Выпускающий редактор Руслан Залетов

Корректор Татьяна Антонова

Компьютерная верстка Антон Дятлов

Художественное оформление Екатерина Васильева

Художник Анна Дмитриевна Дроздецкая

Неожиданные встречи — не редкость в Клинике им. Е. М. Тареева, вот и на этот раз мы встретились в кабинете психотерапии с проректором по внешнеэкономическим связям Лавры, она была из Питера и какое-то время работала в команде нашего Президента. Несмотря на свой высокий чин, она не растеряла милые добродетели, например способность восторженно удивляться и радоваться малому, мимо которого иные проходят, не замечая.

В порыве душевной щедрости она сообщила мне, что в ее планах познакомить меня с ректором Лавры, архиепископом, и вручить официальное приглашение в Лавру на Рождество.

С архиепископом я уже был знаком. Поскольку папа Е. М. Тареева был когда-то тоже ректором Лавры, то по традиции мы проводили там выездные Тареевские чтения, где я однажды выступал с докладом, там мы и познакомились. Тогда же с отцом Платоном, курирующим науку в Лавре, мы обсуждали тему юнгианской Тени.

И вот, получив приглашение, я поехал. Но поехал не через Ярославский вокзал, а выбрал короткий путь: мимо моего дома шел автобус до станции Лось, а там я должен был сесть в электричку до Сергиева Посада.

А вот и электричка! «До Сергиева Посада идет?» — спросил я на всякий случай одну бабушку. «Идет, идет, милок, прямо и садись!»

Примерно через час надо было выходить, но я обнаружил странное: в вагоне никого не было, кроме мужчины с санками. Поезд стал тормозить, мужчина пошел к выходу и, поравнявшись со мной, сказал: «Конечная, надо выходить!» — «Разве не Сергиев Посад?» — я похолодел. «Нет, это софринское направление, они идут в одно время, но с разных платформ, а это станция Чкаловская — город космонавтов».

Я поспешил за ним в полном смятении. Мы оказались одни на платформе, уходящая электричка оставила за собой завихрения снежной пыли, и наступила тишина. Я подумал, что все-таки это планета Земля и все-таки хоть тут я не ошибся. Но мужчина с санками прервал мои размышления: «Пойдемте на КПП, там разберемся». На КПП офицеры, выслушав мой печальный рассказ, дали мне две шинели и отправили спать в гостевую комнату. «Мы вас разбудим в четыре утра, электричка в Москву — в 4.17.». Но только я укрылся колючей солдатской шинелью, как меня растолкали: «Быстро, быстро вставайте, тут космонавт с семьей едет в церковь через Ярославское шоссе, там будет ГАИ, они вам помогут с попуткой!»

Так и получилось, я попрощался с семьей космонавта и увидел перед собой крохотную будку и двух сотрудников ГАИ. Я воодушевился в ожидании близкой развязки.

Прошел час, потом второй, а потом и третий. Машин было немного, и все они сворачивали задолго до Сергиева Посада, в местную, деревенскую церковь, семья космонавта тоже ехала туда же.

Холод был жуткий, внутри будки находился самодельный рефлектор с открытой спиралью, протянутой из угла в угол по диагонали, и помещались там только двое. Так, чередуясь, мы и согревались. Наступало утро. Неожиданно меня окликнули: «Скорее, скорее, он едет в Медведково!» Я выбежал из будки и увидел старый «ушастый» «Запорожец». Медведково! Родные края! А там пешком до дома — и спать!

Появился водитель. Долговязый парень странного вида в очках с большими диоптриями, отчего его глаза казались точками, как на детских рисунках. «Я должен посоветоваться», — сказал он и исчез в машине. С ним сидела какая-то женщина. Через минуту он вышел: «Она не хочет, извините!» Офицеры стали призывать его к милосердию и даже стыдить, и я остановил их: «Оставьте его, пусть едет, мало ли чего, может, у нее токсикоз и ее выворачивает каждые полчаса, мало ли чего…»

И вот луна, высокие, остроконечные ели и дорога. «Запорожец» удаляется. Но вдруг происходит нечто ошеломительное — он резко поворачивает вправо и уходит в сугроб кювета! Мы переглянулись, я бросился было к машине, но офицеры остановили: «Не надо. Сам подойдет!» Кое-как открыв дверь, водитель, весь в снегу, подошел к нам. «Что случилось?» — спросили офицеры. «Я ничего не понимаю, это впервые в моей жизни — руль сам повернул вправо, я даже не успел среагировать! И потом, мы посоветовались и решили ехать в Лавру, ведь вам именно туда?» — «Именно туда». Я почувствовал, что вот-вот появится нимб. Все были подавлены. Молча мы вытащили машину, молча обнялся я с офицерами — теперь им будет что рассказать дома, — и молча ехали в Лавру.

Встретившись с архиепископом, я рассказал ему о приключении, он внимательно и удивленно слушал, потом рассмеялся и заключил: «Эка они вас водили!»

Был у меня сиамский кот, которого когда-то привезла Света Клионовская из Литвы. В плетеной корзинке лежал прелестный котенок. Я назвал его Мякки, а полное имя звучало «Мякки Мяккинен Неотразимый». Позднее, когда он подрос, я приучил его к пленэру: сажал в мой знаменитый польский рюкзак, с которым я прошел всю Колыму и Чукотку, размещая его так, чтобы он мог видеть пространства, садился на велосипед, и мы устремлялись в леса, все дальше и дальше по солнечным тропинкам до безлюдной полянки, там я его выпускал. То, что он видел, было большим стрессом для него: рот его был раскрыт, язык на плече, весь в смятении от космизма окружающего его мира, он садился на четвереньки, если можно так обозначить положение доблестного идальго, и начинал ползти, он полз в густую траву и там переводил дух. Адаптировался он удивительно быстро, и через полчаса он уже ловил стрекоз и перевоплощался в Доблестного Охотника. Заметил я новое его качество: он любил принимать героические позы, но для этого ему требовалось возвышение, он находил пень или упавшее дерево и уже оттуда устремлял горделивый взор в дали дальние, далеко за линию горизонта, и так замирал. Что ему чудилось? Кем он себя представлял? «Ты не нарцисс, случайно?», — смеялся я, но он не отвлекался. За эту его любовь к героическому я дал ему еще одно имя: «Зигфрид». Вечерами мы не разлучались. Когда я читал, он сидел под настольной лампой и следил за моим глазами, а когда страница заканчивалась, начинались настоящие чудеса: я поднимал голову, а он переворачивал страницу, и не молча переворачивал, как делают иные холопы, склонные к ресентименту, а обязательно комментировал, а я подражал ему интонационно, как учил Милтон Эриксон: «…сначала подстройка, потом изменения». Особенно он любил комментировать Мартина Хайдеггера и Сёрена Кьеркегора. Его познания в натурфилософии были так глубоки и обширны, что я присвоил ему титул барона, и он стал именоваться не иначе как «Барон фон Мякки, кабинетный философ», в лесах же он продолжал линию героического Зигфрида.

Проходили годы. Тяжелые девяностые принесли книжное пиршество, лавину репринтов, и новых переводов, и новых авторов, и каждую неделю я приносил домой стопку новых книг, и глаза мои горели, как у моего Зигфрида-охотника. Мякки встречал меня с неизменной любовью и всегда спрашивал: «Опять книги?», а я мог и не отвечать, просто кивал в ответ, но тогда Мякки шел дальше: «А какие? А нет ли ничего по теоретическому мышковедению?» Но однажды он неожиданно спрашивает: «А когда ты мне кошечку принесешь?» Это застало меня врасплох — Мякки вырос, и ему нужна подруга жизни. Я не стал медлить и позвонил своему хорошему другу, главному ветеринару Лукойла, Владимиру Михайловичу Федоринову, стоявшему у истоков первых ветеринарных круглосуточных клиник в Москве и самой первой, появившейся на улице Россолимо. Он меня обрадовал — у главврача поликлиники № 6 Минатома скоро должны быть сиамские котята, я немедленно сообщил об этом Мякки, и мы стали ждать. А скоро позвонила и Гусева: «Можно приезжать». И вот я с притихшим котенком за пазухой еду в метро, Тимур, мой сын, открывает дверь. Кошечка настолько маленькая, что ее глазки еще не фокусируют, я опускаю ее перед Мякки, и мы с Тимуром замираем? Не обидит ли, не обойдется ли грубо с принцессой? Так мы и стояли, два божества, а внизу разворачивались события. Мякки обошел ее вокруг, это был известный масонский прием, перенятый у храмовых существ двуногими, хотя Аристотель упрямо отказывал человеку в прямохождении и причислял его к четвероногим, что я считаю большой и неоправданной честью для человека. Тем временем Мякки осторожно взял свою юную подругу за шиворот и, приподняв над полом, тихонько покачал. Девочка закрыла глаза от удовольствия. Во время этого экзерсиса и появилось ее имя: «Брунгильда, подруга Зигфрида». И так они начали жить вместе, их домом была большая перевернутая корзина. Они очень много разговаривали, Мякки рассказывал ей о книгах и путешествиях в леса, а Брунгильда слушала и не отрывала от него глаз. Это был идеальный союз, а вскоре Брунгильда родила четырех котят, став заботливой мамой. Пространство изменилось: внизу кормящая Брунгильда, на возвышении — Мякки с героическим выражением. Котята подросли, и я раздал их юным спартаковцам из «Крыльев Москвы», который вскоре стал БК «Спартак — Москва». И еще одна маленькая, но немаловажная деталь: у Мякки был свой лоток в туалете, туда он привел свою подружку, посадил ее в свой лоток, а сам прыгнул на унитаз, примостился и осуществил важную акцию. Мы с Тимуром только переглянулись, это было опять за пределами инстинкта.

Одной из пациенток, исландской переводчице, я рассказал о прекрасной Брунгильде, она рассмеялась и сказала, что это — грубоватая калька, правильно следует произносить: Брюнхельд. И правда, Брюнхельд — как-то человечнее, теплее, и так она стала Брюнхельдой. Вторые роды были драматичными, Мякки в рыцарском порыве съел послед и еле уцелел после такой гормональной бомбы, и несколько дней, прежде чем подняться, он лежал пластом. Эту жертвенность еще предстоит описать. Люди, обладающие косным мышлением, ошибочно приписывают это инстинктивной деятельности, впрочем, синтоизм для них также далек, как и созвездие Плеяд. «Пчела дает мед только после появления Плеяд», — писал Аристотель. Многие ли пчеловоды знают об этом? В России Плеяды известны под именем «Стожары». Но я закрываю эту тему после того, как введу в транс внимательного читателя: наша Вселенная вращается вокруг центральной звезды Плеяд, один оборот она совершает за восемнадцать миллионов лет…

И новые котята подросли, и опять я раздал их спартаковцам, а потом мы с Тимуром задумались и решились на стерилизацию Брунхельд, Тимур отвез ее в клинику на ВДНХ, а через несколько дней уже снимал швы.

Мякки заболел неожиданно и очень тяжело. Острая анурия, мочекаменная болезнь. Он пришел на то место, где лежал пластом когда-то, и издал страшный и протяжный рык, когда я хотел его погладить, и я понял, что он уже садится в лодку к Анубису и видит Лету. От этого рыка я отпрянул, а Брунхельд одним прыжком оказалась на шкафу. Через несколько минут душа Мякки отлетела, ушел Бесстрашный, ушел Доблестный, ушел Герой. Я похоронил его в лесу, недалеко от того места, где он учился жить в мире с Природой.

Брунхельд осталась одна. Она долго искала своего Зигфрида-Мякки, но его образ стал растворяться в эфирных далях, и скоро она прекратила поиски и полностью переключилась на меня, теперь я стал предметом ее внимания и заботы. Где бы она ни спала, стоило мне погасить свет и улечься, как через мгновение она была уже рядом, ложилась пластом у меня на груди, и мы блаженно засыпали под ее мурлыканье.

Однажды Брунхельд спасла и меня и мой дом в деревне Ашково Псковской области. Я, как только приобрел этот дом у рижанина Саши из Юрмалы, который был родом из этих мест, ашковским мальчишкой, а потом стал настоящим барином и дом себе построил барский, а однажды говорит мне на ухо: «Наиль, только тебе хочу продать, я уже старый, у нас бизнес в Юрмале, больше уже не приеду». И всегда мы были вместе, Брунхельд так любила эти места, что, завидев, что я укладываю вещи и собираюсь в Москву, исчезала бесследно, иногда это были часы, а иногда и дни.

В тот год у меня была тяжелая предвыборная кампания в Мосгордуму, она закончилась поздней осенью, и я приехал в Ашково в середине октября. Меня встретил холодный ливень; немного промокнув, я решил согреться на большой веранде, но сначала позаботился о Брунхельд, дал ей любимый корм из пакетика «Феликс» и налил родниковой воды. Приготовил кофе, включил два больших обогревателя и установил их за спиной, а сам включил ноутбук и начал играть блицы, установив верхний предел коэффициента Эло — 1600. Я потихоньку приходил в себя. И тут неожиданно я увидел Брунхельд. Она стала доминировать, прыгнула на колени, поднялась, опираясь лапами на грудь, и так посмотрела мне в глаза, настолько многозначительным был ее взгляд, что я тут же оставил шахматы и поднялся, не зная еще, куда идти. Она уверенно пошла впереди, а я за ней. Мы прошли метра четыре и оказались за диваном, там, где я установил «Пилот» на шесть розеток. Около этого «Пилота» она села и стала тревожно мяукать. Ничего не предвещало беды, я не понимал происходящих событий и спросил у нее: «Брунхельд, что все это значит?» — «Не уходи и жди теперь!» — сказала она. Мы замерли в ожидании, и так я простоял несколько минут, и вдруг из одной розетки появился легкий дымок, я все понял, розетка была горячей, я моментально выдернул ее и выключил «Пилот». Итак, я перегрузил сеть, а Брунхельд предотвратила короткое замыкание и гибель дома. Я почувствовал слабость в ногах и несколько минут провел в парабиозе, переживая картины катастрофы, которую прервала и не дала осуществиться моя маленькая и ласковая Брунхельд. «Я немедленно еду в Идрицу и покупаю тебе самое лучшее мясо!» — сказал я ей. Теперь она успокоилась, и взгляд ее был материнским: «А я и не против, только поезжай по дальней дороге». Да что же это такое? Откуда она знает, что короткую дорогу размыло?

Брунхельд жила со мной восемнадцать лет, стала старенькой, не могла уже прыгать на кровать, и я сделал ей ступеньки, а однажды, забравшись под стул, перестала двигаться. Стул заменил ей лес, как у Ларса фон Триера, звери уходят глубоко в лес умирать, и мы их больше не видим. В Бибирево, на четырнадцатом этаже, стул стал ее последним лесом. Она закрыла глаза и испустила дух, такая худенькая и маленькая, подруга Мякки-Зигфрида, спасшая меня от огня.

Однажды ординатор попросила посмотреть бабушку, у которой умер кот и она все время плачет.

И вот бабушка в моем кабинете. Поразил ее внешний вид — крохотная, в тугом платочке на голове, отчего ее лицо приобрело кукольное выражение, но глазки внимательные, живые, в первые минуты знакомства обнаружились и слащавая манерность и предупредительность, характерные для эпилептоидной конституции с повышенной впечатлительностью, ранимостью, обидчивостью и злопамятностью, сужением кругозора, происходящего из конкретного мышления, и мстительностью, когда годами может вынашиваться план действий.

Передаю рассказ бабушки, которой оказалось сорок восемь лет.

— Был у меня, уважаемый доктор, кот, которого я очень любила, поскольку детей у меня не было. С какого-то времени он перестал ходить в лоток, и я повезла его в лечебницу, там сделали УЗИ и заявили, что кот не жилец: мочекаменная болезнь. Они могут усыпить его, если я захочу, но я отказалась, дорогой доктор, я отказалась, как можно! И я приехала с ним домой, а дома я живу не одна, а с братом, у которого шизофрения, и мы стали советоваться, что делать с котиком, и решили, что зачем ему умирать в квартире, брат боится сквозняков, форточки мы не открываем, и воздух не всегда свежий, дорогой доктор. И мы решили отнести его на улицу, на свежий воздух. Я нашла большую пустую коробку из-под сапог, я обычно не выбрасываю большие коробки — всегда пригодятся, — положила в нее котика моего дорогого, и брат посоветовал обмотать коробку скотчем, чтобы и не выпал и мало ли чего, так я и сделала.

— А потом? — спросил я, холодея. Сюжет для фильма ужаса.

— А потом я отнесла его на помойку, она у нас за домом, очень удобно, и там оставила около контейнеров.

— А как вы спали в эту ночь?

— Бессонницы, доктор, у меня нет, сплю как младенец, но утром я все-таки побежала на улицу, проведать, как он там, смотрю — нет коробки, у нас, уважаемый доктор, узбеки чисто убираются, грех жаловаться…

И вот о чем я подумал: придет ведь время, когда она сляжет и будет болеть, и брату это будет настолько невмоготу, что выкатит он ее кроватку на свежий воздух, за дом, и также обмотает скотчем, чтобы, не дай бог, не выпала во сне. А потом ко мне придет ординатор и попросит посмотреть одного старичка, который все время плачет.

В клинике мне пришлось работать с известным академиком, она занималась молекулярной биологией, а ее древний род происходил от шведской королевской семьи. Стены ее квартиры украшали портреты почтенных старцев, выхваченных из тени, в манере Рембрандта Ван Рейна. Точно таких же строгих старцев с пронизывающим взором я видел в Институте святого Фомы, где мне пришлось читать лекции, МППИ арендовал лекционный залу иезуитов, интеллектуальный авторитет которых никогда не подвергался сомнению.

У академика была легкая степень дистимии и астенизация, она много и часто болела, жаловалась на суставы, характер ее был капризным и своевольным. Но это и полагалось академику, более того, это подчеркивало ее индивидуальность. Впоследствии я заметил, что ее капризность находилась под жестким контролем и напоминала особую форму кокетства, улыбка ее была часто мимическим упражнением, но глаза всегда оставались холодными. Наблюдая ее часто и в различных ситуациях, я увидел и почувствовал нечто глубинное и основательное в ее недюжинной натуре, ее эгоизм, в котором была вся ее энергия и вся ее сила. Впрочем, могу заметить, что за пределы эгоизма сила и не распространяется, будь то академик или паромщик на переправе.

У академика был сиамский кот, ее любимец, она жила одиноко, ни семьи, ни детей у нее никогда не было. В далеком Ярославле жили ее двоюродная сестра и две племянницы, по ее словам, они были «с дальним прицелом», и сестра как-то предложила прописать одну из девочек, но, наткнувшись на жестокосердный ответ, скорбно замолчала в гордыне ресентимента.

И в клиниках, куда она попадала довольно часто, ее настроение всегда отражало некоторое невезение, и связано это невезение было с помощницами, которых добывала для нее патронажная служба Академии наук. Она жаловалась мне, что, как нарочно, подбирают ленивых, тупых, жадных, великих притворщиц и обманщиц, но вот однажды, поздно вечером, раздался звонок, ее голос был неузнаваем — веселая, жизнерадостная, она сообщила мне, что в очередной раз сменила помощницу и хочет, чтобы я приехал и посмотрел на нее. «Представляете себе, у меня прошли суставы, и я написала две статьи в „Ланцет“!» — сообщила она радостно, а девочка — она из Бурятии, родилась в 400 км от Улан-Удэ и учится на третьем курсе Финансовой академии. Такие натуры всегда поражают: родилась на краю карты, в затерянном улусе, пределом мечтаний может быть только Улан-Удэ или Иркутск, нет, она летит в Москву, в Финансовую академию!

Я приехал и увидел ее. Это была очаровательная и очень воспитанная девушка. «Ну, как?» — спросила академик, когда девица ушла на кухню готовить чай. «Родник забил в Вашем доме — впервые за много лет», — ответил я.

Следующий звонок раздался примерно через месяц. Голос был подавленным, я услышал знакомые интонации — оказывается, что девушка была замужем и приехал ее муж, он эвенк, профессиональный охотник, но сейчас работает менеджером в строительной компании в Москве, и он тоже теперь живет у нее, но самое неприятное не это, а то, что кот, как увидел его, сразу забился под шкаф и не выходит оттуда!

Я приехал на следующий день и познакомился с эвенком-охотником. Замечательное, сильное, волевое лицо с характерным эпикантусом, белое, как мрамор, и огромные, немигающие черные глаза. «Этот бьет белку в глаз», — подумал я, и мы заговорили почему-то о собаках. «Если у вас хорошая собака, — сказал он, — то все щенки от нее должны быть убиты». — «Неужели все?» — переспросил я. «Да, без исключения, — это закон, иначе охоты не будет…» Он не шутил.

Вечером я позвонил академику и предложил ей выселить эту пару под благоприятным предлогом. Ее кот, недаром храмовый зверь, видел то, что нам неведомо, он видел эфирное тело менеджера-охотника, и сколько бы тот ни мылся, всегда эти руки будут по локоть в крови, на то оно и эфирное тело. Кстати, у ампутантов нередко чешется запястье, которого нет, или пятка давно ампутированной стопы — это зуд эфирного тела, всегда сохраняющего свой контур.

Она послушалась и деликатно выпроводила их. И как только они ушли и лифт повез их вниз, кот вышел из убежища и расположился в своем любимом кресле.

Один из пациентов, когда мы заговорили о психиатрии, рассказал мне любопытную историю, которая с ним приключилась.

Как-то поздней ночью он ехал по лесной дороге, это всегда небезопасно: и кабан, и косуля, и лось могут появиться неожиданно. Мой знакомый смотрел во все глаза, и нога его, как бы просто так, касалась педали тормоза. И тут фары высветили незнакомца, он вышел из кустов и встал на дороге. Мой пациент был вынужден остановиться, он приоткрыл окно и услышал, что незнакомцу надо выехать из леса. «А как вы оказались в лесу в такое время?», — задал он глупейший вопрос. «А я иду от тети, она тут недалеко», — ответил он. Пациент мой был не робкого десятка, да и вид парня был вполне приличным. Через минуту он уже сидел справа, и они продолжили путь через лес. Молчание в таких ситуациях не приветствуется и может привести к обмороку, поэтому мой пациент стал расспрашивать его о всякой ерунде: о жизни, о работе, — но незнакомец прервал его. «Я инвалид», — сказал он. «Да вроде бы у вас все в порядке». — «А я — по психиатрической», — сухо подытожил незнакомец. Мой пациент перестал дышать, судорожно перебирая варианты. «Только спокойствие, — говорил он себе, — только спокойствие, мой лоб прохладен, мимические мышцы лица расслабленны» Но согласитесь, это было не самое благоприятное время для аутогенной тренировки. Молчание нарушил незнакомец. Он вкрадчиво и тихо произнес: «Да что это вы все время меня расспрашиваете! Давайте и я вас поспрашиваю. Расскажите мне о ваших детях». Очень аккуратно, подбирая слова, мой пациент стал рассказывать о детях, стараясь не спровоцировать пассажира нечаянной метафорой. Неожиданно незнакомец опять грубо прервал его и сказал: «Судя по вашему рассказу, ваш сын ненамного старше вас, ведь так?» — «Может быть, и так», — услышал мой пациент свой голос. «Это инстинкт», — подумал он. В следующее мгновение он остановил машину посреди ночного, шумящего, как море, леса и хлопнул себя по лбу: «Вот Эдиот Ахронот! Паспорт-то я забыл дома! Срочно, срочно возвращаюсь, у меня самолет!» — «А как же я?» — спросил попутчик. «А вы, если хотите, ждите меня здесь или потихоньку идите по этой дороге». — «И то верно», — согласился незнакомец.

Мой пациент высадил его и помчался назад как угорелый, паспорт был в его внутреннем кармане, про самолет он тоже придумал, но ему все мерещилось, что впереди маячит какая-то фигура.

Это случилось три года назад, и с тех пор мой пациент никого и никогда не подсаживает.

Однажды ко мне обратилась заведующая поликлиническим отделением клиники с просьбой по возможности унять агрессивно настроенную женщину, приехавшую из Таганрога и желающую во что бы то ни стало госпитализироваться, не имея на то достаточных оснований. Показаний для госпитализации нет никаких, сообщила заведующая.

В кабинет вошла, а точнее, влетела возбужденная женщина лет пятидесяти. Она уже с порога заявила, что в Таганроге медицины нет, да и не только в Таганроге, медицина только в Москве и она нашла нашу Клинику по Интернету. «Посмотрите на меня, доктор, — воскликнула она, — ведь я же живой труп!» И она сразу как-то обмякла и закрыла глаза. При встрече с истерическим темпераментом требуются выдержка и ангельское терпение, иначе можно попасть в контрперенос. «А вы одна приехали?» — спросил я ее. «Нет, что вы, доктор, как можно! Я приехала с мужем, он сидит за дверью». Действительно, за дверью я увидел прямо перед собой мужчину, который держал двумя руками белую крашеную табуретку. Я попросил его зайти в кабинет вместе с табуреткой. Появление мужа вызвало энтузиазм у женщины. Она патетически, как будто она была Анна Маньяни, обратилась к мужу: «Скажи, Коля, ведь я — живой труп!» Коля не только поддержал ее энергичным кивком, но и продолжил: «Вы знаете, доктор, она не может пройти и десяти шагов, как ей становится дурно, и ей надо передохнуть, для этого мы и взяли табуретку». — «Коля, — не унималась женщина, — а ты расскажи, что со мной приключилось на улице Муссолини, расскажи!» — «Наверное, на улице Россолимо?» — поправил я ее. И Коля продолжил: «Около вьетнамского посольства, на Россолимо, она так устала, что даже не села на табуретку, а просто легла на асфальт, появились сотрудники посольства и милиционер, я их успокоил, сказав, что это не имеет никакого отношения к акциям протеста, просто она смертельно и моментально лишается сил и ее надо срочно госпитализировать».

Я вывел Колю за дверь и доверительно сообщил женщине, что прекрасно понимаю ее состояние и что было бы грубейшей ошибкой считать это симуляцией, но поскольку сегодня объективных показателей для госпитализации нет, мы занесем ее данные в регистр вне очереди, и это вы должны признать как большую победу! «Что вы говорите, доктор, неужели в регистр? Я всегда верила, что найду здесь отклик, что мои страдания не напрасны. Вы — замечательный доктор!»

«Итак, домой с победой?» — подытожил я. «Нет, доктор, домой — ночью, а сейчас — на Красную Площадь, я никогда не была в Мавзолее!» — «Вас не пустят с табуреткой», — заметил я. «А я оставлю ее около часовых, пусть охраняют!» — ответила находчивая из Таганрога.

Змеиных мест на Земле немало, но Бог миловал, нет у нас ни кобры, ни гюрзы, ни черной мамбы, ни эфы, которая, единственная из змей, подолгу преследует человека, не говоря уже об анаконде.

В деревне Ашково Мостищенской волости Себежского района за много лет я только раз видел гадюку, ужей — почаще, но это ерунда по сравнению с ужиным царством в Башкирии, на озере Шамсутдин, там они просто кишели, а самые любопытные даже рассматривали нас, заползая прямо с воды на борт лодки, — то одна голова появится, то другая, — но, видимо, мы не входили в их биологическую цепочку, это было больше искусство ради искусства, игры избранных.

Но деревня среди лесов, и под ноги все-таки следует смотреть. И вот однажды я решил поехать в поселок Идрица, в двенадцати километрах от Ашково. Запер дом, огляделся и… увидел внизу гадюку! Она свернулась клубком у самого порога. Судорога пронзила все мое существо. Она была у меня прямо под ногами! Никакого антидота, никакой сыворотки нет и в помине, сейчас одно неловкое движение, и она укусит! Я выработал план действий: первое — прыжок с места в сторону, второе — бегом за лопатой, она у беседки. Все это я осуществил в манере Джеймса Бонда, хотя, следует признать, стал порядочным увальнем в последние годы. Вернувшись с лопатой, я застал гадюку в том же положении. Удар следует нанести без замаха, чтобы не было инфракрасного импульса, чуть пониже головы.

Я произвел блестящий самурайский удар, короткий и точный, но голова не отлетела. Напряжение было запредельным, все-таки во имя жизни. Я нанес следующий удар и кончиком лопаты отбросил ее на бетонные ступени крыльца, и ее тельце безвольно упало вниз. Я бросился за очками, мне захотелось разглядеть зигзагообразный узор на ее спине. И вот я опустился на колени и посмотрел на нее в упор. Это был черный плетеный шнурок от моих ключей.

Однажды в кабинете появилась возбужденная девушка-ординатор и с порога сообщила мне, что у одной из пациенток, по ее мнению, развивается острое психотическое состояние и, наверное, ее надо переводить в психиатрию, в клинику С. С. Корсакова. Я попросил ее описать симптоматику и услышал в ответ, что пациентка выходит из своего тела и летает. Так, может быть, она колдунья?.. Да нет, скорее всего, шизофрения. А откуда пациентка родом? Из Мордовии, она мордовка. Я попросил ее привести. Не каждый день увидишь в центре Москвы, на Россолимо, представителя угро-финских народов.

Жена моего друга, татарка из Мордовии, из древнего села Лямбере, рассказывала мне, как в детстве бабушки строго предупреждали их никогда не ссориться с мордовскими девчонками. Несмотря на то что все они носят крестики, они поголовно колдуньи и усваивают языческие верования от своих бабушек. Этот рассказ меня впечатлил, но знал я о них немного, например, что мордва делится на луговых — эрзя и лесных — мокша, язык у них звонкий, мне однажды удалось побывать в Лямбере, там и услышал по радио — напевный и мелодичный, он показался мне близким к латгальскому, восточному латышскому. Вспомнил я и один странный разговор с атташе Индии по культуре, я тогда учился на пятом курсе 1-го ММИ им. И. М. Сеченова, а он все допытывался о хантах и манси, живших на берегах Оби, но знал я совсем немного, что это отставшие гунны, которые не пошли с Аттилой в Европу, но уточнил, что термин «отставшие» не следует понимать буквально, и тут атташе, как бы в подтверждение моих слов, заявляет, что у него в Индии каста брахманов поддерживает с ними тесную астральную связь.

Тут они и появились. Доктор незаметно уселась в кресло, а пациентка поразила меня — ее моторика повторяла повадки медведицы: острый взгляд, быстрое сканирование пространства, покатые плечи и чуть косолапое проворство, с которым она расположилась рядом со мной, не оставили сомнений. Мы познакомились, и я спросил: «Вы мокша?» Она засмеялась: «Как Вы догадались?» Тут я все и рассказал. Она подтвердила, что бабушки передают тайное знание, стала серьезной и тихо добавила, что они могут забирать силу, но могут и отдавать, снимая ее с деревьев, но есть среди них и действительно опасные колдуньи, и это шокша, они живут у рек и бросают силу человека в воду, и вода уносит силу навсегда.

Я посмотрел на ординатора, она немного побледнела, но старалась сохранять благоразумие. «А пожалуйста, расскажите, как вы летаете!» — неожиданно произнесла она. Я остановил ее и сказал, что в этом нет необходимости. Что же это за колдунья, которая не умеет летать? И потом, ведь не следует все понимать так буквально. Рассказал немного о Кастанеде, аспиранте из Стенфорда, который приехал в Альбукерке, Нью-Мехико, изучать дона Хуана, индейца из тольтеков, из племени яки. Он нашел его сидящим на ящике из-под помидор и попросил научить его языку птиц, а тот отрицательно покачал головой. «У вас — дырка», — сказал он. «Где дырка?» — Кастанеда стал осматривать себя. «У вас ребенок, — уточнил дон Хуан, — ваша сила теперь недостаточна».

«Дырка», «левитация» — это метафоры. Летает ведь не физическое тело, а воображение. Можно сидеть, как Нечаев, двадцать лет в одиночке Шлиссельбургской крепости и облететь весь мир и оставить такие воспоминания о путешествиях, что читателю только и останется, что использовать восхищенные междометия.

А можно вспомнить и одну из тайноведческих работ Иоганна Готлиба Фихте: «Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о сущности новейшей философии», где описывается диалог автора с читателем. «Представьте себе, — говорит автор, — что вы удобно расположились в тенистой беседке, в руках у вас книга и вы читаете. Но неожиданно перед вашим внутренним взором возникает яркий образ недавно ушедшего на небо друга. Скажите мне, любезный читатель, что реально: то, что вы сидите в беседке и читаете, или то, что вы только что были в невербальной коммуникации со своим другом?» После некоторого раздумья читатель указывает на второе. «Конечно, — говорит Фихте, — конечно, второе. Иначе можно было бы предположить, что в эти самые мгновения вы и не жили!»

Изъяны левополушарного обучения таят опасность пройти мимо сада камней, и ординатор осторожно спросила: «А что, я тоже могу летать?»

А я стал рассказывать третью историю, историю Карла Юнга. Однажды, находясь в загородном доме, он услышал колокольчик. Домашние пошли открывать, но Юнг интроспективным видением обнаружил, что гостиная заполняется рыцарями. В это время доносится: «Карл, там никого нет». Один из рыцарей сообщает ему, что там, куда он их послал, они никого не нашли. Он посылает их к Абраксасу[1] и понимает, что настало время написать лекции для мертвых. Потом он пишет эти семь лекций для мертвых.

Я спрашиваю немного опешившего ординатора, в какое отделение психиатрической лечебницы она определила бы швейцарского психиатра Карла Юнга с его фантазиями.

Потом, проводив пациентку, мы говорим о многозначности контекста, о феноменах, которые начинаются сразу за кольцевой дорогой и нарастают к периферии, а также и о завете брахмана Евгения Михайловича Тареева, основателя клиники: «Книга — пациент — книга».

Это был далекий 1978 год, три месяца назад родился наш любимый Тимуркин, мы жили в Тайнинке, за окнами бежала чистая Яуза, через которую был перекинут красивый мостик, правее — Институт гигиены Ф. Ф. Эрисмана, а за спиной — загадочный и огромный НИИОХ с плантациями до горизонта. Но в эти дни было не до романтического настроения, я готовился к экспедиции на о. Врангеля, на крайний северо-восток СССР, где мы, сотрудники Лаборатории психофизиологии и психодиагностики ММА им. И. М. Сеченова, должны были обследовать островных чукчей и эскимосов. Группа была небольшая: Феликс Борисович Березин, профессор, начальник лаборатории, Елена Дмитриевна Соколова, психиатр, и младшие научные сотрудники — Саша Михайлов, родственник князей Голицыных, Лида Варрик, родственница Станислава Лема, и я, Наиль Рашидов, потомок мулл Рашидовых и дворян Байгильдиных, уничтоживших верительные грамоты в период красных кхмеров. Лаборатория наша занималась изучением проблем психофизиологической адаптации на Крайнем Севере. Все были молодые и задорные, начитавшиеся Джозефа Конрада, Гржимека, Даррелла, Зигмунда и Ганзелки, отчаянных чешских исследователей Амазонии.

Перелет был непростым: сначала Магадан, оттуда — на мыс Шмидта, и с мыса Шмидта на вертолете до острова Врангеля, через широченный пролив Лонга, шириною в 400 км. Мыс Шмидта поразил черно-белой графикой в стиле Рокуэлла Кента, терриконами пустых бочек из-под горючего и загадочным сообщением в аэропорту: «Борт Шмидт — Гавайи вылетает…» Разгадка обнаружилась позднее, когда уже на острове мы сели в вездеход и приехали к военным связистам, расположившихся на западной части острова, где, как оказалось, постоянно идут дожди, и в шутку они назвали это место «Гавайи», так и закрепилось. Эти офицеры отнеслись к нам радушно и настолько приветливо, что сразу же стали показывать нам карты Аляски, но к тому, что мы из самой Москвы, отнеслись с полнейшим равнодушием, уж очень далеко. Я подумал, что, если бы мы сообщили им о том, что мы из Квебека, что недалеко от залива Святого Лаврентия, результат был бы тем же. И все же один из них спросил меня: «Наиль, а вы были в Свердловске? Говорят, там большой город, один асфальт кругом…» Им платили большие надбавки, в том числе и «за дикость», и, вероятно, последняя не была случайной.

Но все это, как и спуск на птичий базар, было позднее, а пока, преодолев пролив Лонга, мы благополучно приземлились на Врангеле, совсем недалеко от почты. Увидев синий ящик для писем, я захлебнулся от ощущения территориального императива СССР. Вокруг нас простиралась тундра, впереди — полярная станция «Ушаковская». Станция представляла собой ряд бараков и небольших невзрачных домиков на фоне уходящих вдаль сопок. Нас разместили в одном из таких домиков, накормили на «камбузе». Здесь я познакомился с эскимосом Омелькотом. Он вбежал на камбуз и прокричал: «Там кашалота прибило к косе, если хотите, можно посмотреть!» — и показал направление. Наши так устали, что это не нашло отклика в их душах, и они завалились спать. Но я не хотел «делать дормир» и, взяв свой «Зенит-М» с прыгающей диафрагмой, побежал в указанном направлении. «Это километров семь по берегу», — сказал Омелькот. Была полярная ночь, солнце было в зените, природа была снисходительна и демонстрировала полный штиль. Ноги несли меня, и сердце билось, я воображал себя Кипчонго Кейно, кенийским стайером, но, добравшись до косы, я обнаружил пустыню: никакого кашалота не было, а тишина давила на уши урбанистического путешественника. Может быть, Омелькот пошутил? Но не успел я подумать о шутнике Омелькоте и своеобразии эскимосского юмора, как неожиданно погода изменилась и я оказался в плотном тумане, настолько густом, что на расстоянии протянутой руки я уже ничего не видел, в поле зрения оставались мои кроссовки и ягель. Я повернул назад и вспомнил слова Ф. Б.: «Если через четыре часа вы не вернетесь, мы начнем поиски». Я, как в сказке, все шел и шел в тумане, время уже истекло, и я понял, что хожу по кругу. В это время надо мной раздался резкий и пронзительный смех: «Ха-ха-ха!». Затем он повторился. «Это всего лишь пересмешник, такая особенная чайка — пересмешник», — подумал я и вспомнил «Ворона» Эдгара По. Становилось тревожно, и я стал искать подходящую ложбинку, где бы я смог передохнуть и переждать туман. Неожиданно справа раздался шквал аплодисментов. Я был ошеломлен. Такое я слышал только по телевизору и только на съездах ЦК КПСС. Как и с пересмешником, оглушительные аплодисменты опять повторились справа. «Рановато для сенсорной депривации», — подумал я и не очень решительно направился навстречу слуховой галлюцинации. Примерно через четверть часа я увидел у ног своих воду, это был берег Северного Ледовитого океана. Вдали, на воде, а над водой туман начинал рассеиваться, я увидел несметное количество гусей.

Аплодисменты повторились, но я уже смеялся, и это был самый счастливый смех! Это гуси, взлетавшие с воды, сородичи которых спасли Рим, помогли и мне. Иллюзии рассеялись, как и туман, он теперь преобразовался в рваные клочья, и я увидел вдалеке первый дом полярной станции, дошел до него с плохо скрываемым волнением, сел на крылечко и закурил красную «Приму» без фильтра, и это была самая вкусная сигарета. Прошло шесть часов; добравшись до нашего домика, я, с радостью обнаружив, что все спали, тоже погрузился в терапевтический сон в стране Сонного Кролика Вабассо.

Не успели мы и дойти до гостиницы «Магадан», как встретили моих хороших приятелей из ИБПС, Института биологических проблем Севера, которые тут же предложили мне поехать на рыбалку. Я вежливо уклонился, сославшись на утомительный перелет и десинхроноз, но Саша, с которым мы прилетели обследовать Магаданскую областную больницу на предмет психосоматических соотношений, тут и произнес: «Наиль, я очень хочу на рыбалку, отпусти меня с ребятами!» Я узнал, что идут они на три дня, отпустил Сашу и пожелал им счастливой рыбалки. Впереди были выходные дни, так что никакого ущерба для работы не предвиделось, и началось томительное ожидание. Саша появился к вечеру воскресенья, какой-то весь потемневший и молчаливый. Постепенно он разговорился, и рассказ его показался мне необыкновенным настолько, что я решил пересказать его. И вот его рассказ.

Сначала мы заехали в ИБПС, где мне выдали охотничью одежду, высокие сапоги и удочку, потом поехали в сторону Олы, на таежную речку, долго шли вдоль берега, я иногда забрасывал удочку, но, во-первых, не клевало, а во-вторых, ребята почему-то сердились и переглядывались, говорили мне, что так не надо делать, что еще не время и что еще не дошли. Но вот наконец-то мы дошли до места, ребята поставили палатку, нашли брод и стали перекрывать русло реки сетями. А я закинул удочку и начал следить за поплавком в ожидании бешеного клева.

В это время ребята начали ругаться между собой, даже не замечая меня, они матерились, и я понял, что они браконьеры и будут ловить горбушу, идущую на нерест. Но виду не подал и смотрел на поплавок. Тут один их них и закричал: «Ты с ума сошел! Ты хочешь, чтобы сюда приехал Рыбнадзор? Тра-та-та-та-та!» — «Саша, а что произошло?» — спросил я. «Еще как произошло!» — ответил он: оказалось, что один из них закурил, и ему тра-та-та-та-та напомнили, что огонек сигареты виден за пять километров и что это тра-та-та-та-та — настоящая идиотская провокация. Саша замолчал. «Ну, а дальше что, а ты чем занимался?» — «А я, — меланхолично ответил Саша, — просто разжег на берегу большой костер». Рыбы ему почему-то не дали.

Психофизиологическое обследование коренного населения крайнего северо-востока СССР, помимо психодиагностики и полиграфии, включало также и сбор мочи на катехоламины, формирующие эмоциональное поведение. Моча собиралась в стограммовые баночки и плотно упаковывалась в холодильные сумки. В эту командировку я полетел один, протестировал более сотни студентов сельскохозяйственного техникума Анадыря и набрал четыре полных сумки с мочой коренных и пришлых.

С любимым польским рюкзаком за спиной и четырьмя холодильными сумками с мочой, а также с небольшой посылкой для сына работницы техникума, который учился в Военно-музыкальном училище в местечке Мосрентген в Москве, я без особых приключений добрался до аэропорта Анадыря. Несомненно, это самый непредсказуемый аэропорт в мире, и это утверждение требует небольшого пояснения. Сам аэропорт — двухэтажную бетонную коробку посреди бесконечной тундры — можно назвать апофеозом бездарного типового строительства, но попасть в него большая удача. Дороги к нему нет. Добираться можно двумя путями: катером через лиман или вертолетом из Анадыря. И вот однажды, зимой, причал был разбит, мы прилетели на последнем вертолете, и после нас полеты отменили — нелетная погода. Местные это состояние природы называют коротко — «пурга», с обязательным ударением на первом слоге. Нас было трое: Саша Ланеев, Лена Куликова и я, и когда мы вошли в здание, взору нашему предстало нечто между зловещими картинами Босха и теорией Мальтуса: все пространство было забито давно немытыми телами. Оказалось, что наш вертолет воспользовался небольшим окошком в господствующей пурге. Миазмы испарений, недобрые взгляды — все указывало на то, что мы только добавили напряжения. Я нашел единственное незанятое место — это был угол между полом и грязной лестницей, в этот угол мы и устремились. Расположившись под лестницей, мы приготовились к эпизоотии, вся эпидемиологическая обстановка располагала к возникновению очага инфекции. Водопровод не работал. Через несколько дней я обнаружил, что происходит стирание личной истории: и снобизм, и разговоры о Пещере Платона, и семья, и родители, и даже Виктор Франкл с его нахождением смыслов — все летит в какую-то зловещую воронку. И тут я вспомнил великого суфия Джелаладдина Руми: «Я знаю четверых, и их уста закрыты для молитвы». Следующие дни пурги были посвящены выживанию. Вода в буфете была выпита еще до нас, и со стороны мы вполне походили на буддистских монахов — медленная моторика и долгий взгляд соответствовали стилю «дзен». В восьмидесятые годы было одно популярное выражение, которое сегодня исчезло из лексикона: «бич». Переводилось оно буквально: «бывший интеллигентный человек». Через неделю мы стали профессиональными бичами, и мычание наше стало универсальным ответом миру. Пошла вторая неделя, когда появился неожиданный незнакомец. Он наклонился к нам и спросил: «Из Москвы?»; мы вяло закивали, и он представился начальником Угольных Копей, небольшого рабочего поселка под Анадырем. «Поехали со мной, пришел вездеход», — сказал он, и мы, пряча глаза от остающихся, вышли навстречу пурге. Свирепо урча, вездеход привез нас в поселок. Манихейский принцип всегда рядом с нами — и вот Свет после Тьмы, филиал Рая на Земле после гиблого места. Там мы прожили еще несколько дней, пурга внезапно испарилась, и мы улетели в Москву.

Но вернемся к прерванному рассказу. Я уже лечу. Со мной, на коленях и вокруг — холодильные сумки, их нельзя было сдавать в багаж, и я оформил их как ручную кладь. «Что провозите?» — спросили стюардессы. «Это культура. Бруцеллезные штаммы из ИБПС», — ответил я. «Понимаем…» — они уважительно закивали. К счастью, стюардессы всегда отличались высоким IQ.

События стали происходить при подлете к Москве. Самолет пошел на снижение, мы пристегнули ремни в скором предвкушении тверди. Надо сказать, что беспосадочных перелетов в то время не было: если летели в Магадан, то с посадкой или в Новосибирске или в Красноярске, ну а если в Анадырь, то садились или в Хатанге, или в Андерме, или в Тикси. Поэтому при подлете мы уже находились в легком трансовом состоянии.

И тут неожиданно заговорил мой сосед, молча сидевший у иллюминатора. Он загадочно произнес: «Замечаете?» Я посмотрел на него как на идиота с интересом Владимира Набокова, поймавшего редкую бабочку. «А что я должен замечать? — спросил я с надменным видом. — Я замечаю только то, что столица нашей Родины приближается». — «Отнюдь, — ответил мой сосед. — Луна уже в четвертый раз справа, керосин вырабатываем». Установилась тишина. «Кто вы такой, вы что, эксперт?» — «Я штурман, — ответил он, — будем садиться на брюхо, надо искать поле, хорошее картофельное поле». Тишина становилась плотной, как желе, я посмотрел в иллюминатор, увидел часть крыла и понял, что дальнейшие действия могут быть исключительно инстинктивными. «Шасси не открываются», — добавил сосед, но это уже было лишним. Абсурд уже расположился напротив, я почувствовал легкое жжение в затылке и понял, что люди уходят на небо задолго до встречи с землей. Но и другое посетило меня: подобное переживание является наиболее ценным для экзистенциального исследователя, когда жизнь человека умещается на кромке Бытия и Ничто.

Появилась стюардесса, ее бледное лицо выражало смирение. Она сказала как во сне: «Набираем высоту. Летим Куйбышев» Предлоги стали необязательными. Телеграфный стиль Хемингуэя, которому его обучал Эзра Паунд. Мы летели в полной тишине, как будто самолет перевозил покойников, но ведь и действительно все мы немного умерли.

Мы сели в Куйбышеве и выходили по одному. Мне пришлось замысловатыми па спускаться по трапу, мотаясь между холодильными сумками, но я заметил, что каждый, спустившись, становится на колени и целует землю. И я был как все: встал на колени и поцеловал горячий асфальт. Была знойная июльская ночь, горячий воздух струился, вокруг стояли кареты «Скорой помощи» и пожарные ЗИЛы. К нам подошли люди и отвели к автобусу. «Вас повезут в город, в кинотеатр, будут показывать фильмы», — сказали эти люди. Тогда я попросил немного задержаться, мне помогли доставить сумки с мочой в медпункт аэропорта Куйбышева, мы переложили их в настоящий холодильник и поехали в кинотеатр. Там нас разместили в партере, стали разносить чай и клетчатые пледы. Я зарылся в плед и произнес все обрывки всех молитв, от «Алла Бисмилля» до «Сыне Божий! Спаси и сохрани мя».

На следующий день я был уже в Москве, а биологическая жидкость была доставлена в биохимическую лабораторию ММА им. И. М. Сеченова.

Полярная станция Ушаковская состояла из ученых, представляющих два города — ленинградские биологи из Арктического института и биологи орнитологи-цитологи из Магадана, из Института биологических проблем Севера (ИБПС). Со всеми мы познакомились на «камбузе», это был ужин и наша первая трапеза на острове Врангеля. Ученых было не очень много, все разместились за шестью столами, и нельзя было не заметить, что за каждым столом сидели две пары мужчин и женщин, исключением был пятый стол, за ним располагались два молодых человека, демонстративно непоседливых и беспокойных. «Не совсем адекватные», — промелькнуло в голове, но спросил учтиво: «А девушки где?» Они звонко, во весь голос рассмеялись и с вызовом выпалили: «А мы холостяки!» Феликс Борисович, стоявший рядом, очень тихо, так, чтобы слышал только я, произнес: «Плохо кончат». Фраза диссонировала на фоне приподнятого настроения и нарушала композицию увертюры настолько, что я не только запомнил ее, но и ощутил всю глубину и не случайность сказанного. Конечно, здравый смысл подсказывал, что мир этих бравых ребят хрупок и ненадежен, даже более — он искусственный, машинный, в нем нет природы, нет стихии и нет поэзии — все это достается мужчине от любимой женщины. Так везде — и в больших городах, и в небольшой деревне. Но на острове северные широты не шутят и ошибок компенсации не прощают.

Через год мне пришлось обследовать областную психиатрическую больницу Магадана (знаменитый «23 километр»), главным врачом которой был писаный красавец и умница Валерий Федорович Калачев. И вот однажды во время проведения психодиагностического исследования один из пациентов, прервав работу, спросил: «Наиль, а вы меня не помните? Мы с вами познакомились на Врангеле». Действительно, передо мной сидел один из тех двоих «холостяков». «А где второй?» — спросил я. «А он тоже здесь», — ответил незадачливый полярник.

Я спросил у Валерия Федоровича о судьбе этих ребят. Он рассказал, что их доставили на вертолете в состоянии острого психотического возбуждения. Все сбылось. Острота видения, вернее, провидения такова, что задолго до манифестации Феликс Борисович уже видел эту картинку, и этого было достаточно для мудреца, но все же произнес эту чеканную фразу. Не исключаю, что он при этом немного поморщился, но никто этого не заметил.

Однажды в Анадыре, городе контрастов, стоящем на вечной мерзлоте, мы обследовали студентов сельскохозяйственного техникума, будущих зоотехников и ветеринаров; поскольку пшеница в этих краях не хотела колоситься, то и в агрономах не было никакой надобности. Студенты терпеливо заполняли тестовые бланки. Приближалось обеденное время, и мы решили заглянуть в студенческую столовую, это ведь всегда интересно, к тому же совсем недавно мы и сами были студентами, вечно голодными и всегда бравшими двойную порцию пельменей недалеко от 24-й больницы на Страстном бульваре.

Мне захотелось какао. Возможно, что эта была ностальгия: родной дом, ярко-зеленая пачка «Золотой ярлык», возможно, более поздние воспоминания о студенческих отрядах ВМК — МГУ, когда на ужин меня всегда дожидалась пол-литровая банка с холодным какао. Согласитесь, что ужин в студенческих отрядах — это особое время и особое состояние, близкое к тому, что описывается как «райское блаженство».

И вот все поели и смотрят на меня. А какао? «Может, ты возьмешь компот?» Но что может быть хуже незавершенного гештальта? И я направился в святая святых — на пищеблок, куда, как известно, посторонним вход воспрещен. Оказавшись позади котлов и плит, я увидел перед собой огромный чан и дородную женщину с веслом, стоявшую ко мне спиной и свирепо орудующую орудием производства. «Что вы делаете, мадам?» — спросил я. «Это какао, — ответила женщина-исполин, так и не повернувшись ко мне. — Хотите попробовать?» — «А для чего весло?», — не унимался я. И тут она повернулась, и я увидел, как забота преображает человека. «А потому что я делаю какао из ласточки!» — ответила она. Я тут же представил себе ласточек, их низкий полет перед дождем, вспомнил ласточек, мирно спящих в июльскую жару на моем подоконнике, и царапающий звук, иногда исходивший от окон. Чуть приоткрыв жалюзи, я увидел, что некоторые из них, погрузившись в глубокий сон, неожиданно скользили вниз и, чтобы не упасть, не открывая глаз, лихорадочно работали лапками… Я подумал, что только ради этого стоило прилететь в Анадырь. Но при чем здесь ласточки? Тем временем она сообщила мне по секрету, что в этом году не было навигации и какао-порошок не завезли, вот они и придумали делать какао из конфет «Ласточка». «Оригинальное решение!» — заметил я, держа в руке горячий стакан с диковинным напитком и ощущая тесную связь с Родиной. Женщина приняла горделивую осанку, как бы приобщаясь к цветущей сложности евразийского пространства.

Прошло много-много лет, и вот, шестидесятипятилетний, я увидел в магазине поселка Идрица знакомую бутылку красного «Баккарди» — знаменитого кубинского рома из жженого тростника. «Эх, Матвей, будем пировать!» — подумал я на манер Алеши Димитриевича из первой волны эмиграции.

Но когда я взял бутылку и поднес ее к глазам, все прояснилось: «Ромовый напиток на основе „Баккарди“. Изготовлено в Ленинградской области».

И вспомнилось мне какао из «Ласточки», и женщина с веслом (жива ли?), и прекрасная юность.

У Джармуша есть один хороший эпиграф: «Никогда не путешествуйте с мертвецом».

На Врангеле эскимос Омелькот подарил мне кухлянку. От чистого сердца, он просто снял ее с себя и протянул мне. Отказываться было нельзя, это был сакральный подарок, и принимающий мог догадываться о кармической природе такого дара, например предположить, что все только начинается.

Полярники меня предупреждали, что следует очень осторожно принимать дары от местных, были случаи, когда перед самым вертолетом на Большую землю они бежали вместе с пограничниками к трапу и заявляли, что такой-то за бутылку водки отобрал у него шкуру песца, и события, как можно догадаться, становились непредсказуемыми.

Но, зная Омелькота — душа нараспашку, — я не мог допустить подобного коварства и, рассыпаясь в благодарностях, принял щедрый подарок.

Кухлянка — это оленья шкура до колен мехом наружу, с рукавами и отверстием для головы, и если к ней добавить торбаза — сапоги из оленьей шкуры, — ты не замерзнешь в тундре.

Кухлянка издавала страшный, неведомый мускусный запах, она была большая и не помещалась в мой знаменитый польский рюкзак, пришлось завернуть ее в какие-то тряпки и положить под кровать, но Саша Михайлов взбунтовался: «Наиль, спать невозможно, ты положи ее около дома, никто не возьмет, заодно и проветрится». Так я и сделал. А утром мы улетали: вертолет, пограничники и сцены прощания.

Я вез кухлянку и позвонок кашалота. Этот позвонок я выкопал прямо из ягеля перед балком[2], в котором обитали биологи из ИБПС, его использовали в качестве скребка в снежные дни. «Но это же варварство, синтоизм учит почтению к неодушевленным предметам», — вскричал я и попросил лопату. «Да их здесь полно», — добродушно заметили биологи, но лопату дали.

Омелькот стоял возле вертолета — душа нараспашку, — но какая-то тревога не покидала меня. «Наверное, я успокоюсь только в вертолете», — подумал я, а тем временем начался досмотр. Кухлянка была проверена и вызвала усмешки пограничников, а вот позвонок их очень заинтересовал. Они стали его крутить и простукивать. Понимая наивность вопроса, я все же спросил: «А что вы хотите обнаружить?» — «Хороший вопрос, — ответил один их них, — именно обнаружить, а не найти. Сусуманское золото мы обнаруживаем даже в Кливленде». Это замечание было встречено другими военными с явным неодобрением. «Ты чего сегодня такой разговорчивый, Пинкертон?» — строго спросил другой, рангом повыше, но все же и он был непрост, заглянув в foramen occipitalis. Не обнаружив ничего подозрительного, он попросил меня взять бинт в медпункте и тщательно его забинтовать. О кухлянке никто и не вспоминал.

И вот я прилетел в Москву. Всегда после тяжелых перелетов давался день отгула, и в этот день, забрав кухлянку, я поехал в Химки, к родителям. Мама была заведующей бактериологической лабораторией большого госпиталя Минмонтажспецстроя на Планерной, и я попросил ее пропустить кухлянку через центрифугу, добавив туда каких-нибудь ароматизаторов. Через несколько дней я приехал на Планерную — кухлянка продолжала издавать удушливые запахи, исходящие от неведомых мне сил. Но обнаружилась и другая особенность кухлянки — трубчатый волос оленя стал осыпаться. Может быть, ее надо было смазывать нерпичьим жиром, но Омелькот тогда промолчал.

И тут неожиданно появился мой монгольский друг Давааням, он заканчивал Суриковское училище по специальности «монументальная живопись», и его кумирами были Диего Ривера, Ороско и Сикейрос. Увидев кухлянку, он не отрывал от нее взгляда. Его русский хромал, но я понял, что он будет использовать молотый красный кирпич как адсорбент, и запах исчезнет, но для этого он должен забрать кухлянку себе. «Через месяц привезу», — сказал он, прощаясь, но неожиданно развернулся и направился в сторону кухни, рядом с которой располагался туалет. «Ты куда?» — не очень деликатно поинтересовалась моя мама, ее святая простота предполагала прямые вопросы. «Тетя Роза, я хочу посмотреть, хорошо ли привязана моя лошадь». Этот ответ и сегодня является украшением многозначного контекста буддистской этики.

Он приехал через полгода. «Как кухлянка?» — спросил я осторожно. И тут Давааняма понесло, он стал сбивчиво рассказывать о маленькой и злой бабушке, которая съела кухлянку. «Бабушка съела кухлянку» — до этого не смог бы додуматься даже Гофман, такая бабушка могла бы съесть и его Песочного Человека. «Какая бабушка, откуда она появилась?» — спрашиваю его. «Она вот такая маленькая и очень злая. — И он показал мне это на пальцах, этот жест у нас принят при расставании, когда говорят: „Ну, давай на посошок!“ — И она летает», — добавил он. «У бабушки есть крылья?» — я был озадачен. «Да, — ответил он, — у нее матовые крылья». — «Именно матовые, может быть, маховые?» — «Нет, матовые».

Квантовое мышление всегда приходит на помощь в тупиковых ситуациях. Надо было выходить за пределы рамки.

«Давааням, бабушка — это букашка?» — спросил я его с последней надеждой. «Да, да! Это букашка, вот такая маленькая, и она летает!»

Так завершилась история кухлянки Омелькота.

Если вы наберете в Яндексе «деревня Сомино», вы увидите прекрасный очерк об этой деревне и ее обитателях. Там, почти на границе с Латвией, я купил небольшой дом, огромный хлев, колодец и баню за смешные по тем временам деньги. Это был первый дом местного фермера Николая Лебедева. Потом он, взяв кредиты, разбогател и переехал за холм, построив там несколько огромных каменных домов, коровники, лесопилку и прочие ангары.

В моем доме была большая комната с голландкой, кухня с русской печкой и маленькая веранда. Дом автора очерка о Сомино был по соседству, и, как рассказывали бабушки, там в войну на большой веранде располагалась немецкая офицерская столовая.

Бабушек было пятеро. Впервые я увидел их из окна своего дома, оно выходило на то место, где останавливалась автолавка, ходившая три раза в неделю. Место было оборудованное: стол и скамейки были укрыты навесом на случай дождя. Там бабушки и собирались, приходили пораньше, заранее, каждая со своей тележкой, и так и стояли в ожидании большой крытой машины, в которой было все: и молоко, и колбасы, и лекарства, и чернила. «А красненькое у тебя какое?» — задорно спрашивала одна из них, и все смеялись.

И в этот раз, увидав их в окне, я не мог оторвать взгляда. Издали они напоминали пингвинов: так же неторопливо, вперевалку, прохаживались, так же, как плавниками, похлопывали себя по бокам. Но заметил я и еще кое-что: четверо держались вместе, а одна ходила в стороне, поодаль, не приближаясь. Это уже было интересным, я, набросив рубашку, вышел к бабушкам. Они встретили меня радушно, мы познакомились. «А мы все думали, кто там у Лебедя поселился?» Неожиданно, образовав две пары, они закружились в танце. «Смотри, какие невесты!», — крикнула одна из них. У нее-то я и спросил, когда они остановились: «А почему та отдельно ходит?», — и показал на обособившуюся бабушку. «Она колдунья», — прошептала моя бабушка. «А почему колдунья?», — наивно поинтересовался я. Она посмотрела на меня с укоризною, как на несмышленыша: «У воды живет. Она сегодня придет к тебе в гости, будь аккуратен и ничего от нее не бери». Бабушка говорила загадками. Что значит быть аккуратным? Почему не брать? Но расспрашивать не осмелился, а через часа два раздался стук в дверь. Колдунья пришла ко мне в гости, в руках у нее была трехлитровая банка с соленьями: «А вот гостинчик тебе!» Когда она ушла, я открыл банку, — там были прокисшие огурцы и помидоры. «Не бери от нее ничего», — звенело в ушах. Я разозлился на себя, на беспечность свою, и вспомнил русскую пословицу: «От паршивой овцы хоть шерсти клок» — и банку сохранил.

Колдунья была русская, но не из местных, а приехала из татарского Зеленодольска, остальные же бабушки помнили, как пришли немцы, им было тогда по 12–14 лет, они пришли из соседнего села Галузино по той же дороге, по которой едет к ним автолавка. Всех девочек отправили в Германию, где они работали в домах под Кёльном, под Мюнхеном, после войны вернулись, похоронили мужей, получили компенсацию от ФРГ, а теперь им всем за восемьдесят, внуки и дети приезжают на лето, а так живут одинешенькие, рассчитывая только на себя. «А красненькое у тебя какое?!».

Раз в неделю они, нарядные, в белых манишках, идут на погост, к тем, кто уже на небе. Однажды они проходили мимо меня, а я в это время колол дрова, но все было как-то не так, без внутреннего ликования, все как-то неловко у меня получалось, не иначе что на небесах события, но ответ я получил от бабушек. Они, такие красивые, спины прямые, остановились, и я замер с финским колуном в руке. «Наиль, нельзя сегодня колоть дрова!» — «Это почему же?» — «Вознесение Господне!». Так я у них учился.

А однажды должны были приехать ко мне мои друзья, я с вечера сделал вкуснейшие щи с мясом и там же оставил — пусть томятся. Наутро, а через три часа уже приедут, решил попробовать свои щи. Только открыл крышку, а там — я никогда такого не видел — там бешеное бурление, как будто на большом огне стоит кастрюля. Попробовал — все прокисло! Я к бабушкам, рассказал обо всем. «А на небо смотрел? А молнии были? А дождь шел?» — «Да, — говорю, — все было, и молнии сверкали, и гром гремел». Смеются: «В молнию, Наиль, нельзя готовить». Шел от них и думал, что, конечно, это физика и это клеточная деполяризация при грозе, но откуда бабушки все знают?

Сомино было расположено в низине, на берегу озера Сомино, мобильная связь там не работала, телефон работал только на самой высокой точке, а самой высокой точкой был погост. Так я и звонил сыну: «Привет, Тимурка! Звоню тебе от могилы Савельева!» Поистине, связь времен.

Однажды ночью я проснулся от шума, от страшного шума, окна звенели, кусты трещали то справа, то слева. Никогда не предполагал, что у меня есть загривок, пусть это будет атавистический рудимент эфирной природы, но этот загривок поднялся, и я понял, что теперь я — зверь. С ловкостью росомахи я оказался около голландки, нащупал там топор и с топором устроился прямо за дверью. Цыгане? Бандиты? Потом шум стих. Наступила тишина. Тишина в Сомино — это постоянный шум леса. А лес шумит, как море. Под утро я забылся тревожным сном.

Утром постучали бабушки: «Ну как? Напугали тебя кабаны?» Ночью через Сомино прошло несколько кабаньих семейств. На следующий год я купил ружье и патроны. Хоть что-то.

Наша дружба началась в далеком 1967 году. Мне было 17 лет, время, когда молодые люди встают на крыло и пробуют себя в полете, когда перед тобой буквально распахивается бездна незнакомого тебе мира и все, что у тебя есть — причудливая смесь дерзости и робости, — сохраняется внутри как тайна, которую нельзя выдать постороннему. Эта осторожность не напрасная и не связана с излишней предусмотрительностью, просто там, в этой тайне, вся твоя сила, она сидит внутри тебя как пружина, которую никому не дано обнаружить. Это похоже на игру в песочнице, с которой всё в этом мире и начинается. Эта игра называлась «Секрет». Противник отворачивался, а у тебя в руках фантики и стеклышко. Ты находишь место в песочнице, делаешь углубление, на дно укладываешь фантик, закрываешь его стеклышком и быстро засыпаешь песком, но не тем, сыроватым, который тебя выдаст, а другим, с поверхности. Потом ты выпрямляешься и говоришь: «Можно!» Начинаются поиски. Некоторые «секреты» не найдены и до сих пор. Уже и песочниц тех нет, а секреты остались, а кто это еще помнит — тот сохраняет силу и внутреннее могущество.

И вот я потерпел первое фиаско: не добрал одного балла для поступления в Первый ММИ им. И. М. Сеченова. Спустя лет тридцать в Москве появилось популярное кафе «Сбитый летчик Джао Да». Итак, в 17 лет я оказался сбитым летчиком Джао Да, но не в моих правилах было посыпать голову пеплом, к тому же отец, не откладывая, сразу устроил меня на работу, да не куда-нибудь, а в ИВТАН, в Институт высоких температур Академии наук. Академик Шейндлин, который был директором ИВТАНа в те годы, жив до сих пор, и это поразительное событие стойкого противостояния энтропии заставляет наши уста молчать в восхищении.

Работать я начал техником множительных машин или ротапринтов, но не в самом ИВТАНе, а в его филиале в местечке Ховрино на Коровинском шоссе. Это здание, одинокая башня, расположилось на большом глиняном бугре, вокруг которого простиралась беспросветная хлябь, а в наш НИИ вела дорожка из ущербных кирпичей. Картинка в духе Андрея Платонова, для завершения ее не хватало аэроплана, работающего на моченом песке. Но незримо аэроплан присутствовал. Известно, что миф всегда опережает знание, и страна в те годы проявлялась в романтическо-утопических изысканиях. ИВТАН в этих изысканиях был флагманом и пытался обуздать энергию плазмы, и надо заметить, что все развитые страны занимались плазмой и это была своеобразная гонка честолюбивых и романтично настроенных ученых. КПД укрощенной плазмы был за 80 %, и эта цифра сулила победителям полное господство над миром: все ГЭСы и ГРЭсы, все эти «реки вспять» — все это не просто уходило в прошлое, а становилось наглядным анахронизмом на просторах цветущей родины. Я еще помню эти опытные установки МГД — генераторов: У-17, У-25… Но плазма оказалась сильнее и коварнее современного уровня материаловедения, и во всех странах интерес к управляемой энергии плазмы затих, и проект, как принято говорить в масонских кругах, усыпили до лучших времен.

Тут и началась наша дружба. Моим руководителем был Сергей Викторович Жаров. Почему-то, несмотря на юные годы, а он только что закончил МВТУ им. Баумана, он разительно выделялся из толпы, он был настоящим денди, коротко стриженная седая голова была крепко посажена на тело атлета, походка — уверенная. Он то и дело слегка склонял голову влево, как будто ем кто-то что-то нашептывал на ухо, а он никак не мог в точности расслышать, что именно. В общем, весь его облик производил неизгладимое впечатление. Наше подразделение называлось «Бюро информации». Я быстро освоился и обучился работе на ротапринтах «Эра», без устали заправлял их графитовым порошком, и запах озона уже не смущал меня. Так или иначе, подобно тому как все дороги ведут в Рим, и даже провинциальный город Градов был связан с Апеннинским полуостровом, но в отличие от жителей города Градова, которые не ездили в Рим в силу отсутствия необходимости, все сотрудники здания на бугре приходили в зал множительной техники. Обстоятельства были разными, чаще — служебные, но не забывайте, что это было золотое время «шестидесятников», «эпоха оттепели», и вот они стояли передо мной, сотрудники разного ранга, и начинались громкие разговоры о погоде и футболе, в шахматах это называется «отвлечение». Постепенно голос стихал, и появлялось шепотное и не очень внятное: «Наиль, ты понимаешь… вот… ну… как тебе сказать… в общем, ты не смог бы…» Из-под халата, а многие ходили в белых или синих, как Парацельс, халатах, извлекалось нечто, и наши глаза уже выдавали нас, и мы становились заговорщиками. Так, из рук в руки, бережно, как будто мы имели дело с нитроглицерином, передавался самиздат: Солженицын, Фрезер, книги «Имка-пресс», «Посев», «Грани» и «Континент». Время Тарсиса и Амальрика, время малопрогредиентной шизофрении и казанской психиатрической больницы № 1, где заведующей отделением функциональной диагностики была моя тетя, Софья Шелгинская. Кое-что она рассказывала, когда приезжала к нам погостить, и делала при этом такие выразительные глаза, что я невольно успокаивал ее. «Я — могила», — говорил я тихо, и она, довольная, неправдоподобно громко смеялась. Муж ее был поляком, и она делала вид, как будто она из Кракова.

Но картина была бы не полной, если бы я не рассказал об одном исследователе. Он долго мялся и пристально вглядывался и наконец произнес: «Вот это вот… на… держи… можно не сразу, можно постепенно…» В руках моих оказался тяжелый и увесистый газетный сверток. Что там? — спросил я глазами. Он улыбнулся: «Тебе это тоже пригодится. Там „Ветвь персика“, „Камасутра“». Я тогда был далек от идеи, впоследствии захватившей меня на короткий период, — идеи о сублимации либидо и иррациональном, из глубин проявляющимся импульсе, и тут уже было неважно, в каких одеждах эти люди нам представляются. Конечно, я сделал «Ветвь персика» и себе. Но надо признаться, что уже и тогда техники и позы были слишком механистичны, чтобы увлечься этими рекомендациями, кроме того, книгу мне приходилось прятать и перепрятывать — в общем, через недели две мы с моим неразлучным товарищем Женькой Шмагиным пошли в лес и предали это огню. Нечасто приходится говорить об очищающем пламени…

Так пополнялась моя библиотека, а вместе с ней и некоторое расщепление: на поверхности пели Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль и Майя Кристалинская, но по субботам, ровно в 21.15, я был у своей радиолы «Сакта» и через помехи слушал «Голос Америки»: «А сейчас специально для Дмитрия из Магнитогорска группа „Тадж Махал“. Ничего бас гитара, а?» Расщепление было общим местом и в больших городах, и в провинции. Если ты хотел быть не мимо кассы, то обязан был поддерживать разговоры: Пражская весна, Дубчек, Литературны Листы, Ота Шик, но также Биафра, Мама Волде и Одумегву Оджукву, а также Камю и Сартр. Чаковскому, бывшему тогда главным редактором «Литературной газеты», мы выказывали брезгливое презрение за «Открытое письмо» Альберу Камю. Мало того что Камю погиб за семь лет до того, в 1960-м, Чаковский не унимался в изощренном прогибании: «Дорогой Альбер! Ты идешь не туда, эта дорога ведет к историческому вырождению, а мы — на просторы освоения Вселенной. Давай с нами!». Этот маленький экскурс показывает атмосферу того времени, когда ложь и лицемерие были эталоном психического здоровья и новояз Оруэлла был нормой. Квинтэссенцией состояния было знаменитое: «А теперь артист Вуячич вам романсы прохуячит». Осмелившись на ненормативную лексику, я отдаю должное продвинутым фрейлейн из старших классов, которые между собой, когда идут веселой стайкой из школы, не только вызывающе громко, но и искусно обращаются с архаикой. Однажды я шел за такими модными сороками и думал, что они переняли цыганскую манеру никого не замечать вокруг, как вдруг одна из них обернулась и твердо произнесла: «Вы не переживайте, мы целомудренные, это просто драйв». Они ничего не знали о Карле Хаусхофере и его учении о границах дозволенного. Но, может быть, и к лучшему.

