Эта история началась 8 апреля 2008 года — в самый памятный день моей жизни. Тогда я впервые полетел в космос.

Прошло уже четырнадцать лет, а я помню свои ощущения так, словно шел по стартовой площадке вчера. Освещенная ранними солнечными лучами, наша ракета стояла будто невеста — белая-белая под куполом ярко-синего неба.

Мне часто задают вопрос, было ли страшно. Нет, страха не было. Я шел на работу. Что чувствовал? Ответственность перед теми, кто готовил меня к полету, тренировал. Этих людей невозможно было подвести. Легкое волнение в душе тоже присутствовало: справлюсь ли с тем, что предстоит? Нет, я не нервничал, как, допустим, студент перед экзаменом. Этого не было. Я готовился взять по-настоящему высокую планку.

Ко всем этим ощущениям примешивалось и чувство какого-то радостного облегчения. Целых десять лет ушло на подготовку к этому полету, и все не напрасно! Сегодня мы летим!

…На Байконур я впервые попал в конце января 1998 года в составе группы кандидатов в отряд космонавтов. Мы прилетели вместе с экипажем, который приехал на «примерку» корабля. Так называется тестирование всего оборудования ракеты — радиосистемы, корабельных шин, электропитания, электросистем, скафандра (вплоть до подачи кислорода и вентиляции). А еще на «примерке» можно познакомиться с приборами и снаряжением, которые корабль доставит на станцию. Обсудить размещение оборудования с теми, кто готовит ракету к старту. Так сказать, ты обживаешься на новом месте.

Прибыв на аэродром Крайний, мы сели в автобус и покатили по бескрайней равнине к Байконуру — до него было где-то полчаса езды.

Надо сказать, что свое название — Байконур международная космическая гавань получила по соображениям секретности. Для дезориентации иностранных разведок. По распоряжению ЦК КПСС и Совета Министров СССР в 1955 году в пустынной местности Казахстана был создан полигон для испытания военных ракет, космические запуски стояли в ближайших планах. Рядом с полигоном находились железнодорожная станция и поселок Тюра-Там. Так в принципе и должен был называться будущий город-космодром. А настоящий Байконур — это на самом деле глухое поселение, расположенное севернее и сильно дальше.

Город-космодром всегда был закрытым, и сейчас ничего не изменилось. С первых дней здесь жили военные, служившие в местной части, инженерно-технические работники с семьями. Так или иначе все были заняты в космической отрасли. Местное же население обитало отдельно, за пределами города.

Я смотрел по сторонам. Погода не радовала — вроде зима, а снега нет. То здесь, то там на глаза попадались казахские юрты, около которых паслись верблюды. Ветер гонял по просторам чертополох.

Спустя какое-то время мы оказались на территории самого Байконура. Он в то время производил плачевное впечатление. Это сейчас мы видим цветущий и ухоженный город, на официальном сайте можно прочитать, что со стартовых комплексов космодрома запускается около 20 космических кораблей в год. А тогда мы ехали по улицам мимо пятиэтажек, где окна первых этажей были заложены кирпичами. Это были дома, в которых жили те, кто обеспечивал старты ракет.

В 90-е Байконуру пришлось нелегко. Среди прочего, у людей ощущались серьезные проблемы с заработком. Периодически местные жители выкапывали кабели, которые шли к стартовым столам (площадкам, откуда запускают ракеты. — Прим. ред.), чтобы сдать за деньги в утиль…

Тем временем мы пересекли город и заехали на площадку № 17 — это территория Центра подготовки космонавтов, где располагается гостиница. Здание стояло на берегу Сырдарьи, на вывеске легко читалось название: «Космонавт».

Здесь на третьем этаже размещалась карантинная зона, где космонавты живут, когда приезжают на Байконур перед стартом. Лететь тебе врачи разрешат, только если ты здоров и не подхватил извне никакой инфекции. Так что жизнь в карантине подчинена строгим правилам: космонавты всегда находятся «за стеклом»; не расстаются со спиртовыми салфетками, которыми обрабатывают руки; посетители общаются с членами экипажа, только надев маски. И между прочим, перед тем как попасть в гостиницу, все «гости» (специалисты организаций, приезжающие на площадку для проведения занятий с экипажем перед стартом и не входящие в оперативную группу Центра подготовки космонавтов) измеряют температуру. Так что ситуация, с которой весь мир столкнулся во время пандемии коронавируса, экипажам, готовящимся к полету, привычна уже не один десяток лет.

Поскольку мы не собирались в тот момент на орбиту, нас поселили в обычных трехкомнатных номерах (две спальни плюс гостиная) на других этажах гостиницы.

По прибытии на Байконур группу сразу же предупредили: воду из-под крана не пить, опасно! Даже для чистки зубов здесь использовали только покупную. Местная очистка воды оставляла желать лучшего, и можно было запросто подхватить гепатит.

Все изменилось после 2000 года, когда тему космоса напрямую связали с развитием страны и на него начали выделяться приличные деньги. Весной 2004 года мы вновь приехали на космодром. Байконур стал преображаться.

Сегодня это современный аккуратный город, как многие другие: живет своей жизнью, решает свои проблемы. Есть, конечно, и определенные трудности. Одна из них, на удивление, — это озеленение.

Надо сказать, что первые попытки сделать Байконур цветущим оазисом предпринимались еще при Юрии Гагарине. Но растительности здесь приходится непросто: слишком уж соленая почва. Конечно, цветов и кустарников в городе хватает, это не голая пустыня! Просто деревья на Байконуре в основном не такие высокие, как в других регионах. Они растут лишь до тех пор, пока их корень не упрется в соляной пласт.

Бывало, делаешь пробежку и видишь, как прямо под ногами из-под земли выступает соль… К таким природным условиям приходится приспосабливаться. Так или иначе, но на сегодняшний день одним из самых зеленых мест на Байконуре по-прежнему остается парк площадки № 17. Но об этом чуть позже.

Космодром. 8 апреля 2008 года. Я вновь проживаю этот день.

…В полет нас провожают множество людей, среди них — космонавты первого набора: Алексей Архипович Леонов[1], Виктор Васильевич Горбатко[2], Валентина Владимировна Терешкова[3]. Это все мои соседи по дому в Звездном городке, где жили только космонавты. Наша семья переехала туда, когда мне едва исполнилось четыре года. И вот те, кого я знаю с детства, здесь, рядом. В самый ответственный момент моей жизни.

Мне бесконечно важно, что на старт приехал Василий Дмитриевич Ключенок. Это значимый человек в моей жизни. Образно говоря, когда-то он подарил мне «крылья»! Искренне считаю, что его жизнь — выдающийся пример долга и чести, и я счастлив, что мы до сих пор общаемся. До 1995 года он был начальником Тамбовского высшего военного авиационного училища летчиков им. М. М. Расковой, которое я закончил, а позже — членом Совета Федерации Федерального собрания РФ, заместителем председателя комитета по обороне и безопасности.

Никогда не забуду разговор с Василием Дмитриевичем — я учился на втором курсе училища. Теперь, когда я и сам работаю со студентами, часто вспоминаю его слова.

Как-то признался ему, что в свои восемнадцать лет совершенно не чувствую себя взрослым. А Василий Дмитриевич, удивившись, ответил: «Как же так? Ты самолетом управляешь, Родину уже готов защищать! Как же ты можешь не чувствовать себя взрослым?»

Эти слова настолько меня поразили, что осознание пришло молниеносно: я в ответе за все, что делаю, говорю или обещаю. С тех пор я никогда этого ощущения не забывал.

Я закончил училище летчиком третьего класса. Это во многом тоже заслуга Ключенка. Он организовал нам, курсантам, непрерывную летную подготовку. Мы вообще не жили без неба! Благодаря этим бесконечным проведенным в небе часам мы смогли получить квалификацию летчика сразу, как выпустились из училища. Под началом Василия Дмитриевича всегда все работало: даже в тяжелые времена люди служили и выполняли свои задачи, несмотря на значительные трудности.

Да, иной разговор способен дать больше, чем ты ожидаешь. Даже случайно оброненная фраза за чаем может подарить полезный опыт, а подчас научить гораздо большему, чем часовая лекция. Нужно всегда слушать опытных людей, а главное — уметь их слышать! Ведь Учитель может встретиться где угодно и в любой момент.

Помню беседу с Виктором Горбатко накануне старта. Мы прогуливались по парку, и он тогда сказал: «Сергей, тебе нужно знать одну вещь, чтобы ты не растерялся, когда столкнешься с этим в космосе… В момент невесомости ты обнаружишь, что предмет у тебя перед глазами будто переместится в пространстве, хотя на самом деле он остается на месте. Не пугайся. Так и должно быть».

Забегая вперед, скажу, что тогда я еще не понимал, что Виктор Горбатко имеет в виду и как много мне дадут эти пятнадцать секунд разговора. Но никогда не знаешь, что окажется действительно важным. В общем, все произошло именно так, как он описывал.

После выведения ракеты на околоземную орбиту, когда появилась невесомость, у меня возникло ощущение, что монитор переместился вверх. В реальности же ничего не произошло, я столкнулся с иллюзией, закономерным физиологическим эффектом. Дело в том, что в невесомости вестибулярному аппарату человека сложно оценивать, как изменилось положение тела и головы. Вскоре ты привыкаешь, и все проходит.

В невесомости единственная привязка в пространстве — это глаза. Закрыл — организм не ориентируется в пространстве. Открыл — все вернулось на свое место, как и было.

…Пока мы идем к ракете, стараюсь запомнить запах весенней степи и молодой зелени. Ведь возвращаемся мы только осенью и земного лета в этом году я уже не увижу. Буду лишь наблюдать с орбиты.

Вообще у космонавтов есть замечательная традиция, заложенная еще Юрием Гагариным. Каждый из нас сажает перед первым полетом дерево на Аллее космонавтов Байконура. И зарубежные астронавты, кстати, тоже.

Иногда это местное, казахское дерево — карагач. Внешне оно сильно напоминает обычный вяз и распространено по всей Средней Азии и Южному Уралу. Считается, что это одно из самых древних деревьев в мире, ведь ему уже несколько десятков миллионов лет! А кроме того, карагач очень вынослив (недаром его так любят столяры) и может расти при любой погоде и в любой почве.

Первый полет Сергея Волкова. Старт ракеты-носителя «Союз». 8 апреля 2008 г.

Сергей — кандидат в члены отряда космонавтов — вместе с отцом Александром Александровичем Волковым, который в то время возглавлял отряд. 1998 г.

Спускаемый аппарат космического корабля

В 1985 году отцу[4] тоже достался карагач. А наш экипаж посадил саженцы серебристых тополей.

Говорят, тополя отлично защищают воздух от радиации, выхлопных газов, любой негативной энергии и выделяют в атмосферу больше кислорода, чем даже хвойные деревья!

Наши с отцом деревья растут на одной аллее: карагач и серебристый тополь.

* * *

Отец… Сегодня он провожает меня до ракеты, хотя строгими правилами родственники на стартовую площадку не допускаются. Но Волков-старший — исключение, ему разрешили. Мы пройдем вместе до корабля.

Как бы мне хотелось оправдать его доверие!

Вчера, уже поздно вечером, ко мне зашел начальник Центра подготовки космонавтов Василий Васильевич Циблиев[5]: «Серега, спустись на этаж ниже, успокой отца и его друзей, пусть идут спать наконец и не переживают за тебя перед первым полетом».

Спустился. Минут десять мы общались, потом все разошлись. Всю ночь я спал спокойно.

* * *

Мы подходим к ракете и начинаем подниматься по лестнице. На полпути останавливаемся для традиционной фотографии: экипаж обязательно снимается перед стартом. Заходим в лифт и поднимаемся до посадочного люка.

Между лифтом и ракетой переброшена доска наподобие трапа. Внутри нас ожидают специалисты РКК «Энергия», которые помогают разместиться в корабле. Мы перемещаемся в бытовой отсек: из него по очереди мы попадаем в спусковой аппарат и занимаем там свои места. Справа — космонавт-исследователь, слева — бортинженер, и я, командир, — по центру.

Все происходит как на тренировках. Даже на связи с нами наш инструктор, он тоже прилетел на Байконур в составе оперативной группы. Во время старта инструктор находится в бункере рядом со стартовым столом. Там же расположились стартовый расчет (группа людей, запускающих ракету) и члены госкомиссии во главе с руководителем «Роскосмоса».

Свои кресла мы занимаем примерно за два часа до старта: предстоит проконтролировать, все ли в порядке, выполнить ряд операций. Процесс идет своим чередом, и дело доходит до проверки скафандров. Открываем клапан подачи кислорода. Начинаю отслеживать движение стрелки манометра. Нужно, чтобы скафандр наддулся до определенного давления. Вдруг стрелка резко ползет обратно. Что случилось? Я наблюдаю за замком правой молнии: он движется вверх, на мгновение останавливается, и в эту самую секунду два зубчика застежки вырываются из пазов. Теперь молнию можно только открыть! Тем не менее наддув скафандра успешно завершен — за максимально положенное время. В норматив я все же уложился!

По инструкции каждый член экипажа после наддува скафандров обязан доложить командиру о результатах проверки. Затем командир выходит на связь с бункером и подытоживает полученные данные.

— Я — Эридан! Скафандры герметичны.

Дальше докладываю время наполнения скафандров и результаты. Говорю, что бортинженер и космонавт-исследователь в норматив уложились, я в целом тоже, но есть проблема с молнией. Докладываю время наполнения своего скафандра до заданного давления.

Инструктор подтверждает принятое сообщение. По голосу я понимаю, что он озадачен. Спустя какое-то время на связь выходит руководитель «Роскосмоса»:

— Прием! Мы соберем госкомиссию и решим, что делать дальше…

Казалось бы, нелепая случайность. Но в нашей профессии это сродни настоящей катастрофе! Если молния сломана, значит, скафандр могут признать непригодным к полету, а с другой стороны, все нормативы герметичности соблюдены. Какое решение примет в итоге комиссия?

Здесь важно понимать, что скафандр — это часть оборудования корабля, не меньше. В случае разгерметизации только он спасет космонавта от гибели. Скафандр обязательно надевают в момент стыковки, перестыковки, во время посадки и выведения ракеты на орбиту. Если его признают негодным, я никуда не полечу. Мой экипаж, возможно, тоже… И десять лет подготовки к сегодняшнему событию пойдут прахом!

Я напряженно жду решение Центра.

Эти двадцать минут тишины были, пожалуй, самыми тяжелыми в моей жизни. Они тянулись, казалось, целую вечность… Каждый член экипажа переживал в эти минуты что-то свое…

* * *

…Помню, как страшно было не полететь. Вдруг болезнь какая-нибудь внезапно обнаружится? И меня заменят.

История пилотируемой космонавтики знает разные случаи, когда основной экипаж меняли на дублеров практически перед стартом. Однажды космонавты подрались прямо на госкомиссии! А что вы хотите? Психологическая несовместимость!

Или вспомним экипаж Алексея Леонова. Его команда должна была лететь в 1971 году, но у космонавта Валерия Кубасова[6] неожиданно оказался плохой анализ крови. Было подозрение на корь (по другим данным — на туберкулез), а уже позже выяснилось — банальная аллергия. В тот момент все члены экипажа были здоровы и годны к выполнению миссии, но все равно не полетели из-за такого недоразумения.

Что касается Леонова с Кубасовым, им удалось отправиться на орбиту позже, в 1975 году. А вот третьему члену экипажа Петру Колодину не довелось слетать в космос никогда. Таковы случайности.

А с другой стороны, с полетом 1971 года связана еще одна история. Когда экипаж Леонова отстранили, вместо него на борт поднялись Георгий Добровольский[7], Владислав Волков[8] и Виктор Пацаев[9]… Все трое в том полете погибли из-за технической неполадки корабля. Во время спуска произошла разгерметизация, с которой без скафандров справиться было нельзя. А такое снаряжение на «Союзе-11» не предусматривалось.

Выбор позывного для полета тоже играет роль. Это очень важная примета. Свой — «Эридан» я выбирал осознанно. Позывные есть только у командиров. Существует целый список названий, где отмечены те, что уже использовались предшественниками. Из этого перечня выбирать нельзя, надо придумывать что-то новое.

Помните, в «Приключениях капитана Врунгеля»? «Как вы яхту назовете, так она и поплывет»! Сначала мне понравился позывной «Титан». Но я прочел в «Мифах Древней Греции», что титаны имели репутацию существ могучих, но… слегка медлительных. Так что этот вариант отпал.

Позывные с названиями камней мне тоже не нравились. Все, кто их носил, рано или поздно погибали. Просто падали с неба, как камни… Например, у космонавта Комарова был позывной «Рубин», у Георгия Добровольского — «Янтарь»…

А Эридан — это созвездие Южного полушария, открытое еще древними греками, шестое по площади. Внешне оно напоминает извилистую реку или путь колесницы Фаэтона, сына Гелиоса, из древнегреческого мифа. В этом созвездии аж 187 звезд, в том числе Эпсилон Эридана, самая близкая по своим характеристикам к Солнцу.

Была и другая причина, кроме хороших ассоциаций. Слово «Эридан» легко произносить иностранцам. А если ты участвуешь в международном экипаже — это важно.

* * *

Вспоминаю, как ездили в Троице-Сергиеву лавру перед полетом. На благословение.

Крестился я еще на втором курсе. Нашел в казарме Библию, прочитал и принял осознанное решение. Я считаю, что на пути к неведомому, в любых непростых ситуациях вера в силы, которые больше тебя, чище и мудрее, оберегает и помогает идти к цели.

Позже, уже в Звездном городке, я познакомился с отцом Иовом — духовником космонавтов. Это удивительный человек! Он с детства увлекался космосом, но потом решил стать монахом. Уже став насельником Свято-Троицкой Сергиевой лавры, отец Иов приехал впервые в Звездный в 2003 году — на экскурсию. Его всегда интересовала идея противопоставления космоса и Бога. Потом он стал настоятелем нашего храма Преображения Господня и принял свое непривычное служение — окормление российских космонавтов. С тех пор отец Иов благословляет экипажи перед полетами, освящает корабли, причащает. Даже на Байконур ездит.

Больше того, отец Иов принимает участие в непривычных для священника занятиях — тренировках по отработке космических навыков, на его счету несколько «полетов на невесомость». Как-то батюшку спросили: «Зачем вам это нужно?» Он ответил: «Мне надо быть с космонавтами как космонавт, чтобы помочь им здесь, на Земле, обрести твердую веру». И процитировал апостола Павла: «…для Иудеев я был как иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных я был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона — как чуждый закона, чтобы приобрести чуждых закона. Для немощных я сделался немощным, чтобы привести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы приобрести по крайней мере некоторых. Это я делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его» (см. 1 Кор., 9: 20–23).

Ездить в Троице-Сергиеву лавру перед полетом — уже традиция. Она сложилась в начале двухтысячных. Экипаж сдает экзамены в Звездном городке, а затем едет в санаторий «Загорские дали» на несколько дней. По пути — обязательно визит в лавру, поклониться мощам Сергия Радонежского и получить благословение отца Иова. Ездил и наш экипаж, и каждому члену команды батюшка подарил складень.

У моего отца такой традиции не было. Он был крещен еще в детстве бабушкой, но в семье эту тему обсуждать было не принято. Впрочем, у нас вообще никогда не велось теологических споров… И отец скорее все же атеист.

Перед каждым полетом он обязательно возлагал цветы у Кремлевской стены, на могилы пяти погибших космонавтов: Юрия Гагарина, Владимира Комарова[10], Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева.

К слову, все экипажи после сдачи государственных экзаменов приходят с цветами к некрополю у Кремля. Это традиция. Забегая вперед, скажу: я со своим экипажем тоже всегда ей следовал перед отправлением на Байконур.

Так что в итоге у нас с командой сложились сразу две предполетные традиции — каждый раз перед стартом мы возлагали цветы к Кремлевской стене и посещали Троице-Сергиеву лавру.

* * *

От размышлений меня отвлекает голос. Вердикт госкомиссии: «Скафандр годен к полету!»

Начинаем готовиться к старту… Через небольшой промежуток времени ракета отрывается от Земли.

Короткое «Поехали!» вырывается у меня как-то само собой. А что еще скажешь?! Фраза Гагарина — емкая и органичная — лучше всего отражает весь смысл действия и передает ощущение, что ракета больше, чем механизм. Это подобие живого существа. Сидя в ложементе (кресле. — Прим. ред.) космонавта, ты чувствуешь вибрацию и слышишь каждый щелчок клапана. И ракета ведет себя как живая. Сейчас попробую объяснить.

Российская космическая ракета в момент отрыва от стартового стола как бы проверяет себя. Находясь в кресле, ты ощущаешь легкое покачивание, которое вызвано двигателями. Они стабилизируют ракету. Вправо-влево, вперед-назад… Тяга растет, подхватывает тебя и вдруг — понесла! Прямо как лошадь!

Конструкция Владимира Павловича Бармина — выдающегося разработчика стартового комплекса — гениальна по своей сути. У ракеты есть четыре откидывающиеся фермы-опоры, они закреплены на шарнирах. Верхние части этих опор, когда корабль стоит вертикально, замыкаются в так называемое силовое кольцо. Это кольцо удерживается в замкнутом состоянии под тяжестью самой ракеты. Когда корабль начинает подниматься, нагрузка на кольцо исчезает. Четыре опоры автоматически, под действием противовесов, распускаются, как лепестки цветка, и открывают выход в небо. На долю секунды ракета как будто зависает в воздухе, а потом стремительно взмывает вверх.

Стартующая ракета действительно напоминает готового к забегу скакуна. Даже подергивания те же. А момент отрыва, что со стороны, что изнутри, — это просто непередаваемое ощущение!

…Ракета несет тебя, как в галопе — бережно, спокойно, а ты находишься внутри и работаешь. Начинает расти перегрузка, которая плавно вжимает тебя в сиденье ложемента. Немножко, конечно, давит, но в целом эти 526 секунд выведения ракеты на орбиту (примерно десять минут) вполне комфортны.

Дальше бывает так. До момента, как корабль выйдет на околоземную орбиту, космонавты должны следить за работой систем и при необходимости включаться в контур управления согласно бортовой документации. Если что-то не сработает, надо вовремя среагировать и начать управлять ракетой вручную. После выведения на орбиту контроль берет на себя Центр управления полетами в Подмосковье.

С появлением невесомости сразу же приступаем к работе: идет проверка герметичности корабля и работоспособности всех систем.

Так что пока внимательно слежу за процессом. К счастью, у нас все работает исправно. Выдыхаем… «С Богом!»

«Наверное, ты с детства хотел стать космонавтом?» Когда мне задают этот вопрос, что бывает довольно часто, отвечаю обычно так: «Даже не мечтал».

Я рос в семье космонавта и видел всю сложность этой профессии изнутри. При этом два момента имели для меня решающее значение.

Во-первых, чтобы попасть в отряд космонавтов, человек проходит сквозь многолетнее многоступенчатое сито отбора. Сначала необходимо поступить в военное училище летчиков, для чего требуется пройти медкомиссию в районном военкомате, затем областном. Приезжаешь в училище, а там помимо еще одной комиссии врачей надо сдать экзамены, пройти профессиональный отбор. Зачислением на курс дело не заканчивается. Пока учишься, снова идет отсев: кого-то отчисляют из-за неуспеваемости, кто-то не смог летать, у кого-то выявились проблемы с дисциплиной или здоровьем. Скажем так: училище заканчивает половина тех, кто поступил.

После выпуска летчик приходит служить в полк. Дальше — как повезет. Набор в отряд космонавтов не проводят на регулярной основе. Например, после нашей группы, которая приступила к занятиям в Центре подготовки космонавтов в конце 1997 года, следующая была собрана только в 2004 году. Кроме прочего, при поступлении в отряд нужно преодолеть огромный конкурс. Например, для нашего набора он составил сто человек на место.

И вот тебя зачислили! Ты преодолел все барьеры и стал кандидатом в отряд космонавтов. Однако в итоге ты все равно можешь не полететь на орбиту по множеству причин. Гарантии нет никакой! Скажем, в нашу группу отобрали двенадцать человек, но трое все равно так никогда и не полетели в космос.

Во-вторых, меня смущало, что работа космонавта — это постоянная учеба. Я видел, что отец сдает невероятное количество экзаменов, постоянно ездит на разные виды подготовок. Сами занятия — это, конечно, крайне увлекательно! Например, когда я впервые попал в гидролабораторию (отец тогда готовился к своему второму полету, и по программе у него был выход в открытый космос с французским космонавтом Жан-Лу Кретьеном[11]), погружение космонавтов под воду и их работа там произвели на меня сильное впечатление. Или те же прыжки с парашютом… Но нескончаемый процесс обучения как жизненная модель, учеба в сорок лет — к такому развитию сюжета я, школьник, был абсолютно не готов!

В те годы я представлял, что буду летчиком — этакая карьерная программа-минимум по сравнению с отцовской.

Да, я понимал: чтобы поступить в летное училище, нужно заниматься в школе без троек, быть физически подготовленным. В этом случае все складывается успешно, я становлюсь курсантом, потом выпускником. После училища прихожу в полк и начинаю летать. Может быть, позже поступлю в Военную академию… Мне этот мой план очень нравился!

Мой отец тоже начинал свой путь с летного училища.

Он родился в Горловке. После школы поступил в Харьковское высшее военное авиационное училище летчиков им. С. И. Грицевца. Потом папу распределили в учебный полк в городе Чугуеве, где он стал инструктором. Учил курсантов летать.

Местного чугуевского аэродрома я не помню, хотя и видел его в трехлетнем возрасте. Но полагаю, и здания, и посадочная полоса очень похожи на те, что находились в Мичуринске — там тренировался я сам спустя годы. Тогда я уже был курсантом Тамбовского высшего военного авиационного училища летчиков им. М. М. Расковой.

Кроме отца, в семье не летал никто. Дедушка по папиной линии был водителем. Когда он приезжал домой на обед, я пользовался моментом и залезал в кабину самосвала. Как любому мальчишке, которого интересовала техника, мне нравилось посидеть за рулем.

С точки зрения местной детворы, у бабушки занятие было поскучнее — она работала бухгалтером.

Профессии маминых родителей также были далеки от авиации. Оба работали сельскими учителями. Дедушка преподавал географию и был директором школы, бабушка была завучем и по совместительству учителем украинского языка и литературы.

В раннем детстве я какое-то время жил в селе, у бабушки Поли — маминой мамы, — и ходил в местный детский сад. А когда наша семья переехала в Чугуев, мы поселились недалеко от училища, в котором служил отец — на пятом этаже хрущевки без лифта, в однокомнатной служебной квартире.

В моем свидетельстве о рождении записано, что я появился на свет в Чугуеве. На самом деле по факту я родился в Харькове. Точно не знаю, но, возможно, в те времена ЗАГСы ориентировались на прописку родителей ребенка. До моего рождения мама с папой жили в коммуналке прямо на территории училища. Скорее всего, когда я появился, отцу как раз дали отдельную квартиру. Отсюда в моих документах появилась пометка: «Место рождения — город Чугуев».

Как-то раз отец взял меня с собой на работу на аэродром: трехлетнего ребенка не с кем было оставить дома. Попав на летное поле, я испытал самое яркое переживание в своей жизни!

Во-первых, меня посадили в кабину настоящего самолета, который использовался курсантами для наземных тренировок. Во-вторых, коллеги отца разрешили потрогать разные кнопки и рычаги, подержаться за ручку управления самолетом. Я смотрел на приборную доску, ряды непонятных штук: надо же, отец во всем этом разбирается. Я очень волновался, чтобы случайно куда-нибудь не нажать — вдруг самолет полетит!

Не знаю, сколько времени я провел в кабине, но, выйдя из нее, уже твердо знал, кем хочу стать. С тех пор на все вопросы взрослых относительно будущей профессии, я отвечал одно и то же: буду летчиком! Потом я ни разу не изменил своему решению, даже вскользь не задумывался о чем-то другом. Помню, в 11-м классе перед выпуском спросил самого себя, куда поступлю, если не возьмут в летное училище. И не смог ничего придумать. Альтернативы просто не было!

В 1976 году начался новый набор космонавтов в Центре подготовки в Звездном городке.

Мой отец подал заявление в отряд. Зачем он это сделал? Конечно, ему нравилась летная работа, нравилось быть инструктором, но полагаю, он хотел двигаться дальше к большей самореализации, чувствовал потребность развиваться.

Отбор папа прошел и через какое-то время был зачислен кандидатом в отряд космонавтов. У него началась общекосмическая подготовка — период, когда нас учат основам профессии. После такой подготовки кандидат сдает государственный экзамен и назначается на должность — космонавт— испытатель. Подчеркиваю, это именно должность специалиста в Центре подготовки космонавтов в Звездном городке. О полетах на орбиту речь не идет. Для наглядности приведу в пример диалог, довольно типичный для тех времен. Человека спрашивали: «Ты кто?» — «Космонавт». — «А сколько раз в космосе был?» — «Ни разу». И человек, в общем-то, не обманывал собеседника, он действительно работал космонавтом.

Подтверждением того, что космонавт выполнил полет, является присвоение почетного звания «летчик-космонавт РФ» (раньше «летчик-космонавт СССР»).

Группу, куда вошел мой отец, планировали под полеты на космическом корабле «Буран». В это время команда летчиков, которую возглавлял Игорь Петрович Волк, приступила к испытаниям этого ракетоплана, а Центр подготовки космонавтов стал одновременно набирать пилотов для участия в программе. В такую группу отец и попал. Параллельно с общекосмической подготовкой его направили учиться в школу военных летчиков-испытателей в Ахтубинске. Это было необходимо. Чтобы стать пилотом «Бурана», нужно было иметь высокую профессиональную квалификацию — летчик-испытатель не ниже 2-го класса.

Думаю, отец был счастлив, что ему выпал шанс поучиться в Ахтубинске. Летчики-испытатели — это элита, лучшие из лучших! Объясню.

После того как конструкторы создали самолет, кто-то должен «научить его летать»: сесть за штурвал и показать, что получилась не просто красивая дорогая модель, но новая машина действительно полезна. И заодно нужно проверить, каковы ее возможности, до какой скорости она может разгоняться, как поведет себя в небе. То есть летчик-испытатель полностью отрабатывает возможные режимы эксплуатации, тестируя самолет. И он может оказаться в любой неожиданной ситуации, из которой придется выбираться. А это значит, он должен знать и уметь гораздо больше, чем обычный пилот.

Например, нас, курсантов, учили только одному способу выхода из «штопора». Это такое сложное падение самолета. Когда допущена грубая ошибка при пилотировании, у самолета снижается скорость, он теряет устойчивость и начинает беспорядочно падать. Говорят, «входит в «штопор»… Курсантов тренируют, как вводить самолет в этот режим полета и потом выводить обратно только одним способом. А летчик-испытатель знает, как справляться со всеми возможными типами «штопора», — к слову, их больше пяти!

В общем, отца взяли в отряд, и так началась «космическая жизнь» нашей семьи.

