В начале далёких 1980-х так сложилось, что знакомые нашей семьи привезли из-за границы двух котов-братьев редкой сиамской породы. Если кто не знает, это существа с небесно-голубыми глазами, чёрными мордочкой, лапами и хвостом, и дымчато-серым телом. Кроме всего прочего, отличает этих кошачьих от всех других собратьев своенравие и непростой характер. Два кота подросли и устроили войну не на жизнь, а на смерть. В итоге одного из них отдали моим родственникам, у которых я проводила, будучи ребёнком, всё лето.

Хорошо помню этот вечер, когда в доме появился кошачий подросток. Гибкий, красивый, быстрый и абсолютно дикий кот с голубыми глазами. Был ранний вечер, сумерки сгущались за окном. Из коридора стремительной стрелой некто промчался в комнату и исчез под диваном. Кота очень хотелось потрогать. Но он никак не выбирался из укрытия. Я легла на ковёр, заглянула под диван и увидела два горящих глаза, они отсвечивали в темноте. Постепенно кот стал привыкать к нам, а мы к нему. Не помню, с чего всё началось, но кот, назвали его Тимка, как-то быстро понял, что мы с ним чем-то похожи. Да и понимали друг друга легко. Трудно сказать, сколько лет мне было, знаю только, что с Тимкой у меня связаны самые ранние детские воспоминания.

Каждый вечер, когда меня укладывали спать, я лежала не засыпая, прислушиваясь к происходящему в доме. Вот на кухне Тимка мяукает, вот звякает его миска – это прабабушка даёт ему на ужин манную кашу на минтайном бульоне, обязательно подогретую и с кусочками рыбы без костей. Потом он открывает дверь в туалет. Потом быстро бегает по коридору, идёт в большую комнату. Я точно знаю зачем. Он вытирает лапы о ковёр. Да, да. Потом, причмокивая, моется. Затем аккуратно открывает дверь ко мне, бесшумно ступает и, приподняв носом край одеяла в ногах, пробирается спать. Я чувствую, как он проползает к подушке. И вот тёплое тельце прижимается ко мне, упирается мохнатая голова в подбородок, а бархатные ушки касаются шеи. Кот блаженно вытягивается во весь рост, устроив голову на краешке подушки. Я обнимаю его, тихонько поглаживаю. Тимка мурлычет, и глаза мои слипаются. Только два звука в этом мире навевают самый сладкий сон: шелест ночного дождя по листве и мурлыканье представителя кошачьих, когда нарочно стараешься подольше не заснуть, чтобы насладиться звуками, но стремительно проваливаешься в сон.

Конечно, Тимку прогоняли. Взрослым не нравилось, что кот спит на подушке, под одним одеялом с ребёнком. Но в долгой и непродолжительной борьбе людей и кота победил доблестный выходец с острова Сиам. Когда-то я читала легенду, что коты эти были личными телохранителями сиамских принцесс. Тимка выбрал меня в принцессы. Он заботился обо мне, согревая и убаюкивая перед сном, участвовал в моих играх. Только я могла таскать его за хвост, повязывать на голову платочки, превращая кота в невиданное инопланетное существо, пеленать в куски ткани, возить в кукольной коляске. И при этом на мне не было ни единой царапины. Со взрослыми было иначе.

Когда его выгоняли из моей кровати, он, недовольно глядя на гонителя, уходил, пережидал и возвращался снова. Однажды бабушка выгнала его спать на кухню, постелила на табуретку подстилку и закрыла дверь в мою комнату, не просто закрыла, а придвинула к ней мою кровать (я спала в проходной комнате) и с чувством выполненного долга ушла спать. Без Тимки я никак не могла уснуть, но усталость взяла своё. Вскоре я проснулась от грохота и ещё от того, что моя кровать движется. Тимка разбегался по коридору и всеми лапами лупил в дверь, от ударов дверь приоткрывалась, а кровать отодвигалась. Отвоевав таким образом узкую щель, он протиснулся в неё. Когда бабушка проснулась, услышав шум и вышла из комнаты, чтобы разобраться, в чём дело, мы с Тимкой снова мирно спали, обнявшись. После этого она сдалась.

В Тимкиной иерархии я занимала место любимца, почти котёнка, когда меня увозили, он скучал и перебирался к прабабушке – Бабусеньке, как любовно называли её в семье. К ней он относился хорошо, но требовательно. А вот с бабушкой у них шла затяжная война, бои были с переменным успехом, но, думаю, оба оставались довольны, ибо скучать не приходилось.

Бабушка, уходя на работу, выдавала ему завтрак – вечную рыбную кашу, только она считала излишним её подогревать, разбивать комочки и аккуратно раскладывать кусочки рыбы. По принципу: нечего баловать, проголодается – съест. Кот скорбно сидел над «неправильной» кашей и помякивал. Она объясняла ему, что он не прав. Тимка в отместку писал мимо лотка – ювелирно, чтобы лапы не намочить (потом же ко мне идти, досматривать сладкие утренние сны). Она, уже опаздывая, убирала за ним, могла не полениться и отлупить мокрой тряпкой. Для этого совершалась бодрая утренняя пробежка по кухне, коридору и большой комнате. Тимка, как правило, уворачивался и считал подобное поведение оскорбительным по отношению к себе.

Бабушка уходила на работу. Кот шёл к ней в комнату. Садился на подоконник, в передних лапах зажимал кусок тюля и начинал фигурно выгрызать. Тюль бабушке приходилось менять по этой причине часто. Зато у меня всегда были разные кусочки для создания кружевных юбок и накидок. Бабушке это надоело, и она где-то раздобыла дефицитный по тем временам и дорогой капроновый тюль. Я помню, как Тимка с остервенением пытался его разорвать. Но ничего не получалось. Он от напряжения и злости прижимал уши к голове, фыркал и чихал. Зубам и когтям становилось, видимо, больно. Занавеска была основательно пожёванной, но целой. Он в раздражении спрыгнул с подоконника. Отошёл и зло уставился на неё. Потом разбежался и прыгнул со всего маха, повис на ненавистной ткани. Зажимы-крокодильчики, что крепили её к карнизу, были не в силах выдержать подобный натиск. Тюль картинно и трагично повис на нескольких уцелевших по краям крючках. Потом воодушевлённый Тимка проделал то же самое со шторами. И абсолютно удовлетворённый победно покинул комнату.

Правда, к моменту возвращения бабушки с работы кот исчезал в неизвестном (для взрослых) направлении. Мы с ним оба понимали, что после такой победы его ожидает заслуженная кара. Поэтому, как только ключ поворачивался в замке, кот бежал к большому платяному шкафу, я – следом за ним, открывала дверцу, он нырял внутрь. Мне оставалось плотно прикрыть дверцу и бежать встречать бабушку. Она долго ругалась, бегала по квартире в поисках виновника, Тимка же мирно спал на её зимней мохеровой кофте, поводя ушами при особенно громких воплях и, подозреваю, хитро улыбаясь.

С прабабушкой всё было иначе. Она его баловала, он её любил. Не так, как меня, но разрешал за собой ухаживать. Если открытого конфликта утром с бабушкой не происходило, кот оставался после её ухода один на один с холодной кашей. Форменное безобразие, по его меркам. Тогда он шёл к прабабушке. Как ранее уже говорилось, закрытые двери никогда не были для него проблемой. Бабусенька закрывала дверь от него на деревянный черенок от моей лопатки, которой однажды, приехав зимой, я копалась в снегу. Тимка просовывал лапу под дверь и начинал её тихонько раскачивать – черенок лопатки тоже качался и наконец падал из прорези ручки. Дверь легко открывалась. Бабусенька, конечно, уже не спала и сквозь ресницы наблюдала за ним. Он подходил, заглядывал в лицо. Она старалась не смеяться. Потом он цеплял когтем край одеяла, тянул вниз и, совершенно по-собачьи, ухватив уголок зубами, стаскивал с неё одеяло. После такого ей приходилось вставать. Она шла на кухню, грела ему завтрак, аккуратно раскладывала кусочки рыбы, Тимка ел, блаженно щурясь, посещал туалет, следил, чтобы лоток его снова был чистым (иначе противно и громко орал), а потом, предварительно вытерев лапы о многострадальный ковер, шёл спать ко мне.

