«Письма Якубу» — третья книга поэта. Короткие, уводящие читателя в лабиринты сознания, стихи соседствуют с крупными лирическими высказываниями, чей сюжет разворачивается на фоне Марракеша и Рима, Стамбула и Москвы. Перед читателем поэтический взгляд на «вечного» человека в сиюминутном, современном мире, примирить которых друг с другом может только «Искусство поэзии». Глубина этого взгляда прирастает вторжением поэзии на территорию прозы — и успешным присвоением этой территории. «Письма Якубу» — новая книга одного из лучших поэтов, состоявшихся в своем поколении.
«Спутник находится в мёртвой зоне…
…………находится в мёртвой зоне…»
п. а.
кому-то облако во благо,
кому-то тёмный переход —
бежит бездомная собака,
как будто кто-то её ждёт
из чернозёма смотрят окна,
горит под окнами закат —
давно повесил бы замок на,
да жалко брошенных щенят
«Здравствуй, Якуб!
Мы не виделись с тех пор, как я впервые приехал в твой город, то есть десять лет. Честно говоря, уже и не помню, зачем пришёл тогда в эту старую, растерявшую былую славу гостиницу. Наверное, где-то вычитал, что в холле сохранился оригинальный интерьер. Решил посмотреть, как обставляли гостиницы в начале века.
Я вошел, заказал кофе — и застыл от изумления. Резные шкафы и кресла, напольные часы, похожие на саркофаги, и никелированные музыкальные автоматы, мутные зеркала в облупленных рамах и древние оттоманские печи, старые телефоны, патефоны и радиолы, похожие на сундуки, и сами сундуки и ящики — холл был буквально набит старинной утварью.
Я бродил по коврам, разглядывая её.
Тебе могло бы показаться странным, что я столько внимания уделяю этой рухляди.
Но пойми — как и многие мои соотечественники, я испытываю ностальгию по старой мебели, потому что старая мебель моей страны сгорела во время войн и революций. А здесь всё было в целости и сохранности.
И тут я увидел клетку.
Клетка стояла на окне рядом с пальмой.
Я бы мог и не заметить её, настолько неприметным выглядело твоё жилище среди пышного антиквариата. Скрип, щелчок, свист — ты ухватился за прут решётки. Ты сидел в клетке точно так же, как сейчас — десять лет спустя, разве что перьев было побольше. Как и сейчас, ты смотрел в окно, где двигались люди и машины и летали чайки. И точно так же в твоём взгляде не читалось ничего, кроме равнодушия — к тому, что ты видел.
Помню, мальчишка-портье сказал, что тебя зовут Якуб, но сколько тебе лет?
Он не знал и позвал старика-чистилыцика.
Этого старика я запомнил по чёрным от гуталина пальцам. Он поправил на голове шапочку и сказал, что помнит тебя, сколько сидит на углу со своими щётками, а сидит он всю жизнь, так что… Странное это было чувство, Якуб!
За десять лет, что мы не виделись, я объехал полмира, был одинок, несчастен, влюблён и счастлив, у меня родился сын и вышло несколько книг — а ты всё так же сидел в клетке, распустив красный хвост: большая старая нахохлившаяся птица на деревянной лестнице. Попугай с библейским именем Иаков.
Итак, я вернулся из Каппадокии и поселился в твоей гостинице. Это была чистая случайность — то, что я здесь оказался. Мой издатель забронировал номер, не подозревая,
И вот увидел, и вспомнил. И обрадовался.
В Каппадокии я оказался на Пасху и тоже был рад такому совпадению, ведь эта земля древнехристианская и в то же время святая для мусульман. И вот то, что одна земля смогла приютить две религии, объединить их собой — позволяло мне фантазировать, что и человечество когда-нибудь сможет совместить главные мировые религии.
Ты знаешь, я не религиозный человек, Якуб.