Год делился следующим образом: в марте-апреле папа уезжал в Ахтубинск, раз в две недели он возвращался домой, и в таком графике семья жила до октября. Тогда мы еще не поселились в Звездном городке, на месте нашего будущего жилого дома шло строительство. Семья временно обитала под Рузой, в профилактории — это что-то вроде гостиницы, построенной Центром подготовки космонавтов для своих сотрудников. Туда еще можно было приезжать на выходные или в отпуск.

Пару раз в месяц отец со своими одногруппниками приезжали в профилакторий на побывку. Как обычные люди, они ходили на рыбалку, жарили шашлыки… Потом снова улетали в Ахтубинск.

В октябре отец возвращался в Звездный городок и оставшиеся полгода занимался подготовкой в отряде космонавтов. Эти занятия включали в себя теоретическую часть и практику — например, погружения в гидролаборатории. Кроме того, у будущих космонавтов начались поездки в Воркуту на особые тренировки — «зимнее выживание» и «полеты на невесомость». Это тоже часть практики по программе общекосмической подготовки.

Отец о поездках в Воркуту интересно рассказывал.

Группу забрасывали на открытое пространство с носимым аварийным запасом, в который входят радиостанция, пистолет с запасом патронов, сигнальные огни, спички, запас еды, канистра с питьевой водой (6 литров) и рыболовецкие снасти. Задача команды — продержаться сутки на природе в любую погоду…

Наша группа не участвовала в таких «выживаниях», у нас занятия проходили в Подмосковье. Сейчас, когда я уже и сам прошел множество подобных тренировок, понимаю, насколько им было непросто. Я считаю этот вид подготовки одним из самых сложных. Да, нас забрасывали на два дня, а их — на сутки. Но, скорее всего, они не спали. В нашем распоряжении были куртки на гагачьем пуху, а у них — только шерстяные костюмы.

Помню, как из-за плохой погоды группа отца никак не могла вылететь из Воркуты. То есть «выживание» уже закончилось, они жили в нормальных условиях, но самолеты в небо не поднимались. Периодически я встречал в подъезде Алексея Архиповича Леонова, тогда он уже был заместителем начальника Центра подготовки космонавтов. Я был еще маленьким и положением взрослых не интересовался. Но почему-то был уверен, что Алексей Архипович в курсе, когда отец прилетит из командировки. И на мои вопросы он всегда отвечал. Например, «Ну, через три дня ждите». Так и случалось.

Появление отца дома после поездок и полетов всегда становилось событием. Помню, когда он отправлялся в командировки, было невесело. Мои друзья, наоборот, обычно радовались, когда их отцы (не космонавты) уезжали из дома хотя бы ненадолго: «Вот она, свобода!» Для меня же папины отъезды поводом для ликования точно не служили, их было слишком много.

С другой стороны, перед отъездом отец всегда оставлял меня за старшего. Так было из раза в раз — и до рождения брата, и когда он уже появился. Этот статус придавал мне собранности, дисциплинировал. Я ощущал, что отвечаю за порядок в доме, на меня можно положиться! Это очень важный опыт для мальчика. Он развивает те знаковые мужские качества, которые, по моему глубокому убеждению, должны закладываться именно в раннем детстве.

Как старший, я старался всегда во всем оправдать доверие папы…

С его возвращением домой из командировок связана и еще одна история, которая мне запомнилась. После первого полета в космос отец вручил мне подарок — часы «Омега». В них он летал на орбиту.

Такие часы перед полетом получает каждый космонавт, «Омега» — официальный хронометр корабля «Союз», это даже в бортовой документации прописано. Смысл в том, что они могут выручить во внештатной ситуации. Скажем, часы на корабле остановятся… В «Омеге» есть секундомер, хронометр сертифицирован по точности, и его можно использовать для работы в космосе.

Я учился тогда в шестом классе и носил «Омегу» в школу. Больше всего меня привлекала функция секундомера. А еще мы с друзьями нещадно проверяли подарок на противоударность и водонепроницаемость… А спустя два года часы вдруг остановились! Я отнес их в ремонт и только тогда узнал, насколько они дорогие!

Пожилой часовщик, разглядев циферблат, крайне удивился: «Откуда у тебя эти часы? Родители знают, что ты их вынес из дома? Знаешь, сколько они стоят? Один ремонт обойдется в сто тридцать рублей! И я возьму их только с разрешения твоих родителей». Дома я все рассказал отцу. После второго полета, когда папа поехал со своим экипажем во Францию, он отдал их там в починку.

Спустя 20 лет я и сам получил такие часы, а по возвращении подарил их своему старшему сыну Егору. Второй хронометр «Омега» достался позже младшему, Артему.

Сергей Волков с родителями и младшим братом в Звездном городке. 1985 г.

Сергей — курсант Тамбовского военного авиационного училища — провожает отца в третий полет на орбиту. 1991 г.

* * *

К рождению брата родители меня морально подготовили, поэтому никакой ревности или обиды я не испытал. Наоборот, обрадовался! Правда, я очень ждал сестру, но когда появился брат, посмотрел на Диму и подумал: «Совсем неплохо… С ним же можно играть в войнушку! Теперь я в семье не единственный ребенок. Нас двое, а это здорово!»

Так и повелось с первых дней: мы всегда были вместе. И в школе, и позже, когда я стал курсантом училища и приезжал домой в отпуск, я всегда брал Диму с собой к друзьям. Понятно, что мои товарищи были старше его на шесть лет, но это не мешало нам общаться на равных. Кажется, такая атмосфера «на вырост» хорошо на него повлияла. Больше того, с некоторыми моими друзьями в Звездном городке он сегодня общается чаще, чем я.

Мы никогда не ссорились, наоборот, крепко дружили. При этом я ни разу не ходил выяснять отношения со сверстниками брата на правах старшего. Принципиально! Считаю, что независимо от возраста все проблемы в своем коллективе ребенок должен решать сам. Допустим, старший брат за тебя вступился… Но он пришел и ушел, а окружение-то осталось! И тебе в нем жить дальше, с теми же не решенными самостоятельно проблемами… Все эти детские перебранки: «Мой дедушка — танкист!» — «А мой — артиллерист! И твой танк подобьет!» — такая глупость!

Кстати, о танкистах… Дима никогда не хотел быть военным. У него с детства наметились другие ориентиры. Он всегда был более «бизнесовым», поэтому неудивительно, что после школы выбрал факультет мировой экономики и менеджмента.

Сейчас у брата налаженная жизнь, двое детей. У меня тоже двое… Так совпало, что наши младшие дети — ровесники.

* * *

Дети, дети… Я часто задавал себе вопрос: «Как космонавту сохранить баланс между тем, чтобы находиться рядом с семьей, и долгом — желанием приносить максимальную пользу на работе?» Серьезная тема… Честно.

Спустя месяц после рождения моего старшего сына — Егора, я уехал на пять недель на свою первую сессию по подготовке к полетам в Хьюстон. С Артемом было немного по-другому, но в целом детство моих сыновей чем-то очень напоминает мое собственное.

Помню, в те дни, когда папа должен был приехать, я его всегда ждал… Либо вообще не шел гулять, либо старался вернуться с прогулки как можно раньше, чтобы обязательно его встретить! Ощущение, что все дома, было для меня драгоценным. Само это чувство. Даже совместных семейных занятий придумывать не требовалось! Я просто мог сидеть в комнате, делать уроки или читать, но точно знал: вся семья в сборе — мама, папа, брат.

Как и я в детстве, сыновья тоже переживали наши разлуки. Например, основные мои поездки «по космическим делам» пришлись как раз на ранние годы Егора. В период с 2001 по 2003 год я работал в очень сложном графике. Пять недель шли тренировки в Хьюстоне, потом — столько же в России… И так в течение двух лет. На все дела дома у тебя есть только эти пять недель, при этом основные занятия тоже никто не отменял.

Первые два года жизнь сына проходила как монтаж фильма. Он родился — я уехал, потом приехал — он уже сидит… Снова уехал — приехал, а он уже ходит…

С младшим сыном вышла другая история. Когда родился Артем, я четыре месяца провел на Земле, а потом улетел в космос… Его первые шаги я видел, уже будучи на орбите, во время сеанса связи. Вышло забавно. Вся моя семья, включая родителей, собралась в Центре управления полетами, начался эфир… А сын увидел меня на большом экране и вдруг… пошел! К экрану. Ко мне навстречу!

Я отлично понимаю, что чувствует семья, когда отец-космонавт улетает надолго, сам проходил через это неоднократно. И знаю, что близким приходится быстро перестраиваться.

С чем бы это сравнить? По-хорошему, с лодкой, в которой люди плывут длительное время. Когда один человек выходит на берег, челнок некоторое время качается на волнах, а потом все приходит в равновесие. Так же и здесь.

Ты улетаешь на орбиту… Конечно, звонишь домой (сейчас сеансы связи стали более частыми и качественными), но это все равно лишь виртуальное участие в семейной жизни и воспитании детей. Семейную лодку сначала какое-то время штормит, а потом все привыкают жить без тебя.

А потом выходит наоборот: как только все настроились обходиться без папы, ты запрыгиваешь в эту лодку снова! А в ней уже свой уклад жизни. Родные привыкли, что тебя нет рядом. Дети повзрослели, изменились, но ты-то возвращаешься в ту семью, какой она была полгода назад. И первое время не понимаешь, что время совершило скачок.

* * *

Мечтали ли хоть раз мои сыновья стать космонавтами? Я не знаю.

Вероятность появления династии в нашей профессии ничтожно мала. Должно срастись множество факторов. Это и готовность сына пойти в профессию, и его состояние здоровья, и тяга к учебе, и набор в отряд, в конце концов! При всех «но» я допускаю, что семейная преемственность в нашем деле в принципе возможна. Как вариант, мои дети тоже могли бы стать космонавтами, если бы (гипотетически!) захотели. Возможно, с появлением специализации в космосе, при увеличении количества полетов, смысл профессии поменяется. Он будет заключаться не только в том, что космонавт летает на околоземной орбите, как сейчас. Появятся те, кто строит объекты на поверхности небесных тел или работает вахтой на уже построенной базе.

У моих детей свои интересы. Егор в старших классах школы самостоятельно освоил гитару. Вообще я не поддерживал эту идею, думал, что гитара будет стоять в углу и пылиться. Оказалось, был не прав. Сейчас сын играет в группе, они записали свой первый альбом. И мне приятно, что все у него получилось! Сегодня он учится в Российской академии народного хозяйства и госслужбы, на факультете, где осваивают международную юриспруденцию.

Артем закончил пятый класс, математический. Он прирожденный инженер, любит мастерить разные виды оружия и вовсю развивает технические наклонности.

Так или иначе я убежден: дети космонавтов, наблюдая все сложности нашей профессии, не могут о ней мечтать. Вернее, так: мечтать могут, но высказываться об этом открыто не будут по разным причинам. Случаи, когда дети отрабатывают стратегии родительского тщеславия, я сейчас не учитываю.

Меня самого воспитывали совершенно традиционно для советского времени: детей растили школа, улица и родители. Еще книги, пожалуй… И не думаю, что отец ставил перед собой цель научить меня чему-то специально. Какие-то полезные навыки я осваивал самостоятельно, иногда демонстрировал их отцу, когда он возвращался домой. Например, сам научился кататься на двухколесном велосипеде.

Как любой мальчишка того времени, я, конечно, мечтал о железном коне. Велосипед принадлежал моему другу — он ездить умел, а я нет. Мы гуляли во дворе, он разрешил мне попробовать прокатиться, и через несколько часов я уже крутил педали. Это совпало с возвращением отца из командировки. Вот так получилось — он уезжал, я не умел кататься на велосипеде, вернулся — я уже в седле. После этой истории мне купили собственного двухколесного коня.

В другой раз к приезду папы я научился жонглировать мячами. Он умел манипулировать и двумя, и тремя! Пока отец показывал, как это делается, я тихонько вникал в механику его движений. Все вроде бы было понятно… Дело оставалось за практикой. Потренировавшись какое-то время, я жонглирование освоил. И когда папа вернулся, я был готов продемонстрировать ловкость рук.

Постоянно братом и мной занималась, конечно, мама: школа, кружки, быт. Папа в этом смысле скорее был стратегом, учил навыкам «на вырост», хотел, чтобы я мог добиваться целей. И происходило это не во время задушевных бесед, их как раз между нами не случалось.

Например, все мальчишки в детстве лазят по деревьям. Отец мог бы, как многие родители, просто запретить это занятие, и дело с концом! Но он поступил иначе: объяснил, как это можно делать безопасно, за какие ветки надо хвататься, куда ставить ноги, чтобы не сорваться. Как-то мы были в лесу, и он сам влез на дерево, чтобы показать, как это делается. Потом вверх лез я, а он стоял внизу и контролировал.

Он же научил меня, как правильно разводить костер. И, кстати, как правильно его потом потушить. То есть познакомил со всем процессом «от» и «до», включая правила техники безопасности. Подразумевалось, что, если я знаю весь цикл действий в той или иной ситуации, это поможет избежать ненужных рисков.

Отец считал, что все, что я затеваю, я должен делать всерьез, доводить до конца. Скажем, когда я ходил на школьные тренировки по теннису, никто не пророчил, что я стану звездой корта. Признаться, я и сам не видел себя теннисистом-профессионалом. Папа за моими занятиями не следил, никогда не приходил на тренировки, не смотрел игры. Но, видимо, в какой-то момент ему сообщили, что я не до конца выкладываюсь и результат не стопроцентный. Вечером, придя с работы, он объяснил мне, что я не прав и к любому делу нужно подходить серьезно.

Некоторые считают, что отец обязан научить своего сына драться, чтобы тот мог за себя постоять при случае. Дескать, это часть мужского воспитания. Папа никаких приемов мне не показывал. Да и не требовалось. Я рос не домашним ребенком. У меня была обычная естественная среда общения — приятели в школе и на улице, кроме того, я ездил к бабушке и водился с местными пацанами. Всякое бывало, конечно, и с фингалом домой тоже прибегал…

При этом я не был предоставлен сам себе, не рос как трава в поле. Просто родители достаточно мудро очерчивали рамки моей свободы. Пока я своевольничал внутри этих рамок, они не вмешивались в мои мальчишеские дела.

Если я приближался к дозволенным пределам, мама с папой указывали на это. Если я сам понимал, что следующий шаг грозит семье серьезными неприятностями, мог вовремя остановиться и уйти домой — например, из той же самой уличной компании, где совсем не все были паиньками.

Важно и то, что я рос в Звездном городке, где люди друг друга отлично знали. Это само по себе регулировало поведение ребят. Через детские поступки воспринимались и родители, так что своими действиями я мог поддержать отца, а мог опозорить. Второе было немыслимо, поскольку его авторитет был для меня очень силен!

Кстати, с фингалом был и веселый случай. Отец вернулся из второго полета, у него уже заканчивался первый (острый) этап реабилитации, когда организм заново привыкает к Земле, и начинался второй — санаторно-курортный. Мы всей семьей собирались на море… И за два дня до отъезда во время игры в футбол мы столкнулись головами с другим мальчишкой. Все бы ничего, поболит и заживет, но в результате у меня образовался первосортный фингал. И представьте картину: приезжает космонавт на курорт со старшим сыном, а у того такая красота под глазом!

Благодаря папе в моей жизни появился виндсерфинг, я стою на водных и горных лыжах, управляю моторной лодкой, отец научил меня играть на бильярде… Но все это было не специально, а как бы между прочим, играючи.

Например, история с тем же виндсерфингом… Никто мне не говорил: «Сейчас мы пойдем и будем тренироваться поднимать парус с воды». Папа сам в этот момент учился виндсерфингу. И в перерыве, пока он плавал рядом, я возился с доской и парусом. Потом он окончательно замерзал и говорил: «Все, давай на берег», а сам становился на виндсерф и уходил в море. Так с ним вместе мы и учились.

А в бильярд, как мне кажется, умеет играть любой летчик! Потому что бильярдные были во многих полках, столы стояли прямо в летных домиках. И в санаториях ВВС. Пилоты с удовольствием играли, я смотрел и учился.

Однако к рыбалке папа меня не пристрастил! Занятие это отец очень любит, может поймать рыбу в любой луже. Я же совершенно равнодушен к ловле окуней и карасей. Рыбалкой занимаюсь исключительно на море, и то без особого энтузиазма. Вместе с отцом мы рыбачили, наверное, раз десять от силы за все мое детство.

На охоту он меня тоже брал. Тут к месту будет вспомнить еще одну традицию, начало которой положил еще Гагарин. Космонавты регулярно выезжают в Смоленскую область, на родину Юрия Алексеевича, поохотиться на кабана, лося или косулю. Долгие годы всех ежегодно собирал Алексей Архипович Леонов. Охоту я больше люблю как повод для общения.

И стрелять меня научил отец. Произошло это в Адлере, в санатории ВВС, когда мне было десять лет.

Помню, в тир мы пробирались во время тихого часа. В холле корпуса дежурили строгие нянечки и высматривали нарушителей режима. Чтобы с ними не столкнуться, мы перелезали через перила балкона в своей комнате на первом этаже и сбегали.

Инструктор по стрельбе из отца прекрасный. Благодаря нашим «подпольным» тренировкам я даже получил тогда значок «Юный стрелок»! Позже я научился стрелять по тарелочкам. И в первый же день сразил три штуки! Правда, и плечо себе отбил… Но тогда я впервые стрелял из настоящего охотничьего ружья! Теперь и сам выступаю в роли инструктора. Недавно научил стрелять своего младшего сына Артема — правда, уже из пневматического ружья.

У меня перед глазами всегда был пример жизни родителей. В радостные ли моменты, в горестные, мама с папой всегда держались вместе и помогали друг другу. Они и сейчас так делают. До сих пор я не вижу в их отношениях никакого негатива. Конечно, моя семейная жизнь — не точный слепок с родительского образца, но многие особенности их отношений я перенял и стараюсь их придерживаться в собственном доме.

Я уверен, что между мужем и женой не должно быть соперничества. Ты либо принимаешь человека, с которым живешь, вместе с его характером и привычками, отношением к жизни и методами воспитания детей, либо — нет.

Скажем, когда я дома, то, вопреки семейным ожиданиям, становлюсь более требовательным отцом. Не хочу, чтобы сыновья меня запомнили «добрым полицейским» и ждали из полетов «удобного» папу. Я стремлюсь, чтобы они научились отвечать за свои решения и были готовы к жизни во всем ее многообразии. А жена Наташа уже компенсирует мою требовательность своей деликатной заботой и нежностью. Зато, когда я уезжаю, она — «два в одном»! Никакого соперничества, мы просто дополняем друг друга.

Считаю, что дети должны проявлять самостоятельность во всем с младых ногтей, а у Наташи есть возрастные рамки для этапов их взросления. Конечно, она понимает, что в определенные моменты сыновей уже не нужно страховать на каждом шагу, но считает, что всему свое время, — наверное, благодаря врожденному чувству материнства. Несмотря на такие «тактические расхождения» в деле воспитания, наши дети все равно растут самостоятельными.

Сергей — будущий летчик. 1975 г.

С отцом Александром Александровичем и мамой Анной Николаевной. 1976 г.

Например, когда Егор заканчивал одиннадцатый класс, ему нужно было определиться с выбором института. Как раз в тот момент в вузах проходили Дни открытых дверей. Вместе с Егором я сходил только на первую встречу с абитуриентами. Потом он ездил на них сам, равно как и занимался дальнейшим своим поступлением: самостоятельно выбрал вуз, факультет, собрал документы по списку и отвез их в приемную комиссию. Мы с Наташей ничего не контролировали, только спрашивали порой: «Ну как идут дела?»

Или возьмем историю с вождением… Я не заставлял сына получать права. Егор пришел и сказал: «Пап, хочу научиться водить». Я поддержал: «Давай, молодец. А это не будет мешать сдаче сессии в институте? Ты все рассчитал по времени?» — «Да, все будет хорошо». Еще я подсказал, чтобы он учился на автомобиле с механической коробкой передач, поскольку на автоматике сможет ездить всегда. На этом все. Егор сам искал школу, занимался теорией и практикой вождения.

Сказать по правде, отец меня журил за такое отношение к начинаниям сына — мол, я тебя учил водить машину, ты бы тоже мог помочь Егору сесть за руль. Однако у папы была другая ситуация. Во-первых, мы отправлялись тренировать мой водительский навык в село, где можно было ездить по безлюдным дорогам, допустим на речку. Во-вторых, гаишников в тех местах отроду не встречалось. Это не означало, что все было дозволено. У отца было четкое правило: пока я права не получил, он по Звездному городку мне ездить не давал. Егор учился водить в Москве, а это совсем другое дело!

У младшего — Артема, тоже есть собственное поле для деятельности. Когда он собирается в школу, то делает это сам. Первое время Наташа ему собирала к уроку какие-то вещи, проверяла домашнее задание, приносила в школу то, что он забывал. А потом сказала: «Все, Артем, теперь сам». А позже он заявил, что больше не хочет, чтобы у него проверяли домашнее задание: «Я буду все делать самостоятельно». Мы предупредили, что он тогда отвечает за результат своих действий. И если получит двойку, то не потому, что родители вовремя не проверили уроки, а потому что сам не перепроверил решение или не попросил у взрослых разъяснить ему непонятные моменты в задании. Мы с Артемом договорились, что поэкспериментируем месяц и посмотрим на оценки, а потом решим — будем проверять уроки или нет. И все в итоге получилось.

Отец приучал меня к самостоятельности, оставляя за старшего. Так же я поступал с Егором, когда уезжал из дома. При этом понимание, что я мамин и папин помощник, было у меня всегда. Я и бабушке помогал, когда приезжал к ней в гости. Кроме того, у нас с братом был круг обязанностей в детстве. Сходить за молоком, хлебом и кефиром — это было наше! И сумки я маме носил из магазина, сейчас Артем делает то же самое.

Когда подрос, я помогал маме с уборкой в квартире: если помыть что-то нужно, пропылесосить, навести порядок в своей комнате. Помню, в детстве иногда задумывался: «Почему это я пыль на полках не вижу, а мама замечает?» Мне и так было нормально, но отлынивать все же не удавалось! Была и еще одна причина, по которой я наводил чистоту в своей комнате сам. На полках стояли модельки пластиковых самолетов, а когда мама вытирала пыль, они частенько падали и ломались.

На самом деле, лучшее воспитание — показать все самому. Убедить собственным примером. Скажем, семья для меня — неоспоримая ценность. И что же, назидательно сообщать об этом близким при каждом удобном случае? Я никогда не пойду в баню с друзьями, если в этот день могу побыть с родными. У меня нет каких-то особых страстей — скажем, походов на футбол или гаражных посиделок с приятелями. Отдыхаю я исключительно с семьей. И с друзьями мы встречаемся, как правило, тоже семьями.

Опять же, очень здорово, если мама с папой чем-то искренне увлечены. Например, моя жена Наташа хорошо рисует и отлично разбирается в различных минералах. У нее прекрасный вкус. Когда-то Наташа, как и я, пела в школьном хоре… Все эти увлечения, в детстве или в настоящем, ложатся в семейную копилку. Они показывают, что мир разнообразнее, чем может показаться на первый взгляд. Ребенок видит, что можно попробовать это или то, получать удовольствие от творчества.

А еще мы с Наташей очень любим читать и стараемся привить эту любовь нашим детям. Ведь, кроме прочего, книга — крайне достойная замена современным гаджетам. И я уверен: если ребенку нравится читать, со временем у него разовьется способность грамотно выражать свои мысли, говорить на хорошем литературном языке. И общение с приятелями не будет выглядеть как посиделки на лавочке, когда каждый утыкается в свой телефон. Оно станет нормальным живым общением.

Порой я советую сыновьям какие-то книги — конечно, с оглядкой на возраст. Например, Артем недавно прочитал «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Не то чтобы он не отрывался от романа, как я в свое время, но мне удалось убедить сына, что книга стоит его внимания. Кроме того, Егору повезло купить хорошее издание, с красивыми иллюстрациями. Я и сам с удовольствием их разглядывал.

Я читал «Трех мушкетеров» примерно в том же возрасте — классе в пятом-шестом. Помню, как с нетерпением ждал, когда папа принесет роман домой, сразу схватил и побежал читать. Без всякого сарказма или иронии я считал, что книга — лучший подарок.

Потом проглотил и «Двадцать лет спустя». А в целом оба романа я читал по три-четыре раза. Причем каждый следующий «раз» начинался вполне невинно. Идешь в квартире по коридору мимо книжных полок, взгляд падает на «Трех мушкетеров»… Думаешь в этот момент: «Дай-ка перечитаю такую-то главу, уж больно она мне нравится!» Берешь с полки книгу и утыкаешься в нее с середины. А потом незаметно переходишь в начало.

Есть в нашей семье и традиция, связанная с книгами. Я читаю сыновьям вслух. В свое время мы с Егором так познакомились со всеми шестью книгами Александра Волкова про волшебника Изумрудного города. Потом я читал про Элли, Дровосека и Тотошку уже младшему сыну Артему.

* * *

Вообще у отцов и детей жизненные интересы могут совпадать, а могут различаться — это абсолютно нормально. Например, мой старший сын Егор никогда не стремился учиться в музыкальной школе, а я в свое время очень хотел и даже пел в хоре до третьего класса. Но меня в музыкальную школу так и не отдали. Впрочем, я теперь об этом особо и не жалею. Хотя продолжал петь даже в училище.

Суть в другом. Мы оба, папа и я, всегда старались работать на результат, на достижение поставленной цели. Выбирать приоритет. И в этом смысле мне всегда было на кого равняться.

Поэтому, когда я пришел в отряд космонавтов, у меня была одна-единственная цель — состояться как профессионал, достигнув уровня отца. Других вариантов просто не было.

В школу я пошел в 1980 году, а закончил ее в 90-м. Иными словами, перестройку застал за партой. На моих глазах ломались привычные советские устои, страна строила жизнь по другим правилам. Конечно, все эти перемены сказывались и на школьном образовании.

Больше всего доставалось урокам истории… Объявленная в государстве гласность предполагала свободу информации. Стали рассекречивать документы прошлого, и выяснилось, что «все на самом деле было не так».

Дошло до того, что в 9–10-х классах (а тогда мы учились десять лет) учебник по истории мы больше использовали как книжную подставку, нежели как источник информации. Считалось, что в нем больше лжи, чем правды. Мы составляли конспекты под диктовку учителя и изучали из «неправильного» учебника лишь отдельные главы… При этом и система образования в целом, и школьная программа по истории в частности все еще катились по колее советских традиций: мы с одноклассниками подробно разбирали на уроке труды В. И. Ленина, как это делали поколения учеников до нас.

Я всегда очень любил историю и помню наши школьные занятия. До сих пор с удовольствием смотрю разные передачи о прошлом России.

Учился я в Звездном городке, в средней общеобразовательной школе имени В. М. Комарова с углубленным изучением английского языка. Она и сейчас благополучно работает.

В те времена наш городок был военным, Центр подготовки космонавтов считался самостоятельной частью, входящей в состав ВВС. У девяноста процентов ребят родители работали в Центре подготовки космонавтов, а отцы были выпускниками разных военных училищ Советского Союза. Поэтому вопрос, куда поступать после школы, у мальчиков практически не возникал. Почти все ребята шли в военные училища, за исключением тех, кому это сделать не позволяло здоровье. Одним из вариантов дальнейшей учебы для девочек был институт военных переводчиков.

В этом смысле моя карьера также виделась предельно ясно: я с детства был нацелен на летное училище. И, как многие ребята, пока учился в школе, абсолютно точно «знал», какие предметы мне необходимо освоить, а что не пригодится для моей будущей профессии.

Например, долгое время считал, что мне не нужен английский, он вообще был для меня «языком врага», с которым я не собирался разговаривать. В лучшем случае проводить допрос: скажем, сбили летчика, надо же как-то снять с него показания? Мама, конечно, регулярно проводила со мной на эту тему беседы.

Но нам крайне повезло с учителями — не смотря на наш ребяческий максимализм, они все же научили нас своим предметам, даже тем, которые мы с одноклассниками считали «ненужными». Спустя какое-то время я это оценил.

Помню, уже будучи космонавтом, как-то шел по Аллее героев в Звездном городке и встретился со своей учительницей английского языка. В тот день я искренне поблагодарил ее за труды, которые помогли мне все-таки освоить иностранную речь. Оказалось, в моей профессии знания английского языка были востребованы не меньше, чем физика и математика.

А еще школа подарила мне настоящую дружбу. С тех времен и до сих пор у меня есть два верных товарища. Мы дружим семьями, дети наши хорошо знакомы, у старших — всего полгода разницы в возрасте.

Профессиональные судьбы моих школьных товарищей сложились по-разному. Друг-одноклассник Сергей Толкачев поступил в 1990-м году в Черноморское высшее военно-морское училище имени П. С. Нахимова, закончил в 95-м Калининградское высшее военно-морское училище и служил в армии до 1998 года, а другой товарищ, Владислав Колодин, — вначале стал выпускником механического техникума в подмосковном Калининграде (сейчас это город Королев. — Прим. авт.), затем Московского института радиотехники, электроники и автоматики и получил инженерное образование, но только гражданское.

Но вернемся к школьным урокам…

В годы учебы я твердо решил, что для моей будущей профессии будут нужны точные науки. Поэтому изучал их с особым рвением. По остальным предметам просто старался учиться без троек.

Еще я очень любил географию. С удовольствием погружался в книги о путешествиях и жизни в разных странах мира.

А вот к литературе как школьному предмету испытывал двоякое чувство. Я много читал, причем не только то, что полагалось по программе, но совсем не любил писать сочинения. Когда мы разбирали в классе какое-нибудь произведение, мне не нравилось, что ответы должны были соответствовать общепринятому стандарту. Кругом все менялось, шла перестройка, и на этом фоне очень тянуло выразить собственное мнение. Может, мне в пьесе Александра Островского «Гроза» вовсе не Екатерина, а, например, Кабаниха нравится? А я почему-то должен был постоянно нахваливать только главную героиню.

Как правило, программу по литературе я осваивал летом, а в течение года углублялся в книги для души. Из классиков мне всегда очень нравился Николай Васильевич Гоголь. Любовь к нему появилась неожиданно и осталась со мной на всю жизнь.

Однажды, отдыхая в санатории с родителями на море после окончания пятого класса, я зашел в местную библиотеку и наткнулся там на книгу «Тарас Бульба». Меня привлекла тогда обложка. Я начал читать и неожиданно по-настоящему увлекся… Это было действительно захватывающее чтиво!

Антон Павлович Чехов, Лев Николаевич Толстой, Федор Михайлович Достоевский… Конечно, я был знаком с золотым фондом русской литературы еще со школьной скамьи. Интересно другое… Когда я уже стал курсантом Тамбовского высшего военного авиационного училища, меня потянуло на русскую классику — Ивана Тургенева, Александра Куприна. Тогда же я прочитал «Бесов» и «Братьев Карамазовых» Достоевского. Видимо, всему свое время…

Некоторые книги, которые мы «проходили» по школьной программе, серьезно на меня повлияли. Например, «Как закалялась сталь» Николая Островского.