Тимка к любым гостям относился с предубеждением, ему своих двуногих хватало. Поэтому любого визитера встречал настороженно. Сначала угрожающе смотрел со шкафа, если гость оказывался под впечатлением, то просто не упускал его из вида. О сиамских котах тогда шла дурная слава – дикие, агрессивные, неуправляемые, вон, как смотрит, сейчас как прыгнет… Если же гость оказывался не из робкого десятка, кот спускался со шкафа, подходил ближе, садился напротив и внимательно смотрел человеку в глаза. Следует отметить, что только кошки этой породы способны удерживать взгляд и осмысленно смотреть прямо в глаза. Для всех остальных прямой взгляд человека – повод для нападения, они воспринимают его, как агрессию. И вот, сидит такой крупный кот с абсолютно голубыми яркими глазами и внимательно, оценивающе смотрит прямо в глаза. Мурашки по спине пробегали даже у самых смелых и закаленных. Гость как-то быстро и суетливо начинал собираться и вскоре покидал наш радушный дом.

Бабушка очень любила собак, к кошачьим же относилась менее пылко. Вероятно, поэтому с Тимкой у них были столь непростые отношения. Мы жили на четвертом этаже, на втором – поселилась молодая и крайне дружелюбная овчарка Альма. Она знала всех соседей, исступленно виляла хвостом, а в бабушке просто души не чаяла, когда подросла, даже ставила ей лапы на плечи и лизала. Альма была породистой, крупной собакой и боялась в этой жизни только двух вещей: грозы с громом и моего Тимку. Как так получилось? Сейчас расскажу.

Бабушка, встретив Альму однажды в подъезде, по дороге из магазина, угостила ее чем-то вкусным. Собака, захлебываясь от прилива любви и благодарности, решила ее проводить до квартиры, так увлеклась, что заскочила в коридор, продолжая вилять хвостом и прыгать вокруг.

Не сложно представить степень возмущения Тимки, двуногих гостей он еще терпел, а тут. Собака! Какая наглость! Все произошло стремительно. Быстрая тень скользнула со шкафа прямо на холку овчарки, страшное шипение, утробный вой и громкий скулеж заполнили все вокруг. Еще мгновение и Тимка, верхом на овчарке мчался вниз по лестнице, не забывая когтями драть ее шкуру. Покидать квартиру он сильно не любил, поэтому этаже на втором покинул скулящее средство передвижения и припустил домой. Пока мы ошалело стояли в дверях, он с гордо поднятой головой и распушенным «пальмой» хвостом зашел в квартиру и громко потребовал закрыть дверь.

Хозяйка Альмы потом рассказывала, что ее питомица на большой скорости влетела в квартиру, кинулась на кухню, и попыталась скуля, спрятаться под газовой плитой. Когда она была щенком, всегда там пряталась от грозы. Но теперь под плиту поместилась лишь голова. Холку ей обработали антисептиком – когти у кота были мощные, царапины – глубокие.

Больше никогда Альма не поднималась выше второго этажа, на котором жила. С опаской задирала большую голову и печально смотрела наверх.

Был скучный вечер. Сначала я повозила Тимку в кукольной коляске, накрыв одеяльцем, но ему надоело, и он оттуда выпрыгнул. Забрался на подоконник. Я подошла к нему. Некоторое время мы наблюдали за тем, как длинные дождевые капли ползут по стеклу, от нечего делать Тимка потрогал их лапой. Я тоже поводила пальцем по водяным дорожкам. Кот потянулся и широко зевнул, потом спрыгнул на пол и подошел к стулу. Оглянулся и призывно мяукнул. Я последовала за ним. Он прыгнул на стул, потом на бельевую тумбу, я взобралась на стул. С тумбы, как по лестнице прошел по открытым книжным полкам, я – за ним. Затем с верхней полки перебрался на шкаф. С неожиданной легкостью я очутилась на шкафу. Бабушка гремела посудой на кухне, Бабусенька гладила белье и смотрела новости.

Мы с Тимкой удобно устроились на шкафу. Он ковырнул лапой отошедший кусок обоев и стал лизать крахмальный клей. Я тоже попробовала – как-то невкусно. Зато мне понравилась старая плетеная корзина, которая хранилась на шкафу. И вообще было очень непривычно и забавно смотреть на хорошо знакомую комнату с такой высоты.

Бабушка позвала меня пить чай. Так не хотелось отсюда слезать. Мы с Тимкой переглянулись и решили еще тихонько посидеть на шкафу. Взрослые начали меня искать. В открытую дверь нам хорошо было видно, как они бегают по комнатам. Мы вместе крутили головами, следуя за их передвижением, роскошные усы кота касались моей щеки. Так могло продолжаться долго, но от пыли стало щекотно в носу и я неожиданно громко предательски чихнула. На звук пришла Бабусенька, она смешно закрутилась по комнате. Я засмеялась. Она подняла голову и обмерла.

Долго искали стремянку. Спасательная операция по снятию меня со шкафа затянулась. Тимка забрался в корзину и оттуда наблюдал за переполохом с некоторым удивлением. И, действительно, что эти двуногие так переполошились? Хорошо же сидим…

Не любил Тимка покидать пределы квартиры. Но иногда приходилось. В первый раз произошло это помимо его воли. Кот грелся на солнышке, блаженно растянувшись в старом кресле на балконе. День был теплым, безветренным.

Вдруг раздалось хлопанье крыльев, и большой ленивый голубь сел на парапет. Прошелся туда-сюда и полез под крыло клювом. Тимка в миг превратился в тугую пружину и почти неуловимым для глаз резким прыжком обрушился на голубя. А потом вместе с ним вниз с балкона четвертого этажа. По счастью, все произошло на глазах Бабусеньки. Мы схватили ключи и бросились на улицу. По лестнице я бежала быстро, глотая слезы, думая, что мой любимец погиб, разбился. Прабабушка спешила следом, то и дело окликая меня. Под балконом я оказалась первой. Тимка сидел на дереве. Вероятно, падая, успел сгруппироваться и приземлиться на большую ветку, вцепившись в нее когтями. Кот прижал уши и вытаращил от ужаса глаза. Увидев меня, стремительно спустился с дерева. Я прижала его к себе, целовала и плакала от пережитого ужаса, ощущая, как бешено бьется сердечко в мохнатой груди моего друга. Бабусенька быстро осмотрела кота, диагностировала сильный испуг всех членов семьи. Мы пошли домой. Тимка так сильно прижался ко мне, что выпустил когти. На предплечье остались длинные царапины, их намазали зеленкой. Потом долго еще на загорелой руке виднелись белые ниточки шрамов – напоминания о первом полете Тимки с балкона.

Были и другие полеты, уже менее драматичные. Мы начали закрывать балкон, но Тимка не был бы Тимкой, если бы не стал изобретать все новые способы открывания двери, на этот раз балконной. Так постепенно он начал появляться на улице. Совершая более-менее регулярные рейсы с четвертого этажа с крылатой добычей в зубах. Птицы вскоре сочли наш балкон местом опасным и поднимали громогласную тревогу всякий раз, как кот показывался на балконе.

Однажды мы решили сходить на пикник. Взяли одеяла, приготовили бутерброды и отправились на поле. Большое колхозное поле, засеянное овсом, начиналось сразу за нашей пятиэтажкой. Вглубь него уходила, слегка виляя, проселочная дорога. Тимку мы решили взять с собой. Посадили в ту самую корзину, что лежала на шкафу. Идея коту не понравилась. С недовольной мордой он сидел в корзине и озирался. Но и сильно противиться прогулке не стал, решив, вероятно, что не стоит отпускать нас одних без надзора в столь опасное путешествие. Мы углубились в поле. Потом сошли с дороги и среди зеленых стеблей сделали привал. Расстелили одеяла, устроились на них с комфортом. Тимка вылез из корзинки. Обошел все кругом, внимательно принюхиваясь, изучая обстановку. Легкий ветерок приятно шелестел зелеными головками овса, птички чирикали на телеграфных столбах. Кот улегся рядом со мной, наконец успокоившись, и лениво лапой трогал травинку, которой я водила возле него. Мы погрузились в состояние легкой, блаженной истомы. Даже Тимка, казалось, сменил гнев на милость.

Но вдруг. Мало какое повествование обходится без этого вдруг! В траве рядом зашуршало. Тимка поднял голову и навострил чуткие ушки. Из-за стены стеблей показалась небольшая собачья голова. Пес повел носом, оглядел нас и резко, оглушительно громко тявкнул. Мы замерли от неожиданности. Тимка зашипел, совершил легкий и грациозный прыжок, приземляясь рядом с собакой с занесенной для удара растопыренной когтистой лапой. Полоснул любопытного пса прямо по носу. Собака с громким воем кинулась бежать, Тимка за ней. Мы вскочили на ноги и успели увидеть, как наш кот, оказавшись на дороге и немилосердно ругаясь на кошачьем наречии, гоняет двух болонок. А перед ним в ужасе замер всем нам хорошо знакомый дедуля. Бабушка непроизвольно издала звук, отдаленно напоминавший стон.

Дедуля был колоритным, примечательным персонажем нашей улицы. Две его болонки, одна грязно-серого цвета с белым, другая – грязно-коричневого с серым, верные спутницы великолепно дополняли его. Втроем они терроризировали всю округу. Дедуля, подчеркивая степень своей немощи, картинно хромал, далеко выставляя палку, что не мешало ему, впрочем, неоднократно обходить округу в поисках повода поскандалить. Их коронным номером было хорошо отрепетированное выступление: одна из болонок резко выскакивала из-за угла дома с оглушительным лаем, как правило, человек идущий ей навстречу и не ожидающий подобного приема, вздрагивал и пугался. Часто начинал возмущаться. Дед появлялся из-за угла в сопровождении второй собаки, собака эта с чувством облаивала прохожего. Дважды облаенный человек окончательно терял остатки хладнокровия. И тут начинался тот самый скандал, которого алкала и жаждала душа дедули. Особенно он любил гулять после дождя. Шел, старательно обходя лужи, нарочито занимая собой всю дорожку, шел очень медленно, на трясущихся ногах. Обойти его было можно только вступив в глубокую лужу. Дед хитро улыбался и ворчал о торопыгах, которые ноги готовы промочить, лишь бы побыстрее пробежать. И Боже упаси подобного торопыгу от ответного комментария. Жители нашей улицы деда хорошо изучили, и завидев его фигуру издалека, выбирали другую дорогу. И надо же было одной из его болонок сунуть нос, нарушив идиллию нашего пикника.

Тимка лупил собак лапами, страшно утробно ворчал, выгнув спину и распушив хвост. Нос любопытной Варвары был сильно оцарапан, из него капала на дорогу кровь. И тут дед несказанно удивил нас. Подняв палку над головой, с оглушительным криком: «Мальчики за мной!» дал такого стрекача, что мы окончательно утратили дар речи. Пыль клубами летела из-под его ног, две болонки едва успевали за хозяином, который, показывая чудеса скорости, к тому же еще и оглушительно кричал: «Бешеный кот! Дикий кот! Помогите! Бешеный кот!».

Наш «бешеный кот» не счел нужным преследовать дезертировавшую с поля битвы троицу. Вернулся на покрывало недовольно ворча. Бабусенька села рядом, прикрыв рот рукой.

– Ой, что теперь будет….

– Да ничего – ответила ей бабушка, вертя в руках травинку – Дедуля со странностями, кто же ему поверит. Посидим еще чуть-чуть и домой пойдем…

И тут нас накрыл приступ смеха. Мы вспоминали дедулю, комично мчавшегося во весь опор, размахивающего тростью надо головой, как Буденный шашкой. Тимка не разделил нашего веселья, всем своим видом выражал возмущение, словно говорил: «Я предупреждал, что от вашей сомнительной затеи ничего хорошего не выйдет». Отсмеявшись, мы собрались, посадили Тимку в корзинку, я накрыла его своей косынкой, на всякий случай. Без происшествий мы добрались домой.

На следующий день, Бабусенька, вернувшаяся с бидончиком свежего молока, помешивая его на плите, со смехом рассказывала, что в очереди только и было разговоров о диких котах, которые неведомо откуда появились на поле и которые нападают исключительно на маленьких собак и пожилых людей…

Тимка всегда был моим другом, любимцем и моим героем. Бывают такие представители семейства кошачьих с сильными, почти человеческими чертами характера. Критики, безусловно, могут, обвинить меня в безудержном полете фантазии, в идеализации моего персонажа, оставлю это на их совести. Отмечу только, что в рассказах стараюсь следовать за воспоминаниями, не приукрашивая их, и не греша против истины.

Однажды у нашего парадного бессменные бабульки-соседки, обсуждающие все и всяк, и на лавочке обнаружили облезлого рыжего котенка. У него была непропорционально большая голова и душераздирающе несчастный вид. Тут же был организован фонд помощи несчастному, принесена колбаса и под лавкой появилась коробка с куском старого покрывала в ней, треснувшее блюдечко полное молока. Следом за всем этим имуществом, котенок обзавелся еще и кличкой – Васька-головастик. Котенок много ел, спал в коробке и быстро рос. Вскоре обосновался в подвале, квадратик окна которого выходил как раз на лавку. Все жители привыкли к тому, что, выходя из дома, нужно захватить провизию для Васьки-головастика.

Коллективные труды не прошли даром. Вскоре на лавочке уже сидел рыжий полосатый котище совершенно бандитского вида. На носу был шрам, одну ухо основательно порвано. Он выходил победителем из многих поединков за право быть кошачьим главой этого района. Как-то внезапно изменилась и его кличка – язык не поворачивался обозвать этого закаленного в битвах пирата «головастиком». Кто-то заметил, что кот стал настоящим мордоворотом. Вот так и появилась новая вторая часть Васькиной клички.

Васька-мордоворот лениво сидел на лавочке, грелся на солнце, внимательно следил за тем, чтобы выходящие исправно платили ему дань кусочками колбасы, рыбы, а если повезет, то и котлеты. Собак он не любил, но терпел. Равнодушно смотрел на Альму, которая при виде кота (вероятно, вспоминая Тимкины когти) поджимала хвост и старалась побыстрее проскочить мимо. Столь же терпимо относился он и к дворняжкам, жившим на первом и третьем этаже. На чужих собак шипел, выгибал спину, ругался. Дворничиха любила его особенно, за то, что, по ее словам, истребил всех крыс в округе.

Был солнечный день. Мы с Бабусенькой затеяли пироги. А потому не сразу заметили открытую балконную дверь и отсутствие Тимки в квартире. Я отправилась искать его под балконом, гадая, как давно совершил он свой отважный прыжок с четвертого этажа. Васька-мордоворот грелся на солнышке и с неудовольствием отметил, что я иду с пустыми руками. Мне было не до него. Тимку нашла быстро. Он стал ворчать, дескать ждешь тут тебя ждешь, приглушенно мяукал и поводил ушами. Я взяла его на руки и понесла домой, объясняя, что не стоило ему снова открывать балконную дверь. Занятые выяснением отношений мы не заметили, как оказались у парадной, где на лавочке базировался Васька.

Тимка вдруг напрягся и спрыгнул с моих рук. Два кота встретились взглядами и замерли. А потом началась шумная драка. Я в ужасе замерла, потом проскользнула мимо них и открыла спасительную для Тимки дверь в подъезд. Мой кот проиграл, он стремительно спасался бегством. Васька не стал его особо преследовать, только кричал в след беглецу обидные кошачьи ругательства. Я спешила наверх.

Дома Тимку осмотрели. Была одна царапина на ухе, но в целом он мало пострадал физически. А вот настроение у моего друга совсем испортилось. Он посетил лоток и даже не стал контролировать процесс его очистки, вяло поел и ушел спать в шкаф. Вышел оттуда только вечером. Задумчивый и недовольный. Я тоже переживала поражение друга, чесала за ушком, разговаривала с ним. Надеялась, что все забудется и Тимка станет прежним.

Утром после завтрака я отправилась погулять. Бабусенька отпускала меня на площадку, где дети соседних домов играли под присмотром старушек-соседок. Тимка засобирался со мной. Пока я надевала сандалии он сосредоточенно сидел рядом. Стоило открыть дверь – юркнул на лестницу. Из подъезда мы выходили вместе. Я – с опаской, Тимка – с решимостью.

Васьки-мордоворота нигде видно не было. Тимка уселся на лавку. Я помахала знакомым девчонкам на площадке, но решила остаться с котом. Время шло. Тимка пригрелся на солнышке и даже лег на теплые доски лавки. И вот из подвального окна показалась огромная рыжая голова. Васька-мордоворот вылез на улицу. И сразу уставился на Тимку. Тимка сел, посмотрел на него и пренебрежительно зевнул. Ваську это разозлило. Он медленно начал приближаться. Мой кот продолжал невозмутимо греться на солнышке, только ушки-локаторы были повернуты в сторону врага. Хозяин двора громко мяукнул. Тимка повернулся к нему спиной. Я, наблюдая за ними немного отошла, понимая, что сейчас будет битва века.

Васька издал низкий рычащий звук и стал приближаться. Тимка шевельнул хвостом, повернулся и уставился ему в глаза. Некоторое время они замерли без движения, словно вели серьезный безмолвный разговор. Потом Тимка прыгнул, выпустив когти на передних лапах. И начался бой. Рыжий вперемежку с черно-серым клубок катался по газону. Стоял демонический вой такой силы, что бабульки, отогнув края занавесок дружно выглянули в окна. Сражение обретало все новых зрителей. И тут мой герой высоко подпрыгнул и приземлился на поверженного врага, нещадно нанося удары передними лапами. Васька как-то весь сжался и, пригибаясь к земле, устремился к подвальному окну, а потом скрылся в нем. Тимка издал громогласный победный маяв, огляделся, гордо подняв голову и устремился к двери подъезда. Гордость переполняла и меня. Вместе мы вернулись домой, где я в захлеб рассказывала о реванше сначала Бабусеньке, а потом вернувшейся с работы бабушке. Тимка сидел рядом, поводя ушами, тщательно умывался и получал удовольствие, явно наслаждаясь происходящим.

Васька-мордоворот по-прежнему жил в подвале, ловил мышей и крыс, следил за порядком. От старушек он получил свою долю сочувствия. Но каждый раз встречая Тимку, предпочитал удалиться на безопасное расстояние под благовидным предлогом. Победа моего сиамца была полной и безоговорочной.

Каждое лето я проводила с Тимкой. Мама моя – вечный студент доучивалась, и тем летом как раз готовилась к защите диплома. Он приехала к нам, чтобы вместе со своей младшей сестрой подготовить сложнейшие чертежи для защиты дипломного проекта (сестра работала в конструкторском бюро и превосходно чертила). И вот в центре большой комнаты разобрали стол, как обычно делали по праздникам в ожидании гостей. Мы с Тимкой путались под ногами у взрослых, забрались под стол, устроив там домик. А на столе тем временем появились призывно шелестящие рулоны ватмана, миллиметровки, полупрозрачной кальки и прочие богатства чертежного таинства. Тимка прыгнул на стол. Понюхал баночку с тушью, сбросил вниз лежавший на краю дефицитный кохиноровский ластик, я стала рассматривать серого слона, нарисованного на нем. Ластик у меня забрали, Тимку со стола согнали.

Сестры сосредоточились на работе. Тимка с интересом наблюдал за ними. С барского плеча ему кинули скомканный кусочек кальки, который замечательно шуршал. Но стоило Тимке попробовать его на вкус, как калька предательски приклеилась к губе. Коту пришлось долго мотать головой и снимать лапой ошметок этой противной бумаги. Потом он брезгливо тряс лапой и был недоволен. Готовые подсохшие чертежи сворачивали рулонами и складывали отдельно. Пока, тихо переговариваясь, чертежницы склонились над очередным листом, Тимка подошел к готовым рулонам. Бумага была плотной и на вид вкусной. Тимка прикусил краешек. Острые зубы хорошо прокалывали ватман и при этом замечательно чистились. Кот увлекся процессом и даже начал чавкать. Этот звук и выдал его, что называется, с головой.

Его не просто согнали, но еще и не ясно за что отлупили тряпкой, о которую вытирали перья. Тимка обиделся и забрался на шкаф, оттуда с вожделением смотрел на плотные белые края ватмана. Он решил, что стоит подождать. И оказался прав, сестры сделали перерыв.

Тимка спрыгнул вниз и снова оказался на столе. Он только прикусил так манивший его уголок чертежа, как вернулась моя мама. Коту снова досталось. До самого окончания работы восхитительные листы не оставляли без присмотра. А потом убрали в темное и воняющее пластмассой нутро тубуса. Кот его понюхал и громко чихнул. Тимка был раздосадован и зол. В его умной ушастой голове стали созревать коварные планы мести. Но дело осложнялось тем, что у моей мамы не было своей комнаты, поэтому привычный трюк со шторами не годился.

Кот стал изучать свой объект – мою маму, – ходить по пятам, наблюдать. Домашние поняли, что его внимание не к добру. Мы хотели пойти в театр, мама достала гладильную доску и стала отглаживать мою парадную водолазку, которую привезла с собой. Белую с воротничком стоечкой и аккуратной аппликацией на груди. Погладив, она отнесла ее и положила на диван. Глаза Тимки радостно сверкнули. Он пошел в комнату, прыгнул на диван, обнюхал водолазку – она отчетливо пахала утюгом и врагом. Зажал передними лапами и выгрыз замечательную дыру. После чего с чувством исполненного долга пошел ко мне требовать поиграть.

Факт мести довольно скоро обнаружили. Водолазку пришлось выбросить, дыра была прогрызена с большим чувством и штопке не поддавалась.

Вечером кота ждало новое разочарование. Мама легла спать со мной, для этого разобрали диван. В Тимкиной голове не укладывалось такое безобразие. Я была его подопечной, его отвоеванной наперстницей в путешествиях в страну снов. Он побегал по квартире, а потом забрался под одеяло, устроившись между мной и мамой, уперевшись в нее всеми четырьмя вытянутыми лапами. Мою радость от приезда мамы он не разделил. И когда она наконец уехала со своими чертежами защищать диплом, я снова была в полном его распоряжении и под его присмотром и опекой.

Мне нравится наблюдать за происходящим вокруг, иногда мелочи и детали, невольно подмеченные, складываются в удивительные картины. Рассказы этого цикла – отголоски реальности, которая умеет и любит удивлять, поражать, наводить на размышления. Вероятно, рассказы этого цикла можно отнести к определению литература нон-фикшн, мне трудно судить. Давайте наблюдать за чудесами этого мира вместе.

Я люблю путешествовать, люблю поезда. Мне нравится смотреть, как за окнами вагона проносятся дома, дачи, сады и огороды, леса и просеки. В пути всегда хорошо думается. Есть несколько часов тишины, если, конечно, с попутчиками повезет…

Фирменный поезд Москва – N (идет до моей деревни, останавливается там в середине ночи всего на две минуты). Плацкартный вагон нового образца, все чисто, аккуратно. До отправления 10 минут, но в вагоне подозрительная пустота. Народ по перрону стремительно движется мимо – в другие вагоны. Но вот в полнейшей тишине начинают заходить – женщины, их роднит странное выражение лиц, замкнуто-сосредоточенное. Напротив моей боковушки садятся две дамы. Поворачиваюсь к ним с намеком на улыбку, готова поздороваться, но меня обдает холодом высокомерия. Ну, ладно, тише будет – пожимаю плечами, не очень-то и хотелось.

Все нижние полки заняты. Одни женщины в длинных юбках, как привидения перемещаются по вагону, метут подолами в проходах. Вот появляется главная. Стройная, с прямой спиной, плюшевым ободком на бесцветных волосах с бледными и столь же бесцветным лицом. Ее сухие губы вроде как улыбаются. Подходит к каждой. С любопытством наблюдаю, прислушиваюсь.

– Настюша, все хорошо, вам удобно? Я специально все нижние полки нашим заказала. Благослови Бог! – что-то прячет в узкий конвертик. И так каждой что-то говорит, и все-то у нее Любаши, Иринушки… Да уж…

Загружаю на смартфоне книгу, и мир вокруг перестает для меня существовать, тем более что за окном стемнело, и его поверхность теперь отражает призрачные тени бледных фигур. Читаю, растянувшись на полке. Тут понимаю, что что-то странное происходит – вокруг сплошное мельтешение, его фиксирует боковое зрение. Отрываюсь от подсвеченного экрана телефона, с которого читаю, озираюсь. Весь вагон подернут рябью от крестных знамений. Они молятся, все, разом! У всех платки на головах, все шепчут. Странно все это как-то… Мне становится не по себе. Включаю музыку.

За черными, зеркальными стеклами вагона тихо проплывают невидимые пейзажи, поверх которых наложились отражения истово крестящихся немолодых женщин с молитвенниками в руках. В наушниках звучит голос Кипелова:

И поезд, набирая ход, мчится сквозь ночь. Закрываю глаза. «И совсем пуста дорога в рай!» – Не знаю почему, но эта песня мне особенно нравится. Вслушиваюсь в голос, думаю о темной дороге, ведущей в ад.

Вскоре всё успокоилось. Утомлённые усердной молитвой они уснули и только сопение и похрапывание напоминало об их присутствии. На большой станции в тамбуре началась возня и в вагон ввалилась целая толпа мужиков в камуфляже – поисковики. Они заняли все верхние полки и тут же уснули. Поезд прибыл на мою станцию, покидая вагон я вдруг представила картину – коллективная утренняя молитва хором и непосредственная реакция мужиков. Всех ждет интересное утро! А пока поезд все быстрее грохочет сквозь ночь.

Лето в деревне – мечта аристократа XIX века – свежий воздух, первозданная природа. Наша «усадьба» на расстоянии почти 500 км от Москвы. Небольшой аккуратный двухэтажный домик в деревне с печкой-голландкой, огородом, садом и поляной, на краю которой стоит банька.

Каждое лето мы с дочкой жили в деревне. То есть одни, я и она. Топили баню, пропалывали грядки, ходили за молоком. Люблю, когда уютно потрескивают поленья в печке (всегда приношу в дом небольшой запас дров и обязательно выбираю несколько смолистых, чтобы они потрескивали). Вот насыщенный день подошел к концу, уютно горит бра, топится печка. Мы устроились в кровати с книжкой, читаю вслух на сон грядущий.

Вдруг слышу – хлопает калитка и шаги – кто-то, не таясь, идет мимо дома в огород. Напряженно прислушиваюсь и начинаю закипать от возмущения. Местные знают, что в этом доме все лето только «девка с ребенком», а значит, запершись изнутри, мы будем сидеть тихо. Вылезаю из-под одеяла, смотрю в окно – не видно ни зги, одеваться лень, да и нет желания выходить из тепла на улицу – лето выдалось прохладным. Мне не страшно, просто злюсь. И снова шаги, стук калитки и тишина. Вдалеке лает собака, раздается паровозный гудок.

Утром выхожу к бане. Смотрю на поленницу, кажется, дров было больше. Укладываю их поровнее и подмечаю, как лежат. Поздним вечером снова шаги. Утром поленьев меньше. Ясно, наглый кто-то таскает по ночам дрова, полностью уверенный в собственной безнаказанности. Так это оставлять нельзя.

Как-то много лет назад, один мой поклонник подарил на восьмое марта весьма оригинальный подарок: пневматический пистолет, который заряжается газом и стреляет маленькими белыми шариками из пластмассы – отличная копия беретты. Коробку с пистолетом я нашла на шкафу, заправила остатками газа, в обойму поместила пульки. День выдался солнечный. В саду, который отлично просматривается с дороги, повесила мишень. Убедилась, что меня видно всем, начала упражняться в стрельбе, принимая картинные позы героинь боевиков. Первыми на меня обратили внимание мальчишки. Стреляю я метко, поэтому в грязь лицом не ударила, завоевав некоторый авторитет у местной шпаны, которую, правда, и подозревала в краже дров.

– Чтой-то вздумала пострелять? – у забора замер щупленький лопоухий мужичок.

– Да, вот навык решила обновить! – «Тебя-то мне и надо! Пока идет все по плану, теперь вся улица будет знать о моей причуде и наличии оружия, а к вечеру молва превратит мой пистолет в автомат или даже пулемет с бронебойными зарядами».

– Ты, это осторожнее, оружие все же… Пневматика? В глаз такой попадешь, пришибить можно…

– Она самая. Видишь ли, дрова у меня повадились воровать. Да так нагло, по вечерам, не таясь ходят. Вот и тренируюсь. Со второго этажа в глаз, конечно, не попаду, а вот в пятую точку – точно не промажу.

Я снова приняла красивую позу, прицелилась, в голове звучал саундтрек к фильму «Миссия невыполнима», и попала в десяточку. Мужичок уважительно крякнул.

– Хорошо смотришься…

– А то… Вот и узнаем, кто завтра сидеть не сможет…

– Можно еще это… патрон в полено засунуть, печку-то затопит… и как рванет…

– Нет, это негуманно и печку жалко, да и патронов таких у меня нет…

Светская беседа продолжилась о затянувшихся дождях и грибах, потом собеседник мой засобирался по делам. Я же еще минут пятнадцать покрутилась на виду у всей улицы. А потом ушла в дом, благо, газ в моей пневматике подошел к концу.

Вечером, как обычно затопили печку, уселись с книжкой. Жду, пока дрова прогорят и читаю, прислушиваясь. Вот шаги на дороге – прошли мимо, гудок поезда, собачий лай… Калитка так и не хлопнула.

Утром все поленья оказались на месте. Я поздравила себя с победой и поняла, иногда самое главное – чтобы картинка была красивой…

Люблю поезда. Очень часто в путешествии случаются интересные события. Этот эпизод произошел уже много лет назад, но в памяти он возникает в мельчайших деталях, а потому не смея противиться, переношу на бумагу.

Мы с мамой сели в поезд, следующий в деревню, точнее, в город N, нам примерно в средине пути предстояло сойти на ночном полустанке. Был теплый майский вечер. За окнами поезда виднелась еще робкая молодая листва, нежной салатовой дымкой, окутывающая пролетающие мимо леса. Я бездумно смотрела на медленно плывущие облака, предвкушая отдых. В городе оставался предпоследний курс филфака и работа учителем в моем десятом классе. Постепенно стемнело. Вагон был почти полон, на верхних полках над нами мирно храпели мужички, скромно дыша перегаром в низкий потолок. На боковушке – парень и девушка никак не могли размокнуть объятий. О чем-то тихо шептались. Его короткий армейский ёжик контрастировал с ее длинными русыми волосами, за которыми почти не было видно лица.

Я смотрела на черные макушки елей и круглый диск луны, в наушниках звучал Кипелов. Мне нравилось это мелькание и эта музыка. В полночь поезд остановился на большой станции. Вагон мирно спал. Оставалось примерно два часа пути, меня тоже стало клонить в сон. Вдруг послышался шум. И напротив нас возник высокий парень в рясе. Он как-то резко согнал влюбленных с их нижней полки. Я выключила музыку. Появилась проводница – крайне примечательная, таких сейчас, к счастью, почти не осталось – огромная бабища с обесцвеченными волосами и ярко-красным, отчаянным цветом помады. Громогласная хамка и скандалистка, чей принцип сводился к советской истине: «вас тут много, а я – одна». Этакая Тамарка из стихотворения Галича «На сопках Манчжурии». Ее хриплый голос звучал невозможно учтиво. Я непроизвольно вытянула шею. Она склонились над сухонькой старушкой в черном одеянии и аккуратном платочке. Парень в рясе быстро и ловко застелил постель. Поставил корзинку с провизией, а потом встал на колени. Старушка картинно благословила его, он поцеловал маленькую руку и вышел. Проводница принесла чай в подстаканнике и с блюдечком и конфеткой. Когда она отказалась брать деньги я приоткрыла рот, памятуя, как пару часов назад эта самая проводница устроила скандал из-за того, что с ней пытались расплатиться рваной десяткой.

Старушка аккуратно прихлебывала чай, пошуршала фантиком, зорко рассматривая спящий вагон. Я отвернулась к окну, тихонько наблюдая за ее отражением в темной глади стекла. Робкой тенью возникла проводница, забрала стакан и блюдечко. Влюбленные стояли поодаль. Она устремила взгляд свой на них.

– Стоите? – громко и четко произнесла она – Что припали друг к другу? Невенчанные – грех это.

Судя по молчанию, пара решила тихо ретироваться. Бабка удовлетворенно хмыкнула. Поезд еще стоял. Вагон спал. В полной тишине, обращаясь сразу ко всем она начала монолог.

– Ой много мест я повидала. Все по святым местам. Странница я. Столько чудес на свете Божьем! Только и дивлюсь. Недавно в самой Москве была. В Храме Христа Спасителя. Как в раю побывала! Все службы стояла. Вот, где благодать…

Я ждала, что эту странницу сейчас пошлют по-пролетарски, чтобы не мешала народу спать. Но многие проснулись, некоторые придвинулись ближе. Мама тоже проснулась, вопросительно посмотрела на меня, я лишь пожала плечами в ответ. Поезд тронулся и набрал ход. А она все говорила. Громко, хорошо поставленным голосом. Проводница притулилась в проходе, стояла, облокотившись на верхнюю пустую полку, прижав руку по-бабьи к щеке. Почти никто уже не спал. Все слушали, как завороженные. Словно по волшебству перенеслись в детство, и бабушка сидит рядом и рассказывает добрую сказку, где благородные князья и счастливая земля. Я тоже поддалась очарованию. Мерный стук колес, голос, интонации. Но смысл ее речи отрезвил меня.

– Благословенна наша страна. Богом избрана. И президент наш. Он, ведь, как князь Владимир Красно Солнышко (эк, куда ее занесло). Вся власть от Бога (что-то мне это напоминает? Ах, да! Идеология Николая I – теория «официальной народности»). А нынешняя особенная. Вот, однажды ехал наш президент в храм, а его машину злые люди и обстреляли. Живого места на машине не было. А на нем – ни царапинки – Бог его уберег. (Так… А это что? В новостях о покушении ничего не было… Ну, конечно, двойка мне по фольклору… это классический жанр – народное сказание).

Уровень образования, полученный на факультете, и привычка к анализу текстов уберегли меня от очарования повествования. А она все говорила и говорила… Я наблюдала за слушателями. Луна светила в окно, фигура странницы была вся освещена этим серебристым светом. Рядом с ней сидел косматый мужик, очень аккуратно помещаясь на краешке, с другой стороны – тетка со спящим ребенком на руках выглянула из соседнего купе, так и замерла. Потом старушка поблагодарила всех, пожелала спокойной ночи. И к ней потянулась вереница пассажиров, она каждому говорила что-то, некоторых благословляла, кого-то ругала.

Усталость навалилась на меня. Глаза стали слипаться, вероятно, я задремала, потому что к действительности меня вернул чей-то тяжелый, словно прожигающий взгляд. Я вздрогнула, очнувшись. Странница сидела на маминой полке напротив и в упор смотрела на меня.

– Да. Тебе бы в школе работать, детей учить. У тебя получится…

– …. – Сказать, что я лишилась дара речи – ничего не сказать.

– Так она в школе и преподает уже, педагогический заканчивает… – мама ответила за меня.

– Вот! И слава Богу! – Лицо старушки расплылось к довольной улыбке, морщины лучами расползлись от глаз. Но взгляд при этом не стал теплее, слова прозвучали, как приказ. – Вот и работай! Учить тебе надо. Учи!

Она перекрестила меня, и сразу потеряла ко мне интерес. Зато взяла за руку маму, потом что-то ей шептала долго, затем руку ей поцеловала:

– Испытания, тебя, голубушка, ждут. Страдания. Дай тебе Бог… Больше ничего тебе не скажу, сама все поймешь – и отошла, оставив нас в замешательстве.

Она отвернулась от всех, зашептала молитву, а потом легла и почти сразу тихонько засопела, уснув сном праведным. Я пошла в туалет. Несчастные влюбленные так и стояли у тамбура, не решаясь войти в вагон и занять свободные верхние полки, то ли грозная бабка их испугала, то ли не захотели тратить драгоценное время на сон.

Поезд остановился на нашем полустанке. После духоты вагона воздух казался восхитительно чистым, даже вкусным. Мы зашагали по тихим улицам, слушая далекий гудок удаляющегося поезда и голоса просыпающихся птиц. На востоке занимался рассвет, только утренняя звезда ярко горела на небосклоне среди гаснущих звезд.

Иногда реальность посылает знаки и символы, главное их увидеть!

Занимаюсь с учеником, сидим за столом напротив окна. Низкое небо, серый день, спать хочется. Пишем слова на белой бумаге карандашом, пробуем на вкус словосочетания… И вдруг на лист ложится лучик солнца. Оба удивленно поднимаем глаза – небольшой просвет в тучах и клочок нежно-голубого неба, напоенного солнцем. Чудо, но еще большее чудо – летящий к свету ярко-красный шарик, убежавший от кого-то на сером асфальте тусклого города.

Ученик восторженно вскрикивает, потом молча следим за улетающим шариком, думая каждый о своем…

После урока я вышла на улицу – все тот же серый город, и маленькое чудо показалось сном, но от него стало немного теплее. Я улыбнулась и пошла в кафешку выпить кофе и помечтать…

В детстве все было другим – дома выше, деревья ниже, время бесконечнее. Я помню, как долго тянулся летний день. Он начинался яркими солнечными зайчиками на ковре, утренней мордой сиамского кота Тимки, который уже поел манной каши на рыбном бульоне (да-да, только это и ел), и пришел гладиться и будить меня. Он тыкался мне в щеку пахнущим минтаем носом.

Потом был завтрак, день начинался. Часто с бабушкой мы ездили в магазин за сметаной. Ждали, когда оранжевый длинный автобус «Икарус», с резиновой гармошкой, соединяющей две его части, приедет за нами. Там всегда пахло разогретым солнцем дерматином обивки сидений и выхлопным газом. Мы ехали в центр. Шли в гастроном, где занимали очередь в молочный отдел. Мне было лет пять. Я наблюдала за довольными магазинными котами, которые там всегда облизывались, сидя рядом с алюминиевыми бидонами, из которых наливали мою любимую сметану. Мне казалось, что они смотрят на меня с пониманием. Когда подходила наша очередь, начинался аттракцион для окружающих.

Бабушка доставала из сумки чистую, сверкающую в лучах летнего дня, стеклянную банку, ее ставили на весы сначала пустую. А потом большим половником из бидона наливали в нее нежную сметану. Бабушка брала банку и протягивала ее мне. Закрыв глаза от удовольствия, я пила не успевшую загустеть сметану, ощущая, как кислинка пощипывает мне язык. Очередь с недоумением наблюдала за тем, сколько сметаны помещается в ребенке. Опустевшую, белую от сметаны банку снова ставили на весы, и снова наполняли. Бабушка плотно закрывала нашу банку крышкой, невозмутимо расплачивалась за двойную порцию, и мы отправлялись в обратный путь.

До сих пор люблю сметану, каждый раз, видя новую марку в магазине покупаю, надеясь, что повторится тот самый, незабываемый вкус детства.

Время идет, мир меняется. Иногда кажется, что изменения эти происходят стремительно и фатально. Но чаще они затрагивают внешнюю сторону: другие модели машин едут по улицам, иначе выглядят сами улицы, а суть окружающего остается прежней. Или это только кажется?

Когда я была маленькой, детей отдавали в ясли и садики, подобные учреждения были при каждом предприятии. Дедушка работал на заводе, к которому был прикреплен особый, считавший хорошим детский садик с пятидневкой. Это означает, что в понедельник рано утром у проходной стоял большой автобус – Икарус, куда приходящие на работу загружали детей с холщовыми мешками, в которых был запас одежды. Автобус вез детей в Бутово – тогда далекое Подмосковье, – где они жили в садике до пятницы. К концу рабочего дня в пятницу автобус приезжал к проходной, и детей разбирали по домам, на выходные. Все пять дней тружеников ничего не отвлекало от производства, а детей воспитывало государство, лучшее в мире государство, если верить идеологии.

Яркое солнечное утро. Красный автобус с серыми шторками – особый шик, нам, детям, категорически запрещалось трогать шторки! Толпа родителей, и прочих родственников у проходной. Я сижу в автобусе и машу рукой дедушке. Но голове у него кепка, в уголке рта папироса. Он машет мне и периодически здоровается с коллегами. Его фото висит тут же на доске почета у проходной. Я грожусь этим. Но вот дверцы закрываются, наш автобус начинает движение, все машут усерднее, а на глазах у меня слезы. Сквозь них смотрю на утренний город.

Что еще помню? Огромные окна без штор и черные ветви деревьев в свете фонаря, качающиеся от ветра. Засыпая, я думала о маме и прабабушке, смотрела на тонкие веточки и мне казалось, что они складываются в причудливые узоры, фигурки, строения. Вот замок, только крыша слегка неровная, а это баба Яга в ступе, а там – чудище. Если оно страшное, надо спрятаться под одеялом и сосчитать до пяти, новый порыв ветра прогонит его и из веточек будет новый узор. Больше всего я любила эти минуты тишины и созерцания, когда все кругом спали и можно было побыть одной.

В группе детей было много, кто-то с кем-то дружил, дружили против кого-то, делили игрушки, завидовали аппликациям на платьях и ярким лентам. Меня часто дразнили. Как ни пытаюсь вспомнить почему и как – не могу. Память стерла слова. Помню девчонку с черными косами и противной ухмылкой, она задирала больше других.

– Отстань от меня!

– Ага, и что ты мне сделаешь?

«И, правда, что я могу ей сделать? Как это прекратить?» – очень взрослый голос задал вопросы в моей голове. А потом я подошла к ней, развернула за плечи лицом к желтой стене раздевалки и толкнула. Летела она красиво. Лицом в стену. Я отстраненно наблюдала за происходящим. Кровь хлынула из разбитого носа, она заорала. На крик прибежала воспитательница, позвала вторую. Девчонку повели к медсестре. Старшая воспитательница больно схватила мен за локоть, встряхнула – ей тут же на меня нажаловались свидетели.

– Ты что творишь? Ах, ты маленькая дрянь! Пошли со мной! А ну…

Я не вырывалась, покорно шла следом, удивляясь своему спокойствию. Мы пришли в небольшую комнатку, куда обычно не пускали детей. Она опустилась на корточки, но все равно нависала надо мной – крупная бабища.

– Лицом, в стену! Ты, что фашистка какая-нибудь?! Я тебя раз и навсегда отучу так делать! Сегодня никакого ужина, поняла? Я отведу тебя в спальню и оставлю там! Ясно? – Я смотрела на ее большое лицо, красные пятна на щеках, голос ее дрожал…

Спальня была самым страшным наказанием, о котором мы даже боялись подумать. Только за серьезные проступки так наказывали. На моей памяти еще никого не запирали там. Спальня. Дальняя комната за двойными дверьми с железными кроватями и большими окнами без штор, днем туда заходить запрещалось, кроме тихого часа. Особенно страшной она была в темноте, когда из-под кроватей и из темных углов начинают наползать чудовища, спрятаться, стать невидимыми от них можно только накрывшись одеялом и замерев под ним.

Она схватила меня за руку и повела в спальню. Дети рассаживалась ужинать. Все притихли, когда меня провели мимо. Сейчас они поедят, потом будут играть, посмотрят по телевизору «Спокойной ночи малыши», пойдут умываться, чистить зубы и только потом в спальне включат свет и кончится мое заточение. Меня ждало испытание длинной в жизнь – два часа ужаса.

Двойные двери противно лязгнули железными прутьями на стеклах. Воспитательница втолкнула меня внутрь.

– Стой здесь! Ничего не трогай, на кровати не садись! Ты наказана!

Я снова услышала лязг дверей и звук закрывающегося замка. Стало тихо. Два фонаря освещали двор, свет их лился в спальню. Я сделала несколько шагов и замерла. Здесь должно быть страшно. Но темнота, словно жалея, обняла меня за плечи, чудища скромно прилегли в углах и даже не смотрели в мою сторону. Я вздохнула полной грудью и подошла к окну. Ветер покачивал голые ветки деревьев. Стекло было прохладным, я прижалась к нему горячим лбом. Из щелей поддувало и свежий воздух казался мне сладким. А потом пошел снег. Крупные хлопья летели и порхали в свете фонарей, мне казалось, что я лечу в самое небо, что меня окружают облака. Я растворилась в этом танце и кружении, поэтому не сразу поняла, что в спальне горит свет и меня кто-то приобнял за плечи.

– Эй, очнись, пойдем скорее! Что с тобой? Очень страшно было да? – нянечка положила теплую руку мне на голову – Ты голодная? Идем…

Она отвела меня в общую комнату, где уютно горела настольная лампа. В уголке на подоконнике стоял стакан с компотом и на нем лежала сдобная будочка. Нянечка накинула мне на плечи свой платок. Никогда компот не был еще таким вкусным, я откусывала ароматную сдобу со слегка подсохшей верхней корочкой.

– Поешь, поешь. И спать…

Свернувшись клубочком под одеялом, я смотрела на свет фонарей, лежащий на полу, и засыпала. Это был странный долгий вечер. Впереди было еще много дней в далеком от дома детском саду.

Детство вспоминается как сквозь дымку, иногда мне кажется, что все это происходило не со мной, что события эти приснились, или я прочитала о них в какой-то книге и теперь никак не могу вспомнить ее название, автора и обложку…

Мы зашли в магазин. Мне почему-то отчетливо запомнились серые плиты пола с цементными стыками. На них лежали теплые лучи солнечного света. И тот особенный запах продуктового магазина, в котором причудливо смешивались аромат яблок, кислинка пролитого кефира и сладковатый дух подгнившей картошки, припорошенный хлоркой.

Очередь растянулась перед длинными прилавком. Мне купили томатный сок, продавщица наполнила граненый стакан из перевернутого кроваво-красного конуса. На столике рядом стояла плошка с сероватой крупной солью. Я смотрела как бабушка насыпала кристаллы в стакан и теперь перемешивала алюминиевой ложкой. Я пила медленно, смакуя и прищуриваясь. На донышке остались до конца не растворившиеся крупинки соли, они приятно кольнули язык. В тот день мне несказанно повезло. Я выпила стакан сока и мне купили целых две пачки жвачек: клубничные и кофейные пластинки.

Бабушка застряла в очереди в другой отдел и отпустила меня на улицу. Я шла во двор, ощупывая в карманах свое богатство. Во дворе было пусто и тихо. Только одна девочка сидела на бортике песочницы. С ней обычно мало играли, не то, чтобы она была изгоем дворового детского общества, просто всегда оставалась на вторых ролях. В память врезались ее тонкие загорелые руки и острые ключицы с бретельками сарафана, а еще побелевшие от солнца тонкие пряди волос. Я села рядом. Угостила ее пластинкой клубничной жвачки, аккуратно открыв пачку.

– Здоровско! Спасибо! Очень вкусно!

– Пожалуйста!

– Прям, клубникой пахнет! – мы жевали тугую массу жевательной резинки, смачно причмокивая.

– Ага… У меня еще кофейная есть, но это не так вкусно.

– Дай понюхать? – Я достала вторую упаковку. Даже сквозь фольгу был ощутим кофейный аромат.

– Тоже вкусно пахнет! Как же тебе повезло! Целых две пачки! Мне, вот никогда жвачку не покупают. Вообще…

– Почему?

– Говорят, что нечего тратить деньги на всякую ерунду. Знаешь, вот когда вырасту, куплю себе сразу всю жвачку, что будет в магазине! Хорошо тебе, вот, покупают…

– Ну, да… – я не стала говорить, что это в первый раз мне купили так много, раньше бабушка могла принести с работы одну пластинку (ее кто-то угощал, а она отдавала мне). Я жевала, закрывая глаза. А фантик потом некоторое время еще сладко пах. Я хранила его до тех пор, пока он не превращался в полупрозрачный непонятный клочок.

– Эх, если бы мне купили… Это был бы самый радостный день в моей жизни!!! Давай кофейную откроем? Чтобы получше понюхать?

– Давай! – Мы открыли еще одну пачку. Девочка жадно смотрела на жвачку. Я достала одну пластинку и протянула ей остальные.

– Вот, возьми. Это тебе!

– Как?

– Так. Тебе же не купят. А так у тебя будет почти целая пачка!

– А ты?

– Мне хватит! – я взяла себе еще пластинку клубничной – Это тоже бери!

– Но…

– Пусть у тебя будет самый счастливый день в жизни!

Бабушка позвала меня, выйдя из магазина. Я побежала к ней, оставив девочку сидеть все на том же бортике песочницы.

Дома было прохладно. Я сняла сандалии. И достала из карманов две последние пластинки. Бабушка замерла на пороге.

– Это что?

– Жвачка.

– Где остальное? Ты все сжевала?

– Нет, что ты…

– Где остальное? – глаза ее потемнели, а лицо стало наливаться краской – Я кого спрашиваю?

– Нет больше… Я девочке подарила…

– Что сделала?

– Ну… отдала…

– Да как ты смела?

– Они же были мои, ты же мне их купила… – я знала, что была права и не могла понять, почему бабушка настолько сильно злится.

– Ах, ты дрянь!!! Да кто ты такая, чтобы подарки делать!!!!! Не на твои деньги куплено! Это что еще за замашки такие?! – Она схватила полотенце и больно хлестнула меня по лицу. – Вот тебе!!! Дрянь!

Я замерла, ощущая, как от удара горит щека, а от несправедливости происходящего ком застревает в горле. Второй удар пришелся по руке. Я рванулась в сторону побежала в коридор. Бабушка громко орала на меня из кухни. В углу стояла большая пустая пластиковая корзина для грязного постельного белья. Я нырнула в нее и вцепилась в крышку изнутри. Полотенце хлестало по крышке. Я плакала, не понимая, как можно меня бить! Зачем она со мной так? Из-за жвачки?

– Ну и сиди там, там тебе самое место!!! Не смей носа высовывать!!!

Я сидела, обхватив коленки руками, и горько беззвучно плакала, боясь нового приступа необузданного гнева. А перед глазами стояли каменные плиты магазина, на которых лежал теплый солнечный свет.

Многое зависит от манеры повествования. Писать от первого лица для меня привычнее и проще. Но иногда о событиях лучше рассказывать отстраненно. Бывают такие сны, в которых можно со стороны наблюдать за происходящим. Так и в этих текстах.

День был душным, они шли по просёлочной дороге, девочка в лёгком ситцевом платье с кружавчиками и пожилая женщина с хозяйственной сумкой в руках. Шум шоссе оставался позади них, пыльная листва лениво покачивалась от слабого, словно уставшего ветра. Наташа смотрела, как от каждого шага поднимается небольшое облачко рыжеватой пыли, и пыль эта тонким слоем оседает на её сандалиях и пачкает белоснежные, новые гольфы. Дорога поворачивала в сторону и вниз, они шли на задворки парка, туда, где деревья были выше, стволы толще, а тень от листвы гуще. На газонах красовались пугающие заросли крапивы, колючек, больших лопухов, под которые страшно было заглядывать, и чертополоха – огромного чудовища, название которого напоминало Наташе чертей из книжки сказок Пушкина, и переполох, и почему-то царя Гороха, при котором что-то происходило.

Дорожка ещё раз вильнула и вывела их на склон горы, откуда видны были огороды и неказистые домики-будки огородников, а вдалеке блестело на солнце озеро, за которым зелёной гусеницей резво ползла куда-то электричка, удаляясь от Вороньей и Ореховой горы. На Ореховой горе росли ореховые деревья, Наташа это точно знала, там был и родник. Когда-то, когда она была ещё совсем маленькой, взрослые ездили туда и брали её с собой. Воронья гора называлась так потому, что там жили вороны, и на высоком, поросшем лесом холме восседал огромный вороний царь с большой и тяжёлой золотой короной на голове.

Бабушка, вообще-то она была прабабушкой Наташи, но слово «прабабушка» выговаривать долго, да и это «пра» как-то отдаляло бабушку от Наташи, поэтому она называла её бабушкой, а если ласково, то Бабусенькой. Так вот, Бабусенька остановилась перед небольшим деревянным зданием с облупившимися серыми стенами, на которых остались следы голубой краски, она достала из сумки два платка, один – белый – она повязала Наташе, другой – газовый с тонкими серебряными нитями – себе. Наташа смотрела, как блестит на солнце бабусенькин платок, и думала о том, почему все называют его «газовым», хотя в нём нет ничего от того газа, который горит в плите на кухне, когда Бабусенька в фартуке готовит что-нибудь вкусное.

– Куда мы пойдём?

– Туда, где хорошо поют. Только ты никому не говори, что мы туда ходили. Хорошо?

– Хорошо. А почему?

– Потому что бабушка будет ругаться.

– Я не скажу.

Бабусенька взяла правнучку за руку и повела в небольшое, покосившееся от времени здание церкви.

– Веди себя тихо, и никому не мешай, и ничего не бойся.

Наташа перешагнула порог и замерла, душный летний день растворился, отойдя в прошлое, в большом помещении, стены которого исчезали в тени, горели свечи, тёплые голоса пели о чём-то печальном и сказочном, сквозь цветные стёкла окна падал волшебный свет, расцвечивая серый деревянный пол причудливыми узорами. Наташа смотрела, как в лучах солнца танцуют пылинки, и слушала, как кто-то поёт высоко, там, где невидимое небо. Она не заметила, что выпустила руку Бабусеньки, что стоит совсем одна посреди церкви…

– Наташенька, нам пора, ты слышишь?

– Сейчас, ну ещё минутку!

– Нет, нам пора.

Они вышли на улицу, и снова душный день плотным кольцом окружил их, а Наташе всё казалось, что звучат и медленно тают в небе голоса, и невидимые пылинки порхают перед ней.

– Давай завтра тоже сходим туда, где хорошо поют.

– Попробуем…

Вечером, уже в полудрёме Наташа слышала, как мерно тикают большие часы, которые Бабусенька заводит маленьким коротким ключом, открывая стеклянную дверцу. Тогда Наташа заглядывала в шкафчик, ей казалось, что вот-вот она увидит королевство времени или хотя бы маленького человечка, который живёт внутри, но никого не видела, только часы потом тикали громче и веселее. Засыпая, Наташа слышала, как пришёл к ней спать сиамский кот Тимка, он замурлыкал, устраиваясь рядом. А ей уже виделся сон, в котором вороний царь, взмахнув огромными крыльями, взлетел со своей горы, и она успела заметить золотую цепь на шее царя, на который висел сверкающий ключ времени, от часов, которые надо заводить, чтобы время не остановилось, чтобы ночь сменилась днём, а день ночью…

Басусенька проснулась среди ночи, за окном шумел ветер, приближалась гроза, где-то над домом отчётливо громыхнуло, задрожали стекла. Она пошла к правнучке, чтобы посмотреть, не проснулась ли она, испугавшись грозы, и чтобы прогнать с подушки обнаглевшего Тимку. Кот не спал, лежа рядом с Наташей, он таращился в окно, и при каждой вспышке молнии глаза его загорались зеленовато-голубым огнём. Наташа безмятежно спала, и когда Бабусенька поправляла ей оделяло, во сне очень чётко сказала:

– Пойдём туда, где хорошо поют?

Знакомая бабушки видела их тогда выходящими их церкви, бабушка долго потом ругала Бабусеньку, она боялась, что узнают на работе и у неё будут неприятности. Наташа просила, чтобы Бабусенька снова отвела её «туда, где хорошо поют», но, когда они наконец пришли на склон горы, туда, где растут старые деревья и стоит церковь, их встретили наискось заколоченные двери и амбарный замок. В тот день шёл дождь, было холодно, лето кончалось, и Наташе пора было уезжать к родителям в другой город. Потом, спустя много лет, ей часто снилась Бабусенька, и маленький огонёк лампадки под золотым окладом иконы, и тихий шёпот молитвы, и голубые глаза сиамского кота, и разноцветные лучи летнего солнца, преломлённые пыльными витражами на старых досках пола, тогда она слышала пение и улыбалась во сне далёкому миру ушедшего детства.

Пасмурный день за окнами Дома пионеров клонился к вечеру. В помещении театральной студии было сумрачно. Пахло пыльной портьерой учебной сцены, паркетом и чем-то особым, чем обычно пахнут кулисы. Суматоха подготовки спектакля переместилась в большой зал. Там гримировали юных актёров, подшивали оборвавшиеся подолы, крепили рожки и хвосты козлятам. Девочка в костюме волка с огромным серым хвостом из поролона вошла в тишину студии. Здесь было таинственно тихо. Забытая руководительницей стопка программок белела на столе. Серый волк протянул к ней руку в чёрной бархатной перчатке и замер, увидев себя в большом мутном зеркале. Ушки встали торчком, серый хвост качнулся. Девочка провела языком по пересохшим внезапно губам – волк в зеркале повторил движение, и оно получилось хищным.

– Ррррр!

За окном включился фонарь, в его свете звёзды на занавесе из фольги тускло замерцали. А луна из куска нержавейки засветилась. Волк повернулся к ней, ему хотелось завыть утробно и протяжно. Но чуткие уши его различили шаги. На пороге показалась тощая рогатая фигура.

– Вот ты где! Нашла? Пошли уже, пора программки на стульях раскладывать! – девочка в юбке, фартуке и с рогами на голове играла козу.

– Иду… – выдохнул волк. Лапа взяла стопку бумаги, хвост вильнул. Две странные фигуры переступили порог студии и скрылись в коридоре.

Солнце появилось на небе и с удовольствием окунулось в хрустальную красоту зимы. Утро было светлым и морозным. Снег, уставший от ночных полётов, удобно улёгся на гибких ветках и дорