает человека на гарантированный уровень при помощи Устава. Но Бога можно потерять и в правиле. А можно найти в мирском житии. А лучше там и здесь, так чтобы дело и молитва дружили между собой.

И добрые монахи спасаются молитвой и созерцанием, и мирские люди спасаются отзывчивостью и дружбой. Монахам, возможно, бывает скучно. А мирским иногда бывает страшно. Но там и тут есть радость. Мирская праведность и монашество – два крыла Церкви. И везде есть Бог.

В первые дни нового года я шел по дремучему лесу вдоль реки Пры. Был сильный мороз, но мало снега – лед на застывшей реке едва присыпан порошей.

Под соснами, на высоком берегу, я нашел старый гриб-дождевик. Его замшевая зелено-золотистая шкурка показалась мне похожей на драгоценную ткань, я сорвал его и стал рассматривать.

Вдруг раздался тугой протяжный звон, как от изогнутой пилы или рельсов, выдающих близкий, но пока невидимый поезд.

Это звенела река. Отрывистые стежки звуков нарастали – и вдруг прямо посреди реки показались конькобежцы! Два крепких мужика стремились вперед, налегая грудью на ветер. А за ними спотыкался парнишка. Мужики смеялись, они были в легких шапках, и у них горели красные щеки.

Увидели меня и, не останавливаясь, крикнули:

– Грибы есть?

– Да! Вот в руке у меня. И еще много на деревьях!

– Нет, те, что на деревьях, мы не разгрызем.

– С Рождеством, ребята!

– И тебе дай Бог!

И они снова засмеялись, размахались руками и бросились вперед, увлекая за собой звон ледяной реки, поющей под сверкающими коньками. Издалека было слышно, как они радостно кричат и смеются. И в их радости не было ни капли греха.

Не знаю, есть ли жизнь на Марсе, но жизнь с Богом вне стен приходского класса и клироса точно есть. Есть правда не только в Уставе и храме, но и среди народа и его дел.

Монастырь и народ должны дружить. Они созданы друг для друга. На Афоне народ идет к монахам, а монахи добром встречают народ. Это правильно. Не надо закупориваться на своей подводной лодке. Хотел преподобный Серафим век быть один, а Бог выслал его к людям. Народ и монастырь сохнут друг без друга. Хорошо по этому поводу говорят на Афоне: «Устал молиться – иди работай. Устал работать – иди молись».

На Афоне монаху Рай. Тут тебе и море, и горы, и одинокие келии в горах, и старинные иконы, и монашеские гнезда. Монахи неделю работают и молятся в своих афонских домиках, а в выходные молятся и спят в стасидиях. И все славно продумано и хорошо – не то что носиться с бумажками по пыльному городу.

Одна служба без конца, как и одна работа, сама по себе неполна. Молитве нужна миссия. Миссии нужна молитва. Их бы свести во что-то здоровое и целое, что похоже было бы на Афон, но при этом – свое, родное и простое. Подружить бы делание и молитву. Ведь всем нам хорошо дружить с Богом и везде видеть Его, на всяком месте владычества Его.

Есть харизма и талант молитвы и тайной беседы с Богом. Молится вот так человек – и словно сверлит небо, и добывает оттуда небесное масло, и раздает его народу.

А народ, приняв это небесное масло, идет на свое, Богом данное дело, радуется работе, родне и замерзшей реке.

И нам друг с другом хорошо и не скучно еще и потому, что всех нас обнимает Бог.

Я шел по улице бодрым шагом и радовался морозу и снегу, колющему лицо, и тут сквозь ветер расслышал отчаянный многоголосый гвалт. Это в ветвях лип волновалась воронья станица. Ветки деревьев мотало по ветру так, что трудно было сообразить, как эти птицы ухитряются держаться на них.

Когда я бывал на Белом море, то не раз попадал в шторм и качку – и мне было очень плохо. А тут будет похлеще! И близко к стволу сесть нельзя – сожрут кошки. А как спать на мотающихся по ветру ветвях, ума не приложу. Что с ними будет утром? Чашку кофе им выпить точно не придется…

И вдруг я сообразил, что спать на ветке и мотаться всю ночь – их участь. Значит, всю жизнь они не высыпаются.

Не высыпаются все лесные звери, которые дремлют в норах вполуха. Не высыпаются бродячие коты и собаки.

Бессонница – вечное мучение зверей и птиц.

Однажды мы с женой были застигнуты темнотой в дремучем лесу. Между днем и ночью ветер заснул, и наступила глубокая бархатная тишина. Молчали деревья. Молчала река и болото. Молчала земля.

Мы, как шпионы, очень тихо достали термос с чаем и хлеб с сыром. Чай был с шиповником и имбирем – быстро не выпьешь, да и не нужно. Прислонившись спинами к сосне, мы наслаждались событием Тишины, в которой слились на секунду небо, земля, лес и люди.

И вдруг боковым зрением я уловил тень. Она поднялась и припала к земле. Потом возникла с другого бока. Через секунду в пяти метрах прямо перед нами как из воздуха возникла лиса. Мы долго смотрели друг на друга, и я в это время молился Богу, чтобы не испугать ее. Медленно бросил ей сыр. Она исчезла, сыр остался. Я мигнул пару раз и увидел, что сыр тоже исчез. Потихоньку мы скормили ей весь сыр и хлеб. Чай с имбирем не стали предлагать – думаю, от него она бы отказалась.

Летом в детстве мы собирали по городу бездомных котят и выхаживали в общей будке. И всегда новый котенок поражал тем, что долго и жадно ел и никак не мог наесться. И я понял тогда в лесу, что всегдашний голод – еще одно проклятие зверей и птиц.

Бывает, идешь зимой по городу, по узким тропинкам среди высоких сугробов, а навстречу кот или собака. И разойтись нельзя – кто-то должен отступить в снег. И смеха ради уступаешь дорогу гражданке Собаке, а она ничего, идет себе, словно так и надо.

Но обычно не так. Звери обычно бросаются от человека. Трудно сказать почему. Возможно, их били или пугали, и они поняли, что человек – существо злобное и непонятное в своей злобе. А может быть, они читают на его лице печать законопреступника Божия. Может быть, грех, который проявляется на наших лицах, заставляет зверей бежать от нас как от опасного и могучего чудовища.

Зимой, когда станет наша лесная река, я хожу по ее льду на многие километры в глубь леса. Лес тут древний, а следов на снегу практически нет. Зверей почти полностью перебили. Приборы ночного видения, снегоходы и снайперские винтовки не оставляют никаких шансов спастись волкам, зайцам, рыси или барсукам. Это как если бы на нас охотились инопланетяне на летающих невидимых машинах, вооруженные невиданными бластерами. И мы бы в ужасе мучительно ждали смерти из воздуха, из леса или из-под земли.

И я понял, что еще одно проклятие жизни зверей и птиц – это долгий мучительный страх, изводящий душу и ранящий сердце до уродства.

Посмотрите, как пьет ворона. Один раз на секунду наклонит клюв к воде, а потом минуту тревожно озирается. Она боится. Страх ее мучит ежесекундно. Разве человек так смог бы жить?

Страх, голод и бессонница – вся жизнь в диком стрессе.

Но…

Но – я не раз видел в лесу блаженствующих и беззаботных зверей. Они предаются ласкам солнца или запахам дурманящей летней травы не меньше, а может, и гораздо полнее человека.

Я точно знаю, что почти любой зверь и почти любая птица может полюбить или хотя бы подружиться с человеком. Ворон может ласкать человеку ресницы своим ужасным клювом. Волк может попискивать от радости, увидав родного человека. Мне самому котенок приносил на подушку окровавленную половину мышки в качестве подарка от друга.

Всякий, кто знаком со зверьми и умными птицами, может заметить, как сильно им нужна любовь. И как полно и глубоко они отдаются любви к человеку, беззаветно растворяясь в своем любимом боге Сережке или Таньке.