Здесь стоит сразу кое-что прояснить: мальчика, растущего в Звездном городке, героями удивить сложно. С раннего детства и каждый день меня окружали те, кто стал примером не только для нашей страны, но и для всего мира. Более того, с этими героями мы запросто общались по-соседски! Скажем, с тем же Алексеем Архиповичем Леоновым… Для тех, кто не знает или подзабыл, он первый человек, вышедший в открытый космос, участник первой в истории космонавтики международной программы и командир корабля «Союз», на котором была осуществлена стыковка с американским «Аполлоном». Однако, прочитав роман Николая Островского в тринадцать лет, я соотнес себя с Павкой Корчагиным. Мы же сверстники, но он столько всего сделал! И совершенно по-другому стала восприниматься цитата из этой книги, висевшая перед глазами на стенке в кабинете литературы: «Жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Фраза перестала быть штампом. Помню, тогда мне горячо захотелось стать комсомольцем. И я это сделал! По правилам вступать в комсомол можно было только в четырнадцать лет. Но меня приняли, несмотря на возраст. Так мне этого хотелось!

Сегодня я не могу сказать, что строю жизнь, оглядываясь на героев классической литературы. Скорее возвращаюсь к знакомым книгам в подходящий жизненный момент, наслаждаюсь хорошим языком. Например, съездили семьей в Санкт-Петербург, и потом я перечитал еще раз Пушкина — частично с детьми, поскольку его стихи и проза входят в школьную программу, частично для себя, чтобы освежить впечатления.

Любопытно, что подумает современный подросток, если я скажу, что в его возрасте иногда читал две книги параллельно. А третью — прямо на уроке литературы! Я сидел на задней парте, и за мной располагался книжный шкаф. Можно было достать оттуда Джека Лондона и наслаждаться приключениями героев, пока класс разбирает четвертый сон Веры Павловны из «Что делать?» Николая Чернышевского. Переключать внимание с книги на книгу не было для меня большой проблемой, ведь я читал художественную литературу для собственного удовольствия.

Приключения любил, а вот фантастика, как в детстве, так, наверное, и сейчас, — не самый мой любимый жанр. Поначалу исключением были романы Александра Беляева, у нас дома есть четыре тома его произведений, я их все прочитал. Начинал, естественно, с романов «Человек-амфибия» и «Голова профессора Доуэля».

И мне не нравились детективы, за исключением «Приключений Шерлока Холмса».

Зато, как я уже говорил, моими настольными книгами стали романы Александра Дюма.

Сергей на линейке, посвященной приему в пионеры. 1983 г.

Сергей с отцом и младшим братом Дмитрием. 1988 г.

Став космонавтом, я не изменил своей страсти к чтению. На МКС уже собрана большая библиотека, к тому же сейчас книги можно пересылать в электронном виде. В свое время отец возил с собой на орбиту «Двенадцать стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Я же в первом полете прочитал несколько небольших трудов Константина Эдуардовича Циолковского. Он описывал, как будет устроена жизнь на станции, так вот — все совпало! Гениальный был человек! Во втором полете я прочитал книгу «Экспедиция Шеклтона в Антарктиду» на английском языке, нашел ее в библиотеке на американском сегменте. О человеке, который был задавлен льдами, но все равно спасся… Все прочитанное мы потом еще и обсуждали!

Третий мой полет был отмечен книгами по корпоративной культуре. И уже в электронном виде.

Как бы я ни любил уединиться с хорошим чтением, стихи в руки беру редко. Наверное, не научился делать это правильно, срастаться с музыкальным ритмом поэзии. Хотя, казалось бы, школа дала мне знакомство с творчеством Афанасия Фета, Сергея Есенина и других.

При этом с поэзией того же Есенина в моей жизни связана очень интересная история. Как космонавт, участвующий в международном проекте, я как-то проходил подготовку в Хьюстоне. В тот момент, в 2011 году, в городе работала выставка, организованная Московским государственным музеем Сергея Есенина. Событие посвящалось Дню космонавтики, и экспозиция рассказывала, как перекликаются стихи поэта и тема космоса. Я познакомился с сотрудниками музея, удивительно увлеченными людьми! Узнал о сборнике стихов Есенина, на котором Юрий Гагарин спустя несколько дней после полета оставил автограф, написал о своей любви к поэту.

На встрече всем вручали в подарок маленькие сувенирные сборники стихов. И когда я полетел на орбиту, взял книгу с собой. Я хотел ее сфотографировать и отдать обратно в музей, ведь она уже побывала в космосе. Так все и вышло! Взамен директор музея подарила мне несколько книг поэта, которые я время от времени с удовольствием открываю.

* * *

Конечно, в школе я увлекался не только книгами.

С первого класса занимался теннисом и бальными танцами, поэтому достаточно быстро понял: победа не дается легко! Это было действительно важным уроком. В шестом классе пришло время определиться и выбрать одно из двух занятий. Я отдал предпочтение теннису, поскольку игровые виды спорта достаточно точно отражают вложенные тобой усилия: либо выиграл, либо проиграл. В этом смысле танцы — несколько иное. Там от тебя тоже многое зависит, но оценку в итоге выставляют судьи, а они люди и могут иметь личное мнение.

К слову, умение танцевать мне потом неоднократно пригодилось. Точнее, не выполнение самих движений, а умение держаться на публике во время публичных мероприятий.

Как все дети Советского Союза, летом я смотрел фильм «Четыре танкиста и собака» — во время каникул его показывали по телевизору. Ловлю себя сейчас на мысли, что надо бы показать этот сериал своим детям.

А вот легендарные «Семнадцать мгновений весны» я в детстве так целиком и не посмотрел… Почему-то, когда я попадал на этот сериал, как правило во время болезни, там неизменно шла одна и та же сцена, где Штирлиц убивает предателя, которого играл Лев Дуров…

Я очень любил фильмы про индейцев, советско-американский фильм «Хроники», героические фильмы про Александра Невского и Василия Чапаева. Кстати, мне и сейчас они кажутся актуальными и интересными. И я не очень согласен с мыслью о том, что вкусы формирует определенная эпоха… Иногда моде можно и нужно противостоять.

А из мультиков мне больше всего нравились рисованные. Любимыми среди них были «Приключения капитана Врунгеля».

Как и в случае с книгами, в музыке я тоже совершенно не зациклен на каких-то определенных жанрах. Не приветствую техно и, конечно же, слушаю далеко не весь русский рок… Очень люблю репертуар групп «Кино» и «Наутилус Помпилиус». Но больше всего мне нравится все же зарубежная музыка. Хотя вырос я на пластинках Юрия Антонова, Валентины Легкоступовой, Николая Караченцова, Аллы Пугачевой и Михаила Боярского.

Когда повзрослел, с удовольствием слушал Иосифа Кобзона. Видимо, всему свое время… Позже мы лично познакомились, общались на мероприятиях, которые устраивал Алексей Леонов (а они дружили). Благодаря этим встречам я стал воспринимать Иосифа Давыдовича не только как певца, но и как человека. Он всегда приезжал в город Гагарин 9 марта, в день рождения Юрия Алексеевича, и выступал там на концерте, посвященном началу Гагаринских чтений. Это был настоящий человек — глыба! Супервеличина! Истинный патриот и величайший человек нашей страны.

* * *

После школы я поступил в Тамбовское высшее военное авиационное училище летчиков им. М. М. Расковой. Тогда отношение к армии уже было совсем другим по сравнению с советскими временами.

Долгие годы военная служба считалась престижным и почетным занятием. Но с началом перестройки, когда стала рушиться сложившаяся система, со страниц газет и телевизионных экранов хлынула разнообразная информация, в том числе очерняющая армию и спецслужбы. Я не говорю, что в истории нашей страны не было темных пятен. Просто информация стала изначально подкрашиваться негативом, подаваться под соусом «все, что было раньше в твоей жизни, — отвратительно, мы ничего не умеем, и вообще отсюда надо уезжать». Таким пристрастным подходом грешили многие СМИ. Особенно преуспел журнал «Огонек». Они словно забыли: факты следует подавать без оценки, чтобы люди сами решали, что хорошо, а что плохо.

В общем, зачастую черной краской мазалось все подряд, без учета существенных деталей. Например, газеты и журналы повсеместно трубили о дедовщине, хотя в военных училищах ее в принципе не может быть. Не было и у нас. Дедовщина — это когда в одном армейском подразделении служат солдаты разного призыва. Между ними есть разница в выслуге лет, и они начинают безобразничать.

А курсанты поступают на учебу в один год. Даже если на курсе есть ребята постарше и помладше, мы все равно «одного призыва». Общаемся на равных, отношение друг к другу складывается нормальное, уважительное…

В какое училище поступать, я советовался с отцом. Рассудил, что как летчик и как инструктор он сможет объяснить, в чем плюсы и минусы моего выбора.

Традиционно сыновья летчиков идут в училище, которое заканчивал их отец. Например, мой друг Рома Романенко[12] учился в Чернигове, как и его папа, летчик-космонавт. Такая вот преемственность поколений… И казалось, моя дорожка ведет прямо в Харьковское училище, но в результате я пошел в Тамбовское. Благодаря разговору с отцом.

Он сказал: «Смотри, в Харьковском училище — истребители, и это очень здорово! Но обратная сторона такой специализации — летное недолголетие пилота. В тридцать три года ты выходишь на пенсию и все. Лучше оставаться в небе подольше… Поэтому, может, подумаешь о Тамбовском? Оно готовит летчиков для дальней авиации. Да и ростом ты повыше, чем я, а там самолеты побольше. Удобнее сидеть будет».

* * *

На первом курсе училища я испытал, пожалуй, самое горькое в своей жизни чувство стыда. Мне до сих пор не по себе из-за того, что не сдал экзамен по авиационному оборудованию с первого раза.

Ошибка была в том, что я плохо подготовился, недооценил сложность предмета. Плюс однокурсники поговаривали, что экзамен сдать хорошо практически невозможно, что тоже сбило с толку. Не знаю, просто затмение нашло какое-то!

Авиационное оборудование мы потом изучали все четыре года. И, конечно, позднее я экзамен по дисциплине пересдал… Но осадочек, как говорится, остался.

С тех пор у меня появилось правило, которое я стараюсь соблюдать по сей день — ты должен сделать все, что от тебя зависит, чтобы решить любую проблему! Даже если все равно в итоге не получится, ты хотя бы не сможешь себя упрекнуть. Ведь лично твоей недоработки в этом не будет. Этому правилу я теперь учу и своих детей.

На четвертом курсе я первый раз принял по-настоящему серьезное самостоятельное решение. Курсантам объявили, что планируется стажировка в Челябинске. Критерий отбора для стажировки — учеба без троек. Можно было, конечно, остаться летать «дома», на базе в Мичуринске. Но мне захотелось получить новый опыт. Принимать решение требовалось быстро: после учебной пары должно было быть построение, тогда же и нужно было подойти к командиру роты, чтобы тебя внесли в список. Я подошел и записался.

Я сам принял очень серьезное решение, которое могло повлиять на мою будущую жизнь. Мне не с кем было посоветоваться, например, спросить отца, что он думает о стажировке. Тогда мобильных телефонов не существовало. И потом, это была моя жизнь, мое решение. Я хотел это сделать. Позже, на выходных, когда пошел в увольнение, позвонил домой и рассказал маме с папой о своем выборе, и они поддержали меня.

* * *

Во время учебы я старался ездить к родителям, когда выпадала такая возможность, — на день-полтора. То есть отправлялся домой не только два раза в год на зимние или летние каникулы. Кстати, за все годы обучения отдых летом у нас случился только раз, обычно мы в эти месяцы летали, а в отпуск уходили осенью.

Постоянные сборы были для меня уже обычным, тривиальным занятием. Да и что там собираться! Вещей у курсанта всегда было по минимуму.

Впрочем, у всех была своя методика подготовки к поездкам. Помню, на четвертом курсе мы отправлялись на практику (должны были проходить ее с марта по октябрь) в Челябинск. Накануне я собрался очень быстро, а потом решил зайти в гости к моему другу и сокурснику Алексею Шишкину. Он был местным и жил дома, а не в казарме, как я. Застал я его как раз за сбором вещей, причем строго по заранее составленному списку.

После выпуска из училища мы с однокурсниками разъехались по разным военным частям. Кто-то вообще уволился из армии спустя два месяца, разорвав контракт, поскольку не видел дальнейших перспектив. В те времена и топлива для самолетов не хватало, и полетов почти не было. Кто-то дослужился до пенсии, ушел из армии, а потом ситуация поменялась к лучшему, и человек вернулся на службу. Часть моих однокашников участвовала во второй Чеченской войне, кому-то довелось выполнять полеты в Сирии. А пара моих однокурсников участвовала в воздушном параде на Красной площади 9 мая.

Сам я не участвовал в боевых действиях, не был в горячих точках, потому что почти сразу после прихода в полк начал проходить отбор в отряд космонавтов…

При том что главой семьи всегда оставался папа, именно мамины слова поддержали меня, когда я объявил родителям, кем хочу стать… Они не были в восторге от выбора сына, но к мысли о том, что я пойду по стопам отца, постепенно привыкли. Между тем все решил случай.

В 1996 году объявили очередной набор в отряд космонавтов. Тогда же начала свою работу медкомиссия, отбиравшая претендентов. Забавное совпадение, но в то время отовсюду звучали песни про космос, как на русском, так и на английском языках, в обиход вошла популярная фраза «таких не берут в космонавты»…

Я уже закончил училище и проходил службу в дивизии особого назначения на Чкаловской. Мне очень хотелось летать, а место службы в принципе для меня было не так важно.

Информация о наборе в космонавты стала для меня неожиданностью. Эту благую весть принес Рома Романенко, с которым я встретился, пока был в наряде. Он сообщил, что уже написал рапорт для участия в отборе и в течение нескольких дней планирует ехать в Звездный городок. Не знаю почему, но до личного состава моей эскадрильи приказ о том, что объявлен набор в космонавты, доведен не был. По крайней мере, я о нем не слышал.

Я подумал, что надо попробовать подать документы и мне. Сменился с наряда, на следующий день после отдыха вышел на службу и написал рапорт с просьбой направить меня в Звездный городок для участия в отборе.

Дальше события развивались так: из части меня не отпускали. Сначала со мной говорил командир эскадрильи. Он поинтересовался, понимаю ли я, что могу не пройти комиссию. Что меня вообще могут списать с летной работы. Говорил, что в части я только-только переучился на новый для меня тип самолета — Ил-22. Я ответил, что все понимаю и все равно хочу попробовать поступить в отряд космонавтов. Он подписал мне рапорт. Следующим человеком, который должен был подписать документ, был командир полка, но он улетел в командировку, поэтому я пошел к его заместителю. Итог этой встречи, увы, меня совсем не порадовал: свою подпись на рапорте он не поставил. Мол, молодежи нет, кто будет летать? И сказал, что «таких не берут в космонавты». Однако я оказался настойчивым! Дождался, когда вернется командир полка, записался к нему на прием, пришел и получил подписанный рапорт.

Вскоре я прибыл в Центр подготовки космонавтов в Звездном городке и начал проходить отбор.

На тот момент начальником отряда космонавтов в Центре был как раз мой отец. Он просматривал личные дела очередных кандидатов и однажды увидел… мои документы. Это было неожиданно!

Он пришел домой и спросил: «Слушай, ты рапорт подал?» Я говорю: «Да». — «А чего не сказал?» Я ответил: «Ну, не знаю. Чего-то как-то так… не получилось». Он ушел, а я остался сидеть в комнате. Наверное, мое сердце в тот момент выдавало ударов 100–120 в минуту…

Разговор был коротким, но с него как будто пошел новый отсчет времени: мы начали меняться ролями. В тот момент ни я, ни он не знали, что, когда все этапы отбора будут позади, его вызовет начальник Центра подготовки и скажет, что по правилам сын не может служить в прямом подчинении у отца. То есть надо выбирать, кто из двоих останется в отряде. И тогда папа принял трудное для себя решение: дал мне зеленый свет и ушел, закончил свою службу. В итоге мы вместе находились в отряде в течение восьми месяцев, ему дали дослужить. После чего отец вышел на пенсию, уволившись из Центра подготовки космонавтов.

Один — на Земле, другой — на орбите… Казалось бы, между близкими людьми сумасшедшее расстояние, но ты все равно чувствуешь того, кто тебе дорог, ощущаешь его поддержку. Вы связаны в единое целое.

Помню, как-то орбита Международной космической станции проходила вдоль побережья Черного моря, как раз над Сочи, где отдыхали мама, сын и моя жена. Я позвонил Наташе и говорю, что через десять минут мы будем пролетать над городом, если погода хорошая, станцию можно будет увидеть. Описал, откуда мы будем подлетать, чтобы родные могли сориентироваться, в какую сторону смотреть. К сожалению, телефонная связь оборвалась, когда мы подлетели к Новороссийску.

Такой сюжет многие из нас видели в кино. Люди выходят на перрон железнодорожной станции только потому, что знают: в определенное время в проносящемся мимо составе едет дорогой тебе человек.

В нужный момент они выскочили на берег… И я понимал, что они меня видят! Это действительно ощущалось как некая связь, да, я осознавал, что сейчас они вот там… И я уверен, что, кем бы ни стали мои сыновья в будущем, в любом случае мальчишки будут знать: залог успеха любого дела даже космического масштаба — это родные люди, которые ждут тебя дома!

Чтобы тебя зачислили в отряд Центра подготовки, в первую очередь надо пройти медицинский отбор. У нас эта процедура делилась на два этапа, в чем состояло ее кардинальное отличие от той, которую проходил первый отряд космонавтов.

Во времена Юрия Гагарина и позднее кандидатов сразу направляли в госпиталь. Если у человека находили что-то не соответствующее строгим параметрам отбора, его сразу снимали с летной работы. Теперь же, если кандидат не прошел первый этап проверки, его практически без последствий отпускали обратно в часть. Как строевой летчик он способен выполнять свои обязанности! Таким образом, пилота не лишают возможности летать, его спасают от увольнения.

Традиционно первый этап медицинского отбора проходит в Звездном городке, в Медицинском управлении. Там собирают основные данные по кандидату в отряд. Второй — в Центральном военном клиническом авиационном госпитале в Москве. На этом этапе человека будут проверять еще тщательнее.

После отбора в Звездном городке я поехал в госпиталь и достаточно быстро стал проходить всех положенных врачей. Процесс шел как по маслу, пока на заключительном обследовании меня вдруг не «зацепили», начав назначать дополнительные тесты. Врачей смутила непонятная формулировка, связанная с оценкой работы организма. Как сглазил кто!

В итоге меня стали направлять в другие госпитали, возили к всевозможным специалистам. Это заняло полтора месяца. Долго… Несколько кандидатов приехали, прошли комиссию и уехали, а со мной все никак не могли разобраться. В итоге главный терапевт ВВС вызвал меня к себе в кабинет и предложил на выбор: или делаем пункцию печени для постановки окончательного диагноза, или можете покинуть госпиталь и вернуться в свою часть хоть сейчас.

Надо сказать, что эта решительная беседа происходила в кабинете, где собралось еще человек пять претендентов в отряд — с такими же неясностями, выявленными при обследовании. Трое из них покинуло госпиталь «хоть сейчас». Но отбор в итоге прошел только я один. Правда, мои мучения на этом не закончились! Все время что-то мешало двигаться дальше: то нужные иглы не могли найти, то врача нет, то аппарат сломался… Уже весь персонал госпиталя побывал в отпусках, а я все еще проходил отбор.

Зато именно в этот период я познакомился со своей будущей женой Наташей. Это произошло в парке им. Горького, на концерте «Танцующий город». Я приехал туда с братом и увидел Наташу, которая отдыхала со своей компанией. Мы общались совсем недолго, и на прощание я попросил у нее телефон. Помню, как записал его на тонком автобусном билетике…

Пока я был в госпитале, помогал медсестрам, носил документы в архив, который находился в старом доме помещичьей усадьбы на нашей территории. Однажды я шел туда со снимками, и старенькая медсестра, сопровождавшая меня, сказала, что военный летчик-истребитель, герой Советского Союза, Алексей Маресьев, герой «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого, лежал на лечении в этом старом доме. Мы зашли в его палату, и я вспомнил книгу о летчике-истребителе, которую, конечно, читал, как многие мальчишки-сверстники… Вот такое переплетение времен, событий прошлого и настоящего.

Тот период был заполнен не только медицинскими осмотрами и манипуляциями. Из военного госпиталя, который считается воинской частью, можно было иногда выходить в город, в «увольнение». Мы снова встретились с Наташей, я познакомил ее со своими друзьями и пригласил в Третьяковскую галерею.

Выяснилось, что она училась в техникуме легкой промышленности на Цветном бульваре. Чем она увлекается, я пока не знал, но, узнавая ее ближе, все больше радовался, что наши интересы совпадают глубже, чем я ожидал. Наташа училась на экономиста, кроме того, я заметил, что она очень творческая натура.

Наступил сентябрь, я проходил комиссию уже три с половиной месяца. Не могу сказать, что меня одолевала тоска, было состояние неопределенности — «пройду — не пройду». В то же время я перезнакомился уже со всем госпиталем, продолжал проходить тесты и ждал, когда мне сделают пункцию. Как-то предупредил персонал, что в ближайшее воскресенье, в день города, приеду поздно, и попросил не закрывать двери отделения изнутри. Вернулся на ночь глядя и поэтому прошел на территорию не через главный вход. Дверь корпуса была заперта…

Вопрос: что делать в такой ситуации? В Звездный городок возвращаться было уже поздно. Прямо как в песне — «Опять от меня сбежала последняя электричка». Мобильных телефонов еще не было, позвать на помощь тоже некого — друзья давно уехали в Звездный на машине… Плюс ко всему начинался дождь…

Я стал обходить здание и увидел балкончик на высоте примерно второго этажа. Залез на него и попал в палату, рассчитанную на восемь человек. Она была почти пустой. Только из угла на меня во все глаза смотрел какой-то перепуганный парень. Я поздоровался, подумал: если что — вернусь сюда посплю, все лучше, чем под дождем стоять, — и вышел в коридор… Было темно, лампа горела только в сестринской. Но я все равно заметил некую странность: двери в переходах почему-то закрывали металлические решетки. Что бы это значило? Зашел в сестринскую и увидел испуганную дежурную. Стал ее успокаивать: «Я свой, из седьмого отделения!» А в ответ услышал: «Покажите, где открыто окно!»

Оказывается, я попал в отделение для душевнобольных. И тот парень в палате был здешним пациентом. Появившись неожиданно из-за занавески, я его здорово напугал.

В итоге после долгих скитаний по закрытым переходам коридоров я в свой корпус все-таки попал, ведь уже больше трех месяцев прожил в госпитале. Медсестра моего отделения только всплеснула руками: «Где ж тебя носило?»

Самое любопытное, что больше я ни разу не выходил к тому особому корпусу, какими бы путями ни бродил по территории госпиталя.

Медицинский отбор я прошел. Но, к слову, это только часть серьезной проверки, которая полагается претендентам в отряд космонавтов. Критериев действительно много, поэтому расскажу только о некоторых.

Во-первых, кандидат должен иметь отличную физическую подготовку. Есть специальные нормативы, в которые потенциальному космонавту необходимо уложиться, они напоминают нормы ГТО для людей 18–29 лет. Скажем, вы должны пробежать километр за три минуты тридцать пять секунд, подтянуться не меньше четырнадцати раз или развернуться на 360 градусов во время прыжков на батуте.

Во-вторых, обязательно будет психологическое тестирование, оно состоит из нескольких частей. Вначале психолог внимательно изучает медицинские выписки кандидата, его характеристики с места работы, документы об образовании, включая всякие сертификаты. Затем он разговаривает с врачами, которые обследовали кандидата, а уже в финале беседует с ним самим и тестирует. Психолог будет оценивать такие характеристики личности, как, например, лидерство и мотивация. А еще — скорость реакции, умение переключать внимание, способ мышления. Поскольку на орбите космонавт будет долгое время работать с другими членами экипажа, проверяют и способность уживаться с людьми.

В-третьих, по-прежнему есть ограничения по росту, правда, не столь жесткие, как раньше. Во времена Гагарина будущий космонавт должен был быть не выше 175 сантиметров, поскольку корабли были компактными. Сегодня планка не такая жесткая, так как техника развивается и места в корабле стало побольше.

Кого хотят видеть среди кандидатов в отряд космонавтов? Сейчас ситуация изменилась, и «Роскосмос» проводит открытый набор. Это означает, что шанс стать космонавтом появился у большего числа людей, нежели раньше.

В наше время кандидатами в отряд становились военные летчики, сотрудники Ракетно-космической корпорации «Энергия» и Института медико-биологических проблем. Еще Сергей Павлович Королев говорил, что «для такого дела лучше всего подготовлены летчики, и в первую очередь летчики реактивной истребительной авиации. Летчик-истребитель — это и есть требуемый универсал. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер. Немаловажно и то, что он кадровый военный, а значит, обладает еще и такими необходимыми для будущего космонавта качествами, как собранность, дисциплинированность, стремление к поставленной цели». Поэтому выпускники авиационных училищ очень ценятся Центром подготовки. Еще одни «поставщики кадров» для работы на орбите — МАИ и МГТУ им. Баумана. Кто, как не выпускники этих вузов, лучше всех разбирается в сложнейшей современной технике?!

А теперь представим, что человек успешно прошел сквозь сито строжайшего отбора и его зачислили в отряд, как, например, меня. Дальше будущих космонавтов ждут годы подготовки к полету, в среднем от шести лет и больше. Скажем, у меня этот период растянулся на десять лет. Временами будет непросто проходить испытания и тренировки. Так что мотивация в нашей профессии, желание полететь, имеет колоссальное значение.

Итак, космонавт будет готов к полету после общекосмической подготовки, подготовки в составе групп и так называемой непосредственной, когда вы уже назначены в экипаж.

Общекосмическая подготовка займет где-то два года. Предстоят и занятия по ракетной, а еще космической технике, и основам космической медицины, и астронавигации, и основам испытаний. То есть на этом этапе закладывается фундамент профессии. Потом кандидат сдает государственный экзамен и назначается на должность «космонавт-испытатель» или «космонавт-исследователь».

Дальше космонавта ждут два года тренировок в группах. Это в среднем около 150 экзаменов, зачетов и тестов, но, поскольку каждый считает по-своему, число испытаний у разных космонавтов может отличаться. Потом человека назначают в экипаж, и начинается подготовка к первому полету по конкретной программе. Она занимает еще примерно два года.

Во время всего подготовительного периода космонавты очень много тренируются. Кроме чисто профессиональных навыков это расширяет зону комфорта. В твоем характере начинают кристаллизоваться черты, без которых на орбите не обойтись. Например, то же умение решать сразу несколько задач…

Скажем, вы проходите парашютную подготовку. Казалось бы, для летчика прыжок — дело привычное. Но если вы космонавт, то во время полета под куполом или во время свободного падения придется сконцентрироваться не только на самом процессе, но и на выполнении задания и при этом необходимо вести репортаж, то есть наговаривать на диктофон все свои действия. Кроме того, хорошо бы не забыть раскрыть парашют на высоте около 1200 метров.

Все наши тренировки-испытания я сейчас перечислять не буду, об этом и так много написано, но о самых важных и интересных немного расскажу.

Тренировки на центрифуге. Тебя сажают в кресло на одном конце огромной «гантели», с другой стороны располагается противовес. Затем «гантель»-центрифугу раскручивают, чтобы начались перегрузки. Такая тренировка — одна из основополагающих. Дело в том, что, например, при спуске, особенно после периода длительной невесомости, космонавт испытывает сильные перегрузки и к этому надо быть готовым. Внештатные ситуации тоже никто не отменял.

Вестибулярные тренировки. Эти испытания придуманы, чтобы космонавту было легче привыкнуть к невесомости в первые сутки пребывания на орбите. Существует несколько приспособлений, с помощью которых тренируют вестибулярный аппарат — орган, сообщающий мозгу о положении тела в пространстве. Его просто искусственно «сбивают с толку», чтобы смоделировать условия невесомости. Одно из приспособлений для вестибулярных тренировок — «кресло Барани», особый крутящийся по горизонтали стул. Минуту тебя крутят, минуту отдыхаешь, но, пока вращаешься, нужно поднимать и опускать туловище. Важно выдержать 15 таких минутных вращений, а тошнота, как правило, начинается уже после четвертого.

Тренировки в сурдокамере. Сурдокамера — это звукоизолированная комнатка где-то четыре на полтора метра. В ней нет окон, освещение только искусственное. По заданию космонавт должен находиться в сурдокамере пятеро суток. В понедельник ты туда входишь, в пятницу после обеда тебя выпускают наружу. Таким образом проверяют твою психическую устойчивость в условиях космоса.

Во времена Юрия Гагарина, когда космонавтика только развивалась, ученые считали, что в корабле царит тишина, а единственная картинка, которая радует глаз человека, — черное пространство в иллюминаторе. То есть нет никаких ярких слуховых или зрительных впечатлений, что губительно для психики. У современного космонавта «пищи» для глаз и ушей, конечно, больше, но жизнь в замкнутом пространстве корабля, когда ты сознаешь, что оторван от Земли, плюс эффект невесомости… В общем, лучше заранее потренироваться.

В сурдокамере космонавт работает по циклограмме, то есть его действия четко расписаны. Скажем, проводит исследования — надевает на себя датчики, а врачи снаружи считывают информацию. Никто в сурдокамеру не входит! Но самое сложное в этом тесте даже не то, что ты изолирован, а то, что со вторника по четверг ты живешь в режиме непрерывной активности. Это означает, что тебе нельзя спать. Вы возразите: «Ерунда! В новогоднюю ночь мы тоже не спим, а тусоваться на дискотеках некоторые могут пару дней подряд». Отвечу так: одно дело — бодрствовать в веселой компании, а другое — в одиночку в абсолютной тишине. Я и сейчас считаю эту тренировку одной из самых сложных.

В сурдокамеру я брал с собой книгу прозы и стихов Юрия Визбора — одного из моих любимых бардов. Согласно условиям испытания, твои сутки в изоляции делятся на восьмичасовые интервалы. И в четком расписании занятий все же есть кусочек времени, который ты можешь посвятить себе. Тогда я и читал Визбора — интересно было, спать даже не хотелось.

Тренировки в гидролаборатории. В середине 60-х годов в Центре подготовки построили специальное сооружение, чтобы космонавты могли отрабатывать задачи в условиях невесомости — плановые, внештатные, при выходе в открытый космос. Это и есть гидролаборатория. Она выглядит как большое круглое здание, внутри которого находится бассейн глубиной 10 метров. Под толщей воды расположен макет модуля российского сегмента космической станции.

Конечно, на орбите невесомость другая, но гидролаборатория хороша тем, что ты можешь находиться в ней долгое время (работа в открытом космосе способна занимать много часов) плюс есть возможность перемещаться в пространстве. Кстати, скафандры, в которых тренируются под водой космонавты, почти не отличаются от космических.

У американцев тоже есть своя гидролаборатория, и мне доводилось в ней работать. При этом подходы к тренировкам у нас разные.

В нашей системе космонавта, еще не назначенного в экипаж, на общекосмической подготовке или уже во время тренировок в группе обучают типовым операциям, которые требуются при выходе в открытый космос. Если во время экспедиции тебе планируют выход, на подготовку к нему отводятся четыре погружения — три тренировочных и зачетное. У американцев на тот же этап отводятся целых десять погружений! Они учатся обходиться с каждым элементом задачи. Все надо знать наизусть: как ты будешь подходить к люку, закрепляться, какие поручни будешь использовать. Очень много нюансов, запомнить которые на самом деле невозможно. Это избыточное количество тренировок, на мой взгляд.

Тренировки на выживание. Каждый космонавт за время своей службы в отряде проходил этот вид тренировок не один раз. Если судьба забросит экипаж в тайгу, пустыню, горы или на открытую воду, пилоты должны быть к этому готовы. На занятиях по выживанию тренируются выносливость, умение распределять силы, смекалка и командный дух. Тренировка может проводиться в составе условного экипажа, но, если его состав уже утвержден, он будет проходить «выживание» обязательно.

Такие испытания бывают летними и зимними. Кроме того, мне посчастливилось участвовать как в наших, так и в зарубежных тренировках. Работа на МКС — проект международный, так что я ездил «выживать» в Канаду, в составе условного экипажа в лесу, другой раз эту тренировку проходил с командой для полетов на шаттле в горах в штате Вайоминг, а астронавты приезжали к нам.

Об этом, пожалуй, стоит рассказать отдельно.

Тренировки на выживание, повторюсь, бывают зимними и летними.

Зимой космонавты нашего набора не ездили на Крайний Север, как во времена моего отца. Мы выживали в лесах Подмосковья, это другая разновидность зимних занятий, тренировки в лесисто-болотистой местности. Однако цель испытаний оставалась прежней: оценить, насколько экипаж способен к продуманным и решительным действиям в экстремальной ситуации. А еще — понять, как ладят друг с другом члены команды, находят ли общий язык, работая в связке.

Во время тренировок на выживание мне обычно везло с экипажем. Можно сказать, и с погодой тоже: во время наших занятий — а, как правило, их проводят в период с 15 по 25 января (на крещенские морозы) — оттепелей не было. А вот необычайно крепкие холода случались.

Например, на первом зимнем испытании я попал в сильный мороз, ночью температура опускалась до минус 35 градусов. При этом нужно было работать по циклограмме тренировки: заготовить дров, чтобы хватило на всю ночь; построить укрытие; соорудить сигнальные костры; подготовить вертолетную площадку; в заданное время провести радиообмен, а по истечении двух суток еще пройти с вещами семь километров по довольно сложному маршруту.

Во время перехода нас сопровождала группа инструкторов, которая неожиданно выдавала задания, моделировала различные ситуации и проверяла правильность их выполнения…

Например, «командир сломал ногу». В этом случае требовалось не только правильно наложить шину на перелом, но и определить конкретное его место, а потом четко провести все необходимые манипуляции.

Или «бортинженер провалился под лед, и нужно быстро отработать его спасение».

Конечно, мы заранее примерно представляли, какие задания нам могут дать — все они предварительно обсуждаются на теоретических занятиях в Звездном городке, еще до выезда на природу, но кого именно, когда и какая «судьба» постигнет — мы, конечно, не знали…

Во время подготовки бывает непросто справляться с заданиями, приходится порой и потерпеть. И в трудные минуты здорово выручают песни, текст которых ты знаешь. Особенно мне нравятся бардовские… Просто сам себе напеваешь, находишь что-то ободряющее в знакомых строчках, и это придает сил. Например, я очень люблю в такие моменты вспоминать «И нет таких причин, чтоб не вступать в игру» Юрия Визбора:

Как правило, тренировки на выживание проходят на этапе общекосмической подготовки, когда ты работаешь в лесу в составе условного экипажа, и позже, во время подготовки в основном или дублирующем экипаже к полету. Во втором случае тебя забрасывают на точку только со своими ребятами.

Когда мы начали плотно сотрудничать с зарубежными коллегами, в состав условных экипажей обычно включали одного россиянина и двух астронавтов. Мы готовились к работе на международной станции, так что такое содружество было естественным. Американцы приезжали в Россию и проходили тренировки вместе с нами. (Европейские, японские и канадские астронавты условно воспринимаются российскими коллегами как члены единого американского отряда. — Прим. авт.)

2000 год… Я вернулся из леса как раз с такого совместного интернационального «выживания». Меня вызвали в плановый отдел и сказали: «Смотри, американцы тоже проводят у себя зимние тренировки и пригласили российских космонавтов. Мы решили, что поедешь ты».

Выяснилось, что я лечу в Канаду. На сборы и оформление визы была отведена ровно неделя.

Конечно, я бы хотел сперва отдохнуть после «выживания», поскольку только что провел двое суток на сильном морозе. Мы обитали в самодельном шалаше, поэтому о хорошем сне можно было только мечтать. Добавим сюда тяжелую работу — скажем, нарубить дров, заготовить их на ночь, плюс выполнение предложенных задач. На все это уходило немало сил.

Однако жизнь внесла свои коррективы.

Билеты до канадского Эдмонтона — точки, где меня должны были встретить и отвезти на базу, — купили американцы. Маршрут проходил так: Москва — Франкфурт-на-Майне — Калгари — Эдмонтон. При этом на руках у меня был билет только до Франкфурта, остальные этапы перелета оформлялись в электронном виде.

Добирался я с большими приключениями. Сначала не хотели выпускать из России, потому что при въезде в Шенгенскую зону я либо должен был иметь на руках билет, подтверждающий, что лечу дальше, либо визу самого Шенгена. Ничего такого у меня не имелось, я выезжал за рубеж первый раз, и в паспорте стояла только канадская виза. Потом сломался самолет, и я прилетел во Франкфурт с шестичасовой задержкой, соответственно, опоздав на стыковку там.

В результате все благополучно разрешилось, но я прибыл в канадский Эдмонтон позже задуманного. Как ни странно, в этом опоздании был свой плюс, я прилетел одновременно с коллегами из НАСА. Таким образом, все, кто участвовал в тренировке, познакомились прямо в аэропорту.

В составе группы оказались и мои хорошие знакомые. Например, я уже встречался с Майклом Лопесом-Алегриа и Трейси Колдвелл-Дайсон, они приезжали в Россию на подготовку в составе условных экипажей. Знал я и руководителя команды — Жан-Лу Кретьена. Он летал на орбиту с моим отцом, они дружили. Меня французский астронавт знал еще с детства. Помню, как мы играли с его сыном в приставку… В Канаде Жан-Лу Кретьен должен был курировать нашу группу как руководитель, но в тренировке он не участвовал.

Мы вышли из здания аэропорта, и тут я впервые в жизни увидел северное сияние. Так Эдмонтон — городок, расположенный почти за полярным кругом, — встретил своих гостей. Я был восхищен развернувшейся в небе картиной!

Между тем дальнейший наш путь лежал туда, где в течение трех дней перед тренировкой с нами будут заниматься инструкторы. Как правильно себя вести на сильном морозе, какие меры безопасности соблюдать… Позже выяснилось, что американский инструктаж похож на российский.

Когда мы приехали на место, выяснилось, что это ни много ни мало… база НАТО! Представляете, как мне было интересно посмотреть на жизнь зарубежных военных летчиков?

Группу расселили, и подготовка пошла своим чередом. Мы ходили в местную столовую, с нами занимались — готовили к шести суткам «выживания» в лесу. Выяснилось, чем именно зарубежные тренировки отличаются от наших.

По правилам российской подготовки команда действительно выживает. У нас с собой только носимый аварийный запас, который находится во время полета в спускаемом аппарате корабля «Союз» (к слову, этот аппарат, его журналисты называют «капсулой», является единственным отсеком корабля, который возвращается на Землю, в нем экипаж находится во время всех активных полетных операций, то есть старта, стыковки, перестыковки, расстыковки, спуска). А носимый аварийный запас состоит из трех блоков. В одном находится канистра с запасом питьевой воды — 6 литров, в другом радиостанция, работающая на частотах аварийной радиосвязи, сигнальные ракеты, дымовые шашки, раньше был еще трехствольный пистолет (с которым мы тренировались во время выживаний), рыболовные снасти, запас еды на двое суток, аптечка первой медицинской помощи, нож-мачете. Так вот, воды — шесть литров на всех, дальше ты должен добывать ее сам, например, топить снег. А у американцев принято воду подвозить по мере прохождения тренировки. И питание другое — натовский паек, скорее всего, предназначенный для пехотинцев. Его тоже доставляют регулярно.

Во время российского испытания космонавты пользуются той одеждой, которая будет на них в момент приземления. Это шерстяные костюм и куртка, свитер, пуховик. А в Канаде нас повезли на склад и выдали стандартную армейскую амуницию — термобелье, хлопчатобумажный костюм, в котором ходят военные, пуховик, сапоги… Словом, все, что положено, если ты служишь за полярным кругом.

У нас «выживающие» строят в лесу шалаш из подручного материала или сооружают что-то типа вигвама из парашютной ткани. Еду готовят на костре. В Канаде нам дали палатку на шесть человек и газовую двухкомфорочную плиту с баллонами.

После трех дней инструктажа нас, шестерых членов команды, должны были доставить к стартовой точке тренировки. Эта выброска в лес меня сильнейшим образом впечатлила! Представьте себе военный вертолет без боковых дверей, такие еще в голливудских фильмах о Вьетнаме показывают. Мы сели по трое человек в каждый, машины набрали высоту. Перед глазами раскинулся бескрайний лес, расчерченный очень широкими просеками для автоцистерн. В тех местах активно разрабатывают месторождения природного газа, который требуется перевозить. Миновав зону аэродрома, наши вертолеты развернулись, камнем по очереди упали вниз, и мы полетели прямо по просеке, чуть ниже макушек деревьев. Когда нужно было повернуть, вертолет поднимался над макушками деревьев, ложился на необходимый курс и опять нырял в просеку. Чувствовалось, что наши пилоты — мастера высочайшего класса.

Я знаком с такими же суперпрофессионалами из числа российских вертолетчиков, они воевали в Афганистане и Чечне. Однако я с ними никогда не летал на боевые задания. А тут сложилось полное ощущение, что я участвую в чем-то подобном. Как летчику мне было все это очень интересно испытать.

И вот нас шестерых забросили в лес, «выживание» началось…

Надо сказать, что физическая нагрузка в течение этих шести суток стала для меня не самым сложным испытанием. Да, мы ежедневно проходили по 16–25 километров с тяжелыми вещами. Но самым трудным оказалось то, что мне не с кем было поговорить по-русски!

Конечно, я общался с ребятами, мой уровень английского языка это позволял, но думал-то я на русском! А это значит, что в уме нужно было постоянно анализировать и переводить информацию. Очень энергозатратное мероприятие, и оно сильно выматывало. На пятые сутки я прямо истосковался по русской речи.

Двигаясь по маршруту, мы каждый день искали новое место для ночлега. По условиям «выживания» требовалось постоянно выбирать из двух точек — опушка леса и поляна или берег озера, поэтому команда делилась. Две пары расходились выяснять, какая из найденных локаций больше подойдет для ночевки, двое оставались в лагере. Нужно было не только найти подходящее место, но и обосновать, почему мы выбираем именно его.

Так что мы постоянно переговаривались с лагерем по рации. То есть «прокачивали» прикладные навыки: радиообмен, умение объяснить, что делаешь.

Ночью мы несли вахту, по два часа каждый. Совсем как в наряде…

Когда приходило время доставки продуктов, нам не привозили их к палатке, а сбрасывали ночью в лесу — при этом сообщали координаты, куда необходимо было за ними прийти. Нужно было отыскать в темноте посылку, чтобы продержаться следующие несколько дней. То есть спали мы урывками в течение всего «выживания». А в остальном — задания были похожи на наши. Правда, не без нюансов.

Тренировки по «зимнему выживанию» в Подмосковье. 2001 г.

Как-то раз мы шли ночью за очередной посылкой, вдруг видим — в сугробе лежит человек. Потрогали его аккуратно — не двигается, без сознания… Рядом валяется перевернутый снегоход.

Понятно, что требовалось оказать помощь. Мы положили человека на горизонтальную поверхность (вдруг он повредил позвоночник!) и связались с центром. Ответ был лаконичным: «Ждите вертолет для эвакуации раненого». И вот тут меня ждал сюрприз.

Я подумал: «Ну все, сейчас мы отработаем правильность действий по оказанию помощи, потом, наверное, начнется какой-нибудь радиообмен с виртуальным экипажем вертолета, и все закончится». Не тут-то было!

Через какое-то время мы услышали звук реально приближающегося вертолета. Он сел на поверхность озера, оттуда выскочили врачи с носилками. Мы аккуратно уложили пострадавшего, и вертолет удалился. Перед этим центр сообщил, что брошенный снегоход мы можем взять себе и, если заведется, использовать для перемещений. Так на пятые сутки испытания мы обзавелись транспортом.

Одна из важнейших проверок, которую проходят звездные пилоты во время тренировок, — на стрессоустойчивость. Космос коварен, и от того, что будут делать твои товарищи, ты сам, может зависеть жизнь всего экипажа.

Как-то раз нам прислали очередную продуктовую посылку: расфасованная еда и вода в канистрах. Пока мы все это нашли в лесу, пока принесли домой, жидкость замерзла… В итоге в распоряжении группы оказалось два куска льда в пластиковых емкостях по 20 литров… Ни попить, ни разогреть на огне! А собственных запасов воды к тому моменту у нас оставалось всего ничего — 10 литров на шесть человек. И следующая посылка ожидалась только через пару дней…

Как поведет себя экипаж в такой ситуации? Будет ли кто-то ныть или постарается найти решение проблемы?

Мы в результате спаслись соком из консервированного компота. А вот снег нам растопить не разрешили! Майкл Лопес-Алегриа, который приезжал в Россию на наше «выживание», поддержал мое предложение решить проблему таким способом. Но центр велел «не доводить до экстрима», и через сутки мы получили запас воды. А сутки, кстати, за нашим поведением пристально наблюдали…

Без курьезов во время тренировки тоже не обошлось…

Есть у «зимнего выживания» один очень неприятный момент: ты не можешь как следует помыться.

Конечно, у каждого члена команды имеется смена белья, разная одежда, но душа все равно не хватает. Погода во время нашего испытания была достаточно комфортной. Да, ночью прихватывал мороз до минус 25, но в палатке было тепло, имелась сменная одежда. Поэтому каждый вечер я обтирался снегом. Мы так делали в училище, и я привык. Бурной реакции, как в фильме «Джентльмены удачи», когда герои жили на даче и обтирались с криками после зарядки, процедура не вызывала.

Я выходил на улицу, возвращался довольный, надевал на себя сухую одежду, и мне было очень комфортно. Ребята шутили, что я принимаю снежный душ, но не спешили следовать моему примеру.

На пятые сутки жизни в лесу мы с Гарреттом Райзманом отыскали очередное место ночевки, это был берег большого озера. Связались с лагерем и позвали всю команду к себе. Тут на берег стал опускаться туман, и, чтобы ребята нас заметили, я предложил Гарретту развести сигнальный костер. Так и сделали.

Он меня спросил: «Сергей, а ты опять будешь снежный душ принимать?» Я откликнулся: «Обязательно! Горит огонь, тепло… Пожалуй, я сделаю это прямо сейчас». Гарретт поинтересовался, может ли он тоже попробовать. Конечно, что за вопрос!

Он достал полотенце и мыло… Спрашиваю: «А мыло тебе зачем?» — «Ну, я же в душ собираюсь…» Тогда я полюбопытствовал, как он себе это представляет. Сейчас натрется снегом, который превратится в воду, потом намылится… Дальше пену нужно будет снимать тем же снегом, и она замерзнет…

Эту историю мы с Гарреттом часто вспоминаем, он ее даже на своем YouTube-канале рассказывал — как принимал снежный душ с мылом.

Вообще тренировки на выживание — прекрасный способ узнать друг друга. Если все сложится, вы сможете вместе полететь на орбиту. Например, у нас с Гарреттом Райзманом так и вышло — в семнадцатой экспедиции на МКС мы вошли в состав одного экипажа и около трех месяцев работали на борту станции.

«Красиво плывут! Вон та группа в полосатых купальниках…» — думаю, фразу из фильма «Полосатый рейс» жители Севастополя и Кудепсты, микрорайона большого Сочи, вспоминали не один год. Представьте, обычные люди пришли отдыхать на пляж, а в море — люди в скафандрах!

В мое время «летнее выживание» проводилось на Черном море. Сейчас тренировки на воде организуют в Подмосковье, в центре МЧС. Кроме того, в наши дни космонавты проходят летние испытания в пустыне на Байконуре. В песках я не «выживал», эти тренировки возобновили после большого перерыва в 2010 году, как раз когда я плотно занимался подготовкой к полету. А вот отца забрасывали в Каракумы — на одни сутки с шестью литрами воды. По его словам, это было самым тяжелым испытанием. В свою очередь я тренировался в горах в штате Вайоминг в составе экипажа для полета на шаттле. Тоже есть что вспомнить…

Морские тренировки — это отработка экстремальной посадки корабля на воду. Мы надеваем скафандры, и нас помещают в спускаемый аппарат — часть космической ракеты, которая приземляется после полета. Потом эту конструкцию опускают в море. Экипажу предстоит решить несколько задач, и одна из них — переодеться из скафандра в одежду. Это необходимо сделать, чтобы, покинув корабль, команда могла продержаться в воде и не замерзнуть и потренировать определенные навыки. Например, умение собраться вместе в «звезду» (мы держим друг друга ногами, чтобы людей не растянуло в разные стороны течением. — Прим. авт.). «Звезда» позволяет работать сообща, провести радиообмен, попробовать попить, запустить сигнальную ракету… При этом вокруг нас находятся инструкторы, следящие за правильностью наших действий. Под конец все перестраиваются, чтобы следовать в заданном направлении. Выглядит это так: «звезда» распадается, члены команды подплывают друг к другу на спине, размещают ноги под мышками у товарища. Образуется тандем.

Морские тренировки — очень тяжелое испытание. Представляете лето на Черном море? В эти месяцы там и так жарко, а объем спускаемого аппарата — всего три кубических метра. Температура внутри помещения поднимается до 33 градусов. Тебе и коллегам (в этот момент нас внутри капсулы три человека) нужно снять скафандр, а потом надеть на себя шерстяной комбинезон, в котором ты «выживал» зимой в мороз, дальше — шерстяной же свитер, комбинезон на пуху, а поверху — «Форель», резиновый костюм оранжевого цвета. Все это происходит во время качки, которую специально устраивают водолазы, если на море штиль. К слову, у космонавтов любая «одежда» носит свое название как имя собственное. Скафандр, в котором мы стартуем, — это «Сокол», скафандр для выхода в открытый космос — «Орлан».

С тебя льется пот… Не струится, а именно льется ведрами. На инструктаже перед тренировкой нам рассказывали, что около семидесяти пяти процентов тепла тело отдает через кожу головы. И ты это ясно понимаешь, потому что, пока не надел резиновую шапочку, с жарой еще как-то справляешься. Но как только голова закрыта, ты прямо чувствуешь потоки пота, стекающие по телу внутри «Форели». А ведь еще и поработать во всем этом нужно…

Поэтому выскочить из спускаемого аппарата и оказаться в воде — просто величайшее наслаждение! Но надо же не просто выскочить как попало. Ты обязан отработать определенную последовательность действий, правильно покинуть корабль. Все это придирчиво оценивается проверяющими с фиксацией на видеокамеру, потом все действия экипажа тщательно разбираются.

Сами упражнения длятся три дня. Есть «сухая» тренировка — когда отрабатываются все действия, при этом спускаемый аппарат остается на палубе корабля, а есть короткая и длинная «мокрые» тренировки. Три раза по три-четыре часа в сутки ты занят подготовкой. После каждого трехчасового периода работы отдыхаешь на корабле, вечером возвращаешься в город. И так ежедневно. Добавим сюда еще двое суток инструктажа, и в целом на «выживание» уходит пять дней. Столько времени длится командировка.

Во время морских тренировок крайне сложно соблюдать режим. Вы же представляете, что такое вечер на побережье? Кругом кипит жизнь, поют цикады, музыка, смех… Но ты, преодолевая южные соблазны, мужественно лежишь в кровати и пытаешься спать: завтра подъем в шесть утра и добро пожаловать обратно на корабль.

Загорать, кстати, тоже нельзя — не дай бог обгоришь! Во-первых, может банально подняться температура, и тебя отстранят от тренировки, а во-вторых, переодеваться будет крайне сложно и дискомфортно.

Вот и выходит — вроде ты на море, а вроде и нет! Видишь его только из иллюминатора корабля или чувствуешь, когда выпрыгиваешь из спускаемого аппарата.

После прохождения тренировки, летней или зимней, инструкторы проводят «разбор полетов». С участниками обсуждают все недочеты и ошибки, зафиксированные во время учений, а если что-то выполнено хорошо, на этом тоже акцентируют внимание.

По поводу каждого космонавта составляется отчет, причем комментарии инструктора могут иметь существенный вес в дальнейшем. Скажем, при формировании экипажей. Отчеты внимательно изучаются и в России, и за рубежом. У американцев был один астронавт, на которого написали жесткий отзыв, и он больше не летал… Если тренируется международная группа, то отчеты отправляются сразу в две инстанции — в НАСА и «Роскосмос».

Вообще космонавта изучают всегда, его проверяют и оценивают каждую минуту. Недаром психолог Центра подготовки космонавтов Ростислав Богдашевский еще с гагаринских времен называл звездных пилотов «танцующими в оковах», а их профессиональный путь — «жизнью под прожекторами».

При этом космонавты могут и не знать, что именно оценивается во время испытания. Да, очевидные задачи ты выполнил, например, прошел по маршруту на «отлично», покинул спускаемый аппарат по всем правилам. Но на чем проверяющие делают акцент во время тренировки, не всегда очевидно.

Расскажу историю, которая связана не с «выживанием», а с нашей парашютной подготовкой. Но она хорошо раскрывает суть.

Итак, наша группа тренировалась прыгать с парашютом в Таганроге. Опыт у ребят был разным, но в основном небольшим. Скажем, я сделал прыжков десять или чуть больше к тому моменту. Восемь из них я совершил в летном училище. Это за все время, пока был курсантом: по правилам мы должны прыгать с парашютом два раза в год.

Все участники тренировки в Таганроге знали, что обычно парашютисты «напрыгивают» свою квалификацию. Это касается и летчиков, и профессиональных спортсменов. Чем больше — тем лучше. Например, тебе разрешают перейти с одного типа парашюта на другой только после значительного количества прыжков.

В отличие от спортсмена, космонавту во время прыжка нужно выполнять задания. У тебя на руке или на запасном парашюте закреплено спрятанное упражнение. Ты должен с ним справиться за время свободного падения и только после этого открыть парашют. Задания могут быть такими — посчитать до десяти (выполнение записывается на диктофон) во время свободного падения, а после открытия парашюта рассказать, что видишь вокруг. Или такими — пока купол не раскрылся, нужно найти красно-черную таблицу и назвать красные числа по убыванию, а черные — по возрастанию.

При том что ты выполняешь задания, количественные нормативы тоже никто не отменял: в Таганроге нам требовалось совершать до четырех прыжков за смену. Часть ребят стала с азартом «напрыгивать» результат. А я крайне заинтересовался, в чем смысл нашего здесь пребывания: совершить как можно больше прыжков или решить все задачки? Об этом никто не говорил… Тогда я подошел к психологам, сопровождавшим группу, и прямо спросил: «Какая у нас задача?» Мне объяснили: «Сделать все упражнения в вашем перечне». Все стало ясно, и я сконцентрировался на решении задач. Да, рекорда по количеству прыжков я не поставил, зато упражнения все выполнил. И получил оценку «отлично», чему был несказанно рад.

Кроме тренировок на море мне посчастливилось участвовать и в горных походах на выживание.

В 2004 году я проходил испытания в штате Вайоминг, на западе США. Провести десять дней в горах меня пригласили Майкл Фоссум[13] и Марк Келли[14], они как раз собирались на тренировку экипажем шаттла STS-121, в который я тоже входил.

Был июнь, я в тот момент уже два месяца был представителем нашего Центра подготовки космонавтов в Центре имени Линдона Джонсона в Хьюстоне и параллельно тренировался для полета на МКС в составе 11-й длительной экспедиции. По плану стартовать я должен был не на «Союзе», а на шаттле в составе экспедиции STS-121, наш запуск наметили на май 2005 года. Так что я запросил разрешения у руководства и, получив добро, присоединился к астронавтам… К слову, спустя год экипажи улетели на МКС без меня, произошла замена на представителя Германии. Однако с Майклом и Марком мы все же в космосе встретились! Правда, лишь в 2008 году. Я был командиром экспедиции на МКС, Марк Келли прилетел на шаттле в качестве командира экипажа, а Майкл Фоссум входил в состав этой команды.

Очень хорошо помню первый день нашего «похода» в Вайоминге… Температура воздуха была достаточно комфортной, и кругом разливался запах полыни… Все это очень напоминало предгорье в Крыму.

Помню, мы дошли до речки… Вокруг — удивительная природа! И поражающая воображение встреча тепла и холода — с одной стороны, стояло лето, с другой — в горах повсюду лежал снег!

По правилам переходить реку нужно было в ботинках. Обжигающе холодная вода заливалась через верх обуви внутрь, и ощущение сухих ног я испытал только через неделю, когда закончилось путешествие. Ежедневно мы форсировали реку вброд один или два раза. На ночь каждый из нас снимал свою обувь и оставлял сушиться на улице, а она… мгновенно замерзала! Утром, пока обувались, лед на ботинках трескался, и они принимали форму ноги… И так до следующей реки.

Однажды наши ботинки… пропали! Мы, как всегда, оставили обувь просушиться под открытым небом. А ночью прошел снегопад, и наши ботинки засыпал глубокий снег! Мы их потом долго искали.

В другой раз мы увидели в горах следы медведя гризли. Они были необычайно большими! Представьте себе среднестатистический отпечаток мужской ноги… Например, моего размера — 43,5 сантиметра. А этот след был на семь сантиметров больше! Но самого обладателя следов, к счастью, мы не встретили.

Еще перед выходом в горы нас предупредили, что медведей в округе достаточно много, поэтому требовалось соблюдать меры предосторожности: не брать еду с собой в палатки, готовить и принимать пищу на расстоянии не ближе 100–150 метров от наших жилищ. На ночь мы поднимали рюкзаки на дерево, чтобы не привлекать голодных мишек. На крайний случай в запасе имелся газовый баллончик, чтобы отпугнуть зверя, но мне кажется, он больше служил неким самоуспокоением, нежели реальной защитой.

Наша программа также включала восхождение на вершину горы высотой около 4600 метров. На четвертые сутки группа вышла на площадку, с которой на следующий день должна была начать подъем, и мы разбили лагерь. С нами провели инструктаж, рассказали, что из оборудования необходимо взять с собой. Поскольку восхождение и возврат мы планировали выполнить за один день, лишние вещи задачу усложняли. За плечами у каждого члена команды был небольшой рюкзак с флисовой кофтой, пара батончиков и литр воды. Перепад высот между нашим лагерем и вершиной горы был не более 1500 метров. На рассвете мы начали восхождение… Конечно, наш подъем нельзя назвать покорением Эвереста, но все же было достаточно трудно, чувствовалось кислородное голодание, под конец вес рюкзака ощущался намного сильнее, чем на старте. Точнее, первоначально я его вообще не замечал, а тут он словно увеличился килограмм на тридцать.

Ну и, конечно же, нельзя было не любоваться невероятной красотой вокруг! Представьте белоснежную шапку снега на пике самой высокой горы, упирающейся в синее-синее небо… Одним словом, как пел Владимир Высоцкий, «лучше гор могут быть только горы»!

На воде мы тоже тренировались — для того чтобы получить допуск к полетам на самолете, которые проходили в том числе и над Мексиканским заливом. Занятия и зачет проводили в бассейне. Мы отрабатывали отцепку от парашюта, работу с носимым аварийным запасом, и одним из заданий было залезть в плотик-лодочку.

В нашу группу входили не только россияне, но и зарубежные коллеги. Первым прыгал американец и… случайно проткнул лодку! Инструктор очень обрадовался, поскольку на теоретических занятиях показывал нам ремонтный комплект, а тут появилась возможность отработать знания на практике. Он сказал: «Отлично, сейчас мы ее отремонтируем!»

Дыра оказалась слишком большой, и нам так и не удалось ее залатать, так что этот эксперимент пришлось отложить до лучших времен.

Тот американский этап подарил мне еще одно воспоминание, оно связано с инструкций, уложенной в носимый аварийный запас пилотов самолетов.

В разделе под названием «Где не рекомендуется спать?» одним из пунктов значилось… железнодорожное полотно! Когда я об этом рассказываю, все русские и не только космонавты, знакомые с творчеством Льва Николаевича Толстого, немедленно вспоминают «Анну Каренину»…

Выпасть из обоймы в нашем деле очень легко… И сейчас я даже не о том, что космонавт может «срезаться» на экзамене или не выполнить норматив во время тренировки. Между прочим, четверка — тоже так себе оценка: если человек идет на пересдачу, то исправляет именно ее. Помню, когда я сдавал первый экзамен во время общекосмической подготовки, получил как раз четыре балла. Отец тогда еще служил командиром отряда и сделал мне серьезное внушение: вызвал в кабинет и разъяснил, что так относиться к делу нельзя. В итоге дал неделю на пересдачу.

Помимо постоянной сдачи экзаменов космонавт все время живет под неусыпным контролем врачей. Год делится на четыре части: две квартальные медицинские комиссии, плюс полугодовая и годовая. Осмотры проводятся крайне щепетильно, и наша квартальная комиссия — все равно что у пилотов в строевых частях годовая.

Отчасти жизнь космонавтов можно сравнить с постоянной борьбой оружейников, разрабатывающих наступательное и оборонительное оружие. Медицина постоянно развивается, что в целом приносит человечеству огромную пользу. Однако чем шире возможности врачей, тем больше шансов «забраковать» претендента на полет. Усовершенствованные методы медицинского исследования способны обнаружить какую-нибудь мегапроблему, несовместимую с пребыванием на орбите, причем происходит это непосредственно в процессе твоей подготовки. Как ты на это повлияешь, ведь при отборе будущего космонавта проверяют с использованием одних средств, а во время его работы в отряде могут появиться другие, более чувствительные методы тестирования? Скажем, когда летал мой отец, результаты УЗИ не были критерием для экспертной оценки состояния здоровья. В мое время похожая история приключилась с диагностикой методами томографии. Когда я проходил отбор, в Москве насчитывалось всего несколько аппаратов компьютерной томографии, а о приборах магнитно-резонансной топографии и вовсе речи не шло. Все исследования проводили с помощью рентгена.

У вас может сложиться впечатление, что космонавт, прошедший все этапы подготовки и в итоге стартовавший с Байконура, — это сверхчеловек. Я бы нас назвал скорее «стандартными людьми, соответствующими медицинскому приказу». «Если бы ты был обычным человеком, вопросов бы не было, но ты же космонавт», — такую фразу периодически изрекал один из врачей, направлявших тебя на какое-нибудь дообследование.

Из нашей группы, насчитывавшей двенадцать человек, до финала — собственно полета — не дошли трое. Первого товарища мы «потеряли» во время сдачи госэкзамена по окончании общекосмической подготовки. Второй не рассчитал свои силы и не справился с испытаниями уже в Хьюстоне, тренируясь в составе основного экипажа. А третий коллега, отслужив тринадцать лет в отряде, перед включением в экипаж не прошел очередную медицинскую комиссию.

За время существования отряда космонавтов были и те, кто на разных этапах подготовки понимал, что покорение звездных просторов — не его призвание. Люди успевали вовремя передумать… Почему они принимали такое решение, я в точности не знаю. Возможно, для кого-то сама принадлежность к Звездному городку была пределом мечтаний, а кто-то осознал, что полеты в космос — не для него, но не из страха.

Вообще страх человека перед полетом на орбиту или выходом в открытый космос — достаточно неоднозначная тема, и единого мнения на этот счет среди нас нет. Кто-то говорит: «Конечно, страшно, только дураки ничего не боятся». На мой взгляд, страх всегда возникает от непонимания ситуации. Вспомните, почему люди обычно боятся темноты? Потому что не знают, что находится «по ту сторону» — там, где ничего не видно.

Я думаю, в космосе такого страха, продиктованного непониманием момента, просто не существует. Ты же готовился, отрабатывал изо дня в день определенный алгоритм действий, ты понимаешь, что происходит. Поэтому фобии в принципе исключены. Когда приходишь в эту профессию, со временем принимаешь риск, связанный с работой, бояться надо было раньше, пока принимал решение идти в отряд. Сейчас ты уже на орбите, где вся система направлена на то, чтобы минимизировать опасность.

Что переживает человек, находясь за бортом МКС? Возможно, я совсем не романтик, но считаю, что, когда ты действительно сконцентрирован на работе, просто некогда думать о чем-то еще. Циклограмма выхода в открытый космос предельно плотная. Если выпадает шанс отдохнуть, как правило, это происходит на ночной стороне орбиты, в лучшем случае можно увидеть светящиеся города, когда поверхность не закрыта облаками, все остальное фиксируешь мельком, краем глаза. Потом, уже после окончания работы, находясь в станции, ты составляешь описание испытанных чувств и эмоций. Пожалуй, для меня главным переживанием было — успеть все выполнить на надлежащем уровне, то есть проконтролировать, что все разъемы соединены, аппаратура установлена, подключена и функционирует. Единственное ощущение, не связанное с работой, возникает в момент открытия выходного люка и перемещения из шлюзового отсека на выходное устройство рядом с ним. Как правило, люк мы открываем на ночной стороне орбиты, включаем теплообменник. Когда это происходит, ты чувствуешь себя так, словно сделал шаг на зимнюю улицу из подъезда ранним темным утром. Помните? Рядом горит всего один фонарь, и его света едва хватает на небольшой пятачок. Пронизывающий ветер несет мелкий колючий снег, а тебе еще нужно дойти до остановки, а потом долго ехать в замерзшем транспорте до пункта назначения, прежде чем опять окажешься в теплом помещении…

Лично меня во время подготовки к полету мучил только один страх… Я очень боялся… не полететь в космос! Знаете, когда учился-учился, готовился-готовился, а потом из-за какой-то нелепой случайности все оказалось зря.

Подобные истории в нашей профессии тоже случались. И среди космонавтов, так и не слетавших на орбиту, есть те, чья жизнь в итоге не сложилась. Просто потому, что однажды… не слетал.

Быть невостребованным — серьезное испытание для любого профессионала. Однако для космонавта это зачастую гибель дела всей его жизни, того единственного смысла, к которому он стремился и ради чего общение с семьей, друзьями, увлечения уходили на второй план.

Известны случаи, когда космонавта не допускали к полетам из-за, допустим, нелепых случайностей, связанных с нарушением дисциплины… Одна из таких историй произошла с Григорием Нелюбовым.

Об этом неоднократно рассказывали во всевозможных документальных фильмах про первый отряд космонавтов, поэтому излагать все по новой не имеет смысла. Если коротко, Григорий Нелюбов должен был лететь в космос третьим — после Юрия Гагарина и Германа Титова. Но старт с Байконура все отодвигался…

Однажды космонавт попал в инцидент с патрулем на станции Чкаловской, а результатом стали отчисление Нелюбова из отряда и перевод в другую воинскую часть. Шанса вернуться в Звездный Григорию не представилось. Официально он погиб в результате несчастного случая, так и не слетав в космос.

В отцовском наборе тоже не всем посчастливилось оказаться на орбите. Причины были разные: гибель во время испытательного полета, непрохождение медицинской комиссии, развод с женой.

Казалось бы, какое дело комиссии до твоей личной жизни? Но тогда были другие времена, моральный облик и статус советского человека многое значили… А тем более — советского космонавта, представляющего нашу страну на орбите Земли!

А еще у космонавтов случаются нервные срывы… В своих экипажах я такого не наблюдал, но напомню одну историю, обстоятельства которой до сих пор до конца не выяснены. Речь о том, как в космическом корабле были обнаружены отверстия…

Вот что писали на этот счет открытые источники…

30 августа 2018 года неожиданно в одной из плоскостей бытового отсека российского транспортного корабля «Союз МС-09», на котором космонавты должны были возвращаться на Землю с МКС, было обнаружено двухмиллиметровое сквозное отверстие… Приборы зафиксировали падение давления воздуха внутри космической станции из-за разгерметизации.

Сначала все грешили на микрометеорит. Возможно, он прошел очень близко к кораблю, неудачно его задел, и никто происшествия не заметил. Позже выяснилось, что отверстие имеет искусственное происхождение! Более того, в обшивке корабля космонавты нашли еще семь несквозных отверстий и следы от дрели, находившейся в тот момент на станции. Этим инструментом команда обычно пользовалась для ремонтных работ.

Во время разбирательств была выдвинута версия и о том, что отверстия сделаны американским астронавтом. Причина поступка — сильный нервный стресс.

Замечу к слову, что американцы в принципе крайне склонны к индивидуализму в характере. Им чужд наш российский коллективизм. Поэтому личные проблемы они всегда ставят выше общественных и воспринимают куда острее россиян.

Как-то в интервью, которое давали журналистам коллеги, я услышал, что космонавт — вообще очень нервная профессия. Якобы ты летаешь в состоянии непроходящего стресса, все это усугубляется чувством гиперответственности и дополнено жаждой вечного подвига. Абсолютно не согласен!

Конечно, все мы чувствуем ответственность — например, перед коллективом ученых-исследователей. По большому счету, работа космических экипажей обеспечивает материалом их изыскания. И тут наша задача — не допускать ошибок и не позволять себе лишний раз расслабляться.

Но находиться в состоянии вечного стресса тоже невообразимо. Самое сложное в нашей профессии — это, пожалуй, сохранять тот самый пресловутый баланс между напряжением и спокойствием.

Помните, в фильме «В бой идут одни старики» главный герой отвечает на вопрос, что для него труднее всего? «Сложно не гайки в сорокаградусный мороз крутить, а ждать!»

Уверен, на вопрос о сложностях нашей профессии космонавты тоже ответят каждый по-своему. Я думаю, что, пожалуй, самое непростое — сохранить работоспособность на протяжении всего полета, несмотря ни на что. Ведь даже на Земле есть знакомое каждому понятие «эмоциональное выгорание».

Что касается конкуренции среди космонавтов, безусловно, она есть — как и в любой другой профессии. Правда, обиды, которые возникают между членами команды и связаны с вопросом «Почему выбрали его, а не меня», я бы назвал по-другому.

Определенный надлом происходит в любых коллективах и в любой профессии только из-за непрозрачности принятия решений руководством. Если коллеги не понимают, на каком основании тот или иной космонавт попадает в экипаж, неизбежно возникают конфликты. В нашей профессии очень важно уметь жить и работать в коллективе. Я не про то, что не надо «высовываться» совсем, нет, каждый космонавт уникален как человек и профессионал, но всегда полезно чувствовать, что вокруг находятся люди, поддерживающие тебя по мере своих возможностей и способностей.

Я вспоминаю одного человека в составе нашей группы. Держался он всегда особняком, а мы сохраняли свой командный костяк. И когда кого-то из нас назначали в основной экипаж, мы друг за друга искренне радовались… Этот человек, напротив, всегда старался выделиться, противопоставлял себя коллективу. Когда мы все поехали в отпуск, он специально остался и настойчиво сдавал экзамены. Казалось бы, что плохого — человек хочет проявить себя по максимуму? Ничего не имею против, но стоит ли отрываться от команды? В связке с другими ты получаешь дополнительный ресурс, который расширяет твои возможности и помогает приблизиться к цели. Кстати, в итоге тот человек слетал на орбиту последним из всей нашей группы.

Идя в космонавты, люди, конечно, преследуют разные цели. Лично я стремился на орбиту, чтобы работать и приносить пользу своей стране. Но пока не слетаешь, не поймешь, твое ли это вообще. Мне повезло. Это мое!

Я счастлив, что состоялся в нашей непростой профессии. Судьба распорядилась так, что в космосе я был три раза, в общей сложности вне Земли провел почти 548 суток.

В первый полет (экспедиция МКС-17) я полетел вместе с Олегом Кононенко[15] и кореянкой Ли Со Ён, наша миссия длилась с 8 апреля по 24 октября 2008 года. Тогда я дважды выходил за борт космической станции: чтобы провести наружные работы (6 часов 18 минут) и установить оборудование для дальнейших научных опытов (5 часов 54 минуты).

Второй раз (МКС-28/29) летал с 7 июня по 22 ноября 2011 года вместе с американцем Майклом Фоссумом и японцем Сатоси Фурукавой[16]. Выходил в открытый космос один раз на 6 часов 22 минуты — надо было установить приборы для экспериментов и запустить микроспутник.

Третий мой полет (МКС-45/46) проходил со 2 сентября 2015 по 2 марта 2016 года. В состав экипажа вошли Айдын Аимбетов[17] из Казахстана и Андреас Могенсен[18] из Дании. В открытый космос я выходил один раз на 4 часа 43 минуты.

Конечно, первый старт в апреле 2008 года был знаковым событием в моей жизни. Но, кстати, ни мама, ни Наташа на Байконур меня провожать не ездили. И дело было не в плохой примете или запрете отца… Просто я понимал, что у меня не хватит времени, чтобы уделить им должное внимание или даже просто пообщаться. Они будут меня только отвлекать, и я не смогу сосредоточиться на работе, что обернется лишним стрессом и для них, и для меня перед полетом…

Впервые Наташа поехала провожать на орбиту… моего друга, Рому Романенко. Я тогда сопровождал его на Байконуре. Прошло чуть больше пяти месяцев после моего возвращения на Землю, и я должен был поделиться с Ромой информацией о жизни на станции «по свежим следам». В общем, я выступал в качестве инструктора. Когда приехала группа поддержки, в которую входили его семья и Наташа, я сопровождал всю команду во время перемещений по Байконуру. Помню, когда Рома улетал, мне почему-то было его так жалко! Я просто стоял и плакал вместе с девчонками…

А в третий полет меня Наташа все же провожала! И уже вместе с детьми.

Кстати, о ребятах… Всякий раз, когда летал, я брал с собой в космос «индикатор невесомости» — небольшую мягкую игрушку. Ее выбирают именно дети командира корабля. Одним из таких индикаторов стала Смешарик Нюша, которую мне торжественно вручил Егор перед полетом с Майклом Фоссумом и Сатоси Фурукавой. Она прекрасно справилась со своей серьезной взрослой миссией — позволила нам отследить момент, когда в полете наступила невесомость.

А еще во всех трех полетах со мной всегда были обычные бумажные фотографии семьи. Три штуки я обязательно приклеивал в каюте. Это создает особый приятный момент… Проснулся — и сразу увидел свою семью! Это к вопросу о том, что помогает сохранять на орбите внутренний душевный баланс…

Как вы думаете, какова основная цель полета космонавтов? Я, наверное, вас сильно разочарую, но мы отправляемся к звездам не из романтических побуждений. Отнюдь! Мы работаем в космосе — проводим научные эксперименты. Медико-биологические, геофизические, по исследованию природных ресурсов, экологическому мониторингу, материаловедению и исследованиям радиационного фона Земли… Есть среди наших задач и чисто технические эксперименты, и контрактные работы… Словом, космонавтам лениться некогда! Например, в семнадцатой экспедиции мы проводили исследования по девяти направлениям, включая образовательное — ставили эксперименты над пенополиуретаном и снимали этот процесс на видео для студентов Российского государственного технологического университета имени К. Э. Циолковского.

Вообще, космос — это про Землю. Все, что делается людьми на борту МКС или во время непилотируемых программ, — все в результате используется для нашей с вами пользы. Например, медицинские эксперименты… Космонавты выполняют свою работу, чтобы можно было лечить людей на Земле или предупреждать болезни, а какие-то исследования используются в фармакологии.

Эксперименты по материаловедению важны, чтобы создавать новинки, востребованные не только в космической индустрии, но и в нашей с вами обычной жизни. Или в той же промышленности. Например, на борту орбитальной станции «Мир» космонавты выращивали полупроводники. Ее модуль «Кристалл» был такой опытно-производственной базой, чтобы позднее результаты работ можно было использовать в промышленных масштабах.

Конечно, часть экспериментов, которые мы проводим, не имеют явно прикладного значения. Они больше связаны с «высокой» наукой — например, нужно определить, как будет вести себя тот или иной объект в невесомости, как отреагирует материал, если поместить его в определенную среду.

Некоторые эксперименты связаны с темой освоения Вселенной — например, с долговременными полетами. На этих проблемах сосредоточена часть тех же медицинских исследований. Как перестраивается организм человека в условиях невесомости? Ответ на этот вопрос хорошо бы знать, поскольку полет, скажем, к Марсу займет большой период времени. Прибывший на «красную планету» космонавт просто не сможет сразу включиться в работу без реабилитации, ведь в невесомости он провел много дней. А спасателей или врачей, как на Земле, рядом с ним не предполагается… То есть с помощью экспериментов необходимо выработать какие-то средства профилактики, чтобы человек смог действовать самостоятельно.

Часть научных исследований проводится на самой МКС, а часть — вне станции. Например, выносишь в открытый космос кассету из трех-четырех баллонов с бактериями и устанавливаешь снаружи. Включается автоматика, эксперимент идет… Одну из кассет потом заберет тот, кто выйдет в открытый космос в следующий раз, например через полгода. Вторую — уже через год, третью — через полтора… Экипажи на МКС сменяют друг друга, но эксперимент не прерывается. Зато потом можно сравнить его результаты с учетом временных срезов.

А бывает, что тебе нужно проверить влияние агрессивной среды — солнца, космического ветра, топлива — на какой-то материал. Такие эксперименты тоже проводятся в открытом космосе.

Состав экипажа утверждают за восемнадцать месяцев до полета и тогда же начинают составлять научную программу, то есть план будущих исследовательских работ.

В программе расписано все от «а» до «я»: название исследования, его суть; время, которое выделено экипажу для эксперимента; сколько весит оборудование для конкретного опыта при доставке на МКС и на сколько килограммов груза надо рассчитывать при отправке на Землю результатов; каким образом передавать научную информацию.

Объем предстоящих исследований можете оценить сами… Скажем, в той же семнадцатой экспедиции мы должны были выполнить 182 сеанса по 34 экспериментам. А в течение третьей, МКС 45/46, — 1075 сеансов по 63 экспериментам.

Помимо исследований, которые спланированы в расписании и проводятся в рабочее время, есть еще эксперименты, которые выполняются в свободные часы. Как говорится, по желанию… Эти дополнительные опыты включены в список, который называется и у нас, и у американцев одинаково — Task List. Как правило, они очень увлекательны и связаны с мониторингом поверхности Земли, деятельностью вулканов или ледников. Мало того что ты занимаешься интересным делом, так у тебя еще появляется гарантированная возможность пофотографировать прекрасные виды!

По мере того как я набирался опыта работы на станции, у меня появлялось чуть больше свободного времени. Так что я стал все чаще заглядывать в Task List за дополнительными заданиями. В итоге в третьем полете у меня суммарно было выполнено в два с половиной раза больше экспериментов, чем в первом — за счет вечеров и выходных. Такое вот хобби!

Помню, еще в первом полете мы вырастили листья салата в специальной оранжерее. Так вот, по вкусу наши космические растения совсем не уступали земным собратьям! Нам тогда разрешили отведать результаты своих трудов, и мы съели по листику.

Вообще, экипажи часто «огородничают» в рамках экспериментов. Например, во втором полете мы выращивали пшеницу. Она была получена из зерен собранного уже в космосе урожая. А японцы выращивали рассаду космических огурцов — на семена.

В третьем полете американский астронавт Скотт Келли занимался цветами… Сначала он действовал строго по инструкции, но все побеги вяли! Тогда Скотт применил творческий подход к делу, и это сработало! Наверное, тот случай стал одним из немногих, когда полезно отойти от действий по инструкции.

Ученые рассчитывают на космонавтов, которые помогают скорректировать и завершить их разработки… Ведь от этого зависит судьба многих экспериментов. Это всегда большая ответственность — если мы ошибемся и привезем неточные данные, эксперимент пойдет по неправильному пути. А это еще и большие деньги. На исследования ведь тратятся огромные суммы.

Только представьте. Вывезти в космос один килограмм груза стоит примерно 10 тысяч долларов, а вернуть обратно — уже 50! На обратном пути у космического корабля не будет бытового отсека, и вместо 7 кубических метров, где раньше хранилось все необходимое для проведения эксперимента, на Землю возвратится только спусковой аппарат, а это всего лишь три кубических метра на все про все!

Так что собрать и уложить все, что требуется, — это для космонавта всегда целый процесс, причем довольно сложный, можете поэкспериментировать. Берете маленький чемодан для ручной клади и начинаете набивать его вещами по объему в несколько раз больше, чем он теоретически способен вместить. При этом вы лежите на кровати, а чемоданчик находится под ней, или, как вариант, он спрятан в шкафу, а вы укладываете вещи через полуприкрытую дверь. Попробовали? А теперь вообразите, что все это вы делаете в невесомости и предметы, которые нужно поместить в багаж, норовят упорхнуть из рук, да и вы сами должны найти положение, позволяющее стабилизировать тело, иначе будете постоянно улетать. Всю процедуру следует проводить строго по радиограмме, так как специалисты учитывают не только объем багажа согласно габаритам того или иного контейнера, но и соблюдение необходимой центровки спускаемого аппарата.

Плюс, конечно же, проведение самих экспериментов требует необходимой подготовки. Помимо технических исследований мы, безусловно, участвуем и в медицинских. После назначения космонавтов в экипаж проводится встреча с постановщиками экспериментов, на которой каждый из них представляет свой проект, объясняет его цель, прогнозирует ожидаемые результаты, количество сессий и периодичность их выполнения. После чего космонавт определяет для себя, в каких исследованиях готов участвовать, и подписывает информированное согласие. На основании этого документа составляется расписание подготовки, куда входят изучение материальной части эксперимента (оборудования), сдача фоновых показателей. Потом в программу полета вносят сроки проведения каждого исследования, также планируется время на послеполетные фоны. Причем речь идет не только о снятии параметров в первые недели после посадки, иногда их собирают через полгода или год после возвращения на Землю.

При этом все эксперименты выполняются в ограниченном времени и пространстве. А для этого тоже необходима не только привычка, но и некоторая сноровка.

Представьте себе пятиметровую кухню, где стоят стол, беговая дорожка и велоэргометр. И пока первый член экипажа сдает кровь на одном конце стола, другой на противоположной стороне завтракает, а третий бежит рядом в двадцати сантиметрах. На космической станции нам приходится подчас умещаться в любом малогабаритном пространстве и при этом жить полноценной жизнью.

Работы на станции, конечно, хватает. Но распорядок дня несильно отличается от земного.

Подъем в шесть утра, затем утренние процедуры, планерка, в которой участвуют все члены экипажа и все Центры управления полетами. Потом — «рабочая зона», то есть время для дел. Перерыв на обед — как правило, с часу до двух, затем опять «рабочая зона», и в семь вечера день завершен. Подводятся итоги всего сделанного, задаются вопросы по задачам завтрашнего дня, проверяются радиограммы… Потом мы ужинаем…

Вечером у тебя есть часа полтора свободного времени — можешь посмотреть фильм, почитать книгу или поделать те же эксперименты. Официальный отбой в двадцать один тридцать, но никто, как правило, спать не ложится.

Опять же, например, ты хочешь сфотографировать объект, который тебе интересен… Думаешь: «Ну, осталось-то минут двадцать всего до его появления в зоне видимости… Подожду!» А потом смотришь на часы — уже одиннадцать вечера! Надо быстро умываться и спать. И первая мысль, которая появляется в голове следующим утром: «Почему я вчера не лег вовремя? Сегодня точно не задержусь!» И так по кругу…

В выходные у космонавтов российского сегмента МКС поблажек нет — подъем в шесть. Правда, по правилам в субботу и воскресенье Земля не беспокоит экипаж, пока он сам не выйдет на связь. Конечно, экстренные случаи мы в расчет не берем.

С одной стороны, хорошо — тебя не вызывают, и можно поспать… Но, с другой стороны, расписание все равно никто не отменял! Упражнения, уборка, запланированная видеоконференция с семьей — все это отсчитывается от времени подъема. Безусловно, ты можешь встать в девять утра, но, если спортивная тренировка начинается в девять тридцать, ты автоматически оставляешь себя без завтрака. В космосе поесть за определенное время до нагрузки — это критично! На Земле я могу что-то перекусить за пятнадцать минут до выхода из дома и сразу отправиться по делам. А на орбите, пока пища не пройдет из желудка дальше по кишечнику, твоя беготня вызовет очень неприятные ощущения. Будешь чувствовать, как кусочки еды или жидкость бьют по его стенкам!

На станции мы занимаемся спортом каждый день. По правилам надо тренироваться не менее двух с половиной часов в сутки. Если следовать этой рекомендации, иногда прилетаешь на Землю в лучшей форме, чем улетал.

Выполнение эксперимента «Плазменный кристалл». 2008 г.

Пшеница, выращенная участниками экспедиции на МКС-28. 2011 г.

Вид Земли с МКС-28. 2011 г.

На станции есть беговая дорожка и велоэргометр (крутим педали тренажера и ногами, и руками — по очереди). Упражнения для плечевого пояса и верхних конечностей важны. Неслучайно норматив по ручной велоэргометрии мы сдаем для допуска в открытый космос. Замечу, что нагрузка выходит отменной, поскольку невесомость усложняет упражнение.

На американском сегменте МКС кроме беговой дорожки и велоэргометра есть еще специальный тренажер для занятий тяжелой атлетикой ARED. Роль привычных грузов-«блинов», которые можно увидеть в любом тренажерном зале, выполняют вакуумированные цилиндры. Приседания, отжимания — все как обычно… Только вместо веса утяжелителей ты преодолеваешь силу вакуума, поскольку обычной гравитации в космосе нет.

Вообще находиться в невесомости очень приятно. Ты можешь не ходить, а перелетать с одного места на другое. Но за все приятное в жизни приходится платить.

Организм не знает, что ему предстоит возвращаться на Землю, он просто начинает подстраиваться под новые условия существования без гравитации…

Слишком много воды в организме? Выведем! А для начала перераспределим жидкость по-новому, поскольку ее не тянет теперь вниз… Так что, если посмотреть на космонавтов и астронавтов в первую неделю полета в невесомости, вы заметите, что их лица слегка одутловатые.

Скелет вроде бы тоже теперь не используется, поэтому организм считает, что прочные кости — излишество. Начинает вымываться кальций… За полугодовой полет космонавт в среднем теряет 7–9 процентов костной массы. На Земле то же самое происходит в течение 15 лет… Правда, потом все быстро восстанавливается, в моем случае — без диет и чего-то особенного.

Начинают теряться мышцы поясницы и голеней, поскольку ногами ты тоже теперь не ходишь. Помню, я очень удивился, когда спустя пять месяцев увидел свой позвоночник! Худел немного — примерно на два килограмма. У нас калорийность питания хорошая, около 2000 калорий в сутки. Некоторые космонавты во время полета даже поправлялись!

Всю запланированную на день еду я осилить не мог. Как правило, мне хватало 70 % от суточного рациона. Однако перед выходом в открытый космос я специально набирал килограммы. Возможно, чтобы запастись энергией, не знаю. Так получалось…

Еще один вредный фактор — радиация. В космосе фон выше, чем на Земле, но за дозой облучения космонавтов следит служба радиационной безопасности. Есть определенные нормативы.

Из-за повышенного фона иногда есть возможность наблюдать любопытный эффект: когда ты готовишься ко сну, уже закрыл глаза, но еще не спишь, можно увидеть, как тяжело заряженная частица, проходящая сквозь глаз, оставляет за собой след, словно комета… Пролетает через твой организм и все.

А еще на станции присутствует постоянный шум — 50–60 децибел. Чтобы предупредить потерю слуха, мы используем беруши со сменными фильтрами. Есть те, что отсекают только механические шумы, но не голос, а есть обычные. Однако незначительно слух садится все равно.

Кроме прочего, мы работаем в режиме многозадачности, и в памяти бывает сложно удержать всю информацию. Лучше постоянно записывать важное. Еще отец советовал так поступать…

* * *

Во время моего второго полета проводились испытания нового «цифрового» корабля, чему и была посвящена часть экспериментов. Именно переход на «цифру» позволил потом совершать короткие перелеты до МКС, автоматика все рассчитывает точнее. И если нашему экипажу требовалось двое суток, чтобы долететь до станции, сейчас этот путь занимает шесть и даже четыре с половиной часа.

С появлением новой техники появились и новые исследования. Например, во время того же второго полета мы проводили эксперимент с вирусом гриппа. Это был российско-японский проект. В нашу задачу входило содействовать разработке вакцины от этого вируса.

Клетка без гравитации дает возможность искусственно получить правильную форму белка. Но организмы в невесомости живут совсем иной жизнью… И наш вирус в герметичном контейнере эволюционировал на радость японцам! Эксперимент удался, цель была достигнута.

Ученые создают на Земле более современное оборудование — ты проводишь новые эксперименты. Мы занимались исследованиями по изучению глазного нерва, проводили УЗИ внутренних органов, делали энцефалограмму, измеряли когнитивные способности и порог болевой чувствительности в условиях гравитации. Кстати, становишься менее чувствительным…

Профессиональных врачей в экипаже, как правило, нет. Точнее, это большая редкость. В основном экипаж состоит из летчиков и инженеров. Но зато все члены команды проходят курс первой медицинской помощи и какие-то необходимые манипуляции в отношении друг друга делать все же умеют. В ней всегда есть космонавт (астронавт), который прошел большее количество часов по медподготовке. Ну и аптечка со всем необходимым — от витаминов до антибиотиков — у нас всегда под рукой.

Если ты вдруг заболел, лечишься так же, как на Земле. Но отсутствие гравитации сказывается и на этом процессе. Если, скажем, соринка попадает в глаз — в невесомости достаточно просто нанести большую каплю воды на поверхность глаза и поморгать в ней. Соринка вымоется. Ощущения такие же, как если бы ты нырял с открытыми глазами.

Однажды во время второго полета я простудился за десять дней до выхода в открытый космос — у меня заболело ухо. Мы пролетали над очагами пожаров, я спрыгнул с велотренажера, начал фотографировать эпицентр события через иллюминатор, а рядом стоял вентилятор, и меня, видимо, продуло… пришлось срочно лечиться. Здесь невесомость сыграла на руку: капаешь нужное средство в ухо, но ничего обратно не выливается, и сам процесс лечения проходит гораздо быстрее!

Тогда мое больное ухо пришлось особенно не кстати, поскольку мы с Александром Самокутяевым как раз готовились к работе в открытом космосе. Кроме всего прочего, надо было подготовить скафандр к выходу за пределы станции. Это целое дело… Скафандры хранятся на борту МКС в законсервированном состоянии, поэтому сначала их нужно привести в должное состояние, в том числе подогнать снаряжение по своему размеру. Почему так? Эти скафандры не изготавливаются индивидуально для каждого космонавта, в отличие от тех, в которых мы стартуем. Чтобы мы могли пользоваться снаряжением на МКС, с нас тщательно снимают все мерки еще на Земле, данные протоколируют и, при необходимости, присылают информацию на борт станции. Дальше мы подгоняем скафандр под себя, но убедиться, правильно ли ты все настроил, можно только после того, как скафандр наддут до рабочего давления. Может получиться так, что тебе придется сбрасывать и поднимать давление несколько раз… А у меня как раз беда с ухом!

В нормальной ситуации космонавта даже не допустили бы к тренировке, поскольку барабанные перепонки могут не выдержать перепада давления. Помните, как закладывает уши, когда самолет взлетает и садится? Или что чувствует человек, когда ныряет на глубину?

Во время подгонки скафандра мне предстояло несколько раз «взлететь и нырнуть», причем перепад давления при наддуве снаряжения происходит быстрее, чем при нырянии. Так что задача вылечить мое ухо как можно скорее была первостепенной. С этим мы успешно справились.

Здесь стоит отвлечься на один существенный момент. Российские скафандры надеваются самостоятельно, в отличие от американских — там необходима помощь оператора. Думаю, это связано с тем, что наши выходы в открытый космос по традиции выполнялись во время длительных экспедиций, в состав которых входили, как правило, всего два человека. То есть космонавту чисто физически было некому помочь.

У американцев другая история. В открытый космос они в основном выходили с борта шаттла, на котором летало до семи человек. Всегда имелись свободные руки, чтобы посодействовать.

Так вот, мы с Сашей должны были работать в российских скафандрах, и, чтобы подстраховать здоровье моих ушей, было решено, что я надеваю снаряжение, наддуваюсь (а я собирался это делать не в первый раз, и все мерки в общем-то оставались без изменений), а коллега управляется сам, если необходимо повозиться с подгонкой. Но с Сашиным обмером что-то перепутали, и скафандр оказался ему, мягко говоря, маловат. То ли данные неправильно записали, то ли перенесли с ошибкой… Саша все-таки как-то умудрился залезть в скафандр, но дверцу снаряжения до конца ему закрыть не удалось, потому что он не мог распрямиться. А вылезать и залезать обратно времени не было.

Поэтому приняли решение, что я сбрасываю давление, покидаю свой скафандр и дальше мы с ним начинаем подгонять его снаряжение, что называется, «по месту», как есть… Несмотря на то что мне пришлось пройти рискованную для ушей процедуру еще раз, все прошло благополучно. Все же меня подлечили… А вот Саше пришлось несладко: после примерки на плечах появились серьезные синяки.

В открытом космосе нам нужно было отработать шесть часов, понятно, что коллеге было очень некомфортно из-за гематом. Да и выход как-то не задался с самого начала… Первая заминка случилась, когда мы запускали спутник. Земле не сразу удалось определить, где у него антенна, поэтому времени на задачу ушло больше, чем планировалось. Вторая заминка произошла, когда выяснилось, что кабель, который мы должны были проложить вдоль станции, оказался короче, чем надо. В результате мы с Сашей все сделали успешно, и я рад, что выходил тогда в открытый космос именно с ним.

Иногда в экспериментах бывают сбои из-за брака инвентаря. Как-то во время третьего полета мне предстояло взять кровь из вены у члена нашего экипажа Михаила Корниенко. Проводили мы такую процедуру не в первый раз, и она представлялась довольно обычным делом. Но шприцы оказались некачественными. Что ж, бывает… В вену я попал, но шприц не подсосал кровь ни с первой попытки, ни со второй. Ни из другой руки! В итоге в то утро кровь я так и не добыл… Пришлось переделывать исследование через какое-то время.

* * *

Иногда меня спрашивают: может ли космонавт заболеть во время полета? Перед стартом все организовано таким образом, чтобы свести такую вероятность к нулю, поэтому мы живем на Байконуре в карантине. Но случаи, когда экипаж хворал, случались — например, во время девятнадцатой экспедиции команде Романа Романенко шаттл завез какой-то вирус. Корабль улетел, отработав положенный срок, а ребята потом лечили ОРВИ…

Но, к счастью, никто из космонавтов на орбите не умирал. И мы не тренировались закладывать тело в мешок… Только оказывать первую помощь при остановке сердца или если кто-то, к примеру, подавился… Нас тренировали врачи, практикующие реаниматоры. Но если, не дай бог, кто-то умрет в космосе, экспедиция будет прекращена и корабль возвратится на Землю. Вместо мешка, скорее всего, будет использоваться скафандр… Если во время полета вдруг случится трагедия, тело умершего космонавта нужно обязательно доставить на Землю при первой же возможности.

Но вообще все трагические ситуации в истории космонавтики связаны не с пребыванием на орбите, а со взлетом и посадкой корабля.

* * *

Во время первого полета в состав нашего экипажа входила космонавт из Южной Кореи Ли Со Ён. Ее работа состояла из восемнадцати научных экспериментов для Корейского института аэрокосмических разработок, которые она с успехом провела.

Среди оборудования, которое доставили на МКС, был специальный контейнер с тысячью плодовых мушек. И Ли Со Ён должна была отследить, как влияет отсутствие гравитации и других экологических факторов на поведение мух и их геном в космосе…

Еще она наблюдала за поверхностью Земли, в частности за движением пыльных бурь из Китая в Корею. А с помощью специального прибора провела измерения шума на борту самой станции…

Другие эксперименты Ли Со Ён были направлены на изучение роста растений в невесомости, измерение активности ее собственного сердца, а также на то, как влияет отсутствие гравитации на глазное давление и на форму лица… В последнем исследовании ей помогала трехмерная камера Samsung. Для получения достоверных результатов Ли Со Ён каждый день делала не менее шести снимков лица, сравнивала их и отслеживала малейшие изменения.

Фотографировать в космосе мне тоже всегда нравилось. Например, города, особенно те, в которых когда-то бывал.

Ты представляешь определенные ориентиры, помогающие определить объект. Тут очень кстати приходятся навыки самолетовождения, приобретенные еще в училище. Так, Тамбов я узнал по аэродрому и песчаному карьеру… А, например, село, где жили бабушка и дедушка, — по лесному массиву и характерной форме озера. К тому же на МКС есть хорошие карты, с помощью которых мы можем определить нужное место с высокой степенью точности.

Кстати, фотоэксперименты — это отдельная, очень интересная тема. Долгое время космические снимки были большой редкостью. Во время моего первого полета мы работали как с цифровыми фотоаппаратами, так и с пленочными, поскольку «цифра» была еще несовершенна и не умела передавать всю палитру оттенков, в отличие от пленки. А ведь так хотелось показать, что, скажем, воды Тихого, Атлантического и Индийского океанов — разного цвета.

Многие годы мы видели звездные пейзажи благодаря картинам Алексея Леонова — первого человека, вышедшего в открытый космос, который при этом еще и прекрасно рисовал! В юности он пробовал поступить в рижскую художественную школу, но его не взяли… К счастью для авиации и космонавтики и, наверное, к ущербу для изобразительного искусства.

Работы Алексея Архиповича сейчас хранятся в нескольких музеях мира, в том числе и в Третьяковской галерее. Голубую Землю и зеленое пламя полярного сияния он видел своими глазами с высоты около 500 километров и рисовал их буквально с натуры. Правда, есть среди его картин и фантастические.

Как известно, Алексей Архипович летал в космос дважды. И оба раза брал с собой цветные карандаши. Это помогло ему создать множество великолепных эскизов, которые легли потом в основу его картин.

Путешествие к звездам одаривает человека действительно яркими художественными впечатлениями. На одни земные сутки приходится шестнадцать смен дня и ночи… То есть солнце на орбите восходит и заходит целых шестнадцать раз!

Наступает утро, и ты видишь, как сначала начинает светлеть горизонт. Это происходит в момент… Яркая красная полоса опоясывает всю Землю, потом она переходит в оранжевую, голубую, а дальше через синий полутон — в фиолетовую. И весь этот спектр затем простирается сквозь черное бархатное небо…

Солнце встает быстро, на станции светлеет… В лучах, которые проникают сквозь иллюминатор, видны летающие пылинки, словно в деревенском сарае. Еще мгновение — и все вновь меняется. Горизонт на глазах из голубого превращается сначала в синий, затем — в фиолетовый и наконец в черный…

Я неоднократно и безуспешно пытался описать игру красок, которую дарит восход Солнца, однако понимаю, что сейчас тоже не смог этого сделать… Как именно меняется спектр солнечных цветов еще до появления белого диска, описать невозможно. Скудность языка не позволяет. Для меня, как и для большинства людей, существуют лишь семь основных цветов. Но оказывается, их — миллионы!

Впервые я увидел это чудо лишь на пятидесятые сутки полета, причем совершенно случайно. Я влетел в стыковочный отсек на темной стороне орбиты, освещение там включено не было, бросил взгляд в иллюминатор… засмотрелся на эту красоту и напрочь забыл обо всем!

За три экспедиции на МКС у меня было четыре выхода в открытый космос. Один из них — незапланированный. В тот момент потребовалось обеспечить наше безопасное возвращение на Землю.

Корни этой истории тянутся из 90-х годов, когда наша страна проживала эпоху многочисленных изменений, в том числе экономических. Из отраслей уходили опытные специалисты, люди, которые обычно делились с молодежью ценными знаниями. То есть в те времена под удар попало и такое явление, как наставничество.

Если брать сложные производства, типа тех, что существуют в космической отрасли, мы увидим, что отсутствие учителя, к которому молодой специалист попадает в руки сразу после института, критично. Слишком уж много тонкостей надо знать и соблюдать, чтобы то, что ты делаешь, работало как надо. «Осваивать все самостоятельно», не опираясь на практику старших товарищей, собранную годами, крайне рискованно.

В начале 2000-х годов преемственность поколений среди специалистов в нашей отрасли обеспечивать уже было трудно. Это сильно сказалось на уровне подготовки космической техники к старту и полету. И в период примерно с 2005 по 2018 год случалось много аварий. Я имею в виду не только инциденты с пилотируемыми кораблями, но и запуск спутников, а также космических грузовиков. Слава богу, обошлось без человеческих жертв… Например, 11 октября 2018 года при запуске ракеты-носителя «Союз-ФГ» произошла авария, но экипаж успел вовремя «отстрелиться» в спускаемой капсуле и благополучно совершил посадку.

В те времена практически раз в квартал что-нибудь взрывалось или улетало «не туда». На фоне всей предыдущей истории космонавтики, когда аварии случались раз в десять лет, такие эпизоды были особенно заметны.

Точно не знаю, но, видимо, при подготовке нашего корабля к полету тоже была допущена ошибка.

Уже когда мы были на орбите, нам сообщили, что при возвращении домой может не сработать (то есть не раскрыться) один из пяти замков, который крепит спускаемый аппарат к раме приборно-агрегатного отсека. И вероятность того, что отсеки не разъединятся в нужный момент, на самом деле велика!

Здесь надо объяснить, что космический корабль состоит из трех основных частей:

• спускаемый аппарат, в котором находится экипаж;

• бытовой отсек, где хранятся вода, еда, груз и бытовые предметы;

• приборно-агрегатный отсек с запасами кислорода и топлива, двигательными установками и другим оборудованием.

Возвращается на Землю только спускаемый аппарат, две оставшиеся части сгорают в плотных слоях атмосферы. Но сначала их надо отделить.

Все три отсека космического корабля соединены между собой специальными замками, в каждом из которых есть по два пироболта. Для надежности к каждому в этой паре идет отдельный провод. Задача пироболтов — быстро разъединить крепление между частями корабля.

Мы знали, что во время возвращения экипажа из пятнадцатой экспедиции (наша была семнадцатой) пиропатроны в болтах почему-то не сработали. Бытовой отсек «отстрелился», а приборно-агрегатный и капсула с космонавтами остались в связке.

В итоге конструкция из двух неразделенных частей приобрела форму воланчика для бадминтона и летела ровно как он: спускаемый аппарат в роли тяжелой головки-шарика — впереди (люком навстречу Земле), а приборно-агрегатный отсек в качестве хвоста-оперения — сзади. Соответственно, вся нагрузка при прохождении плотных слоев атмосферы должна была прийтись на люк… В штатных ситуациях спускаемый аппарат мчится тепловым экраном вниз, это защищает капсулу с экипажем от сверхвысокой температуры.

Через какое-то время после начала спуска приборно-агрегатный отсек все-таки отлетел. Капсула с экипажем успела развернуться как надо — днищем вперед. Но в результате вместо управляемого спуска, когда люди испытывают перегрузки в четыре-пять единиц, спускаемый аппарат снижался по баллистической, более крутой траектории. А в этом случае перегрузки увеличиваются вдвое.

К слову, во время занятий на центрифуге мы «накручиваем» перегрузки до восьми единиц. У первых космонавтов потолок таких тренировочных значений был выше — до двенадцати единиц, поскольку тогда все спуски были баллистическими.

Большие уровни перегрузок уже граничат с риском для здоровья…

В результате баллистического спуска экипаж пятнадцатой экспедиции совершил посадку, не долетев до расчетной точки приземления расстояние 400 километров. Если нагляднее, представьте, что вы ждете людей в Москве, а они оказались где-нибудь под Рязанью или Тамбовом.

Вообще при спуске космического корабля существуют расчетная точка посадки и резервная. Силы встречающей группы обычно сосредоточены в первой, а во второй локации дежурит вертолет. На всякий случай, для подстраховки. В этой истории ребят встретил экипаж вертолета, им помогли выйти из спускаемого аппарата и доставили на аэродром для возвращения домой.

Казалось бы, конец истории… Но в шестнадцатой экспедиции произошло ровно то же самое. При этом приборно-агрегатный отсек отсоединился значительно позже, и спускаемый аппарат летел люком вперед гораздо дольше, чем в прошлый раз. К слову, поверхность капсулы с экипажем при прохождении плотных слоев атмосферы нагревается до 2800 градусов по Цельсию. Так что к моменту разделения отсеков шпангоут вокруг люка спускаемого аппарата фактически был уничтожен. Еще пять-десять секунд, и люк, не предназначенный для того, чтобы встречать сверхмощную тепловую нагрузку «лицом», прогорел бы.

В результате приземление экипажа шестнадцатой экспедиции прошло по аналогичному сценарию: большие перегрузки и недолет до расчетного места посадки на 400–500 километров. Тяжелее всего этот спуск дался корейской астронавтке Ли Со Ён, она потом долго восстанавливалась.

Оба случая специалисты ракетно-космической корпорации «Энергия» проанализировали еще на Земле. Они выяснили, что отсеки не разделились из-за пироболтов, и нашли тот один из пяти замков, который не срабатывал. Эксперты составили инструкции, чтобы мы могли подготовиться к выходу в открытый космос и решить проблему. Задача стояла сложная — требовалось вскрыть обшивку корабля, отстыковать разъем, выкрутить пироболт, вложить его в специальный пенал и вернуть на Землю.

На борт станции заранее доставили нужные инструменты. Специалисты «Энергии» проделали колоссальную работу в очень сжатые сроки! Поскольку нам предстояло подготовиться к выходу в открытый космос, программу полета изменили. Требовалось и скафандры расконсервировать, и материалы посмотреть, и потренироваться в том, что предстоит сделать.

Собственно, со всей этой ситуацией и был связан мой незапланированный выход в космос.

Как правило, на орбите нам приходится быть универсалами, которые все могут сделать сами. «Мастера на час» ведь не вызовешь, и никто к тебе на помощь, если что, в мгновение ока не прилетит.

Сделать предстояло многое… Сложность заключалась еще и в том, что корабль типа «Союз» абсолютно не приспособлен для работ на его поверхности в открытом космосе! И на нем нет специальных поручней, с помощью которых космонавты могут закрепиться. К тому же «Союз» — одноразовое сооружение, и ремонт на нем не предусмотрен!

В итоге мы с напарником крепились к стреле-манипулятору ручного привода. Это такая телескопическая конструкция, которая может вытягиваться на 15 метров в длину. Конечно, манипулятор используют для перемещения грузов или одного из космонавтов в рабочую зону, но чтобы крепились только к стреле и сразу двое — такое случается нечасто.

Образно говоря, мы болтались на спиннинге и выполняли работу. Очень неудобно! В итоге наша миссия длилась 5 часов 54 минуты. При том что максимальный ресурс скафандра в то время составлял шесть часов.

Как и все на свете, работа в невесомости имеет свои плюсы и минусы.

Преимущество в том, что нет гравитации. Ты можешь запросто менять свое расположение относительно приборов, чтобы легче было дотянуться до нужного узла или разъема. И ты в состоянии занять любое положение, в том числе делать что-то в положении вниз головой.

Вообще для работы внутри станции используются все поверхности. Так что понятия «пол», «потолок» на МКС достаточно условны. С точки зрения уборки это скорее минус. Приходится пылесосить все — и пол, и стены, и потолок.

Опять же, плюс невесомости в том, что во время обеда у тебя ничего не падает на пол. С другой стороны, если с ложки что-то слетело, оно может оказаться где угодно — слева, справа… или, скажем, на футболке твоего коллеги, которую он только что поменял. Справедливости ради замечу, что кусочки еды уплывают достаточно медленно и при определенной сноровке ты можешь их перехватить до соприкосновения с поверхностью.

Несомненный недостаток работы в невесомости в том, что все инструменты и детали нужно складывать в какой-то мешок, чтобы они не разлетелись. Поэтому оттачивается очень полезная привычка — убирать предметы в сумку или карман и закрывать его или завязывать. К тому же все, что на Земле не может открутиться, в космосе обязательно открутится.

Помню, как-то мы со Скоттом Келли ремонтировали на МКС мои часы. На Земле этот злополучный болтик ни за что бы не выскочил, сама конструкция, учитывающая силу тяжести, этого бы не позволила, а тут — на тебе! Раскрутился и улетел.

Вообще, «побег» нужной детали — это не забавно. Как-то раз у нас улетел фильтр. И одна из фотографий домашнего архива, где я стою в гофрированных штанах (на самом деле аппаратура называется «Чибис». — Прим. авт.), напоминает об этой истории.

Снимок сделан в тот момент, когда мы выполняли один из экспериментов, запланированный уже перед посадкой. А штаны позволяют тренировать сосуды, «отвыкшие» от земного притяжения. Ты надеваешь их, потом из аппарата откачивается давление, и кровь в твоем организме устремляется вниз. Она начинает распределяться так же, как в привычных условиях жизни на Земле: в районе головы — поменьше, в ногах — побольше.

В этих штанах есть фильтр размером с пятирублевую монету. И во время нашей экспедиции он существовал в единственном экземпляре, запасного не было. Когда мы стали собирать штаны по схеме и подключать их, этот фильтр случайно улетел. А без него — никак! Мы доложили на Землю, но чем нам могли помочь, экспресс-доставку ведь организовать нельзя. К счастью, сборкой штанов мы озадачились заранее, и к началу самого эксперимента, через сутки, фильтр неожиданно вернулся — он просто появился в середине жилого объема служебного модуля! К слову, запасной нам все равно потом дослали.

Найти улетевшую деталь порой бывает непросто потому, что мы привыкли искать наши вещи на определенных плоскостях. Упала монетка — следовательно, смотри на пол… В невесомости предмет может какое-то время находиться в середине объема. И ты просто не сфокусируешь на нем свое зрение. Гайка будет «невидимо» летать рядом с тобой.

Поэтому мы привыкли ориентироваться по движению воздушных потоков на станции. Есть несколько пылесборников, фильтров, куда затягивается воздух, и имеет смысл искать пропажу там. Например, отличное «бюро находок» — за панелями в районе вентилятора. Так мы нашли часы моего коллеги, потерянные год назад. Он был очень доволен!

Сергей выполняет научный эксперимент в открытом космосе. 2016 г.

Приземление спускаемого аппарата. Мягкая посадка

В медицинском аппарате «Чибис»

* * *

Конечно, жизнь в космосе диктует свои условия, и людям приходится приспосабливаться к непривычной, часто некомфортной среде обитания.

Например, когда начинаются солнечные орбиты (белые ночи), станция греется. Экипаж готовится к этому событию заранее, снижая температуру внутри МКС с 24 до 18–19 градусов по Цельсию. Какое-то время мы даже носим теплые носки и свитера.

Представьте жаркое лето в городе… Даже если солнце немного прячется за облака, дом, в котором вы живете, не успевает охладиться. Более того, в течение дня температура в квартире постоянно растет, и даже ночь не приносит особого облегчения. На станции такая же история: если во время белой ночи солнце греет станцию, она не успевает остывать за короткие промежутки, пока светило прячется. Проветрить наш «дом» мы не можем, поэтому заблаговременно охлаждаем помещения. Все равно через какое-то время температура внутри МКС может доходить до 30 градусов.

Заниматься спортом в таких условиях становится очень сложно. Когда тренируешься на беговой дорожке, возникает ощущение, будто упираешься в горячую стену.

Отдельный «жаркий» момент в жизни экипажа — возвращение домой с орбиты. В прямом и переносном смыслах.

Благодаря множеству фильмов можно представить, как смотрится мчащийся к Земле корабль со стороны. Если бы в космосе существовали трибуны для зрителей, собиралась публика, спуск признали бы самым эффектным этапом полета. Даже по сравнению со стартом корабля, на который, скажем, те же американцы продают билеты, как на шоу.

Когда спускаемый аппарат начинает входить в плотные слои атмосферы, он постепенно раскаляется и превращается в огненную комету. Все начинается с редких всполохов вокруг капсулы, которые быстро перерастают в разноцветный ореол пламени. Игра оттенков неповторима: из спокойного красного, словно догорающие в костре угольки, огонь становится сначала оранжево-желтым, а затем слепит глаза солнечно-белым. К Земле словно несется некий фантастический болид, теряя в сумасшедшей гонке сгорающие детали корпуса, антенны, солнечные батареи — все то, что мешает ему принять обтекаемую форму. Крупные обломки летят рядом с капсулой как свита мини-комет…

И вот внизу виден слой облаков. Прошедший сквозь испытание, почерневший от копоти спускаемый аппарат врезается в эту белую подушку, и ближе к Земле у него срабатывает парашютный механизм. Подхваченный куполами, корабль замедляет ход и садится.

Таким представляется возвращение с орбиты режиссерам художественных фильмов. А для космонавтов весь процесс выглядит следующим образом. Сначала замечаешь, как частички пыли начинают двигаться в определенном направлении. Это значит, что появляется перегрузка. Через какое-то время карандаш, который летал перед тобой на нитке, уже лежит на журнале бортовой документации, что у тебя на коленях. И после длительного перерыва ты чувствуешь, что все имеет вес. Через какое-то время можно заметить первые всполохи пламени в иллюминаторах. Его цвет меняется от темно-красного в начале до практически белого по мере нарастания температуры. Ты видишь приборы и огонь, который бушует за стеклами. Потом иллюминаторы покрываются копотью, и ты контролируешь движение аппарата по траектории спуска, используя монитор приборной доски. И ощущаешь на себе рост перегрузок.

Через какое-то время, пройдя свой пик, перегрузка начинает падать до нормы. То есть до единицы. Потом появляются шум и вибрация, ощущения — будто едешь по булыжной мостовой. Следующий этап — открытие парашютной системы. Идет серия хлопков, рывков, и через несколько секунд спускаемый аппарат висит под куполом. Ты выходишь на связь. Докладываешь о состоянии экипажа и параметры, которые зафиксировал во время движения по траектории. За время спуска температура внутри капсулы поднимается примерно до 33 градусов, но это уже не столь важно. Ты вернулся на Землю.

Ни я, ни знакомые космонавты, летавшие в разное время, никогда не рассказывали о том, что видели среди звезд необычное или сталкивались с другими формами жизни.

За все три полета ничего странного я в космосе не видел! Более того, у меня в принципе никогда не возникало мысли, что я могу столкнуться с инопланетянами.

Если помните, в 90-е годы тема пришельцев с других планет была очень популярна. Люди, не отрываясь, следили за перипетиями сериала «Секретные материалы», все время появлялись какие-то интервью с участниками внеземных контактов, кого-то периодически похищали и увозили на Альфу Центавру.

Помню, я учился в школе, и как-то в наш почтовый ящик кинули бесплатную районную газету. Там была статья о летающей тарелке, севшей прямо в Звездном городке. Даже место со временем точно указали! По совпадению я оказался в тех краях в нужный момент — шел домой с тренировки по теннису. Там не то что летающая тарелка, даже велосипедисты в тот день не появлялись.

Поэтому я очень скептически отношусь к «контактам» землян с инопланетными цивилизациями. А таинственные явления? В моей жизни их просто не было, все всегда можно было объяснить, события имели причинно-следственную связь.

НЛО в иллюминаторе МКС я тоже никогда не наблюдал. Да и вообще, увидеть что-либо в космосе, пролетающее мимо тебя, а иногда и внутри станции, достаточно тяжело. Я уже говорил, что мы привыкли искать предметы на плоскостях — на столе, на полу. Так работает земное притяжение. А если, находясь в космосе, ты не знаешь конкретное место, на которое нужно смотреть, и время, когда это стоит делать, увидеть что-либо просто нереально. Это все равно что искать на Земле, на уже пройденной дороге потерянную перчатку. Ты проходишь весь свой путь заново, сосредоточенно глядя на дорогу, а перчатку уже кто-то повесил на ветку, на «самое видное место»! И не факт, что ты ее после этого найдешь.

В 2011 году наш экипаж попросили сфотографировать спутник, который летел по своей орбите ближе к Земле, чем МКС. Команда баллистиков высчитала точное время, когда мы должны были его увидеть: момент, когда он появится над горизонтом и когда за него уйдет. Также нам сообщили примерный угол, куда требуется смотреть.

Мы подготовили всю аппаратуру и в заданное время втроем заняли позицию у иллюминатора. Начали внимательно смотреть… И ничего! При том что за нашими плечами уже было полполета и мы все трое имели навык «космического видения» предметов, знали, куда глядеть. Опять же, я допускаю, что мы просто не смогли полностью сфокусироваться на конкретном участке траектории спутника, не понимали до конца, где он находится.

Похожий эксперимент вы можете провести сами, когда летите на самолете. Каждый день из одного города в другой и обратно перемещается огромное количество воздушных судов. У каждого есть определенная трасса, и в принципе движение на магистралях очень оживленное. Но вы же никогда не замечали летящий рядом боинг или Ил, направляющийся навстречу чуть выше, ведь правда? Такое возможно лишь случайно: «О, я увидел!» Так же и с инопланетным космическим кораблем… Возможно, мы не видим НЛО, потому что не знаем, где его искать и куда в какой момент нужно смотреть.

Думаю, все же никаких иных форм жизни в космосе не существует. Разве что рукотворные обломки взорвавшихся спутников, отработавших свое, которые люди сами же там и «забывают», причем, увы, не случайно, умудряясь засорить не только Землю, но и звездное пространство!

Поэтому самая большая проблема в нашей дружелюбной галактике — это не встреча с НЛО, а банальная утилизация мусора.

Даже на Земле нам сложно избавиться от вещи, которая вроде уже и не нужна, но еще может пригодиться… Скажем, у меня дома есть футболка, которую я храню под лозунгом «А вдруг на шашлыки поеду?». Похожая логика работает и на орбите.

Мы находили на станции одежду, оставленную предыдущими экипажами, оборудование, которое можно разобрать на запчасти… Все космонавты, да и специалисты, отвечающие за какую-нибудь систему, ведь мыслят примерно одинаково: вдруг эти агрегаты можно починить или разобрать на детали? Что, если в сгоревшем блоке найдется работающая деталь?

А так как раньше за год в космос летало по две-три экспедиции, сейчас уже по четыре, то таких ненужных «а вдруг» на станции скопилось огромное количество!

Однажды у нас случилось задымление… Это произошло во время ужина. Мы наливали чай, и вдруг вместо воды пошел пар… По всей видимости реле, отключающее нагреватель, не сработало, он продолжил кипятить воду и начал гореть. Хорошо, обошлось без открытого огня! Мы быстро отключили нагреватель и заменили его. Ситуация была стабилизирована.

В тот момент на МКС готовился для отстыковки грузовой корабль. Вначале Земля дала команду положить туда испорченный нагреватель на удаление, а потом вдруг изменила решение. Нам сказали: «Ребята, вытаскивайте его обратно и положите куда-нибудь, потом на запчасти разберем». Мы очень удивились: зачем хранить сгоревший блок, он же свое отработал?

Когда живешь в замкнутом пространстве, таком как станция, свободного места категорически не хватает. Каждый объем, куда можно что-то положить, — на вес золота.

Если на МКС приходит грузовой корабль с новыми вещами, перед тобой встает серьезная задача: как все это разместить в соответствии с рекомендациями Земли? То есть тебе говорят: «Это положите за ту панель, это — за другую». Если ты придумал новое место для хранения предмета, надо отразить это в базе данных, потому что пока летаешь сам, еще помнишь, что где находится, но коллеги, прибывшие следом, абсолютно не в курсе твоих изобретений. Не записал — ожидай звонков из ЦУПа или со станции: «Куда ты положил расходники под такой-то эксперимент?» Поэтому у нас идет постоянная борьба за свободное место.

Поэтому одной из проблем, с которой человечество может столкнуться во время полетов на современных кораблях на Марс, станет огромное количество мусора. По ходу полета его так или иначе надо утилизировать. Как? Отправляя за борт. Что говорить, уже сейчас вокруг Земли летает кольцо из космических отходов.

Отработавших свое и взорванных фрагментов оборудования в звездном пространстве действительно много. Плюс новые экипажи постоянно добавляют что-то «в общую копилку».

Даже сейчас, когда МКС летает только вокруг Земли и до покорения Марса еще далеко, два раза в год выполняется коррекция орбиты станции, чтобы уйти от столкновения с обломками.

Однажды во время второго полета мы выполняли как раз такой маневр ухода от мусора. Земля сообщила о сближении с опасностью заранее. Вообще, когда мусор проходит достаточно далеко от МКС, по команде с Земли включаются двигатели, станция меняет орбиту и таким образом избегает столкновения. Но сейчас все оказалось иначе. Видимо, осколок должен был пролететь настолько близко от нас, что по указанию Земли мы с экипажем заняли свои места в «Союзе», закрыли люки и активировали корабль. И вели связь уже непосредственно оттуда. То есть была достаточно большая вероятность, что мусор врежется в станцию. Мы затаились и стали ждать, что будет дальше. Потом Земля передала, что опасность миновала, и экипаж наконец вздохнул свободно! Можно было выходить.

Конечно, грустно думать, что во Вселенной нет обитаемых планет, подобных Земле. Но, скорее всего, если жизнь в космосе где-то и существует, инопланетяне находятся на том же этапе развития, что и мы. То есть в лучшем случае вовсю осваивают ближайшее «к дому» пространство, возможно, запустили пару зондов к пределам их Солнечной системы.

Основоположник космонавтики Константин Эдуардович Циолковский в свое время писал, что во Вселенной живут тысячи цивилизаций, но, опять же, он не говорил, каких именно. Скажем, у нас на Земле существует цивилизация диких пчел или муравьев. А человек для них кто? Может быть, в их картине мира нас вообще нет.

И научную фантастику я не воспринимаю как повод помечтать об инопланетянах.

Скорее я вижу такие произведения как попытку представить наше будущее. Человечество связывает уровень своего развития с возможностями летать дальше, выше, быстрее. Мы хотим выбраться за пределы Солнечной системы, уметь совершать перелеты по галактике. И авторы-фантасты представляют, как это может выглядеть, причем некоторые довольно точно угадывают! Однако тут сложно сказать, что было сначала — курица или яйцо. Или писатель что-то предвидел, или инженеры воплотили фантастические мысли в реальность.

У Стэнли Кубрика есть фильм «2001 год: Космическая одиссея», который он снял более пятидесяти лет назад. Там главный герой во время перелета совершает видеозвонок на Землю с борта корабля. Сейчас мы проводим с орбиты целые видеоконференции.

Или взять тех же космических пассажиров… Сегодня мы очень близко подошли к тому, чтобы запускать ракеты, на борту которых предполагается не трое или семеро космонавтов, как на «Союзе» или американском шаттле, а по 50–100 человек.

Какие бы исторические времена мы ни вспоминали, всегда находились люди, которым было интересно: что там, за горизонтом? Они уходили в походы, организовывали экспедиции, так мы расселились по планете, освоили мореплавание… С теми же исследовательскими целями человек стремится осваивать космос.

Тут есть нюанс. С одной стороны, если бы мы перенеслись в прошлое и спросили первых моряков: «Для чего вы выходите в море?», они бы ответили достаточно просто — заработать, например. Все очень практично.

Но между мореплаванием и космонавтикой, конечно, есть разница. Мы в первую очередь — исследователи, и изначально о заработке за пределами Земли речи не шло. Космонавтику могли и могут себе позволить достаточно богатые государства с мощным научным потенциалом, серьезными техническими возможностями. Позднее вопрос о заработке в космосе все же возник, и сейчас эту задачу, скорее всего, выполняют спутники связи, интернет, метеостанции. То есть деньги приносят беспилотные проекты, и эта тема продолжает развиваться.

Пилотируемые полеты — совсем другая история, это часть масштабной исследовательской деятельности. На орбите мы узнаем о жизни в невесомости, проводим научные эксперименты.

Человечество нацелено летать все дальше, поэтому космонавты изучают, как меняются свойства организма, как он реагирует на отсутствие гравитации. Мы смотрим, какие средства профилактики могут помочь пилотам будущего в дальних полетах. И по факту наша работа приносит плоды. Вспомним полет Андрияна Николаева[19] и Виталия Севастьянова[20] в 1970 году, когда они провели в космосе 18 суток и после посадки не могли ни ходить, ни стоять несколько дней. А сейчас мы летаем по 200 суток и возвращаемся в состоянии, когда можем потихонечку перемещаться, на следующий день способны пройтись.

И опять же, часть этих средств профилактики «во имя будущего» с большой пользой используется на Земле уже сейчас. Например, костюм «Пингвин». Это комбинезон, внутри которого находится большое количество резинок. Когда его надеваешь, костюм определенным образом настраивается. Совершая любое движение в «Пингвине», ты должен преодолевать сопротивление резинок внутри. Так мышцы сохраняют свой тонус. Похожие комбинезоны используют врачи для восстановительного лечения детей с церебральным параличом.

Кстати, на борту станции еще с 70-х годов есть аппаратура для миостимуляции мышц — примерно такое же оборудование можно сегодня видеть в спортзалах.

Жертвовать людьми во имя будущих успехов космонавтика не готова. Нельзя же отправлять ракеты в один конец, чтобы они прилетели на планету и экипажи начали ее осваивать. Тем же колонистам, которые переплыли Атлантический океан, как мы помним, помогали индейцы. Они поддержали путешественников, чтобы те не умерли с голоду, выжили в новых условиях. Возможно, в космосе история будет развиваться похожим образом, когда ракеты смогут перевозить многочисленные экипажи и появится возможность создавать на планетах базы.

Думаю, следующим этапом развития космонавтики станет освоение Луны, на поверхности которой люди смогут жить достаточно долго, выполнять какую-то повседневную работу. Сейчас существуют разные теории о том, что на спутнике Земли можно добывать полезные ископаемые. Но надо понимать, что эти ресурсы требуется вывозить на серьезных кораблях-«грузовиках», иначе их стоимость будет баснословной.

И опять же, для развития следующих этапов освоения планет нужно отрабатывать посадочные модули, старты с площадок. Если рассчитывать на Луну как на космопорт для дальних полетов, на ней надо создать какое-то сборочное производство. Все это большие коллективы людей, всевозможные требования по защите от радиации и многое другое. Решив эти проблемы, человек сможет создать колонии на Марсе, это вопрос обозримого будущего.

На самом деле космонавтика находится сейчас лишь в начале большого пути. Человек стал летать на орбиту совсем недавно, 60 лет назад, поэтому молниеносных мегапрорывов в деле освоения Вселенной я бы не ждал. С другой стороны, уже сейчас огромное число ученых — физиков, математиков, биологов — работают над тем, чтобы человек смог быстро перемещаться в пространстве. Как это описывали авторы-фантасты.

Все идет своим чередом… Как говорил Константин Эдуардович Циолковский, «Земля — это колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели. Будущее человечества — в космосе!»

В российской космонавтике на полет всегда назначаются два экипажа — основной и дублирующий. Эта традиция ведет свое начало еще со времен первых пилотов, ей следуют, чтобы подстраховаться, если кто-то из космонавтов окажется неготовым к старту.

Поэтому дублеры, как и основной экипаж, тренируются «набело» — нагрузка, испытания, экзамены у обеих команд идентичны. Небольшое отличие только в части подготовки к экспериментам. Безусловно, ребята-дублеры тоже изучают материальную часть и знают, как работать с оборудованием. Другое дело, с них снимают меньше фоновых данных или вообще не снимают, в зависимости от эксперимента, чтобы потом сравнить с теми, что получены в космосе.

Если что-то пошло не так, экипаж, как правило, меняют целиком: основной на дублирующий. Почему за скобки выводят сразу всех? За время тренировок группа уже сработалась, в какой-то степени команда — это единый организм. Попробуйте отрезать от него руку или ногу… Говорят, экипаж «слетан», так что делить его нет смысла. Впрочем, по каждому случаю принимается отдельное решение. Если экипаж международный, как правило, в команде заменяют кого-то одного.

Существует и другая веская причина, по которой без дублирующего экипажа никак не обойтись: корабль должен отправиться на орбиту в определенный час, с точностью до секунды. Если возникли трудности, ждать, когда в основной команде всех признают годными к полету, просто нет времени — закроется «окно старта». Объясню, что скрывается за этим звучным названием.

Представьте, что вы находитесь в деревне и вам нужно доехать до железнодорожного вокзала, чтобы сесть на поезд. Состав ходит четко по расписанию и лишние сутки ждать вашего прибытия на станцию не будет. Скорее вы обязаны рассчитать, сколько времени потребуется на дорогу, так что из своего деревенского домика вы выезжаете строго в час Х.

МКС — тот же самый поезд, но космический, у нее есть свой «маршрут» и «расписание». Станция движется по орбите, но путь ее все время смещается. Например, если сегодня ты пролетаешь над Тамбовом, через 30 дней город окажется в стороне, а полюбоваться снова ты сможешь им только через пару месяцев.

Запуски ракет четко привязаны к полету МКС над стартовым столом, потому что это энергетически выгодно — меньше топлива потребуется на дорогу до станции. Резервные даты старта тоже, конечно, есть, но расход горючего возрастет. Поскольку для возвращения на Землю корабль должен сохранить неприкосновенный лимит топлива, на то, чтобы долететь и пристыковаться, у тебя остается меньше ресурсов. И потом команда, работающая на борту МКС, тоже имеет свои планы. Так что старт ракеты откладывать нельзя, и экипаж должен быть готов к запуску, пока «окно открыто». Или команду заменят дублеры, чтобы успеть в срок.

Готовность экипажа к полету определяется и состоянием здоровья космонавтов, и их теоретической подготовкой, но психологическая совместимость важна не меньше. И тут, насколько бы пристально ни изучали нас специалисты Медицинского управления Центра подготовки, как хорошо бы командир ни знал ребят в своей команде, можно ошибиться. Не сработаются двое, и пиши пропало! А ведь на МКС вам предстоит трудиться бок о бок круглые сутки в течение как минимум полугода, и пойти прогуляться в парк, чтобы в случае чего выпустить пар, никак не выйдет.

В моем экипаже тоже бывали случаи, когда взаимоотношения между людьми не клеились, одна такая история произошла после моего назначения командиром в дублирующую команду.

Тогда я уже вернулся из первого полета, то есть был космонавтом с опытом — понимал, как должны проходить тренировки, кто за что во время совместной работы обязан отвечать, каким образом лучше строить взаимодействие в группе. Во-первых, я сам десять лет готовился к полету, причем в разных экипажах, а во-вторых, побывал на орбите, где пересекался со многими пилотами — россиянами и американцами. В коллективе никогда не возникало проблем — и летать вместе было комфортно, и как профессионалы мы друг друга уважали.

Однако, находясь в этом дублирующем экипаже, я понял, что с одним из коллег мы не сможем работать в связке долго, у нас не получится трудиться над решением задач в нужном ритме.

Взаимодействие не складывалось уже во время тренировок. Мы пробовали и так, и этак, но прогресса не было, у нас не совпадал стиль работы. В обсуждении, как можно исправить ситуацию, принимал участие и наш инструктор… Но увы, ничего путного не выходило.

В какой-то момент я просто представил наш совместный полет и понял, что не смогу в течение полугода поддерживать рабочую атмосферу в коллективе, в итоге переживать будут все. Когда между членами команды пробегает кошка, тяжело и самим космонавтам, поскольку они перестают доверять друг другу, и Земля по радиообмену понимает, что люди напрягаются. Никто не выигрывает.

В какой-то момент я почувствовал эту точку: все, так больше продолжаться не может! И тогда я решил доложить руководству о ситуации…

Этот шаг был очень непростым, потому что я понимал, что могу навредить карьере коллеги. Месяца полтора я взвешивал все за и против… К разговору с руководством меня подтолкнули внешние обстоятельства: коллега уехал на сессию в Хьюстон, а я остался в России. Поскольку тренировки должны были продолжаться, мне давали других напарников. И что же? Все проходило без сучка без задоринки!

Итак, я решил озвучить проблему руководству. Надо понимать, что подобные «новости» во время подготовки вызывают в Центре неоднозначную реакцию. Мне пошли навстречу и решили рассмотреть вопрос с заменой, но дали понять, что в экипаже могут оставить коллегу, а меня назначить в другую команду. В таком случае я сам удлинял свой путь ко второму старту!

Очевидный факт: когда космонавт рискует карьерой, он не очень-то заинтересован докладывать руководству о проблемах в команде. Но я считаю, что в таких историях очень важно учитывать мнение опытного члена экипажа, не обязательно командира — сможет ли он своими силами справиться на борту с ситуацией, которую тренируют на Земле? Ответ на этот вопрос решает все.

Доклад добавил нам хлопот, пришлось дополнительно сдавать совместные зачетные тренировки, на которые приходила комиссия. Нас оценивали и как экипаж, и как отдельно взятых космонавтов. В итоге коллегу перевели в другую команду, и он полетел чуть позже с новым командиром. Но его мечта оказаться на орбите тоже осуществилась.

Отправится экипаж на орбиту или нет? Иногда все решают внешние, не зависящие от космонавтов обстоятельства. Скажем, меняется сама программа полетов, одни проекты выступают на передний план, другие уходят в тень забвения.

Например, в конце 60-х годов для работы на станции «Алмаз» было набрано большое количество военных инженеров (в их число как раз и входил Петр Иванович Колодин, о котором я уже рассказывал. — Прим. авт.), но в итоге на орбиту слетали лишь несколько человек. Поменялась программа полетов, и многие так и не смогли реализовать свою мечту. Кто-то из инженеров остался работать инструктором в Звездном городке, кто-то сопровождал в дальнейшем экипажи в качестве сменного руководителя полета. Но факт есть факт: не полетели.

Другая запоминающаяся история случилась уже в 80-х. На орбитальную станцию «Салют-7» планировали отправить женский экипаж в составе: Светлана Савицкая[21], Елена Доброквашина[22] и Екатерина Иванова[23]. Подготовка к миссии шла полным ходом, ничто не предвещало неприятностей. Для второй женщины-космонавта Светланы Савицкой этот полет обещал стать третьим по счету, ее коллеги претендовали на статус звездных леди номер три и четыре. Однако произошла внештатная ситуация, и Земля потеряла контроль над «Салютом». Для спасения станции на орбиту срочно снарядили Владимира Джанибекова[24] и Виктора Савиных[25]. Все восстановительные работы были успешно проведены, и вскоре на смену космонавтам прилетела команда, в которую входили Владимир Васютин[26], Георгий Гречко[27] и мой отец, Александр Волков. А женский экипаж, увы, так и остался на Земле. Просто поменялась программа полетов…

Впрочем, к некоторым женщинам-космонавтам судьба, наоборот, щедра. Например, в семнадцатой экспедиции по соглашению между «Роскосмосом» и корейским космическим агентством космонавт Ко Сан уступил место в корабле своей коллеге-дублеру Ли Со Ён. Произошло это за две недели до отъезда на Байконур и, конечно, внесло коррективы в нашу подготовку. Поскольку экипаж уже сдавал госэкзамены, нам срочно добавили пару тренировок, чтобы мы с Ли Со Ён наладили взаимодействие.

Помню, еще до замены мы выступали на конференции в НАСА, а дублирующий экипаж сидел в зале. Я видел лицо Ли Со Ён, ей очень хотелось полететь! Судьба подарила кореянке этот шанс, и в экспедиции она выполнила свою работу на отлично. Первые сутки, проведенные в невесомости, Ли Со Ён перенесла тяжеловато, но не жаловалась, к назначенному времени всегда была в форме и с подготовленной аппаратурой. Я обратил на это внимание, потому что часть экспериментов мы проводили вместе.

Ли Со Ён стала первой женщиной-космонавтом Южной Кореи и в принципе могла бы заниматься общественно-политической деятельностью, представлять свое государство в мире. Но такая карьера ее, наверное, не привлекала. Скорее Ли Со Ён мечтала о семье. Спустя какое-то время после полета она уехала из Кореи, училась в США, где и вышла замуж. Но мы общаемся. На Новый год Ли Со Ён регулярно присылает мне открытки с корейской атрибутикой, сделанные вручную… А однажды она приезжала в Москву, и несколько раз мы с ней пересекались на мероприятиях Международной ассоциации участников космических полетов.

Состояние ли здоровья, политическое ли решение на самом высоком уровне, причины внутреннего толка или судьбоносные внешние обстоятельства — если тебя заменили, ты в любом случае испытываешь совсем не радужные ощущения. Я знаю, сам побывал на такой ситуации.

В 2004 году меня заменили за два с половиной месяца до старта, причем лететь я должен был на американском шаттле. Уже закончилось расследование гибели корабля «Колумбия», стали формировать команды. Согласно решению я отправлялся в полет, обозначенный как STS-121, он был вторым после катастрофы.

В тот момент я параллельно тренировался в основном экипаже нашей одиннадцатой долговременной экспедиции, вместе с Сергеем Крикалевым[28] и Джоном Филлипсом[29]. План был следующим: Крикалев и Филлипс стартуют с Байконура на «Союзе», а через два месяца я прилетаю к ним на шаттле. После этого я становлюсь частью экспедиции МКС-11, американский звездолет улетает, оставляя меня работать до конца одиннадцатой миссии, и затем я возвращаюсь вместе с Сергеем и Джоном на Землю.

График тренировок был насыщенным, поскольку я вел работу сразу по двум фронтам: готовился и в составе экипажа «Союза», и шаттла.

Гром грянул во время заключительной сессии подготовки в Хьюстоне, где мы тренировались в составе экипажа одиннадцатой экспедиции: было принято решение, что на шаттле вместо меня полетит представитель Европейского космического агентства Томас Райтер[30]. Опять же, руководство Центра в Звездном сообщило, что, несмотря на замену, я пройду все тренировки до конца, сдам, как положено, экзамены в составе экипажа, поеду с ребятами на Байконур, отработаю всю предполетную подготовку, но… они стартуют, а я останусь на Земле.

Это был очень тягостный момент… С одной стороны, понимаешь, что тренировался-тренировался, а в итоге тебя отстраняют, потому что «так надо». С другой — ты обязан довести подготовку до конца, никого не интересуют твои чувства. Больше того, трудиться нужно так, как если бы ты планировал лететь на самом деле, то есть все рабочие операции нужно оттачивать с мыслью, что от тебя зависит жизнь экипажа. Опять же, повесить нос не позволяет статус профессионала. Ну да, сейчас ты остаешься на Земле, но при этом полностью соответствуешь всем критериям для следующего назначения в полет. Мне помогала мысль, что эти тренировки и экзамены станут вкладом в мою копилку навыков и опыта, а значит, приблизят к следующему старту. Нужно держать удар!

Экипаж корабля «Союз ТМА-12»: Сергей Волков (командир), Олег Кононенко и Ли Со Ён. 8 апреля 2008 г.

И все равно на душе скребли кошки. Когда ракета с твоим экипажем уходит в небо, чувствуешь себя… опытным, подготовленным, но все еще не слетавшим в космос космонавтом. Выпадет ли шанс посмотреть на Землю из иллюминатора? Ответа не было.

А потом моя жизнь замерла на паузе. Обычно возвращаешься из Хьюстона в Звездный и вплетаешься в плотный график подготовки, у тебя все-все расписано по часам и минутам. В тот раз я услышал: «Сейчас можешь идти в отпуск. Ты же давно у нас не отдыхал? Все, давай, пока свободен»…

Я помню свое первое утро в том отпуске, когда встал и вдруг понял, что не могу спланировать день, потому что обычно этим занимались планировщики. Я просто потерялся, настолько был заряжен на работу.

Пришел в отряд, но меня там никто не ждал. В расписании стояло, что у Волкова отпуск и все. Это был очень тяжелый этап в жизни, неизвестность давила. Я ощущал себя поездом, который резко остановился на полном ходу и теперь летит в тартарары. Тогда мне очень помогла моя семья, Наташа. Жена старалась отвлекать меня от вредных мыслей, старалась поддерживать, чтобы я смог пересечь черную полосу с наименьшими потерями.

А потом все постепенно стало налаживаться. После двух месяцев отпуска я вышел на работу, и мне позвонил начальник Центра подготовки космонавтов Василий Васильевич Цыблиев. Он сообщил, что принято решение назначить меня в семнадцатую экспедицию на МКС и скоро начнутся тренировки в составе экипажа.

Это сейчас, уже выполнив первый полет и еще два позже, я могу сказать, что история закончилась благополучно. А тогда, в 2005 году, в голове мелькнула мысль: «Меня в очередной раз назначили в экипаж, и что?» Конечно, сам факт дарил лучик надежды, но ощущение, что ты все время бродишь вокруг цели, тоже царапнуло. Крайне сложно принять тот факт, что ты не полетел…

С другой стороны, я сам себе сказал: «В моем наборе есть ребята, которые еще ни разу не тренировались как дублеры, а я уже прошел несколько циклов подготовки, стало быть, опыта у меня больше. И потом в экипаж назначили Олега Кононенко, он тоже прошел не одно дублирование, хотя пока ни разу не стартовал с Байконура. Шансы на успех хорошие. Надо мобилизоваться и доказать, что мы достойны полететь, несмотря на то что мы новички». И в результате у нас все получилось.

Меня нередко спрашивают о тренажерных базах, где экипажи отрабатывают навыки управления кораблем, орбитальные задачи и готовятся к полету.

Если рассматривать проект МКС, у него есть несколько основных баз, расположенных в России и США. У нас это Центр подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина в Звездном городке, в Америке — Космический центр имени Линдона Джонсона в Хьюстоне. Также небольшие базы существуют в Канаде, недалеко от Монреаля, в Европе (рядом с Кельном) и в Японии, в сорока минутах езды от Токио.

Помимо прочего, в период подготовки к полету космонавты могут приезжать туда, где строятся корабли и производится снаряжение. В России такими площадками служат Ракетно-космическая корпорация «Энергия» и Научно-производственное предприятие «Звезда». Именно там экипажи знакомятся с полетным оборудованием. НПП «Звезда» — это место, где нам шьют скафандры, а РКК «Энергия» создает корабли «Союз», на которых мы прибываем на МКС и модули станции. Что касается Америки, то во время подготовки к полету на шаттле мы летали знакомиться с оборудованием во Флориду, на мыс Канаверал.

Здесь полезно сказать, что единого международного отряда космонавтов не существует. По сути их два — российский и американский, куда входят европейские, канадские и японские астронавты.

На заре космонавтики подходы к подготовке экипажей у нас и у американцев сильно различались.

До начала полетов на МКС у астронавтов практически не было опыта длительных экспедиций, мы сейчас не говорим о тех немногих, кто работал на станциях «Скайлэб» или «Мир». Американцы осваивали космос на шаттлах, которые можно отправить на орбиту максимум на тридцать суток. В среднем же астронавты летали по десять-четырнадцать дней, и по причине такой краткосрочности все действия членов команды были детально расписаны, а на этапе подготовки заучивались почти наизусть.

В этом смысле экспедиция на станцию сильно отличается, ведь речь идет о полете, который занимает много месяцев. И понятно, что запомнить пошаговую череду операций или экспериментов на полгода-год вперед в принципе нереально. Поэтому российская подготовка экипажей построена на понимании сути процессов и изучении типовых операций, с которыми предстоит столкнуться. Это не означает, что всех тренируют по одинаковому сценарию без вариантов. При подготовке непосредственно к полету каждому пилоту добавляют в список задачи, исходя из программы конкретной миссии, ребята работают по своим экспериментам — не обязательно все готовятся по одним и тем же.

Со временем астронавты переняли у нас элементы системы подготовки. Раньше при изучении систем американского сегмента МКС они проходили только тестирование, напоминающее российский ЕГЭ, а теперь после теста американцы общаются с инструкторами, обсуждают работу систем корабля, используя функциональные схемы.

У нас же все происходит как во время классического экзамена — вытягиваешь билет, отвечаешь, а после тебе задают вопросы на общее понимание системы. Не получится так, что «ученик» отбарабанил выученное и свободен! Комиссия обязательно устроит «допрос с пристрастием». И в принципе вопросы проверяющих могут касаться чего угодно, ведь темы всегда цепляются одна за другую.

Однако вернемся к предполетным тренировкам.

Тренажеры на базах бывают очень разные. Среди российских есть те, что копируют «Союз», позволяют отрабатывать ручные режимы управления кораблем. И есть тренажер МКС, где все устроено точь-в-точь как на борту, включая аппаратуру. Этот брат-близнец российского сегмента станции расположен в одном из зданий Центра подготовки космонавтов в Звездном.

Когда я впервые прилетел на МКС, все вокруг оказалось настолько знакомым, что я ощутил себя как на тренировке. Разве что состояние невесомости подсказывало, что мы в космосе. Кроме того, я прекрасно понимал, что цена ошибки будет разной. На Земле во время тренировки тебе могут поставить «незачет», а на орбите твой промах способен привести к поломке аппаратуры, выходу из строя самой станции и при самом мрачном сценарии — к гибели экипажа.

С другой стороны, разница между работой в космосе и на тренажере вовсе не означает, что к подготовке можно относиться менее ответственно. Каждая тренировка — это не просто «сел, позанимался», по сути это реальный полет. Сюда нужно приходить только с таким отношением.

Я уже говорил, что на долю космонавта выпадает достаточно стрессовых ситуаций. Но когда тебя определили в экипаж, вы уже готовитесь к старту, напряжение и ответственность возрастают. От уровня твоей подготовки будет зависеть жизнь — как твоя собственная, так и команды.

Во время тренировки в корабле инструктор не просто пробегается по строчкам бортовой документации, его задача — пройти с космонавтом все возможные внештатные ситуации. Несмотря на тщательность подхода, предвидеть будущее человек не в состоянии, сколько бы вариантов форс-мажора вы ни проработали. Сразу вспоминаются слова из фильма «Время первых» о том, что в космосе возможна тысяча первая внештатная ситуация и не менее важно, чтобы экипажу была понятна вся цепочка событий, вызванная выдачей той или иной команды, то есть крайне важно, чтобы космонавты осознавали, какие системы запитываются, какие приборы включаются или приводятся в готовность.

Как проходит занятие? Например, ты работаешь на тренажере в каком-нибудь из режимов обычной программы — сближение, выведение на орбиту, спуск, неважно. И на фоне всего этого тебе начинают «подкидывать» отказы систем. Один, второй, третий — проблемы сыплются словно из рога изобилия! А у тебя в итоге одна цель — вернуться на Землю. Это борьба за жизнь, и поэтому ты сражаешься до конца.

Центр подготовки космонавтов в Хьюстоне. Отработка навыков посадки на воду. 2002 г.

Попытаюсь описать нашу тренировку по-простому на примере поездки на автомобиле.

Вы едете куда-то к определенному часу. Знаете маршрут, по которому двигаетесь, понимаете, как лучше перестроиться. Словом, у вас есть план поездки. И вдруг на приборной доске вспыхивает лампочка — кончается бензин, а заправки поблизости не видно. Вы прикидываете, как решить вопрос. Хорошо, если представляете путь до ближайшей бензоколонки. А если нет? И по дороге вас еще какой-нибудь хулиган подрезал? Или машина заглохла на светофоре, а сзади бешено сигналят: давай, проезжай! Вот вам и работа в стрессе. То есть вы должны суметь запустить двигатель и двинуться дальше, как минимум проехать перекресток. Если уж совсем невмоготу, можно остановиться где-то на обочине и отдышаться. Но время поджимает… А тут — пробка! Что делать дальше — гнать во весь дух? Можно попасть в аварию. Вы сидите в салоне и перебираете в уме всевозможные варианты решения проблемы. Наша тренировка — то же самое, только твоя цель — вернуться на Землю.

Если отрабатываешь на тренажере стыковку, нужно это делать так, словно ты реально оказался на орбите. Небрежность недопустима! Возможно, именно эта тренировка в итоге окажется знаковой. Причем ты действительно должен понимать, что делаешь. Полет ведь состоится не завтра, пока все свежо в памяти. Ты можешь отправиться на орбиту через три месяца, а возвращаться будешь спустя год после этой тренировки.

Что касается американцев, у них есть несколько тренажеров МКС, там можно практиковаться по разным направлениям.

Скажем, на одном отрабатываются действия по штатным или нештатным ситуациям. Там нет каких-то приборов, кроме управляющих ноутбуков, с помощью которых ты будешь решать задачу. И вместо настоящей аппаратуры перед тобой только фотографии орбитальных панелей с оборудованием. Есть еще отдельные стойки, где располагаются макеты приборов, с которыми тебе предстоит работать.

* * *

Поскольку американцы летали на шаттлах, у них каждый астронавт — это узкий специалист, у него своя зона ответственности. А российский космонавт — универсал, мастер на все руки. Во время долгого пребывания на орбите может возникнуть огромное количество задач, с которыми нужно справиться. Есть плановые — те же эксперименты, ремонтные работы вроде наращивания станции. А есть внеплановые… Сломался какой-нибудь критически важный элемент, ты же не скажешь: «Ой, меня этому не учили». Космонавт должен уметь оценить общую картину и понимать, что как делается на разных этапах работы.

Особенность орбитальных сеансов связи — еще один веский довод в пользу того, чтобы стать универсалом. Временами переговоры с Землей просто невозможны, эфир хранит молчание по объективным причинам. Есть зоны так называемых «глухих витков», когда станция настолько удалена от наземных точек связи, что контакт с ЦУПом пропадает на несколько часов. Мы с этим сталкивались во время автономного полета на «Союзе» к МКС, а в жизни космонавтов, работавших на станциях «Салют» и «Мир», подобное происходило вообще с завидной регулярностью, поскольку для связи использовались наземные измерительные пункты (НИП), находившиеся на территории страны, и было несколько плавучих.

Скажем, остался ты без связи, причем в разгар рабочего дня… Кому задавать вопросы по делу, если Земля тебя не слышит? Вот и получается — делаешь свое дело, опираясь на знания, полученные во время подготовки. А уже потом, когда выходишь из зоны «глухих витков», можешь доложить ЦУПу о результатах или что-то спросить, если вопрос еще актуален.

Вообще алгоритм работы у нас такой: выявил проблему — сообщил ЦУПу, что произошло. Доложил, согласно какой бортовой документации будешь решать задачу, а там обязательно есть пункт, описывающий нужные действия. И все в общем-то, дальше Земля тебя не трогает. Ты самостоятельно решаешь проблему, и, если в инструкциях не указано, что ты должен «в процессе» о чем-то ЦУПу сообщать, ты отчитываешься уже по окончании этапа работ. Говоришь, дескать, все, с этим закончили, приступаем к следующему шагу.

Так что информация в бортовой документации должна быть подана очень качественно — четко и внятно, за этим российские специалисты на Земле отдельно следят. Необходимо, чтобы каждый космонавт ясно понимал, что ему нужно делать, и мог справиться с задачей сам.

Кстати, о самостоятельности… Подготовка на тренажерах помогает оценить эффективность действий отдельно взятого человека в рамках выполнения общей задачи. Именно на этапе тренировок в составе экипажа можно понять, насколько комфортным окажется совместный полет, каким образом и в каких ситуациях ты сможешь опираться на коллег. Ты изучаешь людей, они — тебя…

Допустим, с Майклом Фоссумом первый раз мы встретились в 2000 году на черноморских тренировках, потом вместе готовились к полету на шаттле, а отправились на орбиту в 2011 году. Я очень рад, что мы работали вместе на МКС.

Вообще я считаю, что мне повезло дважды.

Во-первых, коллеги, с которыми я пересекался на орбите или вместе летал, вне зависимости от того, из какой они страны, — это крепкие профессионалы, они любят и умеют работать в космосе. Так что каждый полет приносил мне огромное удовольствие от совместных дел и общения.

Во-вторых, я приобрел опыт работы на Международной космической станции. Мог изучать не только российский сегмент МКС, но и модули партнеров, работал на их оборудовании, а еще имел возможность выполнять эксперименты разных космических агентств, был погружен в зарубежную систему тренировок и подготовки.

Кто-то скажет, что это не так уж и важно, но я считаю, что работа в рамках международного проекта — это целый этап в развитии космонавтики.

Простите невольную игру слов, но не стоит принимать космонавтов за небожителей. Мы очень даже открыты для общения. Любой человек или организация могут написать в Центр подготовки в Звездном и пригласить кого-то из нас на встречу в свой университет, компанию или школу. В ходе таких бесед то и дело всплывет тема «космических праздников». Дескать, полеты длятся по многу месяцев, как же вы отмечаете Новый год или дни рождения?

В жизни космонавтов есть будни и выходные, есть и праздничные дни — все как на Земле. Какое-то событие можно отметить в перерыве между работой, например, поздравить коллегу с днем рождения. В этом смысле отличий тоже нет. А вот само количество праздничных дней на орбите ограничено — скажем, те же новогодние каникулы длятся в космосе не одиннадцать дней, как в России, а заканчиваются второго января.

Поскольку экипаж на станции интернационален, перед полетом мы выбираем четыре праздника — даты, которые станут выходными по общему согласию команды. Допустим, когда я отправился в первую экспедицию на МКС, в экипаже присутствовали и россияне, и американцы. И выходными были выбраны День Победы, 9 мая, День независимости Америки, 4 июля, День труда, 1 мая, и День России, 12 июня. А во втором полете, поскольку состав экипажа был российско-американо-японским, добавилось национальное осеннее торжество Страны восходящего солнца.

Государственный праздник — это нерабочий день. У тебя есть возможность позвонить домой или знакомым, чтобы пообщаться, можно просто отдохнуть от дел. Кстати, с борта станции ты связываешься с близкими сам, они позвонить «в космос» не могут. Если твой день рождения пришелся на время полета, могут написать по электронной почте, причем только те, у кого есть твой бортовой адрес. А так я обычно звонил Наташе по спутниковой связи, и она передавала слова поздравлений от друзей и знакомых.

Накануне Нового года, 12 апреля в День космонавтики или 9 мая в День Победы в ЦУП приезжают руководители Центра подготовки космонавтов и выходят с нами на связь. Сейчас я с особенной теплотой вспоминаю Владимира Алексеевича Соловьева — руководителя полетов, он обязательно поздравлял экипаж со всеми праздникам — и с Днем космонавтики, и с Днем Победы, когда возвращался после парада с Красной площади, и с другими торжествами.

Главные христианские праздники тоже не проходят незамеченными. В первом полете на связь с экипажем выходил патриарх Алексий II — на Пасху. А в третьем патриарх Кирилл поздравлял команду с Рождеством, причем он обращался ко всему экипажу МКС, не только к россиянам.

«Скажите, а как у вас проходит Новый год?» — это дежурный вопрос из зала практически во время любой встречи. Да, мы действительно наряжаем елку, она на станции есть, и помещаем в российском сегменте МКС. Но стеклянные игрушки брать с собой на борт корабля нельзя, только пластиковые. Если стекло разобьется, осколок может попасть в глаз или в дыхательное горло, ведь все фрагменты пострадавшего предмета будут летать в состоянии невесомости еще долго… Как-то один космонавт хотел взять с собой на станцию стеклянный кубик-сувенир. Не разрешили.

На борту находятся космонавты из разных стран, поэтому я считаю Новый год особенно важным событием, ведь его встречают во всем мире. Мы с вами помним, что один орбитальный день — это шестнадцать витков вокруг Земли. То есть в момент наступления Нового года по московскому времени ты не обязательно будешь пролетать именно над российской столицей. Можешь оказаться где угодно! В космосе я отмечал любимый зимний праздник только раз, во время третьего полета, и хорошо помню, что, когда московские куранты пробили двенадцать, мы находились над Атлантическим океаном. Поскольку космонавты МКС ведут отсчет времени по Гринвичу, членам команды приходится вычислять, когда Новый год наступает в той или иной стране. Если кто отмечал 31 декабря за рубежом, наверняка помнит — в России чокаются бокалами с шампанским на час или два раньше, чем, скажем, в Европе. Поэтому можно начать праздник согласно российскому времени, а продолжить уже с оглядкой на местный часовой пояс.

На Новый год мы с ребятами постарались соблюсти максимум российских традиций. Оливье, к сожалению, в рацион космонавтов не входит, так что пришлось заменить его салатом типа свекольного. Еще мы попросили группу психологической поддержки закачать фильм «Ирония судьбы, или С легким паром!». Еще на станцию прислали традиционное новогоднее обращение президента.

Поскольку мы отмечали праздник в российском сегменте станции, коллеги-иностранцы пришли к нам в гости на ужин. Между прочим, нам даже праздничную программу крутили, типа телевизионного «Голубого огонька» или ночной дискотеки «Авторадио». И конечно, все мы звонили семьям, поздравляли домашних с Новым 2016 годом.

Празднование Дня Победы мы тоже постарались сделать знаковым событием, устроили общий ужин. Практически у всех членов российской части экипажа родственники принимали участие в войне, и мы вспоминали об этом «за столом». Тот момент стал одним из немногих, когда мы посмотрели все вместе советский фильм — картину «В бой идут одни старики». Если честно, зарубежные коллеги понимают наше старое кино, даже комедии, с трудом, им приходится многое объяснять. Речь идет не столько о самом сюжете, сколько о фразах, культурном контексте. Ради эксперимента попробуйте как-нибудь растолковать иностранцу фразу, что «наши люди в булочную на такси не ездят» — это смешно. Даже современные дети могут недоуменно пожать плечами в ответ.

В этом смысле фильм Леонида Быкова с песней «Смуглянка» имел большой плюс. Все четко: здесь наши, здесь фашисты. Опять же, киногерои — летчики. Однако и в этой картине приходилось американцам разъяснять какие-то моменты. Поэтому на борту и практикуется замечательная традиция — совместный кинопросмотр.

Как правило, сеансы проходят вечером в пятницу, во время или после ужина весь экипаж МКС смотрит фильм. В основном это зарубежные картины, которые космонавты уже видели на Земле. Их проще понять, если собралась очень разная аудитория.

Впрочем, и премьеры нам тоже присылали, так мы посмотрели фильм Ридли Скотта «Марсианин» и один из эпизодов «Звездных войн». Причем Джордж Лукас, режиссер картины, отправил на борт обращение, адресованное всему экипажу. Буквально, там были перечислены по именам все члены команды.

Где праздник — там и угощение, а вкусно поесть на орбите тоже любят! И главное, есть хороший выбор блюд. Когда мы собираемся вместе, просто спрашиваешь: «Ребята, кому что приготовить?»

Вообще, совместный полет — это отличный повод познакомиться с кулинарными традициями других стран, даже если ты не первый раз находишься на МКС. Еще когда в экипажи входило три человека, половину меню составляли американские блюда, а половину — наши. Понятно, что уже тогда можно было обмениваться продуктами и дегустировать что-то новое.

Сейчас, когда на станцию прилетают пилоты от различных космических агентств, не только от НАСА и «Роскосмоса», мы можем расширить свои гастрономические познания. Если на борту станции ожидается европейский космонавт, его агентство добавит в меню что-то из национальной кухни пилота: скажем, французское или датское. Также и с остальными астронавтами, можно попробовать то, что они едят у себя дома.

Например, во втором моем полете в наш экипаж входил Сатоси Фурукава, и на борту МКС появилось достаточно много блюд японской кухни. Суши мы, правда, не лакомились, зато я оценил рыбные консервы с фирменными соусами. И японский рис оказался очень вкусным.

Помню, когда с нами летала Ли Со Ён, один из вечеров был посвящен корейской кухне. Спешу успокоить любителей восточноазиатских блюд: капуста кимчи «на столе» была! Если честно, она оказалась очень острой, и ее запасы хранились потом на станции очень долго. Но ради нашего ужина Ли Со Ён даже традиционную одежду с собой взяла и палочки для еды. Как побывавшие в космосе, они теперь лежат у меня дома вместе с японскими от Сатоси Фурукавы.

Из наших фирменных блюд, пожалуй, больше всего люблю творог с орехами — я ел его каждый день на протяжении всех трех полетов! Кстати, коллегам-американцам он тоже пришелся по сердцу. Когда к нам на пересменку прилетела восемнадцатая экспедиция, в состав которой входил Майкл Финк[31], мы организовали праздничный ужин. Так вот, Майкл, который уже бывал на МКС, попросил приготовить именно этот творог. Он сказал: «Ты знаешь, Сергей, это так вкусно, можно сказать, я ради него лечу в космос. Как жаль, что этот творог нельзя купить на Земле. Почему его не продают в магазине!?» Я ответил: «Наверное, потому, что в магазине можно купить настоящий».

Кроме творога мне очень нравились наши супы, практически все — овощной, харчо, борщ, лапша. И опять же, картошка с луком — одно из самых моих любимых орбитальных блюд. Жаль только, оно не может заменить домашнее пюре или жареный картофель, по которым я в космосе сильно скучал. Или дело было совсем в другом?

Помню в День авиации — а он приходится на третье воскресенье августа — я обзванивал с орбиты друзей и коллег, поздравлял с праздником (эта дата отмечается пилотами, заставшими времена СССР. — Прим. авт.). Связался с Ромой Романенко и спрашиваю: «Ты где сейчас?», а он мне отвечает: «Ты знаешь, на даче. Рыбы наловили, варим уху». У меня аж слюна набежала! Я так хорошо представил картину — костер, булькает котелок, вьется струйка дыма… Это был очень вкусный кусочек земной жизни!

На Земле у космонавтов тоже есть праздничные традиции. В разные периоды они соблюдались по-разному.

Взять тот же Новый год… Долгое время его встречали всем отрядом космонавтов именно в ночь с 31 декабря на 1 января. Ехать никуда не требовалось, до середины 80-х годов все военные космонавты жили в Звездном городке в двух зданиях, соединенных между собой крытым переходом-вставкой. Такой вот «общий дом».

В этом переходе находились всякие подсобные помещения, была музыкальная школа, стоял бильярдный стол, и располагался зал для мероприятий. Накануне Нового года в зале устанавливали елку и накрывали столы для торжественного ужина. Кейтеринга тогда не существовало, семьи все готовили своими руками, что-то привозили из летной столовой, куда космонавты были прикреплены на довольствие. 31-го вечером взрослые жители домов просто спускались из своих квартир и собирались все вместе на торжество.

Периодически на праздник приглашали друзей отряда, одним из них был Иосиф Кобзон. Он просто приезжал как гость. Взрослые общались в своей компании, а дети были предоставлены сами себе, о чем нисколько не жалели! Еще бы, мы бегали по квартирам своих приятелей, вместе веселились, и везде нас ждал праздничный стол.

Став взрослым, я эту традицию захватил, нашу группу тогда уже приняли в отряд. Однако теперь космонавты живут не только в двух домах с крытым переходом, а зачастую и за пределами Звездного городка. Поэтому решением отряда Новый год стали праздновать как везде — организовывать накануне что-то вроде корпоратива, а ночь с 31 декабря на 1 января проводить с семьей.

Другие две давние традиции, живущие поныне, — это празднование Дня космонавтики, 12 апреля, и Дня Победы, 9 мая.

Во времена СССР все космонавты встречали 12 апреля в парадных кителях, на которых блистали награды — причем не только отечественные, но и иностранные. Зарубежные ордена и медали не всегда вручались после совместных полетов. Часто сам факт, что космонавт приехал с визитом в страну, становился событием, герою отдавали дань уважения. Например, Юрий Гагарин после полета совершил 46 зарубежных поездок и был в 29 странах. Среди его наград есть египетская, бразильская и даже индонезийская. А на кителе моего отца Александра Волкова можно увидеть французский орден Почетного легиона (за совместный полет с Жан-Лу Кретьеном) и австрийский орден Большого креста. Звездный городок был тогда военной частью, поэтому космонавты сначала шли на построение, а потом на торжественное собрание. Дальше праздновали в свободном режиме.

Сейчас 12 апреля проводят торжественное собрание. Если его организует «Роскосмос», космонавты выезжают в Москву. Иногда устраивают концерт, в разные годы все бывает по-разному.

И, конечно, знаковое событие — это День Победы, 9 мая. Пока Звездный был воинской частью, праздник тоже начинался с торжественного построения, зачитывался приказ министра обороны, мы проходили маршем по Аллее героев. Сейчас горожане просто собираются на площади перед Домом космонавтов, ветераны ВВС приходят в парадной форме. Силами самодеятельности проводится концерт.

9 и 27 марта — другие две важные даты в нашей жизни. Первая — день рождения Юрия Алексеевича Гагарина. 9 марта отряд космонавтов выезжает в Смоленскую область на его родину, в город, названный его именем, раньше это был Гжатск. Там проводится ежегодное торжественное собрание, тогда же стартует научная конференция — Гагаринские чтения. Надо сказать, что в город приезжают не только действующие космонавты, но и те, кто в отряде сейчас не работает. Там тоже соблюдаются определенные традиции. Например, если в группе есть молодые пилоты, которые приезжают в Гагарин впервые, они едут в деревню Клушино, к домику семьи космонавта. И обязательно пьют из колодца во дворе. Для них проводят экскурсию, даже землянку показывают, в которой обитала семья Гагариных во время фашистской оккупации. Вы знали, что Юрия Алексеевича чуть не повесили фашисты? Он тогда чудом спасся…

Вторая дата, 27 марта, — день смерти Юрия Алексеевича. Космонавты и все, кто его вспоминает, собираются у мемориала погибшему экипажу недалеко от села Новоселово Киржачского района Владимирской области, ведь кроме Гагарина в этой катастрофе погиб и его инструктор — летчик, Герой Советского Союза Владимир Сергеевич Серегин.

Недалеко от памятного места находится церковь XIX века, которая была восстановлена по инициативе Алексея Архиповича Леонова. Когда я приезжал к мемориалу в 1998 году, там стояли руины. Ни крестов, ни крыши — ничего не было! А сейчас на месте развалин стоит восстановленный Свято-Андреевский храм, в нем проводятся службы. Часть внутренних росписей сделана по эскизу Алексея Леонова, под куполом изображены парад планет и космический корабль, на стенах — святые, покровительствовавшие первому отряду. На звоннице — девять колоколов, которые носят имена космонавтов. А недавно в храме установили колокол, отлитый в память об Алексее Архиповиче.

И если уж брать совсем специфические «космические» традиции, стоит сказать пару слов о праздновании стыковки.

Соединение корабля со станцией — действительно важный момент, от него многое зависит. Если попросту, нет стыковки — нет полета, программа работ на орбите будет не выполнена. Спрашивается: зачем тогда летел?

Раньше стыковка происходила на вторые сутки после старта. Затем руководство Центра подготовки приходило к родным космонавта домой и поздравляло семью с этим событием. Все действо протекало в Звездном городке, ведь на Байконур родственники тогда не ездили.

Сейчас ситуация изменилась. Во-первых, семьи теперь приезжают на космодром, а во-вторых, сама схема стыковки стала короткой — через четыре часа после старта космонавты уже на станции. Поэтому в наши дни празднование происходит от случая к случаю, семья пилота может банально оказаться в пути.

Логично предположить, что посадку корабля космонавты тоже отмечают особым образом — все же это возвращение домой, ты жив-здоров, и все рады твоему приземлению. Но нет! Раньше после посадки космонавты не сразу возвращались в Звездный, какое-то время они жили на Байконуре, проходили реабилитацию. А сейчас нас перевозят в Звездный городок, в профилакторий, и устраивают теплую встречу там. Все бы ничего, вот только сразу после посадки нас помещают на карантин, и общаться мы можем с крайне небольшим числом людей. К нашему приезду близкие проходят медосмотр, получают допуск, и тогда им разрешают встречу. Так что каких-то особенно ярких торжеств в честь посадки корабля у нас не устраивают.

А из совсем необычных праздников, которые случались в истории космонавтики, наверное, стоит упомянуть свадьбу в космосе.

В 2003 году российский космонавт Юрий Маленченко[32] женился на Екатерине Дмитриевой — американке русского происхождения, и свадебную церемонию неожиданно показали в прямом эфире. В медийном пространстве это событие наделало очень много шума.

Мой третий полет на орбиту должен был проходить на фоне годовой экспедиции, плюс первоначальный план предполагал, что я буду стартовать в режиме командира корабля-спасателя, с двумя туристами, поэтому готовиться к миссии было очень интересно. Увлекательной обещала стать и официальная программа работы. Однако лично для меня одним из самых знаковых и ответственных моментов того полета была встреча с Юрием Ивановичем Маленченко.

Для начала стоит кое-что объяснить, чтобы вы не запутались, кто с кем летал и в составе какого именно экипажа. Можно удивиться, почему я говорю, что работал в космосе с тем же Гарреттом Райзманом[33], хотя мы ни разу не стартовали вместе.

Итак, экипаж МКС — это сборная команда из шести космонавтов, при этом каждый из ребят прилетает с Земли в составе экипажа своего корабля. Звездолеты могут быть разным — как наши «Союзы», так и шаттлы американских астронавтов, но у каждого есть свой командир.

Когда космонавты прибывают на МКС, они вливаются в общую команду, где каждый будет занимать определенную позицию, не обязательно самую главную. Допустим, в первом полете я был командиром «Союза» и командиром станции, во втором и третьем — командиром «Союза», но бортинженером на МКС и ответственным за ее российский сегмент.

Станция вращается вокруг Земли долгие годы, и все это время кто-то прибывает на борт, кто-то возвращается домой — в команде МКС идет ротация. С кем-то из коллег вы можете прилететь в составе одного экипажа, космонавт проведет на станции всего несколько дней, а потом отчалит на Землю уже с другой командой. Такие короткие пребывания на МКС называются «экспедициями посещения», как это было, например, с Ли Со Ён.

Случается, ты попадаешь на орбите в пересменку, что и произошло во время моего третьего полета. Официальное название экспедиции — «МКС-45/46». Это означает, что по завершении сорок пятой мы остались на борту станции со Скоттом Келли и Михаилом Корниенко и вошли в состав сорок шестой. Через пару недель к нам прилетели Юрий Маленченко, Тимоти Пик[34] и Тимоти Копра[35]. Экипаж МКС снова насчитывал шесть космонавтов.

Прибытие Юрия Ивановича Маленченко меня особенно волновало. Семь лет назад именно он встретил мой экипаж на МКС, а сейчас нам предстояло работать вместе в течение трех месяцев. Думаю, чувствовал бы то же самое, если бы летал с отцом.

В 2008 году Маленченко знакомил нашу команду со станцией, передавал вахту перед своим возвращением на Землю. В процессе этого действа, а оно длилось пару недель, Юрий Иванович проявил себя искуснейшим наставником. Безусловно, нас отлично подготовили к работе на борту, но в какие-то моменты я ощущал себя героем книги Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», который только что приехал в незнакомую страну и жадно впитывал все, что творится вокруг.

И Олег Кононенко, и я были в то время новичками, а Юрий Иванович летал на МКС уже четвертый раз. Предельно четко, без суеты и менторского тона он объяснял нам нюансы работы аппаратуры, рассказывал, что где находится. Это ведь очень важно — грамотно передать свою смену молодым космонавтам, чтобы у ребят возникло минимум вопросов или незакрытых тем, когда они останутся одни.

Вообще с 1992 по 2008 год космонавты постоянно летали в связке «опытный — неопытный», что здорово упрощало работу как специалистам ЦУПа, так и самим начинающим пилотам, служило подстраховкой от лишних проблем. А наша семнадцатая экспедиция стала исключением из правил: все члены команды оказались на МКС впервые.

С Юрием Ивановичем мы были уже хорошо знакомы. В 2001 году я дублировал как раз Маленченко для седьмой экспедиции, мы провели в совместных командировках много месяцев, оба готовились в Хьюстоне к полету. Уже тогда мне нравился стиль его работы, подход к тренировкам. Опять же, я знал, что Юрий Иванович — один из тех немногочисленных российских космонавтов, которые летали и на «Союзах», и на шаттле. Экспертиза таких специалистов, как он, — просто на вес золота!

В третьей экспедиции во время стыковки корабля Маленченко со станцией я снова восхищался профессионализмом Юрия Ивановича — за несколько метров до стыковочного узла в корабле отказала автоматика. Десять секунд ему потребовалось, чтобы проанализировать ситуацию, принять решение, доложить в ЦУП, что произошло, и перейти на ручное управление.

Помню, еще до отъезда на Байконур перед моим первым полетом Маленченко неожиданно позвонил мне с борта МКС. Мы предварительно не договаривались о беседе, он сам вышел на связь. В течение двух с половиной часов мы подробно обсуждали нюансы моего первого полета на «Союзе» до момента стыковки со станцией.

Не покривлю душой, если скажу, что в течение семнадцатой экспедиции весь экипаж вспоминал Юрия Ивановича с искренней благодарностью. Вот только один пример, показывающий, как он учил нас обращаться с оборудованием, на что обращать внимание в первую очередь.

Возможно, вы слышали о «белом шуме». Это когда постоянно работающие системы изо дня в день издают череду звуков, а человек привыкает к ним как к фону и уже не реагирует. Скажем, так происходит с теми, кто живет около железной дороги, — звук проходящих по рельсам поездов их не беспокоит вообще. Но есть нюанс. Если привычная звуковая картина меняется, например, мимо дома пролетает вертолет, человек обязательно обратит на это внимание. С нами произошло нечто подобное.

Итак, абсолютно повседневная история. На станции при использовании туалета обычно включаются вентиляторы. Шум достаточно заметный, но к нему все привыкают еще во время подготовки к полету. Как-то раз мы обратили внимание, что туалет «звучит» по-особенному. Конечно, поинтересовались у Юрия Ивановича: нормально ли это? Он ответил: «Нет, звук ненормальный. Недели через две туалет сломается, поскольку уже выработал свой ресурс. Мы ждем, когда он откажет сам».

Если вы за рулем, наверняка знаете — у каждого механизма в машине есть ресурс. Когда вы проходите техосмотр, специалист смотрит на пробег автомобиля и может сказать: «Так, вы уже наездили двадцать тысяч километров, пора обновлять свечи зажигания». Исправны эти детали или нет — неважно, их все равно меняют «по ресурсу». Второй вариант замены механизма — «по отказу». Это когда прибор свой ресурс исчерпал, но продолжает работать и его меняют только после поломки. Маленченко имел в виду именно такой план действий.

И правда, где-то через две недели после отлета Юрия Ивановича агрегат вышел из строя, но к ремонтным работам мы были уже готовы.

Во время той экспедиции мы должны были вместе с Юрием Ивановичем выйти в открытый космос и провести эксперимент под названием «Реставрация». Первый раз я работал за пределами станции под вторым номером, шел после Маленченко.

Одна из задач, запланированных на тот выход, звучала так: нанести специальную ленту-фольгу на разные поверхности и посмотреть, насколько она пригодна в качестве латки, как держится на металле, ткани или специфических для станции материалах. Для наклеивания ленты использовался прибор, нечто вроде альбома. На его страницах помещались разные образцы материалов.

Работа в открытом космосе должна была продолжаться пять с половиной часов, но мы закончили даже на сорок минут раньше, несмотря на внештатную ситуацию. Да, во время эксперимента возникли непредвиденные трудности — фольгу зажевало, она пошла вкривь и вкось, ее невозможно было перемещать. Пришлось «в три руки» разбираться с прибором, потому что четвертой Юрий Иванович держал сам агрегат.

Без перчаток и скафандров мы справились бы с задачей намного легче, поскольку пришлось возиться с мелкими защелками, но тут вариантов не было. Я следил за работой Юрия Ивановича и ощущал себя хирургом районной больницы, ассистирующим коллеге-профессору во время сложной операции. Меня наполняло чувство бесконечного уважения к мастерству настоящего профессионала и счастье оттого, что я принимаю участие в общем с ним деле.

Во втором и третьем полете врачом экипажа был Александр Васильевич Васин. Он заботился о нас при подготовке к старту, я делился с ним своими мыслями и сомнениями, обсуждал личные вопросы. Мы отлично ладили.

Давайте сразу объясню некий тонкий момент. Медик, который следит за здоровьем команды, — больше, чем просто доктор, это доверенное лицо, он знает о человеке все. Считаю критически важным, чтобы между врачом и космонавтом установилось доверие плюс полное взаимопонимание, ведь доктор будет «вести» пилота во время подготовки к полету, на орбите и после приземления. К счастью, качество наших отношений с Александром Васильевичем было как раз таким. Это действительно близкий человек, с ним общалась Наташа и вся моя семья.

Накануне третьего старта с космодрома Байконур мы договорились с Александром Васильевичем, что он не станет будить меня раньше положенного. Запуск был запланирован на раннее утро, а значит, подъем ожидался примерно в полночь. Я решил так: если открою глаза до срока, просто полежу отдохну «про запас» — после старта какое-то время все мы будем жить в режиме непрерывной работы, так что набраться лишних сил не помешает. Лететь я должен был с Айдыном Аимбетовым из Казахстана и Андреасом Могенсеном из Дании, оба пилота отправлялись на орбиту впервые.

Как в воду глядел, потому что проснулся за полчаса до подъема. «Ладно, — думаю, — просто полежу». Тут слышу стук в дверь, заходит Александр Васильевич. В голове мелькнуло: «Договорились же, не будить раньше времени!»

А он тем временем сообщает: «Сергей Александрович, у нас проблема…» Не знаю почему, но у меня вырвалось: «С Айдыном что-то не так?» — «Нет». — «Что, с Андреасом?» — «Нет». Если с экипажем все нормально, какие тогда могут быть проблемы?

Оказалось, в городе отключили холодную воду из-за каких-то неполадок. Надо было срочно успеть помыться, пока в трубах хоть что-то плескалось.

Александр Васильевич пошел набирать воду в тазы для остальных членов экипажа, а меня срочно отправил в душ.

Тут надо понимать, что помыться накануне старта — большое дело. Сначала принимаешь душ, потом с поверхности твоей кожи берут образцы микрофлоры, а затем под обязательным присмотром врача-эпидемиолога ты протираешь себя с головы до пяток спиртовыми салфетками. В конце облачаешься в новое нательное белье и комбинезон и в таком виде едешь автобусом до монтажно-испытательного комплекса. Там начинается следующий этап процедуры. Ты снимаешь все, что надел пару часов назад, и меняешь это на другое стерильное белье — то, в котором будешь стартовать. Такая вот двойная защита от микробов…

Первые минуты на Земле после возвращения из годовой экспедиции. Слева от Сергея — член экипажа Скотт Келли, справа — Михаил Корниенко. 2016 г.

Спуск по трапу на аэродроме Чкаловский

Медицинская группа, в состав которой входил в том числе и врач-эпидемиолог, жила в основном корпусе гостиницы «Космонавт», а мы обитали рядом, в соседнем домике. Я уже давно помылся, выключил душ, а эпидемиолог все не шел. Одеваться без врача было никак нельзя, так что пришлось его подождать по утреннему холодку… Зато помылся не в тазике!

* * *

Изначально в составе экипажа должна была лететь британская певица Сара Брайтман — в качестве космической туристки. Она приехала в Россию, потренировалась с нами какое-то время и… неожиданно пропала!

Однажды в девять утра Сара не явилась на занятия. Мы тогда еще не приступили к совместным тренировкам, поэтому новость долетела до меня не сразу, а только после окончания четырехчасовой подготовки, во время которой мы с Андреасом отрабатывали режимы полета. Оказывается, Сара ночью собрала вещи, попросила вызвать ей такси и уехала в неизвестном направлении… Официальная версия «побега», озвученная позже, была такой: «Тренировки прерваны по причинам семейного характера. К сожалению, мечта полететь в космос откладывается на неопределенное время». Злые языки поговаривали, что оперную звезду подвела нехватка финансовых средств, но я не возьмусь судить об этом, поскольку не знаю всех обстоятельств.

Так что в нашем экипаже произошла срочная замена. Вместо Сары Брайтман на орбиту полетел Айдын Аимбетов, космонавт из Казахстана. Он жил на МКС около десяти дней и выполнил много экспериментов.

С аналогичной миссией — участие в экспедиции посещения — с нами летел и Андреас Могенсен, космонавт из Дании. Кстати, совершенно случайно выяснилось, что наши с ним музыкальные вкусы совпадают. А дело было так.

Согласно традиции перед запуском, минут за двадцать — двадцать пять до отрыва ракеты от стартового стола, члены экипажа слушают свою любимую музыку. Каждый космонавт выбирает по две композиции, и так составляется общая подборка, которую крутят по внутренней связи. Слышит эти песни определенный круг людей — стартующие, сотрудники узлов связи и техники в «радиорубке», где музыку включают.

Конечно, когда выбираешь композицию для общей подборки, хочешь, чтобы она понравилась остальным, была им понятной, но это не значит, что ты из чувства дипломатии забываешь про себя. Все равно скачиваешь самое любимое. Так вот, для прослушивания перед стартом мы с Андреасом выбрали одну и ту же композицию. Кроме этого, я заказал песню «Утренний рассвет» группы «Король и Шут» из их «Акустического альбома». Там есть такие строчки:

Утренний рассвет, солнце поднималось над землей,Просыпался лес, восхищаясь розовой зарей.Над озером стоял, клубился белый туман,В овраге под горою шелестела листва,Луч солнца улыбался и с росою играл,Особенно прекрасны утром эти места.

С музыкой в моей космической биографии связана и еще одна история. Ко второму полету Майкл Фоссум, который дружит с группой ZZ Top, получил от них песню в качестве презента. Несмотря на то что композиция не транслировалась в открытом эфире и это был подарок, юристы НАСА вытребовали у рокеров кучу подписей, сторонам пришлось пройти множество согласований, связанных с авторскими правами. Зато потом музыканты ZZ Top приходили к нам в ЦУП и каждому из трех членов экипажа подарили по гитаре со своими автографами. Свою я бережно храню. Сын сейчас иногда играет на ней, но из дома выносить эту реликвию я не разрешаю.

* * *

Что требуется космонавту, чтобы полететь в космос? Наверное, даже сейчас я не смогу перечислить все критерии, по которым руководство принимает решение, кто из отряда отправится на орбиту, а кто нет. Личные качества человека важны? Безусловно! Однако космонавт живет в коллективе, и команда также работает на твой успех.

Уже после двух полетов, когда я стал командиром отряда космонавтов «Роскосмоса», в Центр подготовки в Звездном пришли кандидаты из нового набора. Я собрал ребят в кабинете в их первый рабочий день и решил, не откладывая в долгий ящик, ответить на мучавший всех вопрос. Звучал он просто: «Что нужно сделать, чтобы полететь в космос? И желательно скорее». Почему я знал, что этот вопрос — главный? Потому что в свое время я и сам искал на него ответ.

Возможно, мои слова кого-то и разочаровали, но я сказал так: «Ребята, я не знаю, что играет решающую роль. Если скажу, что главное — только учеба, обману, она и правда важна, но не перевешивает остального. Назову здоровье — опять же, это крайне значимый фактор, но не определяющий…» В итоге я перебрал все ключевые варианты и пришел к выводу, что космонавт — это гармонично развитая личность, человек, который и учиться умеет, и здоровьем не обижен, и знает, как работать с людьми. Он и командный игрок, и лидер. Совокупность всех этих качеств как раз позволяет определить, когда ты полетишь к звездам. Наверное, в этом и заключается секрет нашей профессии.

Можно ли получить в наследство космос? Вопрос неоднозначный… Когда я учился в школе и в училище, многие считали, что другой дороги, кроме как на орбиту, для меня просто не существует. Да, мои однокашники понимали, что путь в эту профессию сложен, но рельсы вроде как уже проложены и мучаться выбором не нужно. Знай двигайся потихоньку…

С другой стороны, у всех космонавтов есть дети, но пилотом становится далеко не каждый. «Наследников» можно пересчитать по пальцам. Я представляю первую в мире династию космонавтов, но не единственную: по стопам отца пошел мой друг Рома Романенко, семейную традицию продолжал Александр Скворцов-младший. Просто, глядя на родительский пример, все равно в какой-то момент становишься перед выбором: продолжать — не продолжать? Эта развилка — твой шанс выстроить собственную судьбу, что бы ни подсказывала история семьи. Этот шаг будет твоим решением.

Космос я получил в наследство как мечту. Ничего особенного не планировал, просто иногда появлялась идея, лишенная всякой конкретики: «Будет возможность стать космонавтом, попробую». Такое положение вещей ни к чему не обязывало, а тем временем мечта вызревала, выстраивалась… И окончательно превратилась в цель только тогда, когда я написал рапорт для участия в отборе кандидатов в космонавты. Теперь предстояло приложить усилия, чтобы она воплотилась в жизнь.

На страницах книги я часто рассказываю о своем отце Александре Александровиче Волкове, поскольку во многом — и в жизни, и в профессии — он стал моим ориентиром. О маме, Анне Николаевне, я пишу мало, но бесконечно ей благодарен. Девяносто пять процентов времени, пока мы с братом росли, именно она находилась рядом. Как скульптор, отсекающий все лишнее от камня, чтобы получилась гармоничная фигура, она неустанно заботилась о нас с Димой. Ее каждодневный незаметный труд помог сформироваться мне как человеку.

И я искренне, сердечно благодарен своей семье, жене Наташе, сыновьям за то тепло, которое они мне дарят. Ради них я раз за разом возвращался на Землю.

Российский космонавт Сергей Волков совершил три полета, четыре выхода в открытый космос и провел на орбите в общей сложности около полутора лет. 101-й космонавт РФ, инструктор-космонавт-испытатель первого класса, полковник ВВС, командир отряда космонавтов с 2012 по 2014 год, он первый в мире космонавт во втором поколении. Отец Сергея — Александр Волков, Герой Советского Союза, — побывал на орбите трижды.