Если меня что-то и привлекает в религии, так это идея, заложенная в ней. Та, что давала шанс миллионам. Из двух религий, обосновавшихся в Каппадокии, в исламе это была идея нравственного государства, справедливого социума.
А в христианстве — идея победы над смертью, идея бессмертия души. Обе они (плюс, конечно, идея родоначалия в иудаизме) образовывали в моём сознании идеальную картину мироустройства. На земле и на небе, и внутри человека они справлялись с тем, с чем человек наедине со своей религией, со своим богом — так и не справился. И вот то, что в одной голове идеи главных религий мирно уживались, позволяло мне фантазировать, что рано или поздно человечество тоже сможет примирить их.
Надеюсь, Якуб, хотя бы ты меня понимаешь.
Что касается твоего города, в этот приезд меня поразило, что теперь его кафе и бары неотличимы от европейских (правда, с девушкой в этих барах всё равно не познакомишься).
А ещё то, что власти города решили восстановить древние стены Константинополя.
Это в моей голове совсем не укладывалось.
Ведь что такое, Якуб, руины? Это время, которое можно потрогать. И вдруг его начинают достраивать. Уничтожать — то, чему цены просто не существует.
А между тем это
И потом, согласись, это просто неумно с точки зрения туризма — настоящий турист едет не за красотами, а за исчезнувшим временем.
С другой стороны, не мне упрекать твой город. Знаешь, Якуб, я ведь давно не чувствую себя своим в родном городе. Того города, где я родился и вырос, и который любил, больше нет. Люди, идущие по его улицам — чужие.
Им все равно, какой город их окружает.
Это в твоём городе каждая прогулка сулит открытие — новый закоулок, новый, ещё не виденный дом или лавка. А у моего города история была короткой. Разрушить её оказалось проще. Всё, что мне оставалось — утешать себя мыслью, что если один город сменяется другим, а не превращается в музей, то, значит, история куда-то движется, а город живёт. Значит, мы ещё не умерли. Но нужна ли мне
эта история? Близка? И не лучше ли быть, как ты, Якуб — всю жизнь в одной клетке на одном подоконнике одной старой гостиницы?
В Каппадокию я попал по приглашению университета, который устраивал встречу с поэтами и переводчиками. Слушая доклады, я думал, что перевод начинается раньше, гораздо раньше. Задолго до того, когда переводчик раскроет роман.
Перевод начинается в твоей голове, когда ты открываешь новую, незнакомую культуру. Когда твое «присвоение» этой культуры становится залогом её и твоего развития. Существованием в пространстве, где нет разницы между «падением Константинополя» и «взятием Константинополя» — поскольку искусство всегда придерживается третьей точки зрения.
Когда я впервые приехал в твой город, именно это и произошло со мной. Я просто провалился в него, как Алиса в свой колодец. Ничего не зная о великих мечетях Стамбула, я ощутил энергию этой архитектуры. Я
Вот о каком переводе я говорю, Якуб.
Для того, чтобы этот перевод состоялся, нужно позволить чужому миру войти в тебя. Позволить ему
Мне, Якуб, это состояние хорошо известно, ведь в моей стране долгое время запрещалось пересекать границы.
Это было сложно и дорого — из-за бесчеловечного режима, управлявшего ею.
Мы жили, как ты, в клетке, и многие люди старшего поколения — например, мой отец — так и умерли, не повидав мира. Конечно, сегодня совсем другое дело — вот уже много лет мы можем пересекать границы, переводить мир. И это, наверное, главное достижение эпохи перемен, которую мы пережили.
В остальном, Якуб, человек остается собой. Куда бы он ни ехал, клетку своего «я» — своего, по-твоему, «первородства» — ему приходится тащить с собой. Из этой клетки никуда не денешься, не сбежишь.
И в этом смысле я тебе немного завидую, конечно.
Ведь у тебя хотя бы
А у меня такого шанса — нет».
В стихотворении