В стае зверь смиряется перед альфа-самцом. Главарь скалит зубы, а виновник ложится на спину и заискивает. А с человеком зверь ведет себя не так. Пришел добрый хозяин – и они обнялись в едином порыве любви. Улыбается хозяин – улыбается и зверь. Он смиряется перед своим богом не только в страхе, но и в благоговении.

И еще звери полны нечеловеческого добровольного смирения перед нашим общим Богом, в Котором они ограничены. И вместе с этим в них как-то сохранилась уверенность в ценности жизни. Эта уверенность, возможно, идет от того, что они точно знают, что нужны Богу. Они любят жизнь и не понимают смерти.

И иногда кажется, что Рай они помнят лучше нас.

Некоторые люди уверены, что те, кто был рядом со смертью, могут от нее узнать что-то важное или даже вещее, могут как будто частично знать то, что скрыто от живых, видеть что-то из прошлого и будущего.

Я несколько раз был на этой границе миров – и ничего не почувствовал.

Один раз был в вертолете, падающем над Чечней. Сидел на ракетах, ни о чем не думал и смотрел в иллюминатор. Упади мы, и ракеты взорвались бы так, что все сено из Чечни улетело бы в Дагестан.

Один раз тонул в Белом море. Пьяный капитан карбаса заблудился в шторм и дождь среди серого моря. Не помогло его «жпс». Он лихо бросал свою посудину боком на волны и чудом не опрокинул нас в море.

И в реанимации опять ничего такого не было – кроме ощущения спокойствия и ненастоящести происходящего. Все время болезни надо мной витала какая-то легкомысленность.

И я наконец понял, почему так происходит. Говорят, актер Георгий Вицин перед смертью изрек:

– Кто понял жизнь, тот не спешит.

Я могу развить эту мысль:

– Богу нас жалко. Ему угодно, чтобы мы были счастливы. Для этого нужно жить не спеша и не теряя радости. Все, что мы ни делаем, должно приносить нам радость. Все, что мы ни говорим, должно приносить радость людям. Все время, что мы живем, должно быть неспешным разговором с Богом. Ну а если человек спешит и суетится, то Небесный Отец может и остановить. Тогда говорят: «Его посетил Господь».

Но неправильно думают, что это означает, будто Бог стреноживает человека и надевает наручники. Нет. Он просто дает крылья вместо велосипеда.

Как в Евангелии были суетная Марфа и променявшая кухню на беседу с Христом Мария. Конечно, нехорошо, если на кухне гора немытой посуды, но еще хуже, когда за посудой Бога не видно. И поэтому стаканчики иногда падают.

И я понял: известия из-за границы смерти были. Просто я не знал, что они бывают не только грозные и вещие. Оказалось, новости Оттуда бывают легкие и радостные, благостные и простые. И «правильность пути, который ты выбираешь, определяется тем, насколько ты счастлив, идя по нему». Об этом еще Аристотель догадался.

Поехали мы с женой на море, нашли пустынный берег, палили костры в ночи, смотрели на падающие Персеиды. И я вам доложу – это достойное зрелище. Падет звезда, а за нею – горящий хвост во все небо. Большая Медведица ковшом задевает за горы и льет свою звездную прохладную жидкость на землю.

Слушали море и смотрели ему в лицо. И казалось, и оно нас увидело. Говорило с нами на своем языке тихо и приветливо, словно мы это заслужили:

– Мир мил. Мил мир. Бум-шиииир. Плюм – шиииим.

Я раньше, сидя у моря, думал о счастье и смерти. Мне казалось, что море бессмертное. Вот я умру, а оно все так же будет искриться на солнце и топорщить синюю чешую на ветру. И будут его обнимать чужие дети, и плакать в него старики. Или просто усталый человек упадет в него как в счастье. А меня не будет!

Но море молчало. Теперь я знаю почему – не потому, что оно равнодушно, а потому, что оно и само смертно. И оно умрет. Море умрет, а я – человек – вечен! Так нам судил Бог. Поэтому, наверное, море и плачет:

– Мир мил. Мил мир. Бум-шиииир. Плюм – шиииим.

Плюм – слово волны человеку. Шиииир – слово камней морю.

У моря есть жизнь и срок жизни. У леса есть жизнь и срок. И они живые.

Только глупый человек думает, что лес – это дрова, под которыми бегает еда, а море – просто дом рыб. Лес поранишь, и он явно заживляет раны. И море умеет выживать. Море не так живет, как человек: словами и настойчивыми делами. Оно живет без слов. Зачем Богу слова, когда сама жизнь есть Слово? И лежит море, и смотрит в небо, а небо смотрит в море. Очень хорошая жизнь.

Море имеет причину. А человек имеет свободу. Свобода и любовь – дары Бога, и они беспричинны. Любовь не может иметь обоснований. Она просто любовь и не выводится из чего-то там другого. Значит, если у меня есть дар любви, у меня нет причины, а у моря есть, потому что у него нет дара любви. Значит, я подобен Богу в своей лучшей части, в том числе и в бессмертии.

Но миру нужен Адам. И морю нужен человек, который на него смотрит, любит его, палит на его берегу костры или сушит сети. Море – страница дел Бога, она отражает Его мысль. И эта мысль, которую все легко считывают, – вечность.

Море мне нравится, потому что здесь, как и в молитве, ты вдруг выпадаешь из жизни и становишься перед лицом Вечности. Вечное – значит лучшее. Никто не знает, какое море, какое тело, какие мысли и песни будут в том мире, где вместо Солнца – Бог. Но одно ясно – глубинное «я» останется прежним, как оно оставалось в нашем детстве, юности, зрелом возрасте и здесь, на берегу моря. На месте, где приоткрывается дверка Вечности.

Море – это проекция блага, которое мы в состоянии понять.

Море – это что-то такое, что ранит и животворит душу в той ее части, которую нельзя понять умом.

Море – это вечность, которую видно.

Я всегда удивлялся тому, что море без слов умеет нам сказать, что мы лучше, чем сами себе кажемся. Вот плыву – и вижу через очки, как мои побелевшие руки светятся в воде. От них пузыри-звезды, через руки проходят нити света солнца, и сам я весь в солнечных кольцах.

Стал на камень, оттолкнулся – и полетел в воде, как птица. Вверх, вниз или просто паришь на волне. Не так быстро, как птица, но полетел! Наверное, так будет и после смерти – летаешь и беседуешь с ангелами и морем не по-русски, а они понимают. И это и есть самый настоящий русский язык.

Думал, как мне обратиться морю:

– Брат, друг, сестра?

Нет, не то. Не брат и не друг.

Плыву под волной, качает, как в колыбели, и стало ясно – море, оно как «мать-отец». Оно качает на волне и убаюкивает тишиной и силой:

– Все будет хорошо!

Оно древнее, но я буду жить и после его смерти.

Лето – это маленькая жизнь, а отъезд с моря – это маленькая смерть. Чем же на море лучше, чем в городе? Ведь в городе сила и слава, честь и труд. В городе – мед жизни.

И не за море спросит Бог, а за дела. Кому ты нужен один на морском берегу? Христу нужен тот, кто в городе, его сердце, его руки, его уста.

Знаю, что призваны на дела. Но дело без обдумывания неуспешно. Уверен, что и созерцание – плод, угодный Богу. Не век нам жить чужими жизнями и чужой бедой. Так всем служишь и себя не знаешь, и мира не знаешь. И перестаешь слышать Бога. Сядешь иногда на берегу моря и спрашиваешь себя:

– А кто ты у Бога? Ты думал об этом?

Наверное, на закате жизни это обязательно нужно: сидеть под звездами, молиться в тихом доме у леса. И просто пытаться расслышать то, что тихо говорит Бог.