Сергей Жаров играл в футбол и шахматы — это был золотой век. В футбол и шахматы играли все, правда, были и городки, но это была игра важных пенсионеров. Я заметил, что среди них не было сутулых — по-видимому, лордоз был условием необходимой амплитуды движений. Так они и ходили, с самодельными чехлами и битами, вероятно, они играли на деньги, еще и этим можно было объяснить их надменный вид. Совсем рядом были Пеле, Гарринча, Эйсебио, «черная пантера», хотя пантера не может не быть не черной (предложение с тремя отрицаниями выдает софиста), а также Бобби Чарльтон, Джимми Гривс из «Тоттенхэма» и Курт Хамрин из «Мальмё». «Ботафого», «Санта Фе», «Пеньяроль», «Сантос» — это клубы из Латинской Америки, там жили кудесники мяча. А шахматы были в каждом доме. Сергей Жаров предпочитал закрытые системы и отдавал предпочтение отказанному контргамбиту Фалькбеера. В футбол мы играли в чемпионате Москвы среди КБ и НИИ, домашним полем был стадион «Молния». Я был самый молодой в команде, игры были жесткими, стыковыми, защитники не церемонились, Сергей Жаров, несмотря на небольшой рост, был очень прыгучим и перехватывал верховые мячи в единоборствах, да так, что манеры денди только усиливались. Он стал тем, кому хотелось подражать во всем, и постепенно я стал замечать это за собой, и с улыбкой, но и с опаской, ведь так можно далеко зайти, например потерять свою индивидуальность, но кто в семнадцать лет не сотворил себе кумира? Как-то он привез меня к маме. Мама работала в Моссовете, в старом здании на Тверской, она была замом Дерябина, Председателя Мосгорисполкома, мэров тогда и в помине не было. Потом я рассказывал родителям о фотоэлементах, когда двери сами открывались перед тобой, и, конечно, о буфете, поразившем юношу из предместья, помнившего бараки в Химках, коммунальный быт и деревянную ногу тети Тони, нашей соседки, у нее была фронтовая культя, и липовую голень с туфелькой она оставляла почему-то с внешней стороны двери, и вот, когда все уже спали, а тетя Тоня ложилась рано, она была мастером на фабрике инвалидов «Авторучка», я располагался около этой ноги и очень боялся, что нога оживет. Может быть, уже тогда я чувствовал, что неодушевленные предметы имеют свою душу и молчат только из присущей им деликатности. Сверху, в месте крепления к колену, были кожаные ремешки, их было двенадцать. Они были потертыми и безвольно свисающими и тоже спали вместе с хозяйкой. Утром тетя Тоня, особенно не смущаясь, ведь все мы были родные люди и война только кончилась, прикрепляла эту липовую ногу с туфелькой, но я не смотрел в ее сторону — был такой строгий внутренний запрет. Так это и осталось тайной — это место крепления и тугие ремешки, уже наделенные смыслом жизни. Тогда мне было шесть лет. И мне было невозможно представить, что через десять лет я неожиданно окажусь в Моссовете, да и слова такого я не знал, но зато вечерами мама читала мне Юлиана Тувима, прекрасного польского поэта, и я был счастлив. А в старших классах мне попался журнал «Америка», и там были стихи Готфрида Бенна «Прекрасная юность», я их выучил наизусть, настолько они поразили меня, это были стихи обо мне и моих товарищах. Я их помню до сих пор и приглушенно читаю наиболее подготовленным студентам. На новоязе это называется «Встречи с сокровенным». Не случайно после этой фразы остается оскомина. Согласитесь, что в таких случаях молчание лучше говорения.

В 2017 году нашей дружбе с Сергеем Жаровым будет пятьдесят лет. Территориально он приблизился и живет теперь недалеко от Алтуфьево, в Отрадном, но нас объединяет не только серая ветка метро, нас объединяет и другая дорога, дорога на Ригу, или «М-9». Сергей сворачивает раньше, на Старую Торопу, это край Тверской области, а я еду дальше, до поворота на Себеж, там на лесных дорогах затерялась крохотная и уютная деревушка Ашково. До Идрицы двенадцать километров, там расположилось еще несколько деревушек, и вместе они образуют Мостищенскую волость. По не совсем понятным причинам там сохранились волости, но мне это нравится, также как и улусы в далекой Якутии.

К слову сказать, Сергей не только мастерски разыгрывает контргамбит Фалькбеера, но и пишет блестящие эпиграммы. А однажды он сообщил мне по секрету: «Наиль, а ты не находишь, что когда мы едем на метро, то чем ближе к Алтуфьево, тем меньше лиц, похожих на курфюрстов?» Отчего же не согласиться с мастером тонких наблюдений! Вот еще одно его неповторимое выражение: «Часто, прогуливаясь с собачкой, я замечал очень много молодых женщин с колясками и, всматриваясь в их лица, подметил, что все они имеют общее свойство, и я назвал их „девушки повышенной невзрачности“» Как-то я поделился этим наблюдением с одной из них, расположившейся рядом. Ее лицо стало принимать каменное выражение, она стала напоминать Старшую Сестру из «Полета над гнездом кукушки» Дэна Кизи или женщину-тучу, встречающуюся в бюджетных организациях, и я поспешил успокоить ее: «Кроме вас, конечно, кроме вас!» Она просияла и без малейшего промедления радостно закивала в ответ. Как будто бы Сергей уловил сокровенные пропорции и просто озвучил ее тайное знание. Возможно также, что она тосковала о золотом сечении в браке и, невероятно теперь расположенная к неожиданному собеседнику, рассказала бы еще и не такое, но незнакомец с собачкой внезапно испарился, вернее, с ним произошла внезапная метаморфоза: глаза его устремились в неведомую даль, и девушку посетила страшная догадка об астральном путешественнике и двойниках. Она пожалела о том, как мало времени она проводила с бабушкой, а ведь бабушки знают об этом в подробностях, не говоря уж о метемпсихозе, когда вдруг человек превращается в свинью и начинает хрюкать, — в общем, девушка испытала волну сиротливого чувства и огромной радости. «Вот бы сейчас закричать изо всех сил, как раньше!» — подумала она.

Как создаются такие метафоры? Из аналогии. И Сергей подсказывает: «Ты помнишь, были дома повышенной комфортности?» Так появились и девушки «повышенной невзрачности». Обращение к советским архетипам не может не захватывать все ваше существо, например, были «дома образцового содержания». До «семьи образцового поведения» оставалось совсем немного…

Как появились стулья? Хочу заметить, что неодушевленные предметы всегда появляются без предварительного предупреждения, и не только потому, что они игнорируют вербальную коммуникацию. Их стихия — внезапность и ошеломление. Они появляются как манифест, и об этом знает каждый, кто терял и находил. Не могу не рассказать об одном эпизоде из моей обыденной жизни. Однажды утром я пошел к мусоропроводу, в одной руке были пакет и ключи, все двери я запер и должен был сразу ехать на работу. Нехорошая догадка пронзила меня на лестнице: «А вот и опасность — ключ и пакет в одной руке, так можно и…», но разве может невротическая реакция остановить уверенного идальго?.. Пакет был выброшен в адский желоб. А ключей уже не было. Их не было нигде! Я судорожно обыскал сумку и карманы — они испарились. И я понял — они должны быть недалеко от пакета, их ускорение свободного падения совпадало. Я бросился в ДЭЗ, нашел мастера, он позвонил парню-узбеку, в ведении которого была заповедная комната, и вот мы перед открытой дверью, и перед нами гора мусора, ну, просто документ эпохи. Я быстро нашел свой пакет и так же быстро превратился в минера или энтомолога: перестал дышать и стал методично дифференцировать предметный мир. А вообще, кто-нибудь из вас наблюдал за воронами на стройке? Они занимались тем же самым: на моих глазах три вороны структурировали хаос — у одной появилась гора целлофана, у другой — гора пенопласта, а третья специализировалась на ветоши и скоро образовала целую гору тряпок. Так бы и сидеть около них, так бы и наслаждаться…

Тем временем все поиски оказались напрасными, и приехал мой сын Тимур. Меня поразило его спокойствие. Он похлопал по моей куртке и достал ключи. У меня не было сил смеяться, но внезапность и ошеломление были налицо. Можно себе представить, что было бы с миром, если бы все диваны заговорили!

Позвонил Сергей Жаров: «Наиль, в ФИАНе проходит инвентаризация, и я для тебя утащил пять списанных стульев из президиума! Для твоего дома в Ашково». Я так и замер. И время было тяжелое, и эгоизм побеждал повсеместно, под него даже придумали термин — «атомарная личность» («ничего личного — только бизнес»), и вот, посреди пустоши человеческой появляется Сергей Жаров как провозвестник общинного духа! Как единственный и неповторимый! «Ты знаешь Гену, у него фургон „фольксваген“, он их увез к себе в церковь, ты должен туда поехать». — «И где же эта церковь?» — «А на Никитских Воротах, там, где Пушкин венчался с Натали». Это было уже слишком! Из глубины веков появились образы, звуки и запахи. В таких случаях мастер недирективного гипноза Милтон Эриксон предлагал пользоваться простым взмахом руки. Я описал рукой полукруг, и все исчезло.

На следующий день мы ехали с Тимуром за стульями, и по дороге я рассказывал ему о карме этих стульев, о их детстве и юности, о мастерах, которые их делали, о их зрелости и о том, как они попали в президиум, об академиках Басове и Прохорове (Нобелевские лауреаты), о Келдыше и Игоре Тамме, которые, возможно, сидели на них. И Тимур проникся и понимающе кивал в ответ. И вот Гена выходит навстречу, и вот он говорит: «Наиль, а можно я один оставлю себе?» — «Да хоть два!» — рассмеялся я. — «Нет, только один», — ответил он.

Три стадии существуют и в шахматах и в жизни: дебют, миттельшпиль и эндшпиль. Позади прекрасные годы юности. Теперь эти стулья живут в Ашково, и им, как и людям, следует набраться и мужества, и терпения. И не только потому, что на них при моем отсутствии теперь сидят мыши, но также и для того, чтобы почувствовать Вечное Возвращение одного оболганного германского философа по имени Фридрих Ницше. Хорошая была троица: филолог Фридрих Ницше, баронесса Саломея Лу и доктор Пауль Рэ. А недалеко, в Байрёйте, жил Рихард Вагнер с молодой Козимой, дочерью Ференца Листа. Он отбил ее у жениха, блистательного пианиста Ганса фон Бюлова, и несчастный хотел покончить с жизнью, но удивительно, что в эпоху, когда не было Интернета и мобильной связи, а воду наливали в графины прямо из Невы, на выручку ему поспешил Петр Ильич Чайковский. Он посвятил ему свой Первый фортепианный концерт и попросил его быть первым исполнителем. И только на первый взгляд это не имеет никакого отношения к стульям из ФИАНа.

В 1996 году в поисках базы для БК «Спартак-Москва» я не принял несколько предложений в Подмосковье, до того разрушенный и унылый вид имели эти бывшие санатории, в них сохранились когда-то красные ковровые дорожки и ущербные гигантские люстры с частично выбитым хрусталем. Под стать был и оставшийся персонал: люди-тени с поникшим взором и тихими речами свидетелей кораблекрушения. Общение с ними было непростым делом: надо было сочувственно кивать, верить их мифическим историям и не забывать о палате интенсивной терапии в случае счастливого приобретения спонсора. Картина парабиоза и захолустья в ожидании инвентаризации. Уезжал я от них в странном состоянии внутреннего смятения и отрешенности, как будто целый день провел в оранжерее с цветущей геранью.

Я рассказал об этом А. Я. Гомельскому, знаменитому «папе» советского баскетбола, который частенько забегал к нам. Описание пустоши не произвело на него впечатления, спокойствие и невозмутимость гуру были его отличительными чертами после ухода с хлопотливой тренерской работы. Но эта отрешенность была обманчивой, за ней скрывались и проницательный, острый ум, и стремительная реакция. Слегка наклонившись, он стал рассказывать мне о старой базе ЦСКА в Латвии, в поселке Энгуре, в ста километрах от Риги. «Вот если бы ты рискнул, — добавил он, — ведь это был еще СССР, и теперь я там никого не знаю…» В апреле 1996 года я уже ехал в автобусе, пузатом и удобном львовском автобусе «Рига — Колка». Через час с небольшим я вышел на остановке Энгуре. Так далеко в Латвию я еще не забирался.

До этого были Юрмала времен СССР, конференции, рубли и бесконечные группы туристов, поэтому Юрмала была самым нелатышским местом в Латвии. Помню, что в магазинах были таблички: «Красные латышские стрелки обслуживаются вне очереди». Это отрезвляло и вносило разнообразие в унылый ландшафт, напоминающий Джеймса Поллока и его «Тысячу консервных банок», — процветали журнал «Строительство и архитектура», где сама архитектура едва достигала уровня легитимной вменяемости, а панельное домостроение стало воплощением идей Ле Корбузье о типовом мышлении в типовых помещениях. Потом, после обретения независимости, все таблички исчезли. Конечно, их не выбросили, это — история страны, и вот коллекционер показывает эту табличку свой внучке и рассказывает о неподкупных красных латышах, верных революции, о тов. Петерсе, которому было доверено царское золото, а потом прикладывает палец к губам — молчи, золотко, а то еще обвинят в реставрации коммунизма — и прячет эту табличку так далеко, что самому бы не забыть. И если бы не таблички, не море и не крики чаек, то местами Юрмала вполне могла бы сойти за московские Черемушки. Федор Михайлович хорошо понимал опасность типового строительства и искал особые пространства для своих романов, например для «Братьев Карамазовых» он нашел огромные подвальные помещения в Старой Руссе. «В маленьких комнатах меня посещают маленькие мысли», — писал он в дневниках.

Я немедленно влюбился в Энгуре. Сердце билось так, как когда-то на станции Планерная, когда я, совсем еще первокурсник, стоял ночью один-одинешенек на платформе и запах белокурой художницы Тани Андросовой, и скромные краски этой местности, вперемешку с льняным маслом, болгарскими сигаретами «ТУ-134» и польскими духами «Быть может», все еще терзали меня, всматривающегося в дальние огни поездов.

Здесь, в Энгуре, красота обступила меня со всех сторон. Был солнечный полдень. Тугое шоссе в две полосы и серебристо-голубая полоска моря за ним, императивные крики чаек, воздух, наполненный теплом, поднимающимся от весенней земли, дыхание хвойных лесов и безбрежное небо… и так стоял я, пораженный обрушившейся на меня силой природы.

В десяти метрах от меня, на другой стороне шоссе, стояла молодая латышка, а перед ней был деревянный лоточек, накрытый марлей. «Лаб диен». — «Лаб диен». Мы познакомились. Рыба? Она приподняла марлю. Я не буду описывать рыбные ряды — слишком жестоко для неискушенного читателя, но заметил, что там были змееподобные угри и красноватые морские окуни… «Это можно купить?» Она засмеялась и показала рукой на дом — вон там мы живем, а рядом — коптильня. «Я куплю все, но немного позже». Видимо, в голосе моем было так много отчаянной решимости, что она опять засмеялась.

Теперь я удалялся от молодой латышки в глубь поселка. Песчаная тропинка петляла, и я шел, немного заколдованный, пока не повстречал незнакомца. Он двигался навстречу мне, и вот мы остановились, чтобы не столкнуться. Это был удивительный человек лет шестидесяти — легкая походка, открытый, умный, голубоглазый, он улыбался. «Карлис», — он приветливо протянул мне руку. Так мы познакомились и дальше уже пошли вместе. Он рассказал, что уже на пенсии, но раньше был директором двух школ в Энгуре — средней школы и Юр Скула — морской школы, где готовили штурманов для всех морей и океанов. Узнав о цели моего приезда, он неожиданно остановился. «Спартак-Москва» в Энгуре? «Смотри, смотри, он пляшет как безумный. Тарантул укусил его!» Так было у Эдгара По. У нас было по-другому. «Наиль! Само Провидение присылает вас к нам!» Через десять минут мы уже сидели в поселковом совете и подписывали бумаги, а через два месяца, в июне, я уже привез сорок мальчишек — юных баскетболистов из Москвы.

В Энгуре преобладали двухэтажные ухоженные коттеджи с обязательным живым забором из туи или можжевельника, эти дома, помимо характерной для латышских домов трапециевидной формы фасадов и отсутствия конька, были настолько разными и неповторимыми, что поначалу я хотел просто сделать их зарисовки, потом решил, что я запомню их на всю жизнь. Но память уступает… Так вот, в этом живописном месте были расположены и некоторые чудовищные постройки времен «развитого социализма»: для учителей было построено несколько унылых пятиэтажек, тогда их все называли хрущобами — неологизм от трущоб и тов. Хрущева. Вспоминаю толстый том «Лицом к лицу с Америкой» — о поездке Хрущева в США — и одну из фотографий, где изображена общественность Калифорнии: «Добро пожаловать в Лос-Анджелес, мистер Кручев!»

И вот тут я увидел невообразимое! В торцах этих пятиэтажек были сооружены циклопические леса со ступеньками, по которым поднимались люди с охапками дров, у каждого было свое место, там он складировал поленья и быстро устремлялся вниз за новой порцией, а внизу шумела работа: кто ножовкой, кто двуручкой, а кто и бензопилой, все пилили дрова. Карлис пришел на помощь. Свободной Латвии оказалось не по силам централизованное водоснабжение, и люди перешли на «буржуйки» — на фасадах домов теперь из каждой квартиры торчала стальная труба…

Карлис Эделниекс сопровождал нас повсюду, все его знали и любили. Так, задолго до появления известного выражения я почувствовал, что такое «мягкая сила». Я узнавал от него неожиданные сведения об Энгуре и Западной Латвии, Курземе. Например, Энгуре в переводе с ливского — «Угриное место», а в 17-м веке, при графе Екабе, здесь были мануфактуры, сталелитейное производство и мореходная школа. Мореходы Курземе в 17-м веке колонизировали на столетие две страны: Трининад и Тобаго в Центральной Америке и Гамбию в Африке. Потом вездесущие англичане выбили их оттуда, но в каждом латышском доме есть карта полушарий и два флажка на разных континентах — «история, брат, знаешь ты ли…».

Мы играли в небольших городах: Тукумс, Кулдига, Руена, Руя, Сигулда, Талси, Салдус, и всегда Карлис просил остановить автобус перед городом, он показывал нам воинские захоронения — слева вермахт, справа Красная Армия. Меня поразили порядок и ухоженность этих сакральных мест. И Карлис рассказал мне свою историю: брата его старшего, Яниса, забрали в вермахт, а через год забрали и Карлиса, но уже в Красную Армию. Так они и воевали, друг против друга. Янис уцелел, живет в Дюссельдорфе, работал токарем, теперь на пенсии и каждые пять лет приезжает на «опеле», дарит его Карлису, но с одним условием — свой «опель» Карлис должен подарить другу… Янис встречается со своими фронтовыми друзьями, а Карлис — со своими. Эта война разделила Латвию пополам, как и семьи. Так и здесь, тихо говорит Карлис, кто-то ходит налево, а кто-то направо…

Однажды Карлис меня озадачил. Я привез больших, 14-15-летних ребят; встретив их, он вздохнул и покачал головой. «Что-то не так, Карлис?» — «Эх, Наиль, очень красивых ребят ты привез!» Я попытался отшутиться, но он остановил меня и тихо произнес: «Наши — не москвички, наши полезут в окна…» Утром, на тренировке, ко мне подходит Олег Морозов, тренер мальчиков, и на ухо сообщает мне о ЧП: местные девчонки забрались к ребятам. Он показал на двоих, они играли в нашейных косынках. «Дима, Игорь, что с горлом?» — «Да что-то першит, Наиль Рашидович».

Святая простота. Из-под косынки одного из них выбивалась хорошенькая гематома. «Ну что, с вечерней лошадью в Москву?» Оба сникли, опустив головы, и, не сговариваясь, шумно задышали. Положение их было незавидное, такое шумное дыхание характерно для робких душ при гипервентиляционном синдроме, это форма их агрессивной реакции на стресс. И тогда мы договорились, что они будут во всех ситуациях джентльменами. Они еле сдерживали эмоции, но одного все-таки прорвало: «Наиль Рашидович, Энгуре — это самое лучшее место в мире!»

За пять летних сборов в латвийской Курземе я полюбил и этот край, и его гостеприимных и трудолюбивых жителей. Но не только мы приметили это место, в Энгуре каждое лето приезжала сборная Латвии по бальным танцам с тренером Марио и его сестрой Валтой. Если удавалось, я шел в здание администрации Энгуре, там на втором этаже был актовый зал и единственный паркетный пол в поселке, там они и занимались. Марио дробил танец: музыка — стоп — тихое пояснение — снова музыка и снова стоп. Я впервые видел кухню танцоров, фрагменты, которые они разбирали, звенящую тишину в такие минуты. Все вместе было настоящим таинством, настоящей алхимией. Латышский язык очень красив и очень музыкален. И это можно услышать повсюду — слушая рыбаков Энгуре или продавщиц Тукумса и врачей из «Спорта-Медицина 1» из Риги… Марио говорил тихо, и я поинтересовался у Валты о причинах его тихого голоса. «Ты только не смеши его, ему еще нельзя смеяться, он только что после операции аппендэктомии, и я помогаю ему и даже отказалась от работы в Японии, чтобы быть с братом. А вообще, я хореограф, ставила балет Тодес в Москве и ставила движение Лайме Вайкуле». Все это было сказано мне на ухо так просто и так проникновенно, что я сам погрузился в легкое трансовое состояние: брат и сестра, брат и сестра, брат и сестра… Есть речевые обороты, которые в ходу в Москве, они полны иронии: «А куда он поехал? А он к сестры поехал» или «А спросить у кого можно? А у сестре, у сестре спросите…» Я почему-то очень остро почувствовал всю неуместность этой бытовой речи здесь, в Энгуре, и не потому, что еще недавно здесь управляли курфюрсты и остзейские бароны. Сам ландшафт и сама история Латвии противятся наследию Клима Чугункина, не принимает предикаты низкого сословия. Марио и Валта, они бы просто переглянулись, и этого было бы более чем достаточно. Представляю себе их лица при виде представителей «культурного десанта» в Юрмале. Вспоминается Ларошфуко, из опыта охоты на львов в Африке: «Стая маленьких уродцев берет след. От их нестерпимого лая лев уходит все выше и выше в горы. Он умирает. Он умирает от бесчисленного множества преследующих, от мерзкого вида их маленькой пасти…»

Помимо нас и танцоров, Энгуре облюбовали и шведы из Королевского института языка из Готланда. Шведские филологи работали исключительно на пленэре, никаких учебных комнат, только лужайки. Это были летние курсы шведского с интересным правилом: каждую страну представляли двое, мужчина и женщина, и когда курс завершался, каждая пара разыгрывала на шведском небольшую жанровую сценку из жизни своей страны. Это было отличное изобретение! Смеялись все, но особенно те, кто совсем не знал шведского! Я попросил Нильса (мы говорили по-французски) показать мне пару из России, но так, чтобы они не знали об этом, Энгуре было не тем местом, где бы зародилось смущение. Он незаметно указал на них и добавил: «Она — учительница из Мурманска, он — доцент Института им. М. Тореза в Москве». Сердце забилось, это ведь бывшая Метростроевская, а теперь — Остоженка, в десяти минутах от родных Пречистенки и Россолимо, и в Мурманске я бывал и видел там северное сияние во все небо. Но подходить не стал. Все к лучшему. Tant mieux.

«Но все проходит. Пройдет и это», — так говорил Соломон, третий еврейский царь, которому приписывают Книгу Экклезиаста. Поэтому легкая печаль всегда сопровождает нас, и особенно когда настают прекрасные времена…

БК «Спартак-Москва» рухнул стремительно, и как знамение развернулись перед этим впечатляющие перспективы. Через моего друга, Халита Яхина, мы получили целое состояние — дельфинарий на Семеновской, которым владела ЛДПР. Встреча с А. Митрофановым, подписание договора о передаче, появление архитектора, его эскизы, весь второй этаж, который я выбрал для отделения реабилитационной медицины, особое состояние, которое можно было бы назвать люциферическим, в котором я тогда находился, объятый пламенем, — все рухнуло внезапно. Август. Дефолт.

Вспомнив Соломона, вспомним и Иова с глубокой благодарностью ко всему сущему.

В Сусумане, столице Колымы, расположенном в семистах километрах от Магадана и получившим название от небольшой речки Сусуман (Кухуман по-эвенкийски — «ветреная речка»), в тридцатых годах прошлого века нашли рассыпное золото. С тех пор этот край привлекал многих, здесь обосновалось гулаговское Управление Дальлага и появились первые золотопромышленные артели. Приезжали и пассионарные авантюристы и так же, как во времена Джека Лондона, мыли золото на свой страх и риск, только это был не Клондайк и Юкон, а Берелех и Сусуман. «Народу, народу — как в… лесу!» — говорил Райкин. Сегодня от тридцати тысяч населения осталось только пять. Редеют края Колымы еще и потому, что никто не хочет лежать в вечной мерзлоте. При перезахоронении группы красного латышского стрелка Берзиньша в Анадыре было обнаружено невиданное: при эксгумации у покойников оказались выросшие ногти и бороды… да и мамонтенок Дима еще в памяти народной — в общем, есть значительные расхождения с Экклезиастом, и поэтому, несмотря на личную отвагу, мумифицирование смущает конфессиональные умы. «А как же якуты?» — спросит неискушенный читатель. Но якуты расположились на самом краю шахматной доски, и не только библеистика, но и Бог как воды в рот набрали. Можно только догадываться, что они — избранные, наши якуты.

Но перед тем, как рассказать о двух историях, все же немного о рассыпном золоте. В одной доверительной беседе о вечном, которая располагает, особенно некоторых военных, к излишествам, мне однажды было сообщено прямо на ухо: «А ведь сусуманское золото мы находим даже в Австралии, в Аделаиде…» Дальше — по Шукшину: «Ну и работа у вас!» — «Да, непростая работа…» Так из иррационального эксгибиционизма полнится чаша народных легенд и преданий.

Сусуман, как и каждый уважающий себя город, имел свою достопримечательность. И называлась она гора Марджот («скверная» в переводе с эвенкийского). Где бы вы ни находились в Сусумане, гора была всегда на виду. Высота ее хотя и не очень большая, 2200 метров, но ее сверкающие белоснежные покровы и пологие склоны могли бы когда-нибудь разбудить сонное царство и построить горнолыжную базу с подъемниками, но, по-видимому, это чистая утопия, ведь зима здесь суровая, температура зимой доходит до минус 67, а ветер просто сносит, и остается лето, короткое лето… и нерентабельность проекта. Еще одна особенность Сусумана — комары. Нигде и никогда я не видел таких огромных и кровожадных кровососущих, и я никогда не забуду салон «Аннушки» (АН-42), когда мы улетали в Магадан, так до Магадана и продолжалась эта битва. Непонятно, откуда появились такие акселераты, то ли радиация, то ли особенности биоциноза, но садились они на руку по всем правилам бионики, так я их и запомнил: торможение перед посадкой, вытянутые вперед ноги и стрекозиные фасетчатые глаза — просто эскадрилья люфтваффе, не хватало только кожаных курточек. Потом, уже в Латвии, наблюдая за аистами, которые приземлялись в пяти метрах от нас, чем приводили в восторг наших юных баскетболистов, я заметил, что техника приземления — та же, что и у комаров Сусумана: торможение у земли, ноги вперед и внимательный взгляд. Прекрасные модели для Института биофизики АН, на выбор — микро— и макромиры.

У подножия горы расположилась гостиница. Имея рядом такую доминанту, городские власти не могли отказать себе в воле к власти, и поэтому гостиница тоже называлась «Марджот», но когда я спрашивал о переводе с эвенкийского, местные жители пожимали плечами — такая маленькая и простительная уловка: кто же в трезвом уме назовет единственную гостиницу «Скверная»? Просто «Марджот». Нечто среднее между Килиманджаро и звонким Манжероком певицы Ларисы Мондрус во времена Ободзинского и его «Последней электрички».

Я прилетел пораньше, а через неделю из Магадана должны были прилететь и остальные сотрудники, и поэтому, когда мне предложили номер люкс, тут же и согласился. Номер был огромный и состоял из трех комнат, одну из которых, самую большую, я и занял. Но удовлетворение территориального императива было недолгим. Неожиданно к вечеру второго дня ко мне в номер буквально ввалились три незнакомца. Это были военные люди из Магадана, два полковника МВД, один из УГРО, второй, с двумя ромбиками Ленинградского университета, из ОБХС, а третьим был молодой капитан КГБ. Троица была замечательная, жизнерадостная и целеустремленная, и не потому, что на столе тут же появились коньяк и лимоны, и не потому, что один из полковников, с которым мы потом подружились, по фамилии Савин, уже разделывал чавычу семейства лососевых, а позднее, уже в Магадане, он оказался другом главного психиатра Магаданской области Валерия Калачева и просил называть его по-свойски: Сова, а один из ромбиков принадлежал философскому факультету, и вовсе не случайно — он оказался тонким софистом, где ирония, фарс, вымысел и реальность были в замечательной пропорции. В пьесах Дюрренматта, особенно в «Аварии», — атмосфера, в которой Сова жил и работал. Про себя я его называл Cavabien. По поводу «замечательной пропорции»: был у меня незабвенный друг Халит Яхин, безвременно ушедший, яркая и одаренная фигура, но его история требует отдельного повествования, а здесь я хочу привести фрагмент наших шахматных боев. Вот мы играем блиц, и я говорю: «Ход замечательный!» — «Какой?» — переспрашивает он. «Замечательный», — повторяю я. «Да-а! Замес тщательный!!!» В этом был весь Халит! Но вернемся в Сусуман.

Итак, троица была настолько жизнетворящая, что после первой я все-таки поинтересовался: «А где Воланд? Он разве не с вами?» Иногда одной фразы достаточно для единения душ. Дальнейшее напоминает апокрифическое Манихейское Евангелие от Леуциуса (Левкипия, сподвижника Иоанна):

«ОН предложил нам образовать круг, держа друг друга за руки, а САМ, стоя посередине, произнес: отвечайте мне „Аминь“. И идите по кругу».

«Я буду спасенным и я спасу». — Аминь.

«Я буду свободным и я освобожу». — Аминь.

«Я буду ранен и я нанесу рану». — Аминь.

«Я спасусь бегством и я останусь» — Аминь…

После техники дервишей переходить к К. Юнгу просто неуместно, та же пропасть как между танцем и синхронизацией. А вот переходить от техники отвлечения к постояльцам гостиницы «Марджот» в самую пору. Мы уже были вполне хороши, когда вдруг услышали громкую музыку. Горячая троица захотела в ресторан. И тут я отказался. И тогда молчаливый капитан неожиданно произнес: «А в Сусуман приехал цирк лилипутов! И они сейчас в ресторане! Пошли!» И тут я отказался во второй раз.

Троица испарилась. Я остался один и огляделся. Два полковника заняли по комнате, а капитану принесли большую кровать, поставили ее у окна, как раз напротив меня, а около кровати установили бамбуковую ширму.

Так, вполне удовлетворенный тем обстоятельством, что уплотнение не грозит немедленной эпизоотией (падеж, мор при перенаселении), я погрузился в царство коллективного бессознательного и медленных волн.

Разбудил меня непонятный грохот, я открыл глаза, но было темно, но не просто темно. В темноте кто-то передвигался. Я притворился спящим и приготовился к яростной реальности: поджал ноги для прыжка и затаил дыхание. Неожиданно появился свет. Сквозь ресницы я увидел капитана. Он стоял рядом с упавшим стулом и держал на руках лилипутку. Он смотрел на меня в упор, затем произнес: «А доктор спит» — и понес свою добычу за ширму. Лица ее я так и не видел, она крепко обнимала его за шею, притихшая в гостях, в короткой синей бархатной юбочке и красненьких туфельках-шпильках. Я успокоился, все-таки свои люди, и даже с оригинальными решениями… Потом свет погасили, до меня доносились какие-то обрывки шепотной речи, но меня уже занимали маленькие детали, ее туфельки-шпильки. Я думал о том, что эндокринная аномалия не является приговором — в этом мире, деликатно укрытом от нас, все то же: и мотив власти, и потребность сверкать и нравиться, и потребность своевольничать. Но одну ее загадку я так и не разгадал. Выше кого она хотела быть?

Еще день я провел вместе с неунывающими людьми, а потом они уехали так же внезапно, как и появились, а вскоре прилетели и мои коллеги. И тут начинается вторая история. Она связана с Андреем Заварзиным, нашим лаборантом и студентом третьего курса психологического факультета МГУ. Он уже давно профессор-русист и живет в Венгрии, в Сегеде, где преподает в местном университете. А в тот год случилась у него любовь, небольшое функциональное повреждение мозга, и курил он как черт. Сусуман стал кульминацией. Но чтобы почувствовать Колыму как кульминацию, потребуются небольшие уточнения, вносящие ясность. Она была из Венгрии, ее звали Илона, и она была студентка третьего курса, будущий филолог из Сегеда. И как раз в те дни, когда Андрей оказался в Сусумане, Илона уехала в Марсель на языковую практику. Теперь представьте себе эти две пульсирующие точки: Сусуман — Марсель. Эти две цивилизации, два противостоящих мира. И когда Андрей пошел на почту звонить, мы, не сговариваясь, отправились с ним, и сердца наши бились так, как будто это мы имели небольшое транзиторное повреждение мозга. На почте были три кабинки и несколько человек, ожидающих связи. Когда Андрей произнес: «Марсель», воцарилась такая тишина, которую можно было бы назвать хрустальной. Люди на почте немного оцепенели и сами стали участниками мистерии, впрочем, как и мы. Изредка раздавалось: «Ола Магаданской — первая кабина», «Мыс Шмидта — третья кабина», «Сеймчан — вторая!» А мы всё ждали. Но ждали и те, кто уже поговорил со своими на мысе Шмидта, Оле и Сеймчане, никто уже не уходил, и глаза у всех загорались особым светом. «Дойдет сигнал или не дойдет?» Люди вдруг открылись, стали улыбаться просто так — мы все превратились в маленькую дрейфующую льдину, — и тут раздалось: «Марсель — вторая!»

А в гостинице мы достали неприкосновенный запас — медицинский спирт для переносного итальянского полиграфа «Галилео» — и выпили отдельно за Андрея и Илону и за новую запись в журнале почты Сусумана: «Марсель — пять минут».

Бибирево, июнь 2016

Мы с некоторым сожалением минуем три важнейших периода развития: детство, юность и становление «Я» с соответствующими периодами формирования физического, психического и социального миров, с их беззаботностью, выбором и экзистенциальным расщеплением. Почему с сожалением? Потому что они неповторимы и уникальны и потому что именно там и зарождаются и феноменология человека, и его рок, и его судьба. Как и в шахматах, где следует стремительно и безошибочно разыгрывать дебют, чтобы оказаться в миттельшпиле с инициативой и конструктивной агрессией, так и в жизни рекомендуется не задерживаться на этапах пубертата и юности, как можно быстрее «сжечь» эти состояния, наполненные безмятежностью и нарциссизмом, и как можно быстрее стать взрослым. И в шахматах, и в жизни это необходимые условия для осуществления приемлемого эндшпиля. Не стоит описывать досадные картины подобной задержки, они хорошо представлены в терминах инфантильного развития.

Мы минуем эти периоды с благодарностью — каждый из них достоин отдельного исследования, но не до них нам сегодня, сегодня мы со всех ног спешим к крохотному стихотворению Уолта Уитмена «Красивые женщины»:

Слова такие простые, такие известные, но пройдут они мимо вашего сердца и не зацепят, если вам не удастся их пережить, а пережить их возможно, когда вы выйдете — вырветесь — из рамки обыденного. Дж. Батлер Йейтс, ирландский поэт, говорил в таких случаях о Видении. Это и произошло со мной в раннее октябрьское утро в МОНИКАХ. Но если не рассказать о теме Круга у В. Набокова, особенно в его повести «Пнин», и о моем раннем детстве в Химках, куда были перевезены немецкие заводы ФАУ, о переводчике Михаиле Паланде, подарившем моему отцу огромную немецкую корзину, которая стала моей колыбелью, и гораздо позже — о моем интересе к поэзии Готфрида Бенна («Прекрасная юность»), Георга Тракля («Мальчик Элис») и Стефана Георге, то и все произошедшее понять будет невозможно.

И вот только теперь наступает пора рассказать об одной неожиданной и внезапной встрече.

С апреля 2015 года я уже не работал психотерапевтом клиники и занимался преподавательской деятельностью. Изредка раздавались звонки и просили посмотреть особые случаи, и поэтому, когда поздним вечером позвонил заведующий отделением гепатологии Алексей Владимирович Одинцов и попросил помочь, я был не очень удивлен. Он, с полагающимися извинениями, как-то сбивчиво проговорил, что, несмотря на то что я уже у них не работаю и несмотря на то что завтра суббота, не смог бы я встретиться с одним тяжелым пациентом? И мы договорились на 15 часов. Я попросил немного рассказать о пациенте. «Это поэт и переводчик с немецкого…» Я вспомнил немногих: А. В. Михайлова (Ф. Ницше), С. К. Апта (Г. Гессе, Р. Музиль, Ф. Кафка, Э. Гофман) и В. В. Бибихина (М. Хайдеггер). «А зовут как?» — «А зовут его Владимир Матвеевич Летучий». — И тут не только пол подо мной закачался, но и сам я слегка закачался: Летучий! Совсем недавно я нашел два шедевра: «Седьмое кольцо» Стефана Георге в прекрасном переводе В. Летучего и исследование М. Маяцкого «Круг Стефана Георге», в котором описывались закрытое пространство поэта и допущенные в этот духовно-этический орден, гештальтом которого был выбран Платон. Смятение и страх поразили меня! Завтра мне предстояла встреча с тем, кто не испугался Сфинкса, кто должен был обладать и решительностью, и отвагой, и мужеством. Условно я назвал его Доблестным Рыцарем и приготовил книгу Георге с его переводами.

И вот это время настает, я осторожно стучусь и приоткрываю дверь палаты. Двое смотрят на меня — поэт-переводчик и красивая женщина возле него. В мире киборгов не существует стесненного дыхания, оно пока не заложено в их алгоритм и рассматривается как артефакт, возможно, что стесненное дыхание есть божий дар, и я действительно испытал некое замешательство, знакомое всем, кто неожиданно встретился с Прекрасным. Прекрасное начиналось стремительно: глаза наши встретились, и вот уже я пожимаю протянутую мне руку. «Галина Викторовна Бонч-Бруевич, жена Владимира Матвеевича», — тихо произнесла она. Протянутая рука говорила об открытости и искренности, о внутреннем благородстве и чистоте. Последнее нередко встречается у детей, а первое всегда отличает аристократическую натуру.

«Владимир Матвеевич», — услышал я его голос. Вот мы и познакомились.

Передо мной стоял очень мужественный, с жесткой внутренней дисциплиной, Рыцарь-странник, давший когда-то обет безупречного служения, в его глазах горел огонь, и было видно, как он его сдерживал и старался придать себе некое соответствие социальным ожиданиям, и если бы я не был уверен, что все это происходит на ул. Россолимо, я мог бы и воскликнуть: «Так вот он какой, настоящий францисканец!» Так брат узнает брата. Мы говорили втроем, и мы не могли наговориться. И вот что было подмечено: тихий разговор о Духе, где и располагается настоящее: литература, поэзия и искусство, — заставил отступить на время земную участь и телесную тяжесть, и, конечно, не только потому, что мы все воодушевились, этого было бы недостаточно для превращения, а именно превращение и произошло. Известно, что превращение происходит «при вращении», но никто из нас, подобно суфиям, не крутился вокруг своей оси. Физический аспект «кручения» мы оставляем на рассмотрение факирам, но утверждаем, что существует особое «кручение без кручения», иначе и нас бы не было в палате. Владимир Матвеевич, вдумчивый, неторопливый и деликатный по природе своей, которая исходит из потаенного, в некоторой степени оказался в роли интервьюируемого, а Галина Викторовна и я прокладывали гати, а лучше сказать — солнечные тропинки. О чем же говорили эти трое с лицами заговорщиков? А говорили они о премордиальной Традиции — Генон, Шпенглер, Шмитт, Бенн, Георге. Разве не подстерегает их опасность, даже смертельная опасность, когда их тексты берет в руки переводчик-либерал, как, например, произошло с Юкио Мисимой в переводах Б. Акунина (Чхартишвили). Выхолащивание текста — особая тема, и она прямо соотносится со стоянием самого переводчика. Мисима был реабилитирован блестящим переводом Елены Струговой из Санкт-Петербурга…

Неожиданно в разговоре возникли Гейне, опера Вагнера «Тангейзер» и ее скандальная постановка в Новосибирске. Она была осуществлена именно в редакции Гейне, в иронической, ёрнической форме со всеми брутальными проявлениями «нижнего человека». Так трагедия Вагнера превратилась в пошлый фарс — на потребу плебейскому «Хлеба и зрелищ!». И так мы втроем немного погоревали и согласились, что Гейне задолго до постмодерна уже готовил почву для будущей «карнавализации» в искусстве.

А потом настал черед и Стефана Георге. Его ранние эстетические взгляды формировались под влиянием Поля Верлена и Стефана Малларме, а позже он весь расположился в царстве Духа и, как и полагается аристократу, никогда не потакал феллашеству и профанному миру. Скальпель его был беспощадным: «В поэзии… каждый, кто еще охвачен маниакальным желанием что-либо сказать, не заслуживает быть допущенным даже к преддверию искусства». Он строго следовал L'art pour l'art — «искусство для искусства» и яростно выступал против «демократизации» поэзии и потакания толпе. Ранний Георге — ницшеанец, воспевающий красоту формы и героическое в человеке («Гимны», «Паломничества», «Алгабал», «Книга пастухов», «Год души»). Затем выходит «Седьмое кольцо» (в переводе В. М. Летучего), где усиливаются духовные искания, и, наконец, выходит «Новое царство», которое еще не переведено в России и которое по праву должен был переводить Владимир Матвеевич Летучий… Один из круга Георге, Альфред Шулер, активно использовал свастику в своих выступлениях, которые часто посещал молодой А. Гитлер. Через несколько лет свастика неожиданно появилась на знаменах штурмовых отрядов СА. Но сам Георге не принимает национал-социализм и бросается прочь из Германии. Он эмигрирует в Швейцарию, где и умирает 4 декабря 1933 года, и отдает последнее распоряжение. Он запрещает хоронить себя в Германии.

Так мы говорили. И так мы молчали. А главный вопрос я так и не задал: «Как, какими путями пришли вы, Владимир Матвеевич, к Георге? Насколько случайность или рок способствовали этой встрече? Как утверждающее себя консервативное внутреннее радовалось встрече?». Но все к лучшему, ведь и рыцарь может смущаться поначалу от слишком напористых, от слишком назойливых…

Я вышел из палаты через пять часов, которые пролетели как дуновение, и вышел пошатываясь, и потом, по дороге к метро, думал о той силе, которая заставляет его, измученного и измотанного роковым недугом, так высоко держать планку и так высоко смотреть, я думал о том, как неслучайно только он отважился ступить на землю Георге, навсегда войдя в круг приближенных, гештальтом которого, как мы уже упоминали, был Платон. Как известно, суд над Платоном не закончен, и настоящее время, как «царство вульгарного», лишь подтверждает его правоту. Платоники чувствуют себя не очень уютно на земле, они сиротливо могут отсиживаться на периферии ярмарки. Карнавал — там они чужие, там они прячут глаза от стыда. Родина платоника — небо, небо без границ: Рильке, Целан, Тракль, Генрих фон Клейст, Новалис, Гёльдерлин, Георге. Но и там, на небе, есть место для круга: Новалис, Гёльдерлин, Тракль, Бенн, Георге. И вот вы чувствуете с помощью видения — они протягивают к нему руки: «Владимир, вставай рядом!» И вот он в круге, он среди своих.

И вот об этом же — слово в слово:

Стефан Георге.

Его переход, последний переход рыцаря-странника, открыл и усилил для нас, оставшихся, что смерть — это только дань Демокриту и физике явного, но в другой физике, которая у нас сегодня прочно забыта — в метафизике, — она представляется грубым и неверным определением. Именно об этом говорит Уолт Уитмен в крохотном стихотворении «Женщины», именно к этому мы все и стремимся, к тому мгновению в последнем нашем переходе, когда всё потонет в любви.

Мой шеф, профессор Ф. Б. Березин, имел обыкновение брать нас с собой на Ученый совет, и, когда повестка позволяла, он правил там наши будущие статьи и тезисы. Наши тексты становились все более совершенными, и мы все меньше давали ему повод для проявления недовольства. А в гневе ФБ был страшен, поначалу он не сдерживал себя, кидался тем, что было под руками — шариковыми ручками, карандашами или большими скрепками, а иногда и стульями, — и мы проникались благоговением: после такой школы «прямого действия» сам черт не был страшен, к тому же мы вырабатывали стойкость и выдержку перед стихией и даже были благодарны ему за яркие и спонтанные проявления ярости, уже тогда понимая, что он приоткрывает нам дверь в мир даосов-аристократов, так непохожих на предупредительных интеллигентов, плавно переходящих в посредственность и плебейство. Но после его поездки в Индию многое изменилось. Он рассказывал о каком-то гуру, который обучал его состояниям просветления или сансары. И теперь он уже не бросался в бой, а просто закрывал лицо руками и считал до десяти, мы легко определили это опытным путем — как только его ладони закрывали лицо, мы начинали отсчет: раз, два, три… и на «десять» он открывал лицо, спокойное и невозмутимое. Появилось и нечто новое: он беззвучно и широко раскрывал рот, выдвигая при этом нижнюю челюсть, и застывал в таком положении на несколько секунд, вводя нас в замешательство, ведь это не входило в корпус мировой литературы, и мы терялись в догадках и пытались сохранять два атрибута: достоинство и широту взгляда. Это было непросто. Стояние перед открытой челюстью ФБ мы расценивали как инициатическое испытание: впереди была неизвестность. А потом появлялся ритмический нутряной звук: А-А-А-А-А-А. Он так смеялся. Мы знали, что ФБ демонстрирует нам признаки власти, и улыбались. В ответ на наше положительное подкрепление ФБ становился милосердным и снисходительным. Он, как и мы, не любил феллашества, и, как он обычно подчеркивал, «независимо от модуса деятельности». Сейчас, когда его уже нет с нами, я вспоминаю его две крылатые фразы. Первую он произнес, когда доктор Баринова просила перенести ее доклад на научной «среде». ФБ встал в торжественную позу, и глаза его стали расфокусировываться, один глядел прямо перед собой, а другой начинал вращаться. И только потом он начал чеканить фразу, по типу логопедического упражнения «скандирование»: «Оправданием отсутствия на среде может быть только смерть докладчика». Я и сейчас, печатая это, вылитое в граните, поражаюсь его внутреннему могуществу, ладно бы, если за плечами была бы Школа иезуитов в Париже и он сидел бы вместе с Чжоу Энь Лаем или Ж. П. Сартром за одной партой. Его опыт был другим. Он мне рассказывал, как попал в аспирантуру Клиники психиатрии им. С. С Корсакова. Он был главным врачом ПНД в далеком казахстанском улусе, когда неожиданно получил телеграмму от директора клиники проф. Банщикова: «Приезжайте немедленно связи повешением аспирантки».

Вторая фраза не уступает первой по масштабности замысла. Наш сотрудник, Валера Селин, умер от тяжелой формы диабета, да еще в годы плохого, «брынцаловского» инсулина. Мы собрались в лаборатории, сделали что-то вроде «шведского стола», и каждый вспоминал нашего друга. Ф. Б. был рядом. Лицо его было скорбным, и это была маска — он никогда не шел на поводу у банальности, даже в такой миг. Он слегка дотронулся до меня и, заглянув в глаза, произнес: «А с другой стороны, смерть освобождает ставку… Разве не так?» Всему этому предшествует травматический опыт. Детство его прошло на Западной Украине, в городе Станиславе (ныне Ивано-Франковск), и ему было лет десять, когда на мосту его схватили бендеровцы. «Жид?» — спросили они. «Не, паны, поляк», — ответил он. И был отпущен. Но ведь это только физическое тело отпустили…

Жизнь Феликса Борисовича Березина была удивительным подтверждением одного положения Альфреда Адлера. Он говорил о трех условиях становления мужчины: комплекса неполноценности, патогенной детской ситуации и стремления к цели.

Но вернемся на Б. Пироговскую. Тот Ученый совет, о котором я хочу рассказать, был особенный, и на него приехала с докладом директор Ленинградского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева, Наталья Петровна Бехтерева, внучка знаменитого деда.

Мы выбрали верхний ярус и погрузились в работу. Ф. Б. подчеркивал и правил, я смотрел по сторонам, кивал и думал об огранщиках алмазов, как неожиданно мир и благодать исчезли. На трибуне появилась академик Н. П. Бехтерева. Миклашевские, московская ветвь Бехтеревых, рассказали мне одну историю, проясняющую все дальнейшее. Когда посадили ее родителей, Наташе было десять лет, и ей дали знать, что Миклашевские заберут ее с братом в Москву, но чуть позже Миклашевских предупредили: если они приютят детей — вместе с ними на этап. В результате Наташа попала в детдом, где получила свою долю патогенной детской ситуации и ресентимента, и до такой степени, что с Миклашевскими более никогда не общалась, а к Москве относилась брезгливо и высокомерно…

Голос у нее был неприятный: глуховатый, резкий и императивный, иногда казалось, что кричит большая птица, похожая на казуара, потерявшего где-то маховые перья. Ее манерность вывела из себя ФБ, он отложил ручку и тяжело задышал. Я предложил уйти с Совета. Лицо ФБ покрылось испариной, и он сказал: «Драться хочу!», и не успел я ответить, как вдруг он встал и так, как умеет только он один, используя скандированную слогораздельную речь, произнес: «Уважаемая Наталья Петровна, когда вы говорите об эмоциях, что вы имеете в виду?» Конечно, это была катастрофа. И это была Цусима. ФБ подставил бок. И торпеда полетела немедленно. После небольшой мхатовской паузы в тишине раздалось громкое и надменное: «Кто это?» Я увидел гримасу на ее лице: «Как посмел, наглец, холопья порода?!» Потом мы услышали: «Это профессор Феликс Борисович Березин…» Она ответила, не скрывая презрения: «Не знаю такого. Итак, я продолжаю…»

«Ах, канязь-мурза, канязь-мурза, не так, не так надо стрелять! Вот как надо стрелять!» — с досадой и болью кричал старый басмач благородному белому офицеру, вспомнившему карточный долг еще при царе-батюшке и пославшему пулю в молоко.

В тот вечер я думал о народе джан Андрея Платонова и о том, как Бехтеревы, через Миклашевских, породнились с Аршавскими. Наташа Миклашевская и Юрий Аршавский, сын академика, оба профессора в Сан-Диего, в Калифорнии, а Витя Аршавский, племянник академика, и его Таня живут в Риге, и иногда мы встречаемся.

В 1997 году мы вылетели с юниорами БК «Спартак-Москва» на сборы в Тунис. Мне было 47 лет, и это было мое первое путешествие в Африку. Разместились мы в прекрасной гостинице «Гарун аль-Рашид» на самом берегу Средиземного моря. Руководителем команды был Виктор Озеров, из «стариков», когда-то около двадцати лет он был «правой рукой» легендарного А. Я. Гомельского, тренером — Игорь, чемпион Европы, из «Спортакадемклуба». В Тунисе в ходу были арабский и французский, и так получилось, что только я мог сносно объясняться с местными, и это сразу же привело к судьбоносным событиям на территории аэропорта. Озеров, отведя меня в сторонку, прошептал на ухо: «Слушай, Наиль, давай зайдем в магазин, купим мне бутылок пять бургундского, ты же знаешь французский…» Но не успели мы выйти с покупками из магазина, как на меня налетела «Большая Вера», мама одного из юниоров, и сообщила, что пропал ее черный чемодан. Мы пошли к руководству аэропорта, и я начал практиковать французский в детективном жанре. «Скажи им, — прерывала нас Вера, — что чемодан огромный и черный, скажи, скажи им, а то мой Игорь будет звонить в МИД Туниса, он на уши всех поставит!»

«Un grand vali senoir…» — начал я, но тут же меня успокоили: «Не волнуйтесь, передайте мадам, что ее чемодан в Риме, вечером он будет доставлен в гостиницу». Вера долго не могла прийти в себя и все время повторяла: «Ну это надо: я в Тунисе, а мой чемодан в Риме!» Вечером привезли чемодан, и Озеров произнес загадочные слова: «Наиль, пять дней меня не беспокойте…» — и исчез из поля зрения ровно на пять дней. На шестой день, во время обеда, а я сидел напротив входа в ресторан, я увидел, что по ту сторону стеклянной двери, покачиваясь, стоит Озеров и демоны одолевают его. Кроме нас, в отеле расположились немецкие юные футболисты из «Шальке-04». Мы, вместе с Игорем, успели предупредить грандиозный выход Озерова в свет и отвели его в свой люкс, чему он был очень даже рад, а мы тем более, на груди его тренерской куртки красовался, от края до края, вытканный герб России. «Какая все-таки безвкусица — так наряжать тренера как шута горохового!» — подумал я, но фразу не произнес, помня слова Феликса Борисовича Березина об инакомыслии: «За инакомыслие никого не сажают, а сажают за инакоговорение».

Второй день принес новые переживания. После тренировки один из наших юниоров обнаружил пропажу 50 долларов. Это были «карманные деньги», выданные заботливыми родителями. Всхлипывая, мальчик подошел ко мне с печальной историей, и мы пошли к директору гостиницы. Тот был поражен, сказал, что это первый случай кражи в его отеле, и достал из сейфа 50 долларов. «Передайте это мальчику, и пусть он не плачет», — сказал он, улыбнувшись. Через час с небольшим история прояснилась: камеры наблюдения зарегистрировали двух девушек, проникших в комнату ребят через открытое окно. Это были не просто девушки из России, они были из женской сборной по футболу. Эти не плакали. «Черт попутал», — сказала одна из них…

На третий день произошла удивительная встреча. Ко мне подошел человек тюркской наружности, представился Митхатом, членом Исполкома международного рабочего спорта, и предложил участие в пятикилометровом забеге Карфаген — мэрия Туниса. «У нас уже есть девять команд: Франция, Бельгия, Египет, Тунис, Алжир, Буркина-Фасо, Кот-д Ивуар, Сирия и Габон, и вот я думаю…» Я прервал его и сказал, что сборная России готова. Кто побежит? Я и Игорь. Команда должна быть полной. Нужны две женщины. Я назвал двоих, это были мамы наших юниоров, в прошлом баскетболистки.

Конечно, это была авантюра, но как сказала одна из бегуний: «Наиль, старт в Карфагене — это тоже самое, что и умереть в Риме!» Я согласился с красивой метафорой. Митхат уже действовал. Не успели остыть эмоции ликования, как к отелю подъехал микроавтобус, и мы поехали на встречу с мэром Туниса. Он оказался на редкость приятным чиновником, что встречается нечасто, познакомил со своей женой, педиатром, учившейся в Москве во Втором мединституте, пожелал удачи в забеге. Но внимание мое привлек один странный персонаж. Маленького роста, необыкновенно подвижный, он ни на минуту не оставался в покое. Сначала он угощал нас орешками из глубокой чаши, а во время встречи с мэром, поднявшись на кафедру, произнес страстный монолог на арабском и сам себе зааплодировал. Я посмотрел на мэра и кивнул в его сторону. «Это наш талисман», — сказал мэр, мягко улыбнувшись. Живая и мертвая вода. Я увидел протокольные лица лужковской мэрии и абсолютную невозможность подобного.

Стартовали мы через десять дней и оставшееся время проводили в тренировках, бегая вдоль берега по щиколотку в воде. Я взял этот способ тренировки из воспоминаний Черутти, тренера знаменитого австралийского стайера Рона Кларка, но тот бегал по пустыне, утопая в песках.

И вот наступил день старта. Нас доставили в чашу амфитеатра Карфагена, булавками закрепили номера. Они были разного цвета: белые — у молодых и синие — у ветеранов. У Игоря был белый, а у меня — синий. Потом один из судей поставил фломастером галочку на моем номере. «Marcer», — сказал он. И раздался выстрел. И мы побежали.

Перед этим мы договорились с Игорем, что бежать будем вместе, легкой трусцой. Высоченный Игорь кивал и улыбался. Но старт все изменил — все рванули как на стометровке, Игорь оказался в головной группе, разрыв стал увеличиваться, и скоро Игорь превратился во флакон от шампуня. «Вот предатель! А еще и улыбался! Неужели все предатели такие улыбчивые?» — думал я, но очень скоро мысли мои стали занимать совсем другие вопросы — авантюрность в характере, излишняя самонадеянность и некритичность сознания. Вспомнил Винни Пуха, историю открытия им Северного полюса, после которого он, окрыленный, задумал открыть и Восточный полюс.

А тем временем положение мое становилось отчаянным. Шоссе представляло собой «тягун» километра в два, и бежать пришлось не только вперед, но и вверх. Дыхание сбилось, и я начал хрипеть и оказался в группе аутсайдеров. За нами ехали две машины — судейская и санитарная. Первая следила, чтобы никто не переходил на шаг, а вторая… Катастрофичность ситуации усиливалась и тем, что на небольшой церемонии в чаше амфитеатра Карфагена я нес флаг России.

Никогда не сдаваться! Перед глазами появился маленький плакатик, подаренный когда-то Халитом Яхиным, с лягушкой, почти проглоченной цаплей, но схватившей мертвой хваткой шею цапли! Вспомнилось и одно из правил НЛП: «Если вы хотите получить новый результат, придумайте новые вставки». И я придумал сразу две. Первая: поставил перед собой экран и поместил туда своего сына. Тимур был спокоен и сосредоточен. «Папа, вперед!» — говорил он, попадая в такт моего бега. Вторая вставка: придуманное мной ритмическое и синхронизированное с бегом: «ты счастлив, как никогда». Смысл медленно возвращался, и абсурд отступал. Так я достиг точки кульминации, или точки бифуркации. «Тягун» кончился. Я ощутил это всем телом — оно было подхвачено встречным ветром, казалось, что можно было повиснуть на этом упругом и свежем ветре! Красота, открывшаяся мне, не поддавалась описанию. Слева море сливалось с небом и не было границы безбрежной лазури, а справа, внизу, в дымке, появился город. И тут я осуществил третье изменение: полностью расслабился и просто бросил тело вперед, и оно побежало без меня, это было пресловутое второе дыхание. Тело бежало самостоятельно, а я наблюдал со стороны, как я вбежал в город, как достал основную группу и как обогнал Игоря. На финише я был шестым, а Игорь — девятым. «Я видел, как ты обошел меня. Я мог бы ускориться, но решил поберечь ахиллы», — сказал он. Я посмотрел на него глазами энтомолога.

У наших девушек была трехкилометровая дистанция, и они пришли к финишу первыми, и в общем зачете мы заняли третье место. Нам вручили кубок, медали и дипломы. И вручал их тот самый маленький человек, талисман мэрии Туниса.

Потом я часто думал, что у каждого мужчины в 47 лет должен быть свой Карфаген.

Ашково, июль, 2016

Существуют неодушевленные предметы, которые наше сознание наделяет особыми свойствами или силами. Это известно издавна и называется в теософии «аль-барака». Скрытая энергия хранится не только в предметах, но также и в местности, например Назарет и Медина в Палестине или Кум в Иране. Скрипка Страдивари, труба Луи Армстронга, белый рояль Мусоргского под Куньей — все они обладают этой таинственной энергией и преображают тех, кто к ним прикасается, и настоящим музыкантам это хорошо знакомо.

Такие предметы существуют и в каждом доме. И даже не обладая мировой масштабностью, они несут в себе энергию своей эпохи: у кого-то мандолина дедушки, у кого-то мундштук валторны или швейная машинка «Зингер», а у кого-то старый аккордеон. И у каждого из них — своя неповторимая история.

В нашем доме это была настольная лампа ФАУ. После войны она была подарена моему отцу его старшим братом Зяки. Зяки-абы, или дядя Захар, был мастером цеха на «Энергомаше» в Химках, станочный парк которого был доставлен прямо с заводов ФАУ в Германии. Лампа изначально была темно-зеленой, но не яркой, а болотной, сдержанной окраски. Эта лампа всегда сопровождала нас — и когда мы жили в бараке Гарабаровского рабочего поселка Химок, и в шестиметровке на ул. Бурденко, и потом, когда мы окончательно переехали на улицу Чкалова, 4.

Другие предметы появлялись и исчезали: большая немецкая корзина, которая в первые годы заменила мне колыбельку, высокая железная кровать с железными шариками, абажуры и велосипеды — все исчезло в Хроносе и существует теперь только в моей памяти. А настольная лампа осталась.

Маленькая картинка из прошлого: в шестиметровке, где нашими соседями были две семьи — Гупенец и Ерофеевы, пристроив эту лампу на кухне, среди керосинок и примусов, сидит моей отец и читает. Так были прочитаны Бальзак, Лесков, Грибоедов и Гоголь, которых он, обладая прекрасной памятью, бесконечно цитировал. Теперь, когда его уже нет с нами, я причисляю его к гумилевским пассионариям за неукротимость и яростный дух. Его дед, Муксин, и его отец, Халим, были муллами, обладали грамотностью и свободно, помимо русского, писали на фарси и арабском. Большевики дважды подвергли татарский этнос кастрации: в 1918 году была введена латиница и арабская графика исчезла, а в 1923 году латиницу заменили кириллицей. Формула выживания оказалась гениально простой: «Нам татарам вся равна!»

Папа очень любил краски и всегда что-то красил. Терпеть не мог не-закрашенную поверхность. Лампа также не избежала этой участи. Множество раз она была перекрашена. Я называл это грубым вторжением в существо лампы, на что папа отвечал, что лампу надо было «освежить», и что я многому набрался от дядюшки, и что он уважает только далекого казанского Юсуфа Байгильдина, лауреата Сталинской премии по химии, остальной же дворянский род Байгильдиных деградировал. В его словах была горькая правда — перед моими глазами разворачивалась картина снижения поисковой активности и вырождения рода, за исключением моей мамы, врача-бактериолога, Розы Юсуповны Байгильдиной, яркой, самоотверженной и творческой натуры. В этой оппозиции, где существовали Ак-Рашид, или Белый Рашид, мамин брат, начальник юридического отдела «Энергомаша», и Кара-Рашид, или Черный Рашид, мой отец, сын «врага народа», поскольку муллы были объявлены вне закона, настольная лампа ФАУ была инструментом социального выравнивания, и эта «под-ручность» предоставляла ей иммунитет и право на жизнь.

Однажды, приехав к родителям, я увидел лампу в новом облике: она была серебристого цвета. Стала блондинкой. Папа рассказал, что отнес лампу гальваникам и те ее хромировали. Папа был атеистом и знать не хотел о страданиях немецких ариософов, когда на руинах храмов Одину возводились современные кирхи. И, как юный Гвидо фон Лист, я поклялся вернуть лампе ее первозданный вид. После этого папа еще несколько раз перекрашивал лампу, и последняя версия была ярко-зеленой. Я укрепился в своем решении.

В 2012 году, в 94 года, папа покинул бренный мир, и Тимур произнес удивительные слова о том, чтобы мы не удивлялись, увидев рай перекрашенным: дедушка Рашид взял с собой краски. Его замечание касалось всех путешественников, томящихся в ожидании перехода границы, и все присутствующие самоуглубились и стали красивыми, как фрески.

И вот настал день, когда я начал реанимировать лампу лучшими в мире растворителями, но, сняв несколько слоев краски, был обескуражен — я добрался до хромированной поверхности, которую не брали ни кислоты, ни абразивные материалы. Как всегда в поисках вектора, я позвонил Тимуру, и он отчеканил: «Только пескоструйная обработка и порошковая покраска».

Я быстро нашел пескоструйную мастерскую недалеко от ВДНХ, но решил сначала позвонить Зиле, своей двоюродной сестре, и спросить у нее о лампе, может быть, она знает что-то еще неведомое и просто молчит за ненадобностью говорения. То, что я услышал, меня сокрушило: мифы и легенды рухнули в один миг, Зиля молниеносно провела атаку: никакой лампы ФАУ не было и нет, это просто фантазии твоего папы. Однажды пришел эшелон из Челябинска, и там был вагон с домашней утварью, там и была эта лампа, вот ее мой папа и подарил твоему отцу, так что успокойся и не придумывай лишнего… Проза жизни, лампа из Челябинска. Седой Урал внимательно смотрел на меня. Поблагодарив Зилю, я нанес ответный удар в пустоту: «Правильно — Хурал. Собрание гор. Родина венгров — гуннов — Хунгария…»

Никто не расстается с мифом добровольно. Достав инструменты, я вскрыл нижнюю панель лампы и обнаружил на тыльной стороне основания две большие буквы: «К» и «М» — и что-то неразборчивое между ними, а ниже цифры: «12 000». Пульс участился. Разброс предполагался значительным, от вагоноремонтного завода из Миасса под Челябинском до Баварии и Мюнхена. Этот гештальт надо было завершать немедленно, и Тимур приехал без промедления. Он попросил бумагу и мягкий карандаш, наложил бумагу на загадочные буквы и начал медленно штриховать, а потом мы замерли: на листе проявилось: «К&М».

Мы радовались не меньше Шлимана, раскопавшего Трою, не меньше криптоаналитиков, раскрывших секреты «Энигмы», когда начали находить в недрах Интернета все, что было связано с аббревиатурой «К&М». Сначала мы увидели фото самой лампы, она была абсолютно идентична той, которую мы держали в руках. Потом обнаружилось, что «K&M» — это фирма KANDEM, основанная Кортигом и Маттиесоном в Лейпциге, которая с 1928 года стала выпускать эту лампу, а дизайнером лампы была Марианна Бранд, работавшая в стиле «Баухаус», который стал известен как производственный, промышленный стиль, что сделало лампу «своей» на заводах ФАУ.

Потом наша лампа прошла два этапа: грубый, который заключался в пескоструйной обработке и последующей порошковой покраске, и тонкий, за осуществление которого взялся Тимур, который провел ювелирные работы с американскими метчиками, восстановив резьбу в центральном ганглии лампы, добыл аутохтонный выключатель и другие атрибуты, не выходящие из направления Баухаус, и, наконец, подарил ее мне на день рождения. Лампу с древней историей и пережившую свой ренессанс, которая стоит теперь на моем столе, как и положено, слева от автора. Теперь и вам известно, что аль-барака — это то, что чуть больше, чем простое воображение.

Бибирево, октябрь 2016

Габриэль Марсель — особенный и потаенный исследователь леса. Он не был избалован публикой, как Камю или Сартр, он сторонился лесных опушек и местом обитания всегда выбирал чащобы, бурьяны — в общем, такие места, которые досточтимые люди обходят с опаской. С всклокоченной шевелюрой, он напомнил мне одновременно двух обитателей леса: барсука и ежа, всегда деловитых и самоуглубленных. Знакомство с ним началось с маленькой книжечки, название которой бросало вызов повседневному. Книжечка называлась очень просто: «Ты не умрешь», в ней было несколько небольших глав, пронизанных воспоминаниями о детстве и о тайнах, а также и о могуществе, которое всегда сопровождает владеющего тайной. Марсель был не только перипатетиком (философское направление в Древней Греции, полагающее, что творчество раскрывается только во время ходьбы), неистовым пешеходом с блокнотом и карандашом в кармане. Он был еще и католиком, и драматургом, и область, которой он посвятил себя, называлась «экзистенциальная философия». К тому же он был лучшим учеником Анри Бергсона, выдающегося интуитивиста, оказавшего неизгладимое влияние на Шарля де Голля.

Начинают выходить его большие работы, например «Метафизический дневник» и «Присутствие и бессмертие».

Однажды кафедра спортивной медицины и медицинской реабилитации стала наполняться студентами четвертого курса лечебного факультета: зачетки, журналы, отработки, презентации и прочее и прочее. И тут я увидел Катю, старосту потока, которая очень помогала мне с элективами. Я расписался в ее зачетке и неожиданно для себя похвастался: «А я вчера приобрел прекрасную книгу». — «Какую?», — спросила она бесхитростно. «Габриэля Марселя „Присутствие и бессмертие“». — «Это мой любимый», — ответила Катя. На мгновение я потерял дар речи. Я был ошеломлен, ведь только двое в нашем окружении знали это имя: я и Александр Анатольевич Шатенштейн. Тихо переспросил: «Ты не ошиблась?» Она улыбнулась и повторила: «Это мой любимый». Я подумал, что мы совсем не знаем молодых, плохо представляем себе их духовные поиски, но также подумал и о том, что здесь не обошлось без мужчины. Ни в коем случае не умаляя женскую природу и даже, напротив, возвеличивая ее, ведь чего стоят их прозрения и их видение, показанные Ларсомфон Триером в «Догвилле» или «Меланхолии», все же я представил ее воодушевленного друга с книгой Марселя и ее напряженный взгляд. Молча протянул ей руку: «Ты будешь третьей».

Вечером я позвонил Саше и рассказал эту историю. «Этого не может быть», — ответил он. Он согласился с тем, что мы их плохо знаем, что есть некоторые, которые экзистируют за пределы масскульта. Кажется, мне удалось передать необыкновенные переживания, потому что он перезвонил через час и предложил то, что может придумать только Саша: «Наиль, а давай мы организуем Общество любителей Габриэля Марселя? Ты будешь председателем, я — завхозом, а Катя — секретарем Общества. Ты не против?»

А почему бы и нет? Прекрасная идея, мы будем проводить семинары и издавать журнал…

Непросто было успокоиться, и, когда волнение улеглось я написал Кате о проекте, никогда не забывая о том, что это студентка только четвертого курса! Кто же ее парень? Будущий Фредерик Жолио Кюри? Или будущий Владимир Бибихин?

Ее ответ был не менее ошеломляющим. Она согласилась стать секретарем Общества и тут же попросила прощения: «Наиль Рашидович, мне так неловко, но я ошиблась. Я люблю Габриэля Маркеса и его „Сто лет одиночества“, простите меня, но в будущем, наверное, я смогла бы…» Я ответил в ободряющей манере, немного поработав с осью времени. Каждому овощу свой срок. Все встало на места. Позвонил Саше. Мы посмеялись, как смеются дети, когда складывают кубики. «Ну вот видишь, я же говорил, что этого не может быть!» И все же последний кубик мы не поставим. И сохраним напряжение. Пусть как иллюзию, пусть как предчувствие. Ведь Габриэль Марсель и начинается там, где лесная тропа исчезает.

Ашково, июль, 2016

Я начал играть в шахматы в четыре года, когда мой двоюродный брат, Юра Решетов, расставив фигуры на шахматной доске, сказал мне: «Ну, Наиль, ходи!» Я встал и начал ходить по доске, стараясь не задеть фигур.

Помнят это только трое: Юра, который живет в далеком Екатеринбурге, и две мои двоюродные сестры, Зиля и Рита. Они и сейчас заливаются счастливым смехом, вспоминая эту историю.

Потом мы все стремительно повзрослели, стали опытными и изощренными. «Опыт — как пресное питье», — пишет Ахматова с горечью. В спонтанном «Встал и пошел» мы еще не потеряли в себе то, о чем приходится сожалеть сегодня, не потеряли божественное, и, преуспев в абстрагировании, не слишком и радуемся, зная природу сущностей, которые любят прятаться в складках рационального ума.

Во времена моего детства в шахматы играли все, и не было дома и не было семьи, где бы не было этого звука, звука осторожно падающих на стол фигур, и где бы не бились учащенно сердца в предвкушении самой игры.

Вот имена, овеянные славой, имена, рядом с которыми мы жили: Чигорин, Алехин, Боголюбов, Ботвинник, Смыслов, Спасский, Петросян, Таль, Бронштейн, Корчной, Керес, знаменитые югославы: Любоевич, Матанович, Матулович, Ивков, Глигорич, датчанин Бент Ларсен, аргентинец Мигуэль Найдорф, венгр Лайош Портиш и несравненный Роберт (Бобби) Фишер.

В шахматах всегда были два начала: романтическое (Поль Морфи, Александр Алехин, Михаил Таль, Виктор Корчной) и спортивное (Ботвинник, Петросян и далее — вся советская школа). Романтическое питалось красотой, спортивное — показателями коэффициента Эло. Нетрудно догадаться, как распределялись симпатии эпохи модерна. Постмодерн внес коррективы: все на продажу, асимметрия в шахматах привела к декадансу и упадку линии Поля Морфи. Совсем недавно появился потрясающий двухтомник Богатырчука, когда-то чемпиона СССР, эмигрировавшего в Канаду. Он вспоминает разнос, который устроил руководитель команды в Югославии: «Вы что, всерьез думаете, что приехали сюда в шахматы играть? Завтра вы играете между собой. Записывайте: Геллер делает ничью со Смысловым на 22-м ходу, Таль с Петросяном — на 36-м, а Бронштейн идет сейчас в номер Тайманова и договаривается, всем понятно?» Бронштейн возразил: «Но я завтра играю белыми!» — «Завтра все делают ничьи» — отрезал аппаратчик.

Мои шахматные успехи были предельно скромные, как и полагалось самоучке: где-то лежали удостоверение о присуждении второй категории, правда подписанное Талем и Бронштейном, за решение этюдов в «Комсомольской правде» и две сохранившиеся грамоты, одна — чемпион потока в Первом ММИ им. И. М. Сеченова, на шестом курсе, вторая — за первое место в конкурсе этюдов «Магаданской правды», которое я разделил с неизвестным мне шахматистом из поселка Ола Магаданской области. В командировке, работая в Магаданской областной больнице, вечерами я решал эти этюды и спустя полгода увидел в почтовом ящике угол большого желтого конверта с грамотой.

И вот во времена Кали-Юги, когда не только шахматы стали некрасивыми и стоунтоновские шахматы не продавались в магазинах, я решил сделать свою шахматную доску. И поначалу я выбрал каменный вариант и даже нашел итальянскую керамическую плитку со стороной в пять сантиметров, но появилась проблема с каменными фигурами соответствующей величины, и проект был отложен до лучших времен. Но поиски продолжались, и неожиданно я нашел деревянные стоунтоновские фигуры из самшита и палисандра. Это была большая удача! Тяжелые и строгие, они с достоинством противостояли ширпотребу. Осталось найти хорошую доску. И после долгих поисков удача опять улыбнулась мне: через Интернет я нашел на неизвестной мне улице Лодочной фирму, продающую выбранную мной доску. По телефону мне объяснили, что надо долго, около километра, идти вдоль длинного строения, найти дверь и подняться на четвертый этаж.

И вот я на улице Лодочная. Выйдя из трамвая, я увидел справа высокое и длинное строение, уходящее вдаль, и направился вдоль него в поисках двери. Но двери не было. Я дошел до конца циклопического строения и, подумав, что в порыве эмоционального воодушевления я мог пропустить дверь, отправился в обратную сторону, стараясь быть медленным и концентрированным. Но двери не было. Вместо них были два КПП. Приближение к ним сопровождалось хрестоматийным сюжетом: появлялся строгий человек и требовал пропуск, я пускался в рассуждения о шахматной доске, но меня пресекали и вежливо объясняли, что это военный объект, тут делают «Бураны» и тут не может быть никаких шахмат, а также и дополнительной двери. Изрядно утомившись от абсурда и не предполагая, что все только начинается, я наивно, как Винни Пух, спросил строгого человека: «А как называется ваш военный объект, если это, конечно, не секрет?» — и услышал: «Это Тушинский машиностроительный завод». Про дверь я запомнил особенно и, опечаленный неожиданным фиаско, оказался на той же трамвайной остановке, но ехать домой с незавершенным гештальтом было невозможно, и я позвонил на фирму, рассказав о своих злоключениях. Меня успокоили: дверь есть, она после второго КПП, но идти надо плотно к стене завода, с улицы ее не видно, и она расположена в пэобразном выступе. Это был ключ. Собрав последние силы, я направился на поиски «безобразного выступа». Надо сказать, что я использую метафоры с детства. Однажды позвонил папа и попросил приехать на остановку Висхом в Бескудниково. Я тут же придумал: «Висячий хомяк». Разве это можно забыть? Но оказывается, что иногда память неожиданно отказывает, и уже в автобусе, по дороге на Висхом, я помнил только прилагательное и усиленно перебирал: «бобер», «ласка», «горностай», «соболь», «харза», «куница», «хорек» — все было не то, и тут водитель громко, только, как мне показалось, для меня, объявил: «Висхом». Хомяк, чуть отряхнувшись, вышел из недр моей памяти и завершил пазл.

Тем временем я нашел дверь и вошел вовнутрь. Там тоже был КПП. Я поинтересовался у женщины в беретке, есть ли на четвертом этаже такая-то фирма. Она кивнула. На лифте? Кивнула еще раз. Все лаконично. Сразу видно — военная организация. Нажав в лифте на кнопку «4», я очутился в длинном коридоре, слева были комнаты, а справа — сплошная зеленая стена. Все комнаты были закрыты. Я прошел метров двести — никаких вывесок, все закрыто, — пока не наткнулся на полуоткрытую дверь. Я постучали, мне не ответили. Тогда я вошел и увидел около десятка пожилых женщин за мониторами. Их бледные лица были и печальны и безучастны. Я заговорил о шахматах, заговорил сбивчиво, и был остановлен одной из них: «Это военная организация, и шахмат здесь нет». Я извинился и пошел дальше по коридору. Длиной он повторил километр на улице Лодочной. Все двери были закрыты. Я отчетливо вспомнил Пражский мост, бессмертного Франца Кафку и невозможные фигуры Эшера. Я спустился вниз и рассказал на КПП историю обескураживающего поиска. Меня пожалели и предложили энергичнее дергать двери. «Некоторые очень тугие, — заметила женщина в берете, — попробуйте еще раз». — «А можно ли им позвонить?» — спросил я с надеждой. «Нет, — ответила она, — только с улицы, это военная организация». Так я попал в лабиринт. В лифте я вспомнил рассказ Юрия Мамлеева и нажал на роковую кнопку «4». Напрасно я усилил функцию приводящих мышц — двери не поддавались. Кроме одной. Я вошел как старый знакомый. «Опять вы?» — спросила женщина с менее выраженными апатическими свойствами. Сил уже не было, и я просто кивнул. «А как вы сюда попали? На лифте?» Я что-то произнес про кнопку «4». «Вы находитесь на пятом этаже, — ответила заботливая женщина, — и не надо пользоваться лифтом, спуститесь вниз по черной лестнице». Я поблагодарил весь коллектив и бросился на поиски черной лестницы. В голове пульсировало: «…военная организация…»

Вскоре, спустившись на четвертый этаж, я обнаружил знакомую картину — справа глухая зеленая стена, слева — закрытые двери до бесконечности. Воля моя была подавлена, я механически продвигался вперед. Впереди был темный провал — видимо, перегорели лампочки. Я решил дойти до провала и поехать домой. Вот тебе и улица Лодочная! И дверь в «пэобразном проеме»!

Неожиданно из мрака выступили фигуры. Это был мужчина свирепого вида гризли и женщина в синем рабочем халате. «Шахматная доска…» — я услышал свой голос. «Это вы звонили? — спросил гризли. — Тогда к нам!» Они развернулись, и мы вошли зону темноты и остановились. «Это здесь, — глухо произнес он, — а мы уже уходили домой…» Звон ключей, яркий свет — мы внутри большой комнаты со стеллажами, а на стеллажах — и это был не сон — шахматные доски. Моя стоила 3600 руб., и я захватил пять тысяч с расчетом купить пломбир в качестве компенсации. Гризли протянул мне мою доску, я вытащил из кармана самшитового коня — и был сокрушен: полнейшая несовместимость! Доска была невыразительная, из бледного шпона. Бледный конь Савинкова. И тут впервые заговорила женщина. «А ты помнишь, вы делали доску из красного дерева, на заказ? Она осталась?» Гризли оживился: «Она была в красной коробке. Только где ее искать?» Красная коробка оказалась в самом низу, и когда мы извлекли ее, внутри меня заиграли охотничьи рожки. «Ну, открывайте», — произнес гризли. Это была превосходная доска из красного дерева с отдельными ячейками для каждой фигуры с тыльной стороны. Я поставил коня, хотя мог этого и не делать, настолько все было аутентично. Охотничьи рожки сменились арфами и валторной. Диссонируя с красотой, я спросил как-то по купечески небрежно: «Сколько?» — «Пятнадцать, — ответил гризли, — авторская работа…»

«У меня только пять», — ответил я бойко, забыв о пломбире. Гризли задумался. Он посмотрел вверх и направо, устремившись в ближайшее будущее. «По рукам! — сказал он. — Давайте свою пять!» Я не смог промолчать и заговорил о благородном и аристократическом духе. Это был елей, нанесенный вовремя в окаянное время.

С тех пор большая красная коробка расположилась на самом верху стеллажа в ожидании отказанного гамбита Фалькбеера.

Июль, 2016, Ашково

Один мой хороший приятель, работающий в Консерватории и помогающий в устройстве фортепьянных концертов в Клинике им. Е. М. Тареева, где прочно обосновались два превосходных «Блютнера», однажды рассказал мне удивительно трогательную историю.

В дни, когда он едет на свою дачу под Звенигородом, он теперь всегда идет по перрону, внимательно всматриваясь в окна. Чем же вызвано такое осторожное поведение? Оказывается, что на этой же электричке могут ехать милые старички, его соседи по даче. Так в чем же дело?

Раньше, рассказывает он, я всегда шел по вагонам, высматривая, как бы индифферентно, место с хорошенькой девушкой напротив, но каждый раз было одно и то же: «Велемир! Давайте к нам, мы и место для вас стережем!» Прощайте, сладкие грезы, прощай, Марсель Пруст, прощайте, аллюзии. Я подсаживался. Тут все и начиналось.

После дежурного обмена любезностями следовало то, что позже мой друг назовет убийственной фразой. «Алешенька, — обращалась бабушка к своему старичку, — а ну-ка угости Велемира нашим кипяточком с Курского!» Старичок Алеша извлекал из рюкзака термос, фарфоровую чашечку и наполнял ее до краев дымящимся кипятком. «Пейте, пейте Велемир, это же с Курского!»

Много раз попадал Велемир в эти силки, и каждый раз картина повторялась. «Горяченький, как всегда, как всегда, отменный! А вы, Велемир, дуйте!» — приговаривала бабушка в ожидании восторженной оценки. И когда Велемир молча сопел и прихлебывал, она помогала ему: «Не правда ли, прекрасно?!», — и, будучи человеком безупречным и обходительным, он шептал: «Превосходный… кипяток!» — «Хотите еще, Велемир, вы только не стесняйтесь. Алешенька, а ну-ка еще угости Велемира…»

А история была такова. В годы войны эта пара жила недалеко от Курского вокзала, с водой были проблемы, и они привыкли ходить на Курский, где два огромных титана бесперебойно производили кипяток. После войны им дали двухкомнатную квартиру в Бирюлево-Товарная, где они загрустили, наблюдая унылую жизнь рабочего предместья. Неизвестно, как долго продолжалось бы их уныние, но однажды они вспомнили свою юность и кипяточек с Курского. Ассоциативная память может приводить к неожиданным метаморфозам. Очень быстро они осуществили обмен и оказались в однокомнатной квартире на ул. Чкалова, как раз напротив Курского вокзала.

И теперь у них много термосов, и каждый день они ходят на Курский, и, представьте себе, к тому самому титану, как к родному, как к живому существу, и нет для них ничего более прекрасного, чем кипяточек с Курского.

Так и вижу, как Велемир, крадучись, продвигается по перрону, всматриваясь в окна. Тут уже не до девушек. Но погодите радоваться. Старички тоже учитывают обстоятельства, и в таких случаях, когда встреча в поезде не случается, у порога дачи Велемира всегда обнаруживается маленький термос.

«Наиль Рашидович, а у вас дом в Псковской области?» Кто бы мог подумать, что с такого невинного вопроса начинается бунт?

Как и многие ее соплеменники, Рейнхильда с трудом переносила тяготы дальней дороги и, сидя в своем походном домике, сполна использовала весь репертуар ностальгических песнопений. Тут было все: и Алеша Димитриевич, и поле, ветер, огоньки, и дальняя дорога, и Иван Бунин, и темное пиво «Крушовице» в кафе «Максим», и турецкий Галлиполи, и даже генерал Кутепов — так она пела. Генетически она была связана с Египтом времен Аменхотепа и культом Анубиса, кроме того, еще моя бабушка Аббя говорила, что кошка всегда проникает в божественное и Аллах делает поправки сущего. Трудно было оставаться безучастным, к тому же я все дальше и дальше уходил от Лхасы. Дорога называлась «М-9» и вела в Латвию. По мере продвижения на запад эфир деградировал настолько, что оставалось только «Радио России», погрязшее в бесконечных текстах о чудодейственных препаратах от глаукомы и простатита. Изолгавшиеся журналисты и комментаторы вели себя отвратительно и с особенным цинизмом демонстрировали бодрость духа. «Шудра распоясалась окончательно», я выключил радио и начал подпевать Рейнхильде, сначала неумело, но со временем сила нашего дуэта крепла. Этологи знают, что в царстве животных первым было не слово, а интонация, так же как и с младенцами — все они внимательны к тонированию. Когда мы достигали синхронизации и пели в унисон, Рейнхильда замолкала первой, и всегда неожиданно, и всегда на высоте тона. Это напоминало архангельские песнопения коллектива «Русская песня» Дмитрия Покровского, там тоже песни заканчивались на высоте тона, как будто обрывались. Как когда-то сказал Владимир Иванович Мартынов: «Симфония начинается только тогда, когда она заканчивается». И совсем уж в стиле Венички Ерофеева: «А Жан Поль Сартр сказал: «Человек есть то, что он не есть». В общем, есть от чего не только запеть по-петушиному, но и перейти на речитатив и даже на бормотание. Так мы и ехали. Я следил за дорогой и благодаря Рейнхильде укреплялся в настоящем. Представления и воспоминания были опасным излишеством в дороге, они уводили в мир мистических переживаний, происходящих уже в тонких мирах, а также к ясному пониманию того, что мы никогда не бываем одиноки. Дальние поездки чреваты нарастающими ощущениями монотонности и сомнамбулического сознания, поэтому состояния Presant достигаются с помощью трех факторов: Рейнхильда, «пи-пи», и кока-кола. Так, опираясь на указанные факторы, а также на опыт и дисциплину, мы плавно подъехали к воротам дома в деревне Ашково Мостищенской волости.

Известно, что В. И. Ленин не жаловал крестьян, отказывая им в революционном запале, и он был прав — деревенское бытие способствует инстинктивной жизни, сближая два царства, царство людей и царство животных, в некоторых случаях такое сближение помогает появлению саламандры, духа мудрости, заполняющей собой весь геобиоциноз, как выражаются современные биологи, а попросту говоря, землю и ее обитателей, но пространство это всегда бывает ограниченным и имеет свои пределы. В деревне все упрощается, уходят городские привычки, например, полуночничать. И действительно, выйдешь в полночь за дверь, включишь фонарик — темно, тихо, птицы спят, лес шумит, как море, а в слабом свете прямо перед тобой чертят свою геометрию летучие мыши, и вдруг тебе становится просто стыдно, стыдно от одной мысли, что ты противопоставляешь себя самой природе, и ты быстро усваиваешь новый жизненный ритм, а дальше — больше: говорить уже не нужно, вполне достаточно невербальной коммуникации: глаза, жесты и позы, то, чего мы избегали в городе, оживает и правит миром в деревне. Через какое-то время, хотя ты всегда помнишь Генри Торо и его Второго Уолдена, ты находишь легкие перемены в себе, и прежде всего целомудрие обособленной жизни и всю полноту ее, которую, как принято говорить, не выразить словами. Но пока мы рассуждаем о целомудрии, Рейнхильда немедленно приступает к делу. Ее делание, ее квинтэссенция — охота, и до поры это было настолько скрыто, что казалось, кроме книг экзистенциального направления, для нее больше ничего и не существует. Но не тут то было: из милой девочки-подростка она мгновенно преображается в грозу полей и прочей пашни. И днем и ночью она без устали охотится, и ее добыча разнообразна и порой неожиданна: полевки, реже птички, а один раз принесла и перепела. Птиц она приносила бережно, и я их спасал, удивительно, что ни одной из них она не нанесла урон, они сидели, притихшие, в моих ладонях и в ожидании своей еще неизвестной участи на всякий случай смирялись с фатумом. Я хвалил их за ясную позицию в вопросах жизни и смерти и слегка подбрасывал вверх. Делая полукруг над домом, они улетали, чтобы рассказать своим сестричкам о добрых странниках и чудесном избавлении. А перепела, не умевшего еще летать, я отнес далеко, к дальнему лесу, и выпустил в траву.

С полевками было по-другому. Древние игрища разворачивались прямо у моих ног. Звуков было немного — писк, элементы игры, как то: подбрасывание, индифферентный вид, беготня и хруст костей свода черепа. Это было, признаться, невыносимо, и я опять думал о Ленине, о его любви к кошкам и неприятии крестьянства. И возможно, все пошло с Шушенского, с ссылки, ох, и натерпелся он тогда, ох, и насмотрелся на маленькие трагедии, может быть, и с веником по избе бегал. Но заметьте, что крестьяне так не делают, они просто сидят и пьют чай, как будто бы им известно, что не стоит вмешиваться в чужую карму, и пусть выживает сильнейший. Тут и до социал-дарвинизма недалеко, а естественный отбор с его крайними вариантами, евгеникой и расизмом, приводили Ленина в неистовство из-за преступного умаления классовой борьбы. Вот почему при виде крестьян он всегда принимал боевую стойку и чуть прищуривался: на войне как на войне. Да и «Землю крестьянам!» это он у Мартова вовремя отнял, но не до плагиата было в те далекие дни. Размышляя подобным образом, я упражнялся в стоицизме, брал совок и убирал полоску красного кишечника — тут предусмотрительная Рейнхильда была и строга и брезглива.

Sic transit Gloria mundi. Так проходит земная слава. Дедушка Ж. П. Сартра, Альберт Швейцер, уехавший в пятьдесят лет навсегда, и не из румынских Черновиц, а из Парижа, и не в Мадрид или в Осло, поближе к фьордам, а в глухую габонскую деревушку Ламбарене, которую теперь знает каждый школьник хорошей школы, говорил о трех простых правилах настоящей жизни: о простоте, о правде и о благоговении перед жизнью. Все это присутствовало и в Ашково. И даже более. И вот почему. Поехал я в деревню с «временными зубами», мне их поставили на два месяца, перед имплантами, и я укладывался по времени, но надо же было такому случиться, что в последние дни моей деревенской жизни, перед возвращением в Московию, мы сидели уютной и приятной компанией и немного выпивали, хотя, по справедливому замечанию Сергея Викторовича Жарова, этот глагол привносит механистическое и обедняет феномен происходящего, поэтому всегда следует произносить «…и немного употребляли». В этот момент все и произошло. Зубы мои остались на маленьком и безобидном кусочке хлеба, а потом, спасая их от мучного плена, я и вовсе выронил их, и без того уставших жить, на пол, отчего они распались на несопоставимые с жизнью фрагменты. Это было не только комично, но почти по Хармсу, когда однажды его старичок нагнулся, и у него из глаза вылетел шарик, он нагнулся еще, и тогда у него из носа вылетел маленький треугольник… Я не помню, чтобы когда-либо так весело смеялись люди, люди суровые, люди красивые, пережившие не одно драматическое событие. Они смеялись, как дети. И я смеялся вместе с ними. Меня хлопали по плечам и поздравляли: «Теперь ты стал как мы!» Неожиданно я приобрел идентичность и вошел в местный ландшафт без артефактов чужестранца. Надо ли после этого размышлять на темы возникновения симпатии?

Но сколько бы ни длились прелести деревенской жизни, и им приходит конец, и надо собираться в дорогу. В шкале событий Холмса переезд располагается в верхней части таблицы, кажется, сразу после развода, что указывает на его стрессогенность, но и без шкалы Холмса это переживание перемены протекает болезненно: нарастают тревога, хаотичные телодвижения, суетливость, сухость во рту. Возникшая жажда не похожа на жажду в Каракумах, она не сопровождается миражами, но Рейнхильду не обмануть. Еще задолго до закладывания вещей в машину она уже все знает. Мне в очередной раз приходится поражаться тому, как в маленькой головке осуществляется безошибочное прогнозирование.

За несколько дней до этого я бросил курить. Легко. На растущей луне. И вечером, в пятницу, стал собираться в Москву. Рейнхильда исчезла внезапно. «У каждого свой план, — подумал я, — вернется, куда она денется»; и вот все готово к переезду. Уже смеркается, и я отправляюсь на поиски, заранее зная, что поиски обречены. Наступает ночь. Время от времени я выхожу с фонариком и тихо кричу в темноту: «Рейнхильда!». Зловещая тишина, поглощающая звуки. Я понял, что рано бросил курить и завтра утром, если Рейнхильда не вернется, поеду в деревушку Сутоки, там есть магазин.

Утро не принесло никаких перемен, и я помчался в Сутоки. Открыв дверь магазина, я увидел стайку маленьких девочек лет десяти, очарование которых не поддается описанию. Просто маленькие богини. «Ты последняя?» — спросил я у одной из них. «А мы не сюда, — ответила она, — мы вот куда» — и кивнула в сторону от прилавка. Там, верхом на ящике, сидела девочка постарше. Я бесстрашно вошел в этот девчачий круг и оторопел: она делала маникюр маленьким феям! В маленьком деревенском магазине в глухомани, среди болот и лесов, эти маленькие девчонки молча пробивали свой путь. Только ради этого гимна жизни можно было сюда приехать! Гоген в поисках этого покинул Христианию, так раньше назывался Копенгаген, и устремился на Таити. В России таким Таити оказались Сутоки, в магазине которого происходили настоящие волшебства. Чтобы прервать звук небесных колокольчиков, я спросил у будущих львиц: «А кто из вас знает, где живет директор школы?» Кружение золотистой пыли прекратилось, и на меня испуганно смотрели голубенькие глазки коллективного Я. «А вам зачем? — робко спросила одна, и я их успокоил, что нет, не о шалостях невинных буду я говорить, а только слова благодарности, ведь несколько лет тому назад директор помогла мне собрать глину для моих двух печек. И мой друг, печник Виталий из Исаково, показал именно на Сутоки. «Там будем собирать, — сказал он, — там она живая». Девочки успокоились, и каждая захотела показать мне дорогу, они выпорхнули из магазинного сумрака на свет и сели на свои велосипеды. Небывалое зрелище: девчонки впереди, я за ними. Так мы проехали метров двести и остановились. Они показали дом на горе.

Валентина Васильевна узнала меня, я рассказал ей и о юных проказницах, и о том, с чего все началось, с исчезновения Рейнхильды. «Все кошки так делают, — сказала она и добавила: — А вы не должны уезжать, не увидев закладной камень!» Оказывается, что в 1912 году у помещицы Марии Павловны Миловидовой жил поэт Черемнов, и гостил у них Иван Бунин! Ну надо же, в шести километрах от моего дома! И проезжал по этой лесной дороге! Я добрался до камня, рядом ним был погреб помещицы, только он и сохранился. Сделав две фотографии, я помчался в Ашково. Сигареты вернули мне равновесие, а у порога дома меня ждала Рейнхильда. Благодаря которой произошли такие чудеса. Я не стал спрашивать, где она была, а вспомнил маленький отрывок из поэмы «Стены» моей хорошей знакомой из газеты «Завтра» Проханова. Ее зовут Оля, а отрывок обозначен под номером девять:

Но и под номером одиннадцать не хуже:

Я исхожу из того, что каждая хорошая девушка таит в себе безбрежность покоя и созерцания и каждая несет в кармашке свою Брунхильду, ну а Рейхильда — просто сестра родная.

Через недели две я опять уехал в Ашково, расписание лекций позволяло мне это сделать. Набрав две корзины грибов и засолив их, я отправился в Сутоки, которые теперь навсегда связаны с Буниным, и сразу — в школу. Там я нашел Валентину Васильевну, и мы тихонечко прошлись по классам, с первого по девятый, а потом дети переходят в Идрицу, и туда их отвозит автобус. В классах — по пять-шесть учеников, а в девятом — только трое, две девицы и парень, все выше меня. Я не стал у них спрашивать всякие банальности: о чем ты мечтаешь и кем ты хочешь быть? — слишком бестактными показались мне эти фразы, слишком много неясного впереди у них. Но и в этот раз произошли потрясающие события. «Приезжайте к нам 28 октября», — сказали мне. И что же это за день? А 28 октября будет 150 лет нашей школе. Основана она была в 1866 году. Дверной проем стал моей опорой. А еще, сказали они, мы проводим ежегодные Бунинские чтения. Тут я просто сел. Непобедимая моя Родина. В Москве — стенания и скрежет зубовный, а здесь, в самом сердце бедного края, Бунинские чтения.

А Рейнхильду я теперь заранее помещаю в походный домик, она немного плачет, и я немного грущу, лишаясь неведомого.

Ашково — Бибирево, октябрь 2016

Однажды сестра моя Саруша подарила мне фотографию, сделанную в Париже в 1965 году. На фотографии были двое: папа Саруши, Юсуф Мухамеджанович Байгильдин, «закрытый химик» из КХТИ, лауреат Сталинской премии, и гораздо более известный в народе Галимзян Хусаинов, легенда «Спартака», знаменитый правый крайний (на левом — Рейнгольд). Это была случайная встреча в отеле, и они решили сфотографироваться на память, тем более что мой любимый дядя Юсуф был страстным болельщиком команды «Спартак». К фотографии прилагалось уточнение. «Наиль, фотография неполная, там не хватает еще двоих», — сказала Саруша и замолчала. «И кого же?» — «Министра здравоохранения Курашова с супругой». Зная характер Саруши, ее самообладание и ее решительность, которые проявляются только в нужное время, я спросил ее: «Ты их отрезала?». — «Угадал», — ответила она. Как сказал бы Андрей Платонов, «…в силу отсутствия необходимости».

Фотографию я положил в свой блокнот и теперь уже не расставался с ней, всматривался в их лица, и передо мной проносилась лента, лента воспоминаний, характерные позы, голоса и приглушенный смех. Дядя напоминал Джеймса Бонда, Фрэнка Синатру и Омара Шарифа одновременно, а Галимзян Хусаинов походил по манере игры на Гарринчу из бразильской сборной времен Пеле, оба, Хусаинов и Гарринча, играли на правом краю.

Но со временем кочевая жизнь фотографии показалась мне не соответствующей ей, я почувствовал ее нарастающую усталость, ведь не всем дано повторить судьбу автора «Улисса». Джеймс Джойс поменял около 140 городов в Европе, только в Триесте — более 20 домов, и куда ни занесла бы вас судьба, вы обязательно столкнетесь с табличкой: «Здесь жил Дж. Джойс». Так я решил прекратись скитания дорогой для меня фотографии и дал ей знать об этом. Она стала меня торопить. В пятницу после работы я направился к «Парку Культуры», там, в ста метрах от метро, под аркой, располагался «Металлоремонт» с хорошим выбором багетов.

Эта дорога, как знакомая лесная тропинка, известна мне уже более сорока лет, кажется, закрой мне глаза, и я, как конь в папиных рассказах детства, выведу вас на ул. Россолимо, но произошло нечто сомнамбулическое, что, впрочем, нередко бывает с пешеходами, ведь хорошо известно, что, даже будучи одинокими, мы никогда не бываем одни, и особенно, как о какой-то сокровенной тайне, рассказывают мне об этом марафонцы.

В общем, о фотографии я вспомнил только на эскалаторе. Что делать? «Не судьба, — сказала одна моя часть, — сделаешь в понедельник!» Я почти согласился, но другая моя часть воспротивилась: «Ну уж нет! Гештальт должен быть завершен!» Это было сказано настолько убедительно, что я, развернувшись, как самолет Примакова, направился вверх с новым чувством цельного человека, противопоставив себя на время аморфной популяции, и в этом не было никакой позы — обычные признаки видовой борьбы.

Открыв дверь, я увидел кожаные спины. Пять мужиков облепили маленькое окошечко приемной. «Минут на сорок», — подумал я, и одна моя часть сделала вторую попытку: «Может быть, все-таки в поне…», но другая моя часть резко прервала астенический проект. «Кто последний?» — спросила она по-человечьи. Я вышел на улицу, потому что просто не помещался в каморке, и предался размышлениям на тему терпения. «Терпеливый лучше завоевателя города». Это сказал Соломон. Вскоре дверь открылась и выпустила из своих недр троих, сразу троих! Потом был один, ему выдали женский зонт. Последним был ветхий старичок, он менял наконечник трости. «Только бы не нагнулся!» — подумал я, вспоминая Хармса («Старичок нагнулся, и из его носа вылетел маленький шарик, он еще нагнулся, чтобы поднять, как из его уха вылетел маленький квадратик…»), но все обошлось, и вот наши глаза встретились. «Что у вас?» — спросил участливый мастер. Я показал фотографию, и мы стали выбирать строгий багет. Неожиданно над левым ухом кто-то произнес: «Простите, а это не Галимзян Хусаинов?» Я невольно вздрогнул. Кто, кто может знать в наши дни это имя? Передо мной стоял красивый господин, необыкновенно располагающий к себе, он зашел в каморку последний, и я его не видел. Я кивнул и попросил его представиться. «Валерий Смирнов, замдир по науке Института стран Азии и Африки, что на Моховой. Я уже более тридцати лет работаю с его женой, теперь уже вдовой, она — управделами института».

Он попросил копию фотографии и стал искать багет для шелкографии из Куало-Лумпура. Я уже почти вышел, чтобы забежать в соседнюю подворотню, где была фотомастерская, как он, резко повернувшись, попросил еще одну; «Мой друг делает книгу „Неизвестный 'Спартак'“», эта фотография украсит книгу. А кто рядом с ним?» Я назвал дядю и немного рассказал о нем, а через две минуты уже спускался в фотомастерскую, и тут, еще на лестнице, услышал диссонирующие звуки: две женщины что-то не поделили там, где, казалось бы, не осталось никаких тайн — фотография на загранпаспорт. В таких случаях, всегда нелепых, мы можем наблюдать фрагменты борьбы за власть, но это опять инстинктивная жизнь и видовой отбор.

Я быстро их помирил, сделал две фотографии и уже было помчался к новому знакомому, как меня остановила одна из спорщиц, очень даже миловидная барышня. Она спросила о роде моих занятий, и когда я ответил, она протянула руку и сказала просто: «Таня. Я преподаю в Сорбонне. Можно мы с подругой вам позвоним? У нее девиантный сын…» Ну конечно, конечно…

Я шел обратно и думал о той силе, которая заставила меня вернуться, эта сила проявила себя дважды: на эскалаторе и в переполненной каморке. Эта сила была связана не просто с судьбой, это общее место, тривиальное, ведь и посох из орешника, который ты когда-то смастерил, который стоит в углу и терпеливо ждет своего часа и изо все сил притворяется неодушевленным, и он становится и свидетелем и участником твоей судьбы, но тут совершенно другое — эта сила никоим образом не связана со смирением, но больше с бунтом, бунтом против рока повседневной рутинной жизни, с бунтом, приносящим подарки. Эти две неожиданные встречи, два необыкновенных дара. Так я и не нашел подобающее название этой силе. А возможно, что и не очень-то и хотел, ведь известно также и то, что за тем, что мы называем силой, стоит Сущность. И было бы большой ошибкой неофита искать определение тому, что уже давно названо и до тебя, и до законов Ману.

Москва, сентябрь 2016

Врачебная практика предоставляет порой неожиданные сюрпризы. Как-то меня попросили посмотреть одного захандрившего пациента, лежащего в реанимации Тареевской клиники. Когда я попросил дать предварительные сведения о пациенте, его лечащий врач поразил меня блестящей метафорой, совершенно в духе Михаила Чехова. Михаил Чехов, племянник классика, будучи директором Второго МХАТа, прививал актерам имагинативные упражнения, позволяющие наиболее полно вживаться в образ. Например, он говорил о «движущейся звезде», ее иногда называют «блуждающей точкой», которую следует найти. Врачам хорошо известно поведение «блуждающей почки», но о «блуждающей точке» никто и не слышал, а между тем это элемент, кирпичик антропософского делания. Чехов был не только антропософом, но и человеком увлекающимся и страстным, среди своих мы определили бы его как «люциферическую личность», когда человек покидает в сфере душевной жизни пространство середины и захватывается известной Сущностью. Институт осведомителей во МХАТе был образцовым, и до такой степени, что у Михаила Чехова скоро состоялась превентивная беседа с одним из сотрудников НКВД, среди которых всегда было немало блестящих офицеров, и вот один из них предупредил его о предстоящем аресте. «Михаил Александрович, вам надо уезжать, и уезжать срочно, и не в Тифлис, а подальше, например в Америку. Сейф полон. Актеры жалуются, что вы вводите в актерское мастерство всякие антропософские штучки и эвритмию, что не может быть понято в стране победившего Октября. Есть вопросы?» Вопросов не было. Так Михаил Чехов навсегда покинул СССР и уехал, как и советовали, в Америку. Произошло это в далеком, 1927 году.

Но вернемся к «движущейся звезде». В ней, утверждал Чехов, заключена квинтэссенция роли. Например, у Гамлета она — в сердце, у короля Лира — в голове, у Мефистофеля — в зрачках, у Санчо Пансы — в ягодицах, а у Дон Кихота — чуть выше головы. Актер, нашедший такую звезду, никогда не собьется и не сфальшивит. Но удивительнее всего, что сейчас передо мной лежит книга «Актерское мастерство. Американская школа», в которой есть глава датчанина Пера Браге «Работа с маской как дальнейшее развитие метода Михаила Чехова». Чехов, будучи уже больным, начал работать с энергиями масок и говорил, что ему нужно «еще многое у них спросить», но не успел завершить эту работу, и Пер Браге, один из его учеников, проводил позже блестящие мастер-классы в ГИТИСе. Любопытно, что чопорная датская публика не принимала экспериментирование Браге, и ему тоже пришлось уехать в… Америку. Также вам будет интересно узнать имена голливудских учеников Михаила Чехова: Ингрид Бергман, Джеймс Дин, Грегори Пек, Мэрилин Монро и Юл Бриннер. И перед тем как вернуться на ул. Россолимо и в Тареевскую клинику и продолжить историю одного ипохондрика, позволю себе дать вам совет Пера Браге, на тот случай, если вдруг вас занесет в Америку: «Если хотите выжить в час пик на Пятой авеню в Нью-Йорке, сместите „движущуюся звезду“ на уровень бедер, движущихся в ритме большого города».

Совет Пера Браге возвращает нас на ул. Россолимо, в отделение интенсивной терапии и реанимации, где прозвучала метафора, соответствующая ритмам большого города. За внешней грубоватой формой точно определялось психологическое состояние пациента. «Он перестал поднимать юбки девушкам» — вот что я услышал. Это было неожиданно, это было дерзко и это было интересно. Я поспешил к пациенту, предполагая увидеть картину увядания и снижения жизненной силы.

Передо мной был изящный и высокий пожилой человек. Он встретил меня лежа, и это его очень смутило, мне пришлось потрудиться, чтобы успокоить его, я перевел внимание на его голос, его силу и энергию. «Доктор, вы находите?» Он приободрился и начал сам рассказывать о своей жизни. И оказалось, что ему 78 лет, он был в составе сборной СССР на Олимпиаде в Мельбурне, выступал на восьмерке распашной, а теперь он одинокий, похоронил жену, а дочь живет в Штатах. Потом он добавил, что он еврей, но не хочет ни в Израиль, ни в Америку. Когда-то он закончил мехмат МГУ, и здесь его родина… Мы долго говорили о судьбах человеческих и расстались тепло даже после того, что ему была назначена психотропная терапия. Кажется, его фамилия была Звегельский.

А вечером я уже ехал на другую работу. И там, около кабинета, я увидел высокого и поджарого пожилого человека. «Вы Наиль Рашидович? — спросил он. — Значит, я к вам!»

«С чего бы начать?» — спросил он сам себя и сам же продолжил. В таких случаях не следует прерывать экспрессию пациента и, напротив, следует незаметно помогать его спонтанности проявляться. И узнал я много неожиданного. Например, что ему уже 78 лет, он был в восьмерке распашной на Олимпиаде в Мельбурне… И тут я не удержался. Как такое может случиться, чтобы с интервалом в три часа я беседовал с двумя героями далекого Мельбурна! Я рассказал ему о дневной встрече. «А как его зовут?» И когда я назвал имя, он не проявил признаков возбуждения. «Он из МГУ, а мы были из МАИ», — сказал. «Вот где собака порылась», — подумал я о мифе: «Одна лодка — одна семья». Он стал рассказывать о лодке, о ее чувствительности, например, стоит одному почесать ногу, как лодка войдет в «поперечное биение», стоит кашлянуть — та же история. Кроме того, продолжал он, мы делимся на баковых и загребных, у загребных весло справа, у баковых — слева. «А вы какой были?» — «Я был баковый и дружил только с баковыми, с четвертым и шестым…» Потом помолчал и добавил: «И девушки у нас были только баковые».

Эта встреча с двумя красивыми и гордыми стариками еще раз доказала, что даже в восемьдесят лет, когда, вероятно, абсурдное ощущение встречает вас каждое утро, и от этого трудно отделаться: друзей уж нет, и многие на небе, но сохраняется известный снобизм («Он из МГУ, а мы из МАИ»). И асимметрия. Хотя считается, что со временем она, асимметрия, сглаживается. В восьмерке распашной загребные выравнивали весло левой кистью, а баковые — правой. Синхронность выравнивания в лучших лодках достигала сотых долей секунды. И получается так, что в одной лодке все загребные — это правополушарные люди с развитой интуицией и склонностью к мистицизму, а баковые — левополушарные люди, рациональные, с причинно-следственным миром внутри…

И вот летит лодка, и никто и не знает, что за всеми именами, индивидуальными особенностями и странностями баковых и загребных лежит простая парная работа полушарий, которую я бы тоже назвал распашной.

Это было в те далекие времена, в 1998 году, когда я совмещал две должности, психотерапевта в Тареевской клинике и начмеда БК «Спартак-Москва», и меня называли двужильным — утром в «Спартаке», а после обеда, до 21 часа, в клинике.

В осенние каникулы мы с кадетами поехали играть в Питер, там были сильные команды — «Адмиралтейская» и «Кировская». Осень была ненастная, дождливая и очень холодная. Пронзительный ветер дул как в Анадыре. Гостиница была на окраине города, серая коробка на унылой равнине. Горячей воды не было. Ребята спали в куртках и вязаных спартаковских шапочках, а некоторые сверху еще наматывали банные полотенца — не напрасно же их привезли! Разговор с администрацией был коротким: «Вот и живите в своей Москве! И нечего ездить! А у нас уже второй год так!» Турнир был международным, и, наверное, в такой переплет попали только мы. На этаже с нами жили туристы — ровесники наших, из Нефтеюганска. «Как вам Питер?» — спрашиваю их. «Ну и дыра! — отвечают. — Знали бы — не поехали!» Атмосфера была грустная. Город второй категории, что ты хочешь, думал я с печалью, произошло это при Романове, секретаре обкома. Мимо меня со скрежетом проносились трамваи, почему-то с ржавыми подтеками на боках, в вагонах сидели безучастные люди, похожие на манекенов, с анимичными, застывшими лицами. Прямо инфернальные декорации. Как будто блокаду еще не сняли. Невский был немноголюден, продувался ветрами, навстречу попадались старухи, их было много, они все были очень плохо одеты, в ветхих и вылинявших пальто, а у некоторых на груди и на спине была закреплена реклама, она усиливала парусность, и эти бабушки шли по замысловатой траектории. Петра ведь не все жаловали — и жестокий был человек, и город на трупах, а в некоторых русских кругах он был не кто иной как Антихрист. Так я ходил в печали. И думал, что промозглой осенью в Питер ездить не стоит, одна холерина вокруг.

Но решил я сводить ребят в Зимний дворец! Спросил, был ли кто, а никто и не был, да и в Ленинграде никто не был. И вот выдалась сухая погода, и отправились мы на экскурсию, а билеты я купил заранее. По дороге растянулись, я шел в серединке, а некоторые поспешные впереди, в арьергарде, а некоторые неторопливые — за нами, в обозе, значит. Вот скоро и музей. Но неожиданно впереди послышались крики, я даже услышал свое имя — меня звали, все это происходило метрах в двадцати от нас, я подбежал и увидел питерскую группу скинов, бритоголовых. Они окружили наших троих ребят. «Вы — старший? — спросил один из них, я кивнул. — Пусть уберут… — он выругался, — свои… — и он опять выругался, — шарфики и шапочки, иначе мы не ручаемся. Мы будем их вешать!» Я был спокоен и поблагодарил их за своевременное предупреждение. Увидев понимание, они раскрылись, я отметил красоту ленинградской баскетбольной школы, их хорошую техническую подготовку и молчание на площадке — только дисциплина и скрип кроссовок, — а они сообщили мне новость: на футболе в Москве произошла драка болельщиков и восьмерым проломили головы, и теперь они ждут «спартачей», а тут и вы со своими шарфиками… Конфликт был улажен. Я собрал ребят, но и без меня они все поняли — спрятали за пазухи все клубные атрибуты. Впредь вам наука — смотрите в оба, иначе придется и за чужую дурь отвечать. А тем временем подошли мы к Зимнему. Разделись, надели бахилы. Все оказались в спартаковских курточках, но это смутило не очень, все-таки не улица, но наказал держаться кучно и не отрываться. Так и разбрелись. Все музеи мира создают особую медитативную атмосферу, в которую и мы погрузились, неторопливо и с должным почтением рассматривая образы прошлого.

Неожиданно раздалась пронзительная трель, потом еще и еще. Что такое? А из соседнего зала навстречу мне уже шла смотрительница. Во рту у нее был свисток, а за шиворот она держала моего парня. «Ваш?» — строго спросила она. «Мой, — ответил я, — а что произошло?» — «Сел на трон», — ответила строгая бабушка в очках. И не улыбнулась. Она была похожа на Старшую Сестру у Дена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». Парень мой был явно смущен, но я не очень-то и ругал его, просто строго посмотрел, он попытался запеть известное «Я больше так не буду», я остановил эту ритуальную сцену и попросил его рассказать нам всем о своем происшествии уже в гостинице.

И вот я всех позвал в свой номер, мы расселись, и я начал свой рассказ с того, что у меня двойственное отношение к поступку нашего товарища, с одной стороны, неправильное поведение и заслуженный свисток, но с другой стороны, никто из нас не осмелился на такую дерзость, и даже я, такой уже большой, скоро мне стукнет пятьдесят лет, ни разу не сидел на троне!

Все затихли. «Ну, и какие ощущения? Расскажи нам всем, ведь ты единственный, кто осмелился!» Он потупился, как и полагается по системе Станиславского, и выдохнул: «Очень жесткий».

К сожалению, БК «Спартак-Москва» скоро распался, этих двенадцатилетних ребят мы раздали в районные ДЮСШ, сейчас этому парню уже почти тридцать, и было бы очень интересно узнать о его судьбе, единственного, кто наперекор культуре осуществил прямое действие и заставил нас глубоко задуматься об участи послушных.

И сдается мне, что строгая смотрительница тоже попробовала посидеть на троне. Потому что каждый на ее месте не удержался бы.

Бибирево, октябрь 2016

Много в мире заплаканных, а может быть, никого и не найдется не-заплаканного. «Только дай срок» — так любила говорить, поднимая свой подагрический пальчик, Аббя, моя татарская бабушка. Они не любят свет и, хотя и помнят, что на свету и смерть красна, все же предпочитают теневые пространства, и только там, в местах промежуточных, уравновешивающих свет и темноту, — только там их и можно обнаружить. Вот они одиноко сидят в сумерках, одиноко стоят у берега, одиноко бродят по длинным больничным коридорам.

Сумерки снаружи и сумерки внутри. Похоже на «световые картины» Виталия Ермолаева, прекрасного художника из Юрмалы. Восприятие картины меняется в зависимости от освещенности. И действительно, как можно переживать «Тайную вечерю» в солнечный полдень, как может гид рассуждать о Чаше Грааля в слепящих лучах? Сначала он задвинет шторы и помолчит. Мистерия Голгофы начинается с молчания.

Заплаканные всегда соответствуют ландшафту. Вот и я нашел ее в полном соответствии внешнего и внутреннего. «Какая синхронизация! — успел подумать я и пожалел, что нет рядом Анатолия Васильева, великого сценографа. — Ну, рассказывайте…» — я в белом халате присел рядом. Она удивленно подняла голову. Это состояние перехода от безучастности к взаимодействию весьма непростое и волнительное — неожиданно прекращаются слезы и начинается превращение. Всегда так бывает поначалу. Потом она опять приготовилась плакать. Я поднял палец к губам и попросил говорить тихо, прямо на ухо. Она кивнула и спросила, как у Стринберга: «А с чего начать?» — «А с начала и начните-с». Я подыграл ей и ответил, как Порфирий Петрович.

Так мы стали заговорщиками, странными персонажами в эпоху царства количества. Неожиданно вспомнился монолог чиновника, учившего меня зарабатывать деньги: «Ваша норма — пятнадцать минут на больного. Записали паспортные данные, поставили диагноз, выписали психотропный препарат, и не забудьте шифр, шифр не забудьте. И следующий. И пять-шесть первичных, лады? Вы меня понимаете?» Такой чиновник даже не мимикрирует, да и разве такое возможно? Ведь это полный разлад, не дай Бог раздвоение, непродуктивное мышление, так и должности лишиться недолго. Однажды он, находясь со мной в палате, внезапно громко засмеялся и указал мне на книгу. На прикроватной тумбочке лежал Ремарк, «Три товарища». «Здесь ошибка, смотрите: Эрих Мария Ремарк — у мужчины женское имя!» Он торжествующе обвел всех глазами. В гробовой тишине что-то рождалось. Им имя — легион. Их кредо — «позитивное» мышление, Толстой — мракобес, Достоевский — патологически больной человек. Так говорит их предводительница Порошина, пишущая для шудры. Таких женщин-почитательниц в узких кругах называют «Фря». Их положение можно почувствовать сразу, как только вы произнесете шепотом: «Фрау». И вот, не далее как вчера, мне пришлось помогать в экстренной госпитализации. Когда вы говорите о психозе, никто не идет вам навстречу. И дело не только в том, что там мало «позитива», да к тому же это всегда некстати («…ах, как же вы не вовремя!»). Когда верхние конечности чиновника приходят в движение и устремляются к тому, что мы называем лицом человека, и их влажные пальцы начинают теребить переносицу, подбородок или мочку уха, не теряйте времени, вам откажут, но не холодно, не бесчеловечно — они же не звери какие, чтобы раз — и все, совсем нет, их ведь учили, у них тоже была психология, ну да, не Зейгарник, конечно, и не Лурия, но все же, все же проходили. Они дадут вам совет. Так и я получил совет: «А вы позвоните в ЦПЗ (Центр психического здоровья), они с радостью…» Их следует прерывать немедленно, прерывать резко и беспощадно, как будто вы и есть испытуемый и это вы прерываете тест на незаконченное предложение. В Интернете я нашел пять сайтов ЦПЗ. И третий меня ошеломил. Там была реклама: «Только к нам! Два доктора по цене одного!» Эх, Антон Павлович, какие сюжеты пропадают! Один мой школьный товарищ, работающий персональным водителем президента фирмы, в смиренном ожидании наблюдающий поведение странной мухи, не заметил, как к нему, ноги от ушей, подошла надменная секретарша: «Подпишите!» Тут он встрепенулся и использовал негативную формулу: «Мда, но… кажется, что я не в штате…» — «Разве? Пойду уточню». Муха улетела. Это было досадно, как-никак она была свидетелем разговора, но неожиданно, выбрасывая бедра впереди юбки, появилась помощница. Она, ведь мы всегда остаемся людьми, перед тем как распять, одарила его теплым материнством, и даже слишком, он даже успел почувствовать запах сцеженного молока, и, возможно, это и есть настоящее перед падающим лезвием переносной гильотины. «Они сказали, что вас надо вписать карандашом». Как видите, переносные гильотины есть не только в Париже. Хотя, согласитесь, фраза-то поизощреннее будет любой гильотины. Ну, отрубили. Ну, встал и пошел, оглянулся на обезглавленного, произнес мрачное «М-мда-с!» и удалился в неизвестном направлении, ведь эфирное тело сохраняет постоянство и там ничего отрубить нельзя, и ведь часто и такое происходит: у человека культя вместо ноги, а пятка чешется. Вот и загадка: вроде ее нет, а она есть, и она не только есть, но она и требует, там, в культе, сохранилась, как утверждают материалисты, нервная веточка, но прервем эти школьные рассуждения, ведь и анатомы, начиная от Авиценны и Гарвея, могут быть неистовыми в поисках сущего.

И тут она стала говорить. Жарко, торопливо, сбивчиво. Передо мной поплыли образы. «Был у меня брат, Толя, он старше был на два года, роднее никого не было, мы были не просто привязаны, а какая-то духовная, слышите, духовная связь была, он многому учил меня, направлял, называл книги, которые я должна прочесть, он говорил, что каждая хорошая книга — это новый мир, и пусть много миров уживаются в тебе, я очень любила его и гордилась, такой он был всегда неожиданный, никогда не повторялся, и я старалась, старалась не отставать. К тому времени, когда мы потеряли родителей, он уже закончил МИФИ, а я училась в Институте нефти и газа, в „керосинке“, как принято говорить — и коротко, и всем понятно, — на пятом курсе. Потом он женился и уехал к жене на Ленинский проспект, а я осталась одна в нашем родительском доме в Ховрино. Встречаться мы стали реже, а после того, как у него родилась дочка, в основном общались только по телефону, и понятно, ведь и занят, и ответственность, и семью кормить, и дочке нужно внимание, а с женой его я всегда была в хороших отношениях. И кто бы мог подумать, что эта удаленность еще и увеличится! Однажды он сказал, что делает фирму, что-то с вооружением, и уедут они всей семьей в город Алексин, под Тулой, и что это дело всей его жизни, и я буду приезжать к ним, там сосны, песчаный холмы, а внизу серебряная змейка — Ока. Я пошутила что-то про тульский самовар, и мы посмеялись. Прошло много лет, и вот что удивительно — я ездила к ним чаще, чем когда они жили в Москве. Мы мало говорили об этом, да, честно если, и вообще не говорили о нашей особой связи, ведь многие родные ссорятся, да и до суда доходят, но всегда мы эту связь чувствовали, и всегда она была глубже родственных чувств, и я знала, что это некая духовная сила, но мы оба никогда не произносили подобное вслух, и не просто из за нелюбви к патетическому, а может быть, из простой предосторожности: скажешь — и спугнешь.

И вот однажды на Кузнецком спускаюсь я на эскалаторе, вся в каких-то мыслях, рассеянно смотрю сверху вниз на поднимающихся в город, и когда остается метров пять-шесть, я неожиданно вижу Толю, и он поднимается! Я так растерялась! Он был в новом черном пальто, и такой красивый, и на правой щеке маленькая родинка! Хотела крикнуть, да как-то не получилось. Быстро, быстро я стала подниматься вверх, хотела даже бежать вверх по эскалатору, но люди стояли плотной стеной — не продерешься! Выскочила я на улицу, заметалась, высматривая, но нет нигде, пропал Толя. Отдышавшись и успокоившись, я подумала, что это все странно, ведь он всегда звонит, когда приезжает в Москву. И тут мне стало страшно: во рту все пересохло, язык как будто не мой, и ноги стали слабые. Добрела до старинного магазина „Ноты“ и удивилась, как он еще уцелел здесь, а потом увидела через дорогу магазин „Охотник“ — еще один диковинный зверь. Летом я столкнулась там прямо нос к носу с Никулиным, он выбирал ошейник для собаки, а я вдруг захотела купить все манки, что есть, и на турухтана, и на вальдшнепа, и просто на крякву, или на филина, или на марала. Хорошо сидеть дома, издавать эти звуки и прислушиваться: а вдруг ответит, а вдруг дверь откроется и войдет выпь или еще кто? И тут я испугалась второй раз. Где-то я читала, что, предаваясь воспоминаниям, человек переходит на сноподобное мышление и это опасно. И надо звонить, и надо быть в настоящем, в реальном мире. Достала я телефон, а рука не может набирать, позвонить надо, а рука живет самостоятельно и говорит: „Не буду! Сама и набирай!“ Что происходит, не понимаю, а набирать страшно. Может, вечером позвонить? А до вечера-то вытерпишь? И вспомнила я, как брат учил меня быть сильной. Длинные гудки. Не подходит. Ну, думаю, еще три гудка. И тут я слышу его голос! „Как ты? Ты где? Ты не в Москве?“» Он смеется: „Какая Москва, я в Алексине, вчера ездили в Тулу, все хорошо“. Поговорили мы немного, и стало мне еще хуже. Ничего ему я не стала рассказывать. А на следующий день мне позвонила его жена. Она сквозь слезы сказала, что Толя ночью умер и что надо приезжать. И вот я в Алексине. Открывают шкаф, а вот и пальто новое, так ни разу и не надел, все в курточке. А я все не могла наглядеться: вот оно, это пальто, вчера оно было на моем брате, а я не смогла даже вскрикнуть, какие-то силы сковали меня…»

Она замолчала. Как обычно, в таких случаях никто не знает, что делать и что говорить, а говорить надо, и знаешь только одно: гладкая речь — плохой товарищ, за всеми красивыми словами, даже особенно не скрываясь, прячется ложь. Не случайно, что многие приличные люди испытывают при этом неловкость. Я вспомнил генерала Шарля де Голля. Он говорил об офицерах, о холеных штабистах и других, косноязычных, которых не приглашают в гости, ведь они просто не умеют держать себя за столом и пользоваться приборами… Но они, утверждает де Голль, и есть настоящие, соль земли, и если понадобится, именно они выведут из окружения и спасут солдат, эти косноязычные, говорящие невпопад, и мало того, говорящие совсем не то, что ожидает публика, и штабные офицеры, конечно, не ликуют, это было бы непростительно грубо, но просто пожимают плечами: «Вот деревенщина!» Снобизм, как известно, не имеет границ и присущ только двуногим. Наши четвероногие друзья, такие чистые в своих помыслах, не умеют абстрагироваться и мыслить отвлеченно, именно поэтому демонические существа, стоящие за снобистской фразой, не обращают на них внимания, они полностью сосредоточены на человеке.

Одно я знал наверняка — мне надо превратиться в медведя из черного и дремучего урмана, того медведя, который ходит неслышно и неслышно спрашивает, так спрашивает, что человек в недоумении все крутит головой и шепчет: «А что, собственно, происходит?». Даниил Гранин описывал посещение своего друга, знаменитого физика Игоря Тамма. Его одолевал боковой амиотрофический склероз, и когда возникла угроза паралича диафрагмы, Игоря подключили к аппарату искусственного дыхания, а последний, чтобы исключить перепады бытового напряжения, вывели на электрическую сеть лифта. Представляете себе картинку? И ехать надо, и слова поддержки никак не складываются — перед глазами только кабели, уходящие под дверь квартиры, Игорь в проводах, как в неводе. «Дорогой, дорогой придумаю», — повторяет Гранин, успокаивая себя. Но вот уже и квартира, вот открывают двери, и он видит, что воображение не подвело его: змееподобные кабели стелются по длинному коридору… открывают двери кабинета, и вот он, Игорь, физик и «снежный барс», опутанный проводами, и, видя его, Гранина, фронтовика, которого, казалось бы, трудно чем-либо удивить, видя его побелевшее лицо, а это первый признак капитуляции, он, Игорь, повторяющий Лаокона с сыновьями: «Я чего тебя позвал? В Новосибирске скоро конгресс, я приготовил тезисы в свободном стиле. Послушаешь?». Для Гранина это было и потрясением и напоминанием, что мужеству жить мы учимся у других.

Мы сидели рядом и молчали. Я не выдержал первым и спросил ее, читала ли она Кастанеду. «Слышала, конечно, но нам, православным, нельзя такое читать». Да, согласился я с ней, знал я одну такую, которая, разглядывая мою библиотеку и указывая на некоторые книги, неожиданно стала непреклонной: «А вот это надо бы собрать вместе да и сжечь!» Много злого рождается от сужения взора, от начетничества, талмудического знания, и всегда это зло обоснованно, никогда просто так, уже заранее их восприятие не готово к встрече, оно слишком затвердело, и было бы спасением некое физическое истончение, надлом, как условие видения, но вместо этого повсюду окаменелости и склепы. Впрочем, хорошо известно, чья это работа, когда внизу всегда неприятие, а наверху многое не только позволено, но и изучается.

Она внимательно слушала и тихо кивала, пока я не сказал ей, что увиденное в метро было не случайным, оно лишь подтвердило, насколько восприимчивой и живой является ее душа, иначе это событие было бы недоступно для нее.

«Кто это был? — спросила она. — Ведь это был мой брат?» — «Не совсем твой брат, это был его двойник. Двойники, — продолжил я, — рождаются вместе с человеком и покидают тело за один-два дня до смерти этого человека. Тонко организованные люди чувствуют их присутствие, а бывают и такие ситуации, например в момент чрезмерных и чувствительных споров на особые темы, когда люди доходят до того, что и убить готовы…» — «Вы думаете, что это душа?» — «Нет, не душа, и не случайно в таких состояниях говорят о невменяемости, или же по-другому: он действовал в состоянии аффекта… Это и есть двойники. Они обладают сокрушительной силой и не менее сокрушительной волей. Поэтому умные и предусмотрительные люди, столкнувшись в ужасе со своими двойниками, все-таки успевают договариваться, что больше не будут демонстрировать их миру и запрут их в своих подземных пещерах. Натуры же грубые и невоздержанные мало способны правильно организовать свое внутреннее, и поэтому их двойники отличаются особой свирепостью».

Она слушала, слезы ее давно высохли. Я говорил ей о мирах, о мирах явных и не очень. На разных широтах это называется по-разному, например, у толтеков из Мексики они называются тональ и нагуаль, последнее сокрыто, и хороший воин может совершенствоваться в знании нагуаля. Дон Хуан у Кастанеды любил приговаривать: «Хороший воин не попадает в ловушки». В Европе говорят о Алетейе Платона — о проявлениях неявного…

«В духовном мире нет времени и там может происходить такое, что двойник твоего брата движется вспять, из будущего в настоящее. Теперь ты понимаешь, кого ты встретила? И понимаешь ли, как важен Крест в таких мгновениях, как важен Христос рядом?»

Она молчала, и лицо ее прояснилось. Она поняла. Поняла, да не очень. Подняла на меня добрые глаза и шепотом спросила: «А пальто?»

Бибирево, июнь 2018

Все мы в детстве что-то собирали, кто-то значки, кто-то монеты. Я собирал марки. Мы понятия не имели о «железном занавесе», заморские страны влекли нас неудержимо, и я хотел быть моряком торгового флота и заходить в порты Антверпена и Гамбурга, Гавра и Гётеборга. А пока у меня были два больших кляссера, большая лупа, энциклопедии и справочники, которых у папы было множество: он недавно закончил загадочное для меня ВПШ на Китай-городе и был политинформатором.

Марки — это бесконечные путешествия по времени и пространству: страны, столицы, флаги, народы… Все это до сих пор удерживается в памяти, как и один чехословацкий фильм («Баррандов-фильм»), он назывался «В клетке», вышел накануне чехословацких событий. Там вечерами молодой рабочий типографии и престарелый, похожий на Яншина актер разворачивали на столе огромную карту и начинали путешествовать по бельгийским, французским, немецким дорогам, сворачивали в переулки, заходили в трактиры, заказывали лагерное пиво и мюнхенские сосиски. А потом первым не выдерживает молодой, он кричит: «Ты понимаешь, мы в клетке, и эта клетка для двоих!» Фантастический мир перестает существовать. Этот фильм я смотрел уже юношей, когда вырабатываются и критический взгляд и левая ориентация, а пока марки давали свободу и безбрежность. Сначала я собирал, как и все, много серий: флора и фауна, спорт, космос, В. И. Ленин и политические лидеры; в каждой из серий были свои шедевры: фауна из Бурунди, марка из ГДР с космонавтом Титовым с поднятой в приветствии рукой, с точкой на ладони, которая с помощью моей мощной лупы превращалась в свастику, вьетнамская марка с Лениным и подписью «Le — nin».

У меня был школьный друг, Володя Хасин, дружили наши родители, дружили и мы, да и учились в одном классе. В Москве жило четыре семейства Хасиных, был среди них знаменитый документалист Борис Загряжский, автор фильма шестидесятых годов «Леонардо и компьютер», но настоящая знаменитость жила за океаном, это был Шнейдер, ведущий онколог из США. Володя показывал мне фотографию, где Шнейдер стоит в своем саду около небольшого сооружения. «Что это?» — «Это колумбарий, у них это принято, хоронить самих себя прямо в саду». — «А что за ящичек у него в руках?» — «А это его ячейка». На меня это произвело впечатление. В те годы было принято хоронить с живым оркестром и «студебеккером», по бокам которого вывешивались траурные полотна. Оркестр располагался непосредственно под нашей кухней и начинал без предупреждения. Собирались зеваки, их было большинство, но шествие было недолгим, потом все родные усаживались в машину и с ветерком ехали на кладбище. После такого громоздкого мероприятия Шнейдер с ящичком показался мне идеальным решением — удобно, гигиенично и ездить никуда не надо грязь месить, поставил чайник, вышел, постоял у колумбария, подумал о суете сует — можно даже в тапочках, — и чай уже готов. Другое дело, вернулось ли твое сознание из тонкого мира… тут недолго и ошпариться.

Шнейдер присылал посылки. Один раз в год все делегированные от семейств Хасиных собирались вместе и делили посылку. Володя, видимо имевший низший ранг, все время ругался: «В третий раз мне досталась бейсболка!» Но были письма, Володя отдавал мне конверты, над кипящим чайником марка легко отходила и пополняла мою коллекцию. Марки были стандартными: Капитолий, Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, — но однажды пришла марка с Дагом Хаммаршельдом, Генеральным секретарем ООН.

К тому времени я сосредоточился только на политических лидерах. Места, где из-под полы продавали марки, были известны: между «Детским миром» и гостиницей «Астория» (сейчас «Берлин») и за ГУМом, в Сапуновом переулке (сейчас улица Обозная). Там надо было прогуливаться. Неожиданно появлялся незнакомец, и, проходя мимо, он произносил магические слова: Саравак, Северное Борнео, Мадагаскар или Испанская Сахара, Калимантан, или: Бельгийское Конго, Золотой Берег, Берег Слоновой Кости. Я шел за ним с пересохшим горлом. Колония стоила тридцать копеек. А горло пересыхало от опасности — за дядьками гонялись люди в штатском. Нас, мелочь, они не трогали, но я все равно убегал в ГУМ, и если мне не удавалось купить марки — покупал самое вкусное в мире мороженое за двадцать копеек!

Но вернемся к Дагу Хаммаршельду. Мамин брат, Ак-Рашид, или Рашид Белый, был главным юристом «Энергомаша» и выписывал журнал «Америка». Как-то, в ожидании дяди, я листал очередной номер и неожиданно наткнулся на невообразимое: в статье была напечатана моя марка и говорилось об ошибке — было выпущено всего четыреста марок, когда обнаружились нацистские корни Хаммаршельда. Эти марки вышли в свет и стали эксклюзивными. И одна у меня! Спасибо Вовке Хасину! Кажется, я уже писал, что принадлежность к тайне делает человека могущественным. Я долго молчал, открывая каждый день кляссер и разглядывая морщинистого Хаммаршельда, — его лицо и сейчас передо мной. И все-таки, меня прорвало — то ли дома, то ли в школе. А дальше, и ваша догадка правильная — кляссер исчез. И до сих пор его судьба неизвестна. А вам не попадался мой Даг Хаммаршельд?

Ашково, Мостищенская волость, 2018

Детская душа доверчива, иногда эта доверчивость сохраняется на всю жизнь, и тогда говорят: «Он, в сущности, остался десятилетним мальчиком». Но это случается не часто, чаще люди «матереют», заковываются в броню холодного, рационального, рассудочного, да так порой заковываются, что, оглянувшись в прошлое и увидев там себя, десятилетнего, не узнают, пройдут мимо, и, возможно, все к лучшему, ведь если бы узнали, пришлось бы отвечать на трудные вопросы…

Мне было семь лет, когда мы переехали в большой дом-колодец на улице Чкалова в Химках. Это был Дом пионеров с многочисленными кружками и секциями. Родители были всегда на работе, и мы, мальчишки, были предоставлены самим себе: футбол, шахматы и обязательные игры в ножички, взрослые покупали китайские термосы и бежевые плащи «Дружба», а у нас были китайские складные ножи и круглые фонарики на двух батарейках, а потом появились белые кеды «Два кольца», в которых мы были как Гарринча или Эйсебио из «Бенфики». Они были не у каждого, говорили: «Ух ты, зэканско, „Два кольца“!» Мы чистили их зубным порошком «Мятный».

Мы бегали на канал мимо дачи Маресьева или в лес, который тянулся до Клязьмы, в этом лесу все было волшебное, и мы превращались в индейцев, у нас были луки и стрелы, в глухих урочищах мы делали свои штабы… Однажды великая скорбь отразилась в наших глазах — в одном из штабов мы увидели человеческие какашки! Какой-то низкий и подлый человек показал нам, как сакральное сочетается с профанным и нет между ними даже тонкой грани. В штабе были спички, соль и пустые консервные банки, в которых мы варили зелье. В этот раз мы сварили его из репейника и волчьих ягод, обработали им поруганное место и прочитали проклятие, которое было совсем коротким и начиналось со слова «Карамба!».

В нашем доме были подвалы. Каждая семья получила еще одно пространство, там хранили дрова (отопление было печное — голландки), картошку и соления. И конечно, мы там собирались, ватага мальчишек с горящими глазами. Мы уже читали: Стивенсон, Жюль Верн, Эдгар По; от этого чтения дух захватывало, но особенно от «Заветных русских сказок» Афанасьева. Третий том был самым интересным: ведьмы, лешие, мертвецы, которые внезапно оживали, вампиры, осиновые колья и утопленники. Много позже, читая Юнга, я узнал об архетипах, которые живут вместе с нами независимо от того, где твой дом — в Химках или в Сан-Диего. В подвале, где все так располагало к этому, мы рассказывали страшные истории — или вычитанные, или придуманные. Свет в подвале часто перегорал, и мы ходили с фонариками, и когда сноп света очерчивал окружающую нас темноту, мы уже были готовы к предвкушению ужаса. И я придумал историю о «зеленом огоньке». Этот огонек появляется в дальнем углу длинного коридора, и он появляется всегда, когда мы закрываемся в нашей комнате. «Кто-то хочет выглянуть?» — спрашивал я, а в ответ только молчание. Страх не только парализует, но и заражает. Я добавил маленькую деталь: «зеленый огонек» передвигается, но бесшумно, и бежит к тому, кто на него смотрит. «А как же мы выйдем отсюда?» — «Мы можем спастись, если, не оглядываясь, быстро побежим вверх по лестнице». Так мы и сделали. Уже на улице, переводя дух, мы не могли заметить печать ужаса на наших лицах, но какой-нибудь прохожий обратил бы на это внимание. К тому же один из нас признался, что, убегая, он все-таки посмотрел в левый темный проем и увидел его. «Он был там! И вдруг он стал ярким!». — «Я тоже посмотрел, — сказал другой, — это все правда!» И даже теперь, когда мы стали дедушками и встречаемся редко, кто-то спросит: «А интересно, что стало с „зеленым огоньком“?» И если бы раздался смех, мы назвали бы его и глупым и пошлым, а если бы мы были конспирологами, то смеющегося определили бы в предатели, и вряд ли бы ошиблись — он предал время, когда мы были волшебниками.

На нашей стороне залива, напротив дачи Маресьева, был огромный холм. Ходили упорные слухи, что залив хотят осушить и сделать там теннисные корты. Весь холм предполагали сбросить в залив, пригнали большие бульдозеры, и работа закипела. Но внезапно работы были приостановлены. Это был не холм, а старинное, забытое и не отмеченное в летописях кладбище. Даже днем вид разбитых гробов и разбросанных костей был зрелищем не для слабонервных, но то ли у бульдозеристов были проблемы с этикой, то ли это было распоряжение властей, но работы возобновились. Партократы не любили половинчатые решения: «Карфаген должен быть разрушен».

И вот наступило время, когда мы решили ночью спуститься к заливу, прийти на оскверненное кладбище, найти череп и принести его домой. Это было за пределами храброго поведения и граничило с разрывом сердца. Мы пошли туда вчетвером. Последний освещенный предмет — колонка, из которой мы всегда пили, дальше — темнота, фонарики и цикады — свидетели нашего безумства.

Мы все ближе подходили к кратеру, справа стояли бульдозеры, набираясь сил в ночной мгле. Мы шли плотной группой мимо железных исполинов, четыре луча пробивали путь, и наконец мы у цели. На небольшой площадке были разбросаны детские косточки и старинные детские игрушки. Мы не договаривались об этом, но почему-то все выключили фонари. Мы оказались в полной темноте, она была такая густая, что мы не могли даже пошевелиться, даже раскрыть рот, перестали дышать и стали немыми. А потом с криками бросились назад, мы бежали быстрее всех спринтеров на свете и, добежав до колонки, обняли ее, как будто она была живая.

Потом, когда ужас прошел, луна высветила четыре фигурки сорванцов, и один из них произнес: «А кто побежал первым?»

Но когда я читал этот эпизод Нине, она вспомнила, что, по рассказам моей мамы, я все-таки принес домой череп с волосами. Папа, воинствующий атеист, процитировал Баруха Спинозу и успокоился, а мама потеряла покой, ей показалось, что мир содрогнулся и замер… и как будто теперь только от нее зависит благополучие не только близких, но и дальних, и в таких обстоятельствах она проявляла железную волю. Так произошло и на этот раз. Мама собрала маленьких смельчаков, взяла лопату, и мы отправились в лес хоронить наш череп. Там, в глубокой чаще, мы вырыли яму и предали его земле. Мама прочитала татарскую молитву и наконец вздохнула свободно — силы небесные были милосердны к нам, и мир успокоился. Все это рассказала Нина, а я слушал ее и думал о том, что даже для детской души присутствие чужих потревоженных останков в доме было бы невыносимым событием, отчего весь эпизод был вытеснен из моего сознания. Но вытеснение из сознания вовсе не означает, что добрые джинны тогда победили шайтана. Эта битва всегда впереди, и результат ее всегда неясен.

Теперь на этом месте стоит большой роддом, и говорят, что место это неспокойное и там живут призраки и привидения. Многие при этом посмеиваются и приводят в пример ледяной каток на Красной площади, на погосте, ведь ничего же не происходит. Но никто не отменял законов Ману, и Тень незримо увеличивается. «Дай срок!», как любила повторять Аббя, моя бабушка.

Ашково, Мостищенская волость, 2018

В деревне меня часто навещает Евгений Владимирович Мошин, или просто Женя, мой прекрасный друг из Ашково, где он живет постоянно. За его домом — озеро Сомино, впереди — дорога, и если свернуть налево, можно и до Москвы добраться, а если направо — деревня Сутоки, а за Сутоками — дали дальние с бесчисленными деревушками, в некоторых из них еще теплится жизнь, в других же никто уже не живет, и автолавка проезжает мимо.

Мы оба — чаевники, и разговоры наши могут длиться часами, иногда мы просто молчим и смотрим на закат. Когда смотришь на закат, мимические мышцы расслабляются, это некое медитативное состояние, сродни тому, когда смотришь на воду или на огонь.

На этот раз Женя прервал нашу созерцательность и предложил поехать в Малиновку: «Познакомлю тебя, Н. Р., с одним интересным дедушкой, он там один живет». Эту внезапность принятия решения не следует путать с импульсивностью невротических натур, это — отличительная черта деятельных людей, которые не просто в теории, а наяву показывают нам, как экзистирует человек за свои пределы, как он каждый раз становится больше себя самого. Рейнхильда, моя кошка, живет в замкнутом контуре, Фридрих фон Икскюль называл его Umring, или «кольцо окружения». Поведение животного всегда связано со стимулом. Человек же — единственный из живых существ — поистине свободен, непредсказуем и готов к произволу. Но для произрастания таких качеств необходимы три условия: память детства, связь с мамой и книги — все вместе создает аристократичность, позволяющую пройти по кромке жизни и уцелеть.

Мы сели в маленькую «Оку» и поехали. Дорога шла через Сутоки, петляла и уходила все дальше и дальше в безбрежные лесные дебри. Дорога была настолько разбита, что, насмотревшись хроник африканских будней, я уже не делал различий. Мы въехали в деревню Уклеино. Названия местных деревень причудливые, напоминают санскрит, и возможно, что Великое Княжество Литовское оставило здесь свой след. Каждая деревушка имеет свою достопримечательность. В Уклеино их оказалось ровно три. Первая — автобусная остановка, спустившаяся с небес, настолько она противопоставила себя окружающей ее местности. Как будто Дж. Поллок соорудил эту декорацию. Сверкающая на солнце, выложенная безупречной плиткой, с пластиковым козырьком от непогоды, она казалась чужестранкой, девушкой, приехавшей на каникулы к бабушке. Здесь мы невольно остановились и вышли из машины. Вот диво дивное, кусочек Тверской в Москве, где останавливался троллейбус № 20, где посмотришь налево — Красная площадь, кульминация Родины. И поехали мы дальше в молчании великом. А дорога продолжала петлять, то подъем, то спуск, а впереди канава, наполненная водой, — это дороги матушки-России, это не Киншаса и не Браззавиль. Я украдкой смотрел на Женю — это была его стихия, он излучал уверенность и спокойствие. Если пренебречь повседневностью, его жизнь среди лесов грандиозна, зимой он живет в деревне один. Так он говорит. Но ведь человек никогда не бывает один — ночью приходят демоны и только молитва спасает. Об этом он умалчивает, такой храбрец! Другой давно бы смотал удочки и переселился в Великие Луки, откуда он родом. Но за чаем на моей веранде он признается, что отправился бы еще дальше, еще глубже, чтобы жить, как Генри Торо, в полном уединении.

На дороге была развилка, и мы, свернув направо, выехали на берег красивого озера Уклеино. И обнаружили прекрасный, ухоженный пляж, а рядом — огромный стол, накрытый пластиковой крышей, вместо стульев были пни, я насчитал их двенадцать с одной стороны. Это была вторая достопримечательность Уклеино. «Молодцы дачники!» — воскликнул я, но Женя поправил: «Нет, это не дачники, это местные, они и остановку сделали». Но не успел я подумать об отважных сердцах, как мы наткнулись на третью достопримечательность. Неподалеку, сам по себе, лежал огромный валун, а когда подошли — увидели его оплавленную поверхность. Из этого мы заключили, что перед нами самый настоящий метеорит. «Еще непонятно, как озеро возникло», — задумчиво произнес Женя. «Надо бы сделать радиоуглеродный анализ», — не промолчал я.

Вернувшись к развилке, мы продолжили свой путь, и дороге не было конца. Вдруг показался домик, домик среди лесов. «Это и есть Малиновка?» Женя кивнул, но не остановился, и мы поехали дальше. «Покажу тебе, Н. Р., озеро Свибло, это недалеко». Свибло, Свидло, Свидригайло, брат Ягайло — конечно, это литовские имена. Да и Уклеино, скорее всего, Уклейно — по законам языка длинноты сокращаются. Спас-Торбеево становится Старбеево, а со временем может превратиться в Беево. Уклеино — это непростительно долго, но некоторым нравится. Так и место, где я живу в Москве, улицу Белозёрскую, чиновники с лингвистическим уклоном назвали: Белоозерская, так и остановка называется, и когда ее объявляют — возникает некрасивость, которая, как известно, все убивает.

И вот дом, мимо которого мы недавно проехали. Женя зашел в дом, и вскоре появился худощавый и бравый старичок с веселыми глазами. «Геннадий Васильевич», — представился он. Семьдесят восемь лет, живет один, огород, сад, яблони невиданной высоты, как будто это корабельные сосны, и там, так высоко, что никак и не залезть, вся крона в яблоках.

«Завтра приезжает внучка». — «Где учится?» — «В Вене». Как это можно комментировать, да и нужно ли: из Вены в Малиновку. Геннадий Васильевич обладает неукротимой энергией, он ездит на велосипеде в библиотеку Идрицы, а это тридцать километров в одну сторону, и не по шоссе, а по «гребенке», по дороге, напоминающей стиральную доску прежних времен. В Себеже он тоже бывает — это уже шестьдесят километров в одну сторону. И в Идрице, и в Себеже он решает острые вопросы своей Малиновки. Все есть в Конституции, говорит он, и с этой книжечкой не расстается. Чиновники бессильны, им нечего противопоставить. Так он протянул ЛЭП прямо в Малиновку. Вот такой старичок. Еще и целитель. Дал мне рецептуру:

1. исландский мох (цетрария) — антибиотик;

2. тибетский молочный гриб — гепатопротектор;

3. гриб лисичка — онкопротектор;

4. топинамбур — при сахарном диабете;

5. кипрей;

6. яблочный уксус.

И подписался: «Гвидонн, Геннадий Васильевич Исаков. Общество непокоренных и неравнодушных».

Он напомнил мне еще одного «чудака» — Альберта Швейцера. Только Геннадий Васильевич родился и учился в Ленинграде, закончил Политех, там защитил кандидатскую диссертацию и всю жизнь занимался пороховыми зарядами, а Швейцер родился в Париже, занимался исследованием творчества И. С. Баха, делал органы и говорил, что когда органы будут делать на фабриках — искусство исчезнет. Так бы и протекала размеренная жизнь интеллектуала, но однажды он читает в «Франс суар» о катастрофе в Габоне — эпидемии «сонной болезни» и нехватке врачей. Ему сорок пять лет. Он идет в Сорбонну, записывается на медицинский факультет, и через шесть лет он уже в Ламбарене, небольшой деревушке в Габоне, где работает до глубокой старости. Он дедушка Ж. П. Сартра и несколько раз, бывая в Европе, встречается с внуком.

Есть общее у этих стариков, и обнаруживается оно в русской пословице, которую я цитирую по памяти: «Ты умирать умирай, но рожь сей!»

Ашково, Мостищенская волость, 2018

В далеком, 1974 году, сразу после окончания Первого ММИ им. И. М. Сеченова, в составе научной группы НИИ им. Ф. Ф. Эрисмана я выехал на исследование студентов МИСИ. И в не какой-нибудь Скотопригоньевск, а в столицу БАМа, в Тынду. Группа была уже там, и я летел отдельно. Перелет был необычным. ИЛ-86 «Москва — Хабаровск — Владивосток». В самолете, сразу за мной, расположились живописные узбекские аксакалы в бухарских халатах, а еще дальше — большая делегация из Северной Кореи со значками Ким Ир Сена. Я пожалел, что сижу впереди таких колоритных персон. Загадочность, которая веяла от них, вызывала желание спокойного наблюдения и вживания в образ, а через образ — в страны, где я не был. Оглядываться было не очень прилично, к тому же это искажало бы феномен, я мог обнаружить установочную реакцию: дежурные улыбки и знаки вопрошания. Но когда раздали лоточки с едой: теплый рис, два кусочка сайры, булочку и чай, я, дождавшись чаепития, все же оглянулся. Чай уже подавали в пакетиках, и я замер: у каждого из аксакалов изо рта свисала ниточка с этикеткой, а сам пакетик был у каждого во рту! Они прихлебывали кипяток и жмурились от удовольствия. Кто научил их так пить чай? Я подумал, что это, конечно, интересный опыт, но до сих пор не повторил его. Возможно, я не решился преодолеть небольшое эстетическое препятствие — поместить в себя сухую бумагу было так же невыносимо, как и собирать остатки фруктового мороженого, царапая палочкой дно бумажного стаканчика.

Я летел до Хабаровска, а потом пересаживался на местные линии до Благовещенска и Тынды. В Хабаровске неожиданно события приняли странный оборот. Подали трап, за мной толпятся корейцы, и не успел я ступить на землю, как ко мне подошли какие-то люди и спросили: «Вы старший?» Из-за спины раздалось: «Он, он!» Оглянувшись, я увидел улыбающихся корейцев и, понимая, что втягиваюсь во что-то непонятное, все же кивнул. «Пойдемте за нами, пожалуйста», — произнес один из незнакомцев, и мы стройной шеренгой по двое проследовали в вип-зону. Там нас оставили в покое, корейцы оказались очень дружелюбными, тем более что принесли кофе, печенье и мороженое — по два шоколадных шарика каждому. Было много смеха, мы попрощались, и мне подарили значок Ким Ир Сена. Признаться, у меня было другое представление о северных корейцах: замкнутые шеренги, закрытые лица и идеи Чучхэ. Вся спонтанность «моих корейцев» была разрешена настоящим «старшим», но он так и не проявился. Возможно, это был один из них, подаривший мне значок и рассказавший, что они работали на лесоповале и летят домой. Было странно, что они летят из Москвы, но уточнять я уже не стал.

Через два часа я уже летел в Благовещенск. Самолеты до Тынды летали не каждый день, и у меня получились три свободных дня. Я поселился в гостинице «Амур», прямо на берегу, и из панорамного окна во всю стену можно было, не выходя из номера, наблюдать всю прибрежную жизнь города Хэйхэ. Я насчитал более восьмидесяти промышленных труб, из которых чадил дым. Это было время «большого скачка», когда в каждом китайском доме плавили чугун. Выйдя на набережную, я не смог подойти к пляжу — все было перекрыто, внизу через каждые двадцать метров стояли ДОТы, а через каждые двести — наблюдательные вышки с пограничниками. События на Даманском произошли в 1969 году, прошло всего пять лет, и напряжение сохранялось. Для поддержания напряжения использовались приемы так называемой шпрингеровской прессы: «На советско-китайской границе без перемен», этого было достаточно для того, чтобы сбить дыхание… Я увидел множество китайцев, стоящих в одежде в Амуре. Старожилы подсказали мне, что так они стирают одежду — намыливаются на берегу, а в реке полощут.

На местном «кукурузнике» я перелетел в Тынду, столицу БАМа. Молодая Тында строилась и утопала в грязи, люди передвигались по деревянным настилам, они уходили в дальние просеки, которые уже обозначались как улицы. Например, улица Диогена состояла из бесконечных овальных цистерн, каждая на две семьи, и все были счастливы, хмурые лица и депрессивные позы мне не попадались.

Студенты МИСИ строили в центре Тынды административное здание, в двух шагах были два пластиковых стола, на одном были магнитофон «Астра» и колонки «Аккорд», и весь день над тайгой разносился великолепный Энгельберт Хампердинк, а рядом был верстовой столб со стрелкой: «До Москвы — 8000 км». За другим столом проводилось обследование студентов: кольца Ландольдта, измерение пульса и давления, хронометрия и рефлексометрия. А после работы мы ходили в гости.

Нас пригласили в ЦК ВЛКСМ БАМа — небольшой дощатый домик. «Владислав Сущевич», — представился хозяин домика, обаятельный и открытый молодой человек. Он рассказал, что был инструктором в Колпачном переулке в Москве, и когда предложили — поехал, не задумываясь. Он показал подарки и фотографии: вот он с президентом США Джеральдом Фордом, а вот перьевая ручка, подаренная его женой. Я подумал, что Тында — неплохое место для карьерного человека, и Сущевич мне понравился, тем более что он подарил мне отрывной блокнот, где каждая страница начинается с шапки «ЦК ВЛКСМ БАМа». Писать в этом блокноте почему-то не хотелось, и где-то в моих архивах его можно найти. Пусть полежит еще сто лет, а потом мои праправнуки могут выйти на аукцион «Сотбис»…

Суда заходят в порты, и там их освобождают от рыб-прилипал. Но есть и люди-прилипалы, входящие в тусовку короля — так Сущевич познакомил меня с юрким человечком, который сразу взял быка за рога: «Знаете, как я оцениваю любые произведения искусства?» — «Ну и как же, интересно?» — «А я беру лист бумаги, делю его пополам, на левой стороне ставлю жирный минус, а на правой — такой же жирный плюс, ставлю на протяжении концерта там и там палочки, а потом суммирую — и все готово!» Я поглядел на него глазами энтомолога. Каков подлец! «А в баночку не хотите?» А он распалился, пригласил меня домой и показал редкие пластинки, вертушку «Грюндиг» и прекрасные альбомы живописи: Дрезден, Прадо, Эрмитаж, Русский музей, Третьяковская галерея, Лувр, музей Гугенхейма… «И где вы все это берете?» — «А мне дарят! Я разослал письма, что на БАМе создается Культурный центр, и мне присылают… тяжелые такие посылки! Только никому не говорите об этом. Ну, как я придумал?» Я опять стал Набоковым. Мошенники и проходимцы все-таки обречены, но на всякий случай я спросил его: «А тебе не попадался на глаза мой сачок?» — «А вы разве пришли с сачком?»

Но были и приятные минуты. Однажды утром я услышал истошный крик своего научного начальника и побежал на звук. Вид у него был взволнованный. Он приоткрыл занавеску и прошептал: «Смотри!» Место наше было образовано двумя бараками и длинной металлической полусферой между ними, над которой располагалось множество рукомойников. Картина потрясала воображение! Юные девчонки-штукатурщицы вышли умываться, они были в предельно коротких халатиках, и когда они наклонялись — открывались их алебастровые задницы. «Ну как? Твой фотоаппарат далеко?» — «Нет, — отвечаю, — не успею навести фокус». — «А жаль! Любой „Штерн“ отхватил бы. Первое место гарантировано!»

Я рассказал об этом эпизоде Сущевичу. Он смеялся недолго, а потом пожаловался, что создается плохо управляемая ситуация: эти девушки-штукатурщицы и парни-каменщики живут в одном бараке, и их надо срочно расселять, а то и до беды недалеко. Разве за ними уследишь? Он заговорил, как женщина-комендант из Строгановского училища. Я вяло согласился с преимуществом стратегического мышления, как будто они читали Аарона Нимцовича, гроссмейстера, учившего смотреть на двадцать пять ходов вперед. В тот год я был под обаянием идей Михаила Бакунина, но подумал, что и Бакунин был бы на нашей стороне. Согласился бы, но без энтузиазма, а возможно, и отметил бы, что карательная педагогика не отвечает ангельской сущности человеческого Я.

Самым поразительным была техническая оснащенность Тынды. Техника сверкала: «хонда», «кавасаки», «татра», «катерпиллер», но особенно новенькие «магирусы» с голубым бархатом в кабинах. За рулем совсем молодые мальчишки в белых рубашках. Думаю, что у них было все хорошо с самооценкой, и я запомнил это навсегда.

Там же, в Тынде, мы подружились с молодым, моим ровесником, режиссером-документалистом из ВГИКа Алексеем Колесниковым. Он был лучшим на курсе Романа Кармена и приехал делать фильм о БАМе. Мы дружим до сих пор, уже дети наши перешли черту сорокалетия и находятся на пороге кризиса среднего возраста, а мы, встречаясь, все вспоминаем свою Тынду. Было бы интересно увидеть Байкало-Амурскую магистраль через сорок лет, возможно, что глаза наши увлажнились бы, а может быть, мы и заплакали бы, как Лени Рифеншталь, посетив спустя двадцать лет своих нубийцев в Судане. Она заплакала оттого, что сокровенного не стало — нубийцы приняли ислам, и ислам одел их в платье — все были в джинсах, все были в кроссовках, — а таинство ушло, и когда у каждого в руке бутылка кока-колы, инициация является неуместной. И нет уж той ситцевой занавески, из-за которой нам неожиданно открылся мир нубийской пустыни, и возможно, что наш друг Сущевич ходит по кремлевским коридорам, все же хочет проехать через всю «Рассею-матушку», проехать в поисках незримой красоты, которая кротко ожидает нас в пути. Возьмем в дорогу походную спиртовку и куль с гречкой. А, в общем, что мешает ветеранам труда?

Это произошло в Ульяновске, куда я приехал в восьмидесятых годах прошлого века для обследования летчиков стран СНГ, в Ульяновске находился их центр переподготовки.

Всегда интересно посещать новые места, а уж Ульяновск, бывший Симбирск, родина человека, перевернувшего мир, и, что бы там ни говорили, гениального человека, этот город был особенно интересен.

Деревянный дом семейства Ульяновых был помещен в бетонный квадрат ленинского мемориала, и было не очень понятно, с какой целью создавалось это подобие саркофага, ведь рубленые дома стоят более пятисот лет. Дом, оказавшийся в бетонной ловушке, тихо стонал, проклиная архитекторов. Я уловил этот стон как синхронизацию — лицо мое окаменело. Внутреннее убранство, интерьер — все было предельно скромно, да и как иначе — работал только папа, а иждивенцев была куча мала, как когда-то говорили. Я ожидал увидеть сохранившиеся игрушки — зайца с оторванным ухом, медвежонка с пуговичкой вместо глаза, шахматные фигурки с доской, лошадь-качалку, — но игрушек не было вообще! Неужели Володя сразу взялся за Канта? Неужели метафизическая интоксикация стала проявляться в таком раннем возрасте? Но гиды меня успокоили — игрушки действительно не водились в доме, зато было много инструментов — слесарных или столярных. И опять вопросы — где эти молотки, пилы и рубанки, где напильники, плоскогубцы и гвоздодеры? Каждый предмет в доме мог быть обожествлен настоящими и будущими ленинцами, а к тому же на аукционах за них платили бы не меньше, чем за носовые платки Элвиса Пресли! Но гиды многозначительно улыбались, как бы выговаривая мне за наивные вопросы: «Ну вы же понимаете, ну вы же взрослый человек…» Окаменелость нарастала. Я вспомнил разговор с литовцами в Алитусе: литовским детям не покупают игрушек в таком количестве, как русским, например, и у детей никогда не возникает пресыщения, и это, конечно, важно. Но главное, литовские дети при дефиците игрушек восполняют это символически, и, возможно, именно поэтому литовские театральные режиссеры всегда на первых позициях на мировой сцене: дефицит игрушек в анамнезе ведет к многозначности контекста.

Был в Ульяновске и другой музей, музей А. И. Гончарова. Там меня поразил его огромный стол-секретер. Перед тобой — стена из множества ящичков, некоторые из них с ключами, а некоторые имели и скрытые замки. Конечно, каждый хотел бы иметь такой рабочий стол, тем более что его не надо было всегда приводить в порядок, сверху просто опускалась деревянная штора, и он закрывался на ключ! Я поделился с гидом о прекрасно сохранившемся столе, и она рассмеялась: «Нет, это новодел, но не рассказывайте, пожалуйста, никому… Эти столы делают в Питере. Я запомнил это, и, может быть, когда-нибудь…»

А поселился я в гостинице «Венец», которую построили финны. Номер был прекрасный, и я приготовился пить чай. Достал свой верный кипятильник и обнаружил, что он мне больше не понадобится — все розетки в номере были щелевидные. К тому же я забыл дома заварку. Внизу был магазин, чай был только азербайджанский, ну что же, его я и купил. Заварной чайник был в номере, и я отправился по длинному коридору в кубовую — за кипятком. В кубовой сидела кустодиевская монументальная женщина, рядом пыхтели два монументальных полутораметровых самовара. Женщина не пошевелилась, показала взглядом. Я подумал, что нам не хватает мексиканских монументалистов, Диего Риверы или Хосе Клементе Ороско: это был их типаж.

Чай оказался соленым. Это обескуражило. Появились мысли и о калмыцкой культурной традиции, и о повреждении рецепторов слизистой рта — в общем, широкий спектр переживаний, включая махаяну в интерпретации Юлиуса Эволы. С некоторым сожалением отправил содержимое в канализацию, как некое рукотворное произведение искусства, хоть и подделка, но сделано мастерски. Усилив самодисциплину, я еще раз отправился за кипятком. Дама заговорила. Она произнесла, и с заметным участием: «Выпили уже?» Я не стал выдавать секреты и просто кивнул. В номере я был предельно собран, но это не помогло. Чай опять оказался соленым, к тому же и немного мутным. Я вспомнил изречение Соломона, что терпеливый лучше победителя города, и в третий раз отправился в кубовую. Я думал, что она удивится, но женщина, видимо, была с большим житейским опытом, и стремительное чаепитие было ей не в диковинку. Я поблагодарил ее за кипяток и подарил пачку азербайджанского чая. «Ну и как?» — спросила она. — «Да все хорошо, только соленый, я как-то не привык…» — «А вы из какого самовара наливали?» — «Из первого». — «А вот из него не надо. Мы в нем картошку варим». Я подумал о непобедимой Родине, о России как о задаче, которую не сможет решить ни одна машина. Набрав правильного кипятка и забрав подарок, я, тихо улыбаясь, отправился в номер. Вот оно, счастье, ведь счастье всегда рядом. А навстречу мне шел человек с озабоченным лицом, и я сразу его узнал. Дмитрий Покровский, руководитель ансамбля «Русская песня». Когда двое с чайниками двигаются навстречу друг другу, они останавливаются. Останавливаются просто потому, что это уже весело. «Соленый?» — «Не то слово, еще какой!» — «Из какого самовара наливали?» — я уже был экспертом. Так мы познакомились, он пригласил меня на концерт. Там я многому удивился, например, я не знал, что русские песни на Севере (Архангельская, Вологодская области) заканчиваются на высоте тона, как бы обрываются, как бы говорят: «А вот теперь только все и начинается».

Каждый может вспомнить о таких сновидениях, от которых просыпаешься в ужасе. Ну, просто как у одного норвежца. Как на мосту.

А начиналось все хорошо. Ярмарка на Красной площади. Эту площадь сделали гулящей: зимой каток, летом ярмарка. И вдруг начался ливень. Не тот летний дождь, под которым можно стоять, закрыв глаза, но другой, совсем другой: холодный, неистовый, как будто Байкал опрокинулся. Люди сразу набухли, пропитались влагой и стояли с открытыми глазами. «Вот тебе и планктон», но не успел я развить эту мысль, как почувствовал, что тело мое сковано и я не могу сделать и шага, не то чтобы бежать без оглядки в укрытие. «Вам надо переодеться в сухое, пойдемте с нами» — это было сказано мне. Симпатичные ребята. Мы быстро познакомились: филологи, поклонники Умберто Эко, изучают природные явления, которые можно интерпретировать как знаки. «И какие же это явления?» — «Ну, например, лай собак. Знаете, он бывает истинный и ложный…» — «Ребята, а вы не каббалисты?» Они весело засмеялись: «Скажете тоже! Каббалисты! Еще скажите, что мы в старой Праге!»

Тем временем мы пересекали ГУМ и вышли в Сапунов переулок. Deja vu появилось без промедления. Родное место, здесь я покупал марки в детстве. Но все меняется, теперь этот переулок называется Обозный. Точнее, все возвращается. Мы зашли на галерею, повернули направо и попали в необыкновенный кабинет, площадью никак не меньше двухсот метров. Мне принесли сухую рубашку и чай с лимоном. «С сахаром?» — «А вы разве пьете с сахаром?» Откуда такая осведомленность? «Да по-разному, — ответил я, — это зависит от освещенности». — «Вы хотели сказать „от защищенности“?» Я почувствовал, что расслабляться нельзя и оказался я здесь не просто так. Не просто так. А есть ли места на свете, где мы бываем просто так? Когда я начал размышлять о предопределении, они перебили меня. «А вот и рубашка!» Рубашка мне сразу не понравилась. Я вообще таких не видел — она была прозрачная и очень тонкая, а вместо пуговиц были липучки. «А что это за странный материал? Похоже на жидкое стекло». — «Нет, это обычная коллагеновая рубашка, сегодня они в моде». Холодная поначалу, она сразу приобрела температуру тела, но появилось странное ощущение новой кожи. Кресло, в которое мне предложили сесть, напоминало стиль «Наполеоне» итальянской фирмы «Соло». Подлокотники были на уровне головы. Надо один раз сесть в такое кресло, чтобы понять, что встать уже невозможно: мышцы-разгибатели блокируются.

Я не заметил, как вошли двое. «Это братья», — сказали мне. Какие братья? Доминиканцы? Францисканцы? Альбигойцы? Но гадать уже было некогда. «Уже переодели?» — спросил один из них. Я перехватил его взгляд, взгляд технолога. Надо уходить, стало тревожно. «Уходить собираетесь? Тогда возьмите этот пульт и наберите „7– 801“, иначе не получится встать». Я набрал «7», и моя рубашка исчезла. «Что происходит? — спросил я, холодея. — И где рубашка?» Один из братьев заглянул мне в глаза: «Это лизис[5], условие вхождения в замковый лабиринт Irrweg… Ничего не бойтесь. Это обратимо при обнаружении выхода».

Тут я проснулся. Сердце билось, и я вслух повторял эти цифры: 7-801, 7-801, 7-801. Где я только что был? Не было и речи о продолжении сна. Две чашки крепкого чая с сахаром (Да-да, с сахаром! Только кому теперь это бросить в лицо?) немного успокоили меня, и я постарался описать сон. Признаюсь, что я несколько раз прерывал письмо. Мне было так же страшно, как и Гофману, когда он описывал песочного человека. Он звал жену, и она сидела рядом, ему казалось, что ее присутствие успокаивает его. Моя кошка Рейнхильда называет это иллюзией. Большой знаток Майринка, она подсказала мне: братья делали Голема. Пожалуй, я соглашусь с ней. Но и спасибо Абраксасу, солнечному петуху: он пропел вовремя. Материалисты же могут утверждать, что я стал игнорировать СИПАП, прибор, предотвращающий сонные апноэ. Пожалуй, и они правы. И все же хочется предупредить: никогда не носите коллагеновые рубашки и не читайте на ночь Умберто Эко. В случае непослушания мы с Юрием Стефановым скажем вам на ухо: «Человек — это звучит Голем».

Бибирево, 14 этаж, сентябрь, 2018

Об одном психическом феномене, который называется «диссоциативное расстройство личности» или «множественная личность», написано немало, особенно в художественной литературе: Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, — но швейцарцам простительно, есть у них веские обстоятельства, все-таки страна гномов, и как бы мы к ним ни относились, их влияние в кантонах не оспаривается. Но самой обстоятельной следует признать работу Дэниела Киза из штата Огайо — «Таинственная история Билли Миллигана», которую я настоятельно рекомендую, возможно, отчасти и из-за того, чтобы окончательно стать агностиками и убедиться в непознаваемости мира.

Множественная личность встречается редко, и мне повезло, когда они пришли на прием. Это были пятидесятилетние муж с женой, ее положили в клинику с гастродуоденитом, и они оплатили отдельную палату. Молчаливый муж всегда сопровождал ее, и это было странно. Может быть, это было некое строгое предписание, может быть, он опасался чего-то — все это оставалось загадкой. Когда она заговорила, нечто и прояснилось. Рассказывая о своей болезни, она вдруг замолчала и заговорила другим голосом. Я выразил удивление, и она объяснила: «Это Клавдия Матвеевна, моя первая учительница, она живет во мне уже двадцать лет, и мы не расстаемся никогда». Я посмотрел на мужа, он кивнул в знак согласия. «Больше никого нет?» — спросил я. «Еще есть Зиночка, моя школьная подруга, и Володя». Почему-то мне захотелось закрыть глаза и выпить залпом стакан крюшона — воспоминание далекого детства. А что тут особенного? Ну, живут, ну и пусть живут, ведь не мешают же никому. Вон, у шаманов тоже есть и духи, и перевоплощения — никакой психопатологии им не приписывают, да и откуда ей взяться, если они настолько прозорливы, что посмеиваются над Гагариным — зачем так много железа с собой взял? Они, когда это необходимо, летают на Луну и обратно налегке, как и положено, и им веришь. Смотришь, как он прикуривает от головешки и глаза щурит от дыма, и думаешь: «Вот подлый человек — и в глаза смотрит, и не врет».

В биографии множественной личности указывается на насилие в детстве. Мы говорили с ней о детских годах и деликатно коснулись этой темы, но она энергично пресекла эту линию. Так садовник работает секатором — так погибают, не успев помечтать, робкие веточки. Я притаился и стал ждать. Не может же она заниматься произволом и портить статистику?! «!?» — такой знак часто встречается в шахматных комментариях. Ожидание мое было недолгим. На пятый день она пришла сама. Ей было восемь лет, когда это произошло. В семье она была младшая, и было у нее четыре брата, и самый старший все время давал ей подзатыльники, это было и больно и обидно, но все смеялись. «Так добродушно смеялись, что я их ненавидела еще больше, но глаз не поднимала — выдадут, да так, что и смех прекратится. Но однажды я не выдержала — после очередного подзатыльника обругала его матом. Все мои подруги знали мат, но знали они и запрет на его произношение. Мать услышала, взяла меня за шиворот и молча поволокла к двери, открыла ее и, не проронив ни слова, швырнула меня в снег. Снег только выпал. Я упала и захотела умереть…» Она не помнит, сколько пролежала на земле, но когда поднялась, то увидела, что в доме уже погас свет. Она не знала, что делать. Вдруг приоткрылась дверь, и появился тот самый брат. «Заходи, — прошептал он, — мать уже спит». Она вошла в дом, согрелась, но ожесточение уже никогда не покидало ее. Тем временем она повзрослела, вышла замуж, родила детей, но ожесточение не проходило никогда. И в тридцать лет появилась Клавдия Матвеевна, а потом Зина и Володя. Я подумал о бедном муже, о его страданиях, ведь эти личности появляются внезапно, без всякого предупреждения, и это напомнило мне фильмы ужасов.

В литературе описывается случай Марка Петерсена. Ему было двадцать девять лет, когда он знакомится с двадцатипятилетней девушкой. Они гуляют в парке, и она показывает ему несколько персонажей, сидящих в ней. Ему интересно. «А сколько их у тебя?» — «Двадцать две». Он заинтригован и предлагает ей заняться сексом в машине. Она не против. Потом они тепло простились. А через два дня его арестовывает полиция. За сексуальное насилие. Оказалось, что двум личностям девушки это не понравилось и они написали заявление в полицию. Одной было двадцать лет, и она появилась во время секса, а вторая была шестилетняя, она просто смотрела. Вскоре приговор был отменен, к этому времени количество личностей в девушке возросло до сорока шести.

Перед выпиской они пришли ко мне, как всегда вдвоем. Муж ее, как обычно, молчал и только понимающе улыбался. Так улыбаются знающие нагуаль, как будто он побывал в Альбукерке и дон Хуан собственноручно зашил ему рот. Я решился — сейчас или никогда — и спросил ее об особенностях сексуальной жизни — и сам перестал дышать. Она заговорила, и меня поразила обыденность ее речи: «…иногда, когда он пристает, я говорю ему: не трогай меня сегодня. Я сегодня Володя».

Бибирево, сентябрь 2018

Я уже рассказывал о колдунье из Сомино, дом которой стоял так близко к озеру, что в иные годы, когда вода поднималась высоко, ходить около ее дома было жутковато — земля становилась податливой и предательски пружинила под ногой, казалось, топни посильнее — и нога провалится… в общем, это были ощущения не очень радостные, даже если бы все было усыпано клюквой.

Колдунью звали Валей, и по разговорам происходила она из знатного рода, к тому же была и чужестранкой, приехала на эти скудные земли из Татарии, из Зеленодольска, где качали нефть и народ тамошний жил зажиточно.

Однажды она предложила мне свою антоновку. «Только с дерева бери, упавшие не трогай». Когда такое произносит ведьма, мир, с его законами физики, останавливается, как бы прислушиваясь, и человек — не только самое свободное, но и самое подлое существо в подлунном царстве, о чем Федор Михайлович не раз предупреждал, — человек тоже останавливается. Но не оттого, что отличается послушанием и прочими добродетелями. Он ведь даже жертвенным может быть, он даже ради светлой идеи может позволить правую руку сжечь, как римский юноша Сцевола. А останавливается-то человек совсем не по своей воле. Кто же, кто же руководит им? Это имя обнаруживается, как только возникает вопрос: «А если взять, если с земли взять? И что будет?» Тут отваге и конец. И начинает человек рассуждать о риске, который бывает не только благородным, но и безрассудным, а тут и осторожность подсказывает, что, мол, в искусстве надо довольствоваться малым, что говорить, оробел человек настолько, что и о величии своем позабыл. А всего-то в зеркальце посмотрел. Посмотришь в зеркальце — собирай с земли вволю.

Но и я оробел, таких простых правил не знал, а признаться, и знал бы, да не посмел бы — а вдруг в зеркале не себя увижу — как потом с этим по земле ходить, как плясать или песни петь?

И как подменили человека, — стал я похожим на Голема. Срывая яблоки, я заметил, как много механического появилось во мне. Душа исчезла, о духе даже не говорю, а вот пифагорейское появилось: сорок восемь — половинку просим, семьдесят семь — Семен Семенович, девяносто девять — дедушкин сосед. Так, подбадривая себя архаизмами из далекого детства, где лото, домино и шахматы водились во всех приличных домах и выражения «вам гардэ», «рыба» и «венские стульчики» были в обиходе и только позднее появился «фианкетированный слон у черных», — так в сноподобном состоянии я и не заметил, как набрал полный мешок антоновки. И не поднять его! Волоком, а тут и Волоколамск на Ламе, и сволочь, конечно, и потащил я мешок к машине, приставил его к кабине и остолбенел: все четыре колеса наполовину погрузились в болотистую почву. Видел я такое в Смоленской области, дома, вросшие в землю по самые окна, наши отряды ССО стояли недалеко от этих деревень, от названий которых: Жидкое, Рай, Жабье, Конец — всегда хотелось не только поупражняться в ненормативной лексике, но и просто спросить в лоб: «А что, сучье вымя, бежать уже некуда?», но был я тогда зональным врачом и уже хорошо знал, что и в Скотопригоньевске жили три брата, и там была тайна, и там был Смердяков с гитарой, а уж что говорить про Конец! Это родина наша, скажут тебе, и не будет у тебя возражений. А еще и добавят: «Да не верь ты словам, странный ты человек, Жабье — это чтобы не сглазили, а на самом деле — Царевно, ты на девок наших посмотри, а Конец — это и есть Начало, все это знают, но говорить об этом нельзя! На запрете всё живет. На запрете всё и произрастает. Ты как будто с Луны свалился!» Этого, если по всей строгости, нельзя исключить. Я мог долго говорить о Праге, Дубчеке, Ота Шике, Сартре и Камю, о Сиримаве Бандаранаике и Одумегву Оджукве и полковнике Сухарто из Индонезии, уничтожившем за одну ночь 30 сентября самую многочисленную компартию Юго-Восточной Азии, но о русском молчании и об избе и камне я даже и не подозревал. Был я тогда «западник», а это, согласитесь, и есть с Луны свалиться.

Так и стоял я посреди потока сознания, да еще и представил, как тракторист с нетвердой походкой профессионала понимающе кивает, да не один, уже и эксперты подошли — стоят, стервятники, перешептываются, завтра вся деревня гудеть будет про московского доктора, который к Вале поехал, а зеркальце не взял, чему их только в Москве учат!

Но неожиданно наступило просветление. Как-то Рихард фон Вайцзеккер, президент ФРГ, гуляя в лесу с Хайдеггером, остановился и тревожно спросил: «Мартин, мы не заблудились?» Невозмутимый Хайдеггер, с ножами под лопатками от Ханны Арендт и Карла Ясперса, забывшего однажды, что друзья предпочитают бить в спину как раз в тот момент, когда их просят о помощи, показал Рихарду на молодую осоку: «Спасение всегда рядом, Рихард. Молодая осока растет на старых дорогах».

Спасение всегда рядом. Из ноосферы пришло заказное письмо. Там было всего два слова: «Позвонить другу». Я не называю его имени по простой причине — его личная история стерта, хотя могу дать маленькую подсказку: он носит клетчатый пиджак и он не из Кливленда. Он попросил меня сесть в машину и посмотреть под левую руку. Там была «раздатка», понижающие передачи, которых я раньше никогда не касался. Я выехал неожиданно легко.

С пересохшим горлом я въехал на небольшой пригорок и остановился. Неужели спасен? Неужели ундины отстали? Мысли крутились: надо поцеловать машину, надо спросить у бабушек — можно ли есть яблоки Вали? И что у нее есть еще в рукаве? И только я собрался со всей решимостью покинуть это место, и даже не попрощавшись — по газам! И домой! А дома, чтобы унять внутреннюю дрожь, водки выпить, именно выпить, со всей страстью выпить, и прийти в себя. О, как на многое способны спасенные! Какое могучее дыхание обретают они! А все оттого, что орлиный взор возвращается, и слова там, где раздается клекот, просто вызывают недоумение и смех. Случай, впрочем, нередкий, когда вторая сигнальная система Павлова дает сбой, например, в зоопарках — там вообще разговоры неуместны…

И тут меня позвали. Рядом с машиной стояла Валя. Я был благодарен ей, что она никогда не смотрела в глаза. И сейчас она смотрела мимо. Она позвала пить чай. Прощай дом, прощайте уют и тепло домашнего очага, прощайте и прочие трюизмы. Рождение птицы всегда связано с разрушением мира, мира как яйца. Интересно, насколько я Голем и какая птица родилась во мне? Одно я чувствовал с уверенностью — это не чибис, это не перепел и не куропатка: рождение большого хищника в человеке сопровождается некоторыми обстоятельствами, о которых придется умолчать.

«Да, конечно, Валя!» — это услышало небо, и этого было достаточно. Валя пошла впереди, я следом, и перед тем как войти в дом, я взглянул на свою машину на пригорке. Это была слабость. Валя, не оборачиваясь, неожиданно засмеялась, смех ее был молодой и звонкий: «Что проку оглядываться? Боитесь чего?» Я не ответил и тоже засмеялся. И выдал себя. Смех оказался искусственным и фальшивым. «Это бывает, — произнесла Валя, — это у вас от смущения, а смущаться еще время не пришло»; с этими словами она открыла дверь, и навстречу мне устремился плотный поток сырого и смрадного воздуха!

Валя включила свет. Свет был тусклым, как при свече, но различать уже было можно: рубленая изба, стол, диван, три стула, табурет, на стенах ухваты и просто какие-то палки с заточенными концами — и ни одной иконы. Около стола — большая ступа. Обычное жилище ведьмы. «Летаете?», — спросил я осторожно, забыв об опасности прямых вопросов. Валя, я это заметил еще раньше, всегда смотрела вдаль, как ослепшая. Слепые всегда смотрят вдаль, но их глаза неподвижны и в них отражается мир, выдвигающийся навстречу. Валины глаза были другими. Они были похожи на глаза больших болотных птиц, в черных зрачках которых отражается безбрежная пустота. Одинокая выпь вселяет ужас своей потусторонностью, и даже ворон предпочитает человеческое общество зазеркалью, а уж Валя и подавно дружить умеет!

«Понравилась ступа? Я в ней масло делаю. Хотите, Наиль, я подарю ее вам? А для полетов ни ступа, ни метла не нужны, это только в сказках ваших…»

И сели мы пить чай. Чашки были битые, щербатые, но внутри чистые. Валя перехватила мой взгляд: «Изба гуляет, ни одной целой чашки не осталось, зато у вас настоящий фарфор». Я вздрогнул — так говорят только на Крайнем Севере: фарфор, удобная сумачка, красивая цепочка, у вас в Москве двухкомнатная секция, школка, пурга и проч. и проч. «Вы что, были на Севере?» — «Да, под Певеком год, по молодости». Я и притих. Под Певеком нет ничего мирского. Сиделица, значит, каторжанка. Подтянулся я, стал серьезным внутри, и тут Валя спрашивает и сама же отвечает: «А вы какой чай предпочитаете? А я вам из разнотравья приготовила». Я перешел на внутренний монолог: белена, исландский мох, волчья ягода, бузина. А может, цикута, которую Сократу предложили?

Она читала мысли. «Цикуты не будет, — сказала она тихо, — хотя это хороший онкопротектор, будут мята, зверобой и лимонник». — «Хороший замес, хорошо что без чабреца. А вы такие слова легко произносите — онкопротектор! Вы что, еще и лечите?» — «Бывает, обращаются, когда уже надежды нет. И цикута, и омела — всегда под рукой».

И решил я ее напугать, уж больно она сама из себя, как будто из Брокена будет, где первого мая все они собираются. Вспомнил я одну историю. В деревне Репино мы, студенты МГУ, строили кирпичный дом, как вдруг подошла к нам старуха. Подошла молча и остановилась. Наблюдает, а у самой носа нет. Понятно, гуммозный сифилис, четвертая стадия. А ребята спрашивают, интересно ведь — не минный тральщик, не плавбаза. Но тут подошла и наша хозяйка. Но взволнованная вся, видно, что распирает. И вдруг как закричит: «Ребята! Ребята! Не спите с ней!!! Она спала с немцами, а потом с моим братом, через нее он заболел и умер!» Ко мне подошла: «Слово дай, что не будешь спать с ней!» Я успокоил ее и сказал, что никогда не делаю две вещи. «А какие?» Про старуху она уже и забыла, прямо память девичья. «Хорошо, но скажу только об одной». — «Ну давай уж, давай, как говорится, вся внимание, не томи». — «Я, Марья Ивановна, и все мои товарищи поклялись еще в Москве никогда не спать с безносыми старухами, да еще и завернутыми в саван!» Она и заплясала от радости: «Вот молодцы! А брат-то мой не удержался, дурак». — «Не ругайте его, лучше помолитесь. На все есть непреодолимая сила, Марья Ивановна». Она посмотрела на меня глазами Изиды. А старухи и след простыл.

И вот вспомнил я эту старуху и спрашиваю Валю: «А что, если подойдет к тебе непонятно откуда взявшаяся старуха без носа, там только две дырочки, и уставится на тебя молча? Ты почувствуешь ее власть? Судорога пронзит тебя?» Валя рассмеялась: «Нашел чем пугать, доктор. Это уже нейросифилис, они лишены воли. Надо просто сказать: „Пошла вон!“ — и указать направление. Покажешь на дорогу — пойдет по дороге, покажешь на озеро — в озеро войдет. Над вами, Наиль, все еще довлеют формы. Страшнее другие, у которых сыпь вчера пропала». Я почувствовал пропасть, разделяющую Валю и других бабушек из Сомино. И почувствовал тайну, но Валя меня опередила. Она стала рассказывать: «Я, Наиль, скоро уеду, уеду на родину, в Зеленодольск. Коров и свиней уже продала, — как ты знаешь, перед смертью освобождаться надо от тягот земных, а ты чай-то пей, остынет. Пришла свободная и уходишь свободная. Или не согласен?» — «Очень мудро, — отвечаю, — такая космогония мне по душе».

«Ну раз так, то слушай мою историю, историю того, как я оказалась здесь, в Сомино. И начну я издалека, с прадеда. Был он директором картонажной фабрики в Зеленодольске и предводителем местного дворянства, хотя и купеческого был сословия. Его дочь вышла замуж за местного землемера, и родилась у них дочка, моя мама. У этого землемера, моего деда, был брат родной, которого почему-то сразу все невзлюбили. Есть люди, вызывающие симпатию, открытые души, искренние, а есть и закрытые, себе на уме, исподлобья смотрят, как будто замышляют что, этот брат и был из таких. Время было после Гражданской войны, белых добивали, много было доносов, и жили мои предки в постоянном страхе из-за дворянской грамоты, тем более что брат моего деда вдруг стал большевиком и нехорошо шутил, что однажды возьмет и сдаст нас с потрохами в ЧК и всех нас расстреляют, а дом достанется ему.

Жил он долго, так долго, что однажды мы с мамой направились к нему в гости. По дороге мама и рассказала мне всю правду. Этот брат все-таки предал: написал заявление в ЧК. Прадед не дожил, а деда арестовали и отправили в Певек, имущество конфисковали, мама стала жить у двоюродной тетки, а через три года дед вернулся. „В доме, куда мы идем, многое напоминает о твоем прадеде — он подарил нам на свадьбу напольные часы с боем, столовое серебро, а тебе — а было тебе три года — серебряную шкатулку. Все это брат забрал себе. А мне пригрозил, чтобы молчала. Вот сейчас говорю об этом и сама не знаю, правильно ли я делаю, что ворошу старое“. Тут я и заявила, что ноги моей там не будет и твоего дядю надо было бы повесить! “Как повесить? В своем ли ты уме, дочка?“ А во мне какая-то непонятная сила поднимается и слова все правильные находятся. „Мама, — говорю, — термин 'за давностью лет' на случаи предательства не распространяется!“ Это я сама придумала, а кодексов никогда и в руках не держала. И добавила со страстью: „Возможно, мама, наказание будет другим, и, возможно, мы увидим то, что является большим, чем простое возмездие“. Мама после моих слов стала говорить банальности об умении прощать, и ее милосердие было настолько бескрайним, что и спорить было не о чем: мама всегда права, и все-таки они родственники; равноценной гири у меня не нашлось, и в гости мы сходили. У этого дяди был сын, было ему лет сорок, и он не был женат. Он произвел приятное впечатление — тонкий повеса, шутник и балагур. А у маминой сестры росли две девочки, и, как водится, скоро они выросли и стали неотразимыми. С младшей мы были ровесники и делились сокровенным, старшая же неожиданно влюбилась, и не в кого-нибудь, а в этого балагура. Мы уже кое-что понимали в хромосомах и говорили ей об опасности, я даже приводила в пример жизнь чепрачных мангустов, когда, не уследив за инцестом, после рождения плода вся семья собиралась в круг и глава семейства торжественно поедал маленького, который нес в себе угрозу вырождения. Так мангусты сохраняли чистоту популяции. Но все доводы были напрасны, и вскоре они поженились.

Долго, очень долго не было детей. Шли годы, наполненные бесконечными консультациями, ездили в Москву, на целебные грязи в Евпаторию и Саки, но все напрасно, и когда уже стали смиряться, неожиданно Божья милость и произошла, и вскоре родился у них сын, наследник. Детские годы, как у вас говорят, были латентными — ничего примечательного, только физическое развитие, не без избалованности, конечно, — но когда он стал юношей, земля задрожала от невиданного: курить, выпивать, драться и воровать он начал одновременно. Моральные доводы не работали, сознание юноши было подавлено какой-то разрушительной силой. Мать его искренне недоумевала, как такое могло случиться, но я молчала — все слова уже были сказаны. Вскоре она тяжело заболела и умерла, за ней следом ушел и отец юноши, и остался он один. Иногда такие трагические потери переворачивают человека, и он начинает выкарабкиваться из ямы, здесь же демон овладел им полностью. В таких случаях индивидуальность исчезает, и в строгом смысле, когда мы видим человеческую оболочку, это уже предвестник конца. Во время очередного алкогольного эксцесса юноша погибает.

Вот, Наиль, такая история об одной семье, которая бесследно исчезла. И меньше всего я хотела произносить глубокомысленные фразы о кармическом, о суровом Боге Отце и прочем. Скажу только, что произошло все это у меня на глазах, и город Зеленодольск оказался слишком маленьким, я постоянно натыкалась на знаки, на людей, на разговоры и пересуды. Вот тогда я написала в Певек, и меня взяли по контракту уборщицей в шахтуправление. Не знаю, почему я выбрала Певек, может быть, память о деде, а может, и еще что, но жалеть мне не пришлось — я встретила сильных людей и выправилась. Там в аптеке работала одна пожилая еврейка, я доверилась ей и все рассказала. И она похвалила меня за смелость и привела одну еврейскую поговорку времен исхода: „Меняешь место — меняешь судьбу“».

Валя подарила мне свою ступу с огромным деревянным пестиком, похожим на весло. Ступа и позвонок кашалота были важным элементом интерьера моего кабинета психотерапии. «А можно потрогать?» И происходили превращения. Многое лежит на поверхности. Что такое превращение? Они пожимают плечами: «Ну, это… что-то… такое…» Я останавливаю их. Превращение происходит при… вращении! Покрутись — и ты другая. А со ступой у меня было переживание, напоминающее открытие. Как-то раз я подошел к ступе и начал стучать пестиком, как бы добывать молочные фракции. Предварительно я обмотал нижнюю часть большой фланелевой тряпкой и получил тихий звук. Я стучал недолго, но заметил, что внутри меня зарождается звук, нечленораздельный, похожий на стон, а ноги мои хотят переступить, просто раз — два и раз — два. И меня прорвало! Неожиданно я оказался у истоков блюза. Так рождается блюз — из монотонной работы рождается монотонный звук. Ноги человека живут своей жизнью, и ты только наблюдаешь. Они начинают выделывать нехитрые па и создается ритмическая группа: руки — вокал — ноги. Если вы любознательны — сделайте, как я, и это будет вашим открытием!

Иногда я приезжаю в Сомино и смотрю на дом Вали. Стоит он, одинокий, прямо у воды. Дома — как люди.

Бибирево, январь, 2019

Это был маленький воробышек. Маленький взъерошенный и неприкаянный воробышек. Непонятно, как она появилась в клинике. Я встретил ее в коридоре. Она была похожа на Эдит Пиаф — та же конституция, тот же темперамент. Ее лицо было мокрое от слез, она неуклюже утирала его руками, и уже неважно было, кто здесь берберка, а кто нет. Разве вы отстранитесь, когда на полном ходу в вас врезается такое существо? Так началось наше знакомство. Ее звали Наталья Макова.

В палате ей было тяжело. Три бабули объединились и были настроены агрессивно. Когда я зашел в палату, эта банда бросилась ко мне. «Наташа опять обоссалась!» — сообщила одна. «И кашу ворует!» — это уже другая. Третья участливо кивала. Повадки шудры хорошо известны. Не случайно в «Цитадели» Сент-Экзюпери царь напутствует сына на случай взятия оазиса: «…когда пленишь царевича, казни его сам, сделай это днем, используй фанфары и литавры… И никогда не отдавай его в руки черни — они любят унижать человека и глумиться над ним». Нам удалось устроить ее в двухместную палату, подальше от безжалостных, наполненных групповой ненавистью. Законы стаи лишены морали — чистый инстинкт, например, если бы бабушек расселили, они бы выправились. Но никто не придавал этому большого значения.

На новом месте она приободрилась и стала мне рассказывать о своей фантастической жизни. Родилась она в 1946 году в Германии, в лагере для перемещенных лиц («ди-пи»), родители в этом лагере и поженились, а потом все втроем переехали в Бельгию, отец работал там на шахтах, через некоторое время вернулись в Германию и стали сотрудничать с НТС (Народнотрудовой союз российских солидаристов). Отец готовился к операции и рассказывал маленькой дочери, что будет сброшен на белом парашюте на территорию СССР, колхозники укроют его, он устроится в колхоз с фальшивым паспортом… Дочка слушала затаив дыхание, она любила своего папу и боялась за него. Папа был идеалист и фантазер. Колхозники поймали парашютиста-горемыку, они даже и не думали прятать его, а просто сдали в НКВД, а через месяц папу расстреляли. Мама уезжает в Белград, а оттуда — в Чили, где Наташа знакомится с сыном атамана Краснова, Виктором, который со временем становится правой рукой генерала Аугусто Пиночета. В 1962 году она переезжает в Париж и активно включается в работу молодежной фракции НТС. Ядро НТС составляло белое офицерство в изгнании, работа была подрывная, от мягких форм, например подарки туристам книг издательства «Имкапресс», этим и занималась Наташа, до экзотических: в Магадане получали баранину из Новой Зеландии, это было дешевле, чем из Москвы, но когда ее обрабатывали, в тушах находили аккуратные, в целлофане, тиражи журнала «Посев»…

В 1967 году Наташа выходит замуж за сына русских эмигрантов, у нее рождаются два сына, через десять лет брак распадается, Наташа работает дизайнером и одна воспитывает и поднимает сыновей. В восьмидесятых годах она знакомится с Борисом Георгиевичем Миллером, председателем парижского отдела НТС, и выходит за него замуж.

В 1900 годах они приезжают в Россию, посещают шестнадцать городов, Миллер читает лекции, но силовики выдворяют их из России. Но в 1991 году, в августе, они вновь приезжают в Россию, на конгресс соотечественников, но вместо конгресса трое суток проводят на баррикадах, как защитники Белого Дома. В 1994 году они получают долгожданное российское подданство. Миллер возглавляет российскую секцию Международного общества прав человека, Наташа преподает французский и английский языки в Плехановском университете. Сыновья Наташи не прощают им переезд в Россию, называя это предательством. Наташа берет на воспитание двух девочек из приюта, а вскоре умирает Миллер, и Наташа остается одна, с двумя быстро растущими девочками, она начинает болеть, работа перестает быть стабильной, Наташа привыкает к бедности, она все больше нищает, в это время мы и встречаемся. Как-то раз она сообщает мне, что девочки ругаются матом, особенно старшая, а младшая повторяет, и что однажды они не пустили ее домой и смеялись за дверью. Уставшая, после работы, она сорок минут уговаривала их открыть дверь. Мы решили, что девочки отбились от рук, дальше будет только хуже и их надо вернуть в приют, если это возможно. В приюте есть то, чего нет дома, — строгое послушание и жесткие правила. Оказалось, что это возможно. Через какое-то время звонит директор приюта, она рассказывает о хорошем поведении девочек, а старшая просит разрешения поехать на Пасху в Лавру…

Прошел почти год, мы снова положили ее в клинику. Вид у нее был надломленный, и тихо, почти шепотом, она рассказала мне печальную историю поездки в Париж, к детям. Она не нашла их по старому адресу и отправилась в комиссарию, в полицейском участке ей сообщили, что дети отказались от нее, один из них художник, второй — юрист, они переехали и просили не сообщать матери свои новые адреса. «Но ведь это русский дом…» — начал я, но она улыбнулась: «Что вы, они давно уже французы, ничего русского уже нет…» В клинике, на капельницах, она приободрилась, и даже настолько, что пообещала мне начать, как ни чудовищно это звучит, судебный процесс против детей. Там, где не работает мораль, пусть там работает право! Потом мы расстались, и она исчезла. Она так и не поехала в Париж и умерла 9 октября 2003 года. Ее похоронили рядом с Миллером, на кладбище подмосковного поселка Остров. При жизни они поклялись умереть в России, так и получилось. Сыновьям же ее мы не будем давать оценочных категорий — просто стрела уже летит. Ограничимся хорошей метафорой от аятоллы Хомейни.

Москва, Бибирево, январь 2019

В Энгуре, рядом с «Юр Скулэ», Морской школой, где в летнее время жили юные баскетболисты «Спартака», располагался небольшой продуктовый магазин «У Агриса». Агрис был капитаном траулера, но идея семейного бизнеса как-то приглянулась ему, возможно, отчасти и потому, что и здесь штормило, и здесь бывали авралы, и здесь был капитанский мостик. Помогали ему две дамы: жена, она же стоматолог, и все в округе, если что, бежали к ней, и дочка Сигита, голубоглазая, белокурая и прекрасная в свои шестнадцать лет. Казалось, глядя на нее, что она была феей или даже Фрейей Энгуре, конечно, что называется, «на общественных началах». Как и полагается, сами феи не знают об этом. Такое незнание и заключает в себе их истинную прелесть. Знание в этом случае привело бы к непоправимой порче, когда небесное уступает земному, а человек непоправимо тяжелеет.

У Агриса было редкое сочетание качеств — открытости и достоинства. Он был щедрым и умным, всегда заразительно смеялся и внимательно слушал. Такой же была и Сигита, настоящая папина дочка. Напомню, что у девочек душа мужская, и называется Анимус, а у мужчин душа женская, Анима. Но они проявляют себя в середине жизни. Присмотритесь к ним в это время — у женщины все летит в яблочко, они забирают инициативу и власть, и им это к лицу, а мужчины уже полны милосердия, они уже пацифисты и готовы капитулировать при малейшей угрозе. «Миру мир», — шепчут они, мастера компромисса. Но это потом, а пока, в Энгуре, все пребывало в своей потенциальности.

Сигита работала вовсю, с восьми утра до восьми вечера. Я привозил до шестидесяти мальчишек, родители давали им карманные деньги, и они постоянно навещали магазин — чипсы, кола, печенье; тренер смотрел на это вполглаза, он вспоминал свое детство и не отрицал значение углеводов, когда начинал говорить о диететике растущих организмов, воодушевляясь при этом настолько, что его приходилось просто останавливать — так много было в нем прекраснодушия.

Я зашел в магазин перед закрытием. Сигита радостно приветствовала меня. «Сигита, ты что, никогда не устаешь?» — «Никогда, Наиль!» Неожиданно появляется Агрис, он просит Сигиту подойти к нам. «Сигита, покажи Наилю свои руки». Я вижу ее ладони, они все в порезах и мелких шрамах. Просто немая сцена — а что с руками? Агрис объясняет: «Наиль, она работает здесь с тринадцати лет, а в прошлом году победила на вселатышском конкурсе английского. На стажировку ее отправили в… куда, Сигита?» — «В Кентукки, папа». — «Да, в Кентукки. Сигита, иди работай». Она исчезла, а Агрис продолжал: он надеется, что в этом году она закончит школу с золотой медалью и поступит в Рижский университет, на юридический факультет.

«Агрис, надо признаться, что я ошеломлен несочетаемыми свойствами твоей дочери: красота, трудолюбие и внутренняя дисциплина встречаются нечасто, — и я буду рассказывать о ней всюду, где бы я ни был». Агрис улыбнулся: каждому приятно слышать такое о родном дитя.

Через год мы опять приехали на сборы в Энгуре. Сигиты уже не было, в магазине как будто свет погас. «Агрис, а где же наша Сигита?» — «А она поступила в университет и живет в Риге, у бабушки. Она будет рада встрече с тобой, записывай ее мобильный…»

В Риге мы встретились. Она не изменилась, то же сочетание открытости и доблести. «Ну, Сигита, надеюсь, что ты теперь уже не работаешь? Первый курс, с головой в книги, речи Кони и Плевако…» Она засмеялась: «Нет, Наиль, как всегда, я работаю. — Она достала из рюкзака визитку. — Это вам от меня». Я не верю глазам: Сигита Кравале, вице-президент фирмы «Харлей-Дэвидсон» в Латвии. «Хотите, Наиль, я сделаю вам „харлей“ с президентской скидкой и вы поедете в Москву на мотоцикле? Кто не мечтал о «Харлее», с его низким урчанием? Покажите мне этого человека. Но ведь и покажут, и расскажут: не от мира сего, типа математика Перельмана, который отказался от премии в миллион зеленых, ходит по зимнему Питеру в кедах на босу ногу и священнодействует. Для доказавшего теорему Пуанкаре для искривленных пространств «Харлей» просто не существует, как и весь мир потребления. Говорят, что сейчас его интересует только классическая музыка, и его бесплатно пускают в Мариинку. Я вспоминаю еще одного затворника, моего двоюродного брата Радика, тоже математика и тоже из Петербурга. Когда-то он жил у нас, и я подсмотрел в его дневнике, что математика — это прежде всего музыка. Пифагорейцы, они знают, о чем следует говорить и молчать.

От «Харлея» я отказался, а позже отказался от хутора, который мне дарили в Латвии. Собственность — это кража, как говорил Прудон. В те годы Михаил Бакунин смущал мой независимый ум. Мало кому известно, что его теткой была Елена Блаватская.

Блеск Сигиты позволил ей прочно обосноваться в одном из пространств моей души. Жила себе, забот не зная, проявляясь всегда неожиданно, как и полагается фее. И всегда смотрела, и в этом взгляде было все: и тепло, и бесстрашие, и воля к власти, и кротость. Я вспоминал тогда красавицу Кундри из «Парсифаля». Как известно, никто не мог устоять против нее, кроме Клингзора, но и Клингзор устоял только с помощью старинной процедуры, придающей стабильность в действиях. Он оскопил себя.

Руки сами набрали: «Сигита Кравале». Появился сайт: «Сигита Кравале, земский судья, ведет третейские суды…» А внизу — телефон. Я позвонил, и она взяла трубку: «Наиль, это вы?» Мы проходим мимо подробностей личного характера и сохраняем тайну. С этих пор я с вниманием отношусь к одному феномену: в Швеции он называется «Лагом», в Дании — «Хюгге», в Финляндии — «Калсарикянни». Сильные характеры интровертированы и предпочитают одиночество, где есть вино, книга и плед. А у Сигиты есть еще верный друг — огромная белая собака.

Однажды был у меня на приеме пациент преклонных лет, бывший главный врач Метрополитена. Разговорились и о жизни, и о смерти, как полагается в беседах приватного свойства, конечно, не без философского покачивания головами и мхатовских пауз. Беседа протекала настолько доверительно, что и Станиславский воздержался бы со своей репликой.

Дошло до того, что он пригласил меня в гости и уже начал диктовать адрес: Ярославская железная дорога, поселок… трехэтажный дом… «Вот там, на третьем этаже, и посидим», — сказал он в порыве благостного воодушевления. «А что на втором?» — «А на втором сын живет, больной…» — «А что же с ним?» — «Да гроссмейстер он, международный. Больные они, эти гроссмейстеры: днем спит, а ночами играет в турнирах на деньги. Этот дом он и построил». — «А женат ли, ведь завидный жених, шахматный маэстро?» — «Да какое там! Какая женщина выдержит это безобразие? Были две, да вовремя сбежали. Знаете ли, мой сын играет блицы, нельзя отвлекаться — большие деньги на кону, и как-то я заметил на его столе мерную колбу, которую потеряла моя жена — с ног сбились, и все напрасно, как провалилась! А она, оказывается, у него на столе спокойно так расположилась! А можно ли забрать, раз нашлась? Сын резко отказал, но аргументировал неотразимо — он в нее писает, ведь если побежишь в туалет, лучше сразу нажать на „сдаюсь“. Я представил себя на его месте и, как отец, согласился — он прав, я делал бы то же самое, только банку бы другую выбрал…»

Я вступился за шахматы. Коснулся двух атрибутов игры — красоты и коэффициента ЭЛО. Там, где приоритетна красота, там ангелы парят, правда, не всегда, бывает так, что позиция расставлена, а решения нет, и месяц уже прошел, и начинаешь думать об опечатке, и настроение не очень, но вдруг и один тихий ход все решает! А вот в шахматах достижения — там без бесов просто не обойтись. Мой пациент оживился: «Это вы на сына моего намекаете? Не без этого, конечно. Об этом еще Александр Алехин писал. Сын мне рассказывал о его отравлении в гостинице португальского Эшториала, там он готовился к матчу с Капабланкой, с кубинцем. К повару гостиницы пришли серьезные люди и вынудили его внести яд в завтрак, за большие, кстати, деньги, но на кону, конечно, была жизнь самого повара. Повар молчал два десятилетия, а потом совесть замучила, и он заговорил. Те люди сработали непрофессионально, они забыли, что люди начинают говорить. Но ведь нельзя же умирать с такой тайной, как вы думаете?»

«Я согласен с вами, но при одном условии: человек должен оставаться человеком. Душа бессмертна, и еще до рождения человека она находит для него такую пару, мужчину и женщину, судьбы которых окажут влияние на жизнь их ребенка. С тем же событием, которое мы обозначаем как смерть, все не так просто. Смерть существует для агрегатных состояний, но для души это всего лишь переход к будущему. Звучит, конечно, дико: будущее после смерти. Но оно, несомненно, существует».

«Да, — добавил мой пациент, — мы начали с шахмат, а заканчиваем тайноведением, например идеями Иоганна Готлиба Фихте. Он говорил о повседневной жизни, в которой постоянно происходит взаимопроникновение настоящего и тонкого миров, о неустойчивости диад: мужчина — женщина, свет — тень, добро — зло… о появлении, порождении третьего термина, который уравновешивает, нейтрализует бинер, например, — ребенок, полутень…»

«Я опять соглашусь с вами. Это похоже на игру в бисер, если бы не одно обстоятельство. Возможности человека небезграничны, в том числе и его воображение, они имеют пределы. Эти ограничения являются величайшим благом для человечества в целом. Лучше всех напомнил об этом Нестор Лакоба, председатель ЦИК Абхазии. Своему маленькому сыну Рауфу он сказал следующее: „Есть две вещи на свете: надежда и неведение будущего. И второе лучше, чем первое“. В 1937 году ему был предложен пост министра внутренних дел вместо Ягоды, он отказался и вскоре был отравлен цианистым калием. НКВД, как известно, не прибегала к услугам поваров…»

И долго мы сидели молча. «А хотите, я загадаю вам одну загадку из жизни метро? — неожиданно воскликнул мой пациент и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Как вы думаете, почему поезда останавливаются в туннеле метро?». — «Светофоры?» — «Не совсем верно, светофоры, конечно, включаются, но только после. Когда вы стоите в туннеле, машинист располагается перед головным вагоном и аккуратно, чтобы не попасть на контактный рельс, справляет нужду, большую или маленькую. Смена у них по двенадцать часов, а в кабинке ничего нет, даже биотуалета, просто два рабочих места: машиниста и помощника». — «Но, может быть, можно использовать гениальный метод вашего сына?» Он посмотрел на меня испытующе: «А если кишечник, а если понос?»

Реализация базовых потребностей вызвала у меня приступ удушья — такая рельефная предстала передо мной картина взаимоотношений человека и техники. Сколько светлых умов, включая Хайдеггера, писали об этом, но могут и возразить, что тема мелкая, прикладная… а в голове проносилось: и руки не моют… новое варварство… нечистая совесть… о чем нельзя рассказывать детям…

Но все само собой улеглось, и теперь, когда поезд останавливается в туннеле, я сижу спокойный и безучастный, никак не выдавая тайное знание.

В «Лекциях о Прусте» Мераба Мамардашвили есть удивительная глава, состоящая из трех частей (под редакцией Ксении Голубович). Она называется «Встречи на неизвестной родине». В этой главе Мамардашвили дает жесткую характеристику состояния философской мысли в России, сетуя на то, что многие западные тексты невозможно без потерь перевести на русский, и дело не в мастерстве переводчика, а в том, что слова — знакомые, а предметы, которые эти слова определяют, отсутствуют, они не были исследованы ни философами, ни литераторами. Мамардашвили не снисходит до прямого определения и не указывает на «священную корову» о трех головах: исторический материализм, диалектический материализм и научный коммунизм, — это протоплазматическое животное господствовало на территориях СССР, а затем и России почти столетие и, разумеется, не могло не нанести урон наукам о человеке. Мамардашвили определяет образовавшуюся пустошь как «отсутствие метафизического сознания».

Итак, что же это за слова? Они перед вами: свобода, достоинство, героическое, надежда, предательство, доверие, отчаяние, одиночество, болезнь, приговор, абсурд жизни, вера, воля, любовь, зависть, ресентимент и т. д.

Что же предлагает Мамардашвили? Он предлагает рискованное: увидеть новую силу слов на руинах, среди которых мы бродим, где присутствует разное — и удивительные цветы редких философских откровений, и чертополох обыденной речи простолюдинов, которой принято остерегаться по причине угрозы потери возвышенного и благородного. Он приводит одно античное изречение: «Здесь Родос, здесь и прыгай».

И вот первая неожиданность: Мамардашвили предупреждает, что наши добрые намерения ничего не значат, не стоят и ломаного гроша, что желать добро и делать добро — разные вещи. Мамардашвили не считает философами тех, кто пишет на философские темы. Философ — тот, кто совершил различающий акт, тот, в ком сквозит поступок, жизнь, стиль.

Абраксас — Солнечный Петух в манихействе (Г. Гессе «Демиан»).

Балок — временный домик на Севере.

(Пер. К. И. Чуковского)

(пер. В. М. Летучего)

Лизис — клеточное растворение.

Палеоазиатские девочки не так наивны, как представляется. Тундра, чум, шесть определений «белого» делают их проницательными. См. Г. Лонгфелло «Песнь о Гайавате», в пер. И. Бунина. — Примеч. Н. Р.

Фрустрация — психический дискомфорт при блокаде потребности (депривация потребности). — Примеч. Н. Р.