Завтра в Рязани будет дождь, холодные леса и ветреные поля. Растрепанные мужики на забытых полустанках и при них женщины с тоской в глазах и любовью, не умирающей в глубине сердца. Мужикам ветер разбрасывает по лицу пряди волос. Небо отражается в глазах женщин. Россия – страна, где солнечный свет обращается в бесконечный труд и тоску о небе. И о себе в небе. И о солнце на сердце. Труд, беда, дождь, ветер, и эти бескрайние холодные просторы всегда будут напоминать о солнечном море.

Трудно, но Сам Бог просил нас прийти именно сюда, именно сейчас. Господи, если бы Ты меня спросил: «Хочешь ли ты снова, по слову Моему, родиться в брежневском СССР, попасть в эпоху бандитизма, потом врезаться в колхозный капитализм, где все ра́вно страдают от денег и от любви к себе?», я бы сказал:

– Да.

Как можно отказать Богу?

И не важно, что мы уезжаем от моря. Если ты захочешь, то море никогда не уедет от тебя. Море – оно внутри.

Все, что сотворено, умрет. И это мною любимое море. И Солнце – сожмется, взорвется и сгниет в черной дыре. А вместе с ним наши могилы и храмы. Что я скажу Богу, зная, что Он родил меня и умрет меня?

– Да, Господи! Делай со мной что хочешь. Мне хорошо в Твоих руках.

Мое «я» – это часть капли небесной ртути, потерявшаяся в России. Мое настоящее «я» – это капля Бога в мире. Что такое смерть? Это капли ртути собираются в одно целое – в Бога. Разве это смерть? Это – жизнь. Смерть смерти – это жизнь. Прощание с морем – это не маленькая смерть. Это преддверие послесмертия.

Мне хорошо в этой холодной, продуваемой степным ветром стране Россия. В ней я узнал, как горит сердце от любви. Как друг теплом согревает душу. Как Ты, Господи, любишь меня. И что Твоя любовь как море: сильна, глубока и подобна колыбели. Море – только колыбель. А Мать-Отец – это Ты. Ты – настоящее море внутри.

Полоска горизонта – сход поля и леса – это все, что я увидел, падая в машине под откос. Наш «Сааб» ударился носом, потом три раза перевернулся. Вот тебе и съездили на Соловки… Все произошло в мгновение ока, но за этот миг я успел подумать семь мыслей.

Мысль первая: «Так вот ты какая, смерть!»

Мысль вторая: «Это поле и этот дальний лес – последнее, что я увижу на земле».

Третья: «А жалко-то как!»

Четвертая: «К Тебе, Господи, не страшно».

Пятая: «Не страшно, но, если можно, сделай так, чтобы мне снова увидеть дочь. На миг. И делай со мной, что хочешь».

Бац. Наступила тишина.

Мысль шестая: «Сейчас увижу ангелов смерти и жизни и тоннель».

Лечу. Долго. Вдруг захотелось в туалет.

Мысль седьмая: «Как странно, что и на том свете нужен клозет».

И вдруг из этого тоннеля смерти раздался голос Вити Тростникова:

– Костя, ты жив? Если жив, то как настроение? Как ты думаешь, стоит ли нам выходить, или еще полежим?

Я понял, что лежу вверх ногами.

Вылезли. Машина всмятку. Поднять на дорогу ее никак нельзя. Водитель стонет – его зажало железом, не достать голыми руками. Ребра пробили ему грудь. Он в шоке и тоже шутит.

На мне ни царапины, только в волосах стекло. Волосы промыл в холодном ручье, и стекла исчезли. У Тростникова голова посечена осколками, по лбу стекает кровь. Вытер всю кровь на его голове, потом сел в траву, нарвал подорожника и стал обкладывать ему голову целебными листьями.

– Вот, вместо седых волос у тебя теперь зелены́е кудри. Это лучше лысины.

На верху откоса появился человек, вздохнул и сказал:

– Тут машины ходят раз в неделю. Мы не сможем вас достать из ямы.

После этих слов останавливается автобус, выходят мужики и заносят на руках машину наверх. Достают водителя, кладут на землю и уезжают. Уезжают, потому что подъехала еще одна машина с нашими друзьями.

Раненого забрали в Тихвин. Мне дали денег и консервы и велели ждать эвакуатор из Рязани.

Как раз напротив места нашего падения оказался хутор. Хозяин разрешил пожить у него на сеновале. Отлично.

Хутор – это тесная изба на запущенном и заросшем пустыре. Три молодые курицы, шастающие по двору, порушенный забор, два старика и девочка лет десяти – вот и весь хутор.

Один старик – питерец и марксист. Маленький, коряжистый, похожий на одичавшего учителя. Он серьезный.

Второй – марксист из Голландии. Тощий, высокий, горбоносый, с головой, похожей на огромный белый одуванчик. Этот старик – легкий и улыбчивый.

Девочка из приюта душевнобольных. Ее старик берет на лето в пятый раз.

В доме грязно, вся изба завалена старыми хомутами, прялками, гребнями, резными лавками, облупленными иконами, мешками, скомканными одеялами, коромыслами и книгами. По дому ходят курицы и клюют руки сидящих людей.

Нам налили чаю. Отрезали ломоть последнего хлеба. Мы это увидели и вывалили на стол груду консервов. Старики вздохнули и, скрывая голод, отвернулись. Девочка засмеялась.

Русский марксист сказал:

– Я в Бога не верю.

– Не верь. Все равно мы братья. Ты нам дал кров. Мы тебе еду. Это лучше, чем резать христиан по подвалам?

Девочка опять засмеялась. Старик сказал:

– Она верит в Бога.

– Все верят в Бога. Даже ты. Просто у нас с тобой разный язык.

Пошли гулять. Вокруг дичь. Глухие луговины и мокрый непролазный лес.

Вернулись во двор. Вышла девочка Марина и сказала:

– Ты приехал из церкви Соловки. Расскажи мне про Бога. Какой Он? Я Его ни разу не видела, но знаю, что Он хороший и добрый. Как вы!

Оп!

– Но что про Него рассказывать? Разве твое сердце не слышит Его голос? Разве твое сердце не видит Бога? Бог отражается в тебе, и во мне, и в твоем старике, как в зеркале. Он отражается в этом дубе и в этой маленькой реке. Его голос идет отовсюду. Ты его слышишь?

– Да! Я слышу его даже в детдоме. Когда дети плачут или дерутся, я не слышу. А когда приходит добрая няня, которая не кричит на нас и гладит меня по голове, – слышу.

– Он похож на всех добрых людей, но только лучше.

– На тебя? Ты добрый.

Пффф. Не буду ей портить настроение…

– Да, и на меня, и на тебя, и на твою добрую няню. Он не может нам показаться, потому что Он очень большой. Поэтому Он показывается нам через добрых людей. И добрые люди – это Его люди. Они делают Его дело. Мы – Его зеркало.

– Я это знаю. А у меня есть икона, которую никто не видит. Я покажу ее тебе. Ее нельзя забрать в детдом. Она живет на дубе, высоко.

Подошел старик и говорит:

– Я приносил подарки в детдом, она подошла ко мне и сказала: «Забери меня на лето. У меня нет мамы и папы». Что делать? Я взял. Мы здесь голодаем, но она не уходит. Разговаривает с курицами и сидит перед иконой. Но куриц мы не едим.

– Я-я, we are vegetarians, – сказал голландец, взял на руки курицу и стал гладить ее, как кошку. Курица заворковала.

– В старой деревне я нашел большую икону – и подарил девочке. Я марксист, но сердце у меня русское. Ее это успокаивает. Я и рад.

– Пойдем, я покажу тебе эту икону, – сказала девочка.

Мы пошли. Высоко в ветвях я увидел ящик, который смастерил старик.

– Я сделал этот киот, чтобы дождь и снег не портили икону – она тут висит круглый год. Марина не может ее взять с собой, и икону никто не найдет. Нас грабили местные уголовники-чеченцы – у них тут власть. Все забрали, что было ценного, оставили только старые коромысла и ведра. А икону на дубе не увидели.

– У тебя есть молитвы? – спросила Марина.

– Да.

– Давай почитай их иконе, я послушаю.

Вечер был тихий. Конец лета. Комаров нет. Куда спешить?

Я стал читать, наслаждаясь словами. Акафист. Канон. Вечерню.

Девочка стояла и смотрела в небо.

– Как хорошо, что вы приехали!

– Это Бог нас послал к тебе. Ради тебя Он остановил нас тут. Специально сломал нашу машину ради тебя.

– Я тоже так думаю. Я бы все время слушала, как ты молишься. И мне бы никогда не надоело. Какие вы счастливые, что умеете молиться и можете ходить в церковь, когда захотите. Я, когда вырасту, тоже пойду в храм. И меня оттуда будут выгонять, потому что когда церковь будут закрывать, я буду хотеть оставаться там навсегда.

Я глянул на икону на дубе. Ветер слегка шевелил листву, и казалось, что икона что-то говорит нам. А что – я понять не смог.

– Она больная, – сказал старик про Марину. – Но когда говорит про Бога, успокаивается и проясняется. Я не мешаю ей, если это на пользу. Осенью я отвезу ее обратно в этот интернат.

– Я там не плачу. Нет. Я просто умираю до следующего лета. Я не помню того, что мы кушаем. Я смотрю на солнце в окно – и не понимаю солнца. Солнце только здесь. Читай мне молитвы, пока не приедет ваша машина. У меня никогда не было такого счастливого лета.

– Старик, ешьте наши консервы, хоть вы вегетарианцы. Съешьте их, Христом Богом прошу. Ради дружбы людей. Возьмите и денег.

– Ладно. Мы нарушим свое обещание не есть рыбу и мясо ради девочки. Она не давала нашего обета. У нас мало еды, но много свободы. Ей это важно. Важнее еды.

Мы часто садились у дуба и, опершись на него спиной, читали и пели. Я не умею петь, но ей нравилось. И мне казалось, что наша служба не хуже соловецкой. Мы приехали с Соловков, и там было необыкновенно хорошо. А тут показалось лучше.

Я почти не спал, лежа ночью на сеновале. Слушал свист сов и шум дождя. Ни о чем не думал словами, но душа о чем-то беседовала с Богом. И я выспался, несмотря на бессонные ночи.

В голове звучал голос девочки:

– Какие вы счастливые, что можете ходить в церковь, когда хотите… Ты похож на Бога?.. Это мое самое счастливое лето…

«Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня»[18].

То, что Бог привлек эту девочку, очевидно. Но я никогда не думал, что и меня привлек Бог. Я всегда думал, что я сам нашел Бога. Это открытие было так важно, что спать не хотелось.

В это лето смерть три раза приходила за мной и ушла.

В Чечне падали в вертолете с бомбами на борту. Я сидел на бомбах и думал о том, долетят ли мой паспорт, фотоаппарат и перочинный ножик до Дагестана или нет? Не упали. Вышел командир вертолета на взлетную полосу, растер лицо руками, перекрестился и сказал: «Вот не верил в Бога, а пришлось».

На Белом море нас чуть не утопил пьяный капитан баркаса. Он заблудился в море, заснул, стоя за рулем, и подставил корабль боком к штормовым волнам. Я держался за лавку на корме, смотрел на волны высотой с дом и думал о том, что умереть среди этого великолепия, на пути в монастырь – очень неплохо. Ни похорон, ни гроба, обитого синим плюшем с белыми кружевными оборками, ни могилы с дурацкими бумажными цветами, ни салатов и водки на помин. Мы перехватили руль и сами вывели баркас от маяка Топа к монастырю. И тихо вошли в бухту Благополучия, и причалили у самых стен обители. Капитан проснулся и пошутил: «Теперь с этой жпс все капитаны! По жпс и дурак пройдет по морю».

Но у нас не было навигатора. Шли на глаз.

Потом, сидя у подножия старообрядческого креста, стоящего на соловецком острове Бабья Луда, я смотрел на монастырь и спрашивал Бога: «Зачем Ты меня спас?» И не слышал ответа.

И вот – падение в машине. И ни царапины. Ради того, чтобы потом, через 15 лет, я стал священником? Ради этой девочки?

– Вы никогда не приедете ко мне в больницу, а я никогда не забуду вас. Я научусь молиться и читать по твоей книге. В ней Бог. Он говорит оттуда со мной.

– Он говорит с тобой не из книги. Он говорит с тобой из твоего сердца. Ты слушай сердце. Смотри, чтобы оно всегда было добрым и светлым. Ничто не стоит разбитого сердца. Береги его. Оно – телефон с Богом. Бог пошлет тебе того, кто научит тебя. Он часто говорит через людей. Даже через нас. Ты нужна Богу, есть что-то важное у вас с Ним. Будь внимательна.

– Я знаю.

– Пока!

– Пока. Хочешь, я подарю тебе мою икону? Я сниму ее с дуба.

– Нет. У кого нет мамы, тому мама Божия Матерь. Береги ее.

– Спасибо, мужики за консервы. Слава Богу, пока вы тут, у нее не было припадков. Я не верю в Бога. Но с Ним она выздоравливает. Не знаю, как это, но спасибо вам. Брат… – И мы обнялись.

И я поехал в Рязань.

Старики – в Питер.

Девочка – к Богу.

Священник

Константин Камышанов

Клирик больничного храма в честь иконы Божией Матери «Всецарица» в Рязани. Родился в 1960 году, по образованию архитектор. В Церковь пришел в конце семидесятых, одновременно работал на стройках по всей стране, затем – в созданном им архитектурном бюро. В 2009 году в возрасте 49 лет был рукоположен в священника. Совмещает служение с архитектурной деятельностью, продолжает проектировать новые храмы, сотрудничает с сообществом иконописцев и архитекторов, по его проектам в Рязани построено двенадцать храмов. В течение всего времени служения регулярно публикуется в периодике. Это первая книга отца Константина, родившаяся из опыта десятилетнего служения в Церкви.

Издательство «Никея» работает для того, чтобы наши читатели стали счастливее, ощутили достоинство и глубину собственной личности. Психология, саморазвитие, семья, вера, наука, творчество – нам интересен мир во всем его многообразии. Мы обрели радость и полноту жизни в православии и открываем пути к духовному росту, осознанности и внутренней гармонии.

Наши книги помогут найти точку опоры, станут источником мотивации и вдохновения. Не бойтесь! Действуйте! Все получится!

Стожар – народное название некоторых созвездий, чаще всего так называли звездное скопление Плеяды.

См. Иов 38–42.

Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. Слово 48.

Арсений Тарковский «Первые свидания».

Быт. 3: 22.

«Если кто, епископ, или пресвитер, или диакон, или вообще из священного чина, удаляется от брака и мяса и вина не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что все добро зело и что Бог, созидая человека, мужа и жену сотворил вместе, и таким образом клевещет на создание: или да исправится, или да будет извержен от священного чина и отвержен от церкви. Так же и мирянин» (см. Номоканон. Правила святых апостолов. Правило 51).

См. Мф. 8: 5–13; Лк. 7: 1–10.

Из ирмоса Пасхального канона.

Из стихотворения Арсения Тарковского «Почему, скажи, сестрица».

Из стихотворения Арсения Тарковского «Почему, скажи, сестрица».

Первая публикация: портал «Православие и мир», 6 мая 2014 года.

Евр. 13: 5.

Мф. 6: 19.

Мф. 6: 25.

Мф. 6: 34.

Мф. 6: 26–30.

Из стихотворения Сергея Есенина «Кобыльи корабли».

Ин. 6: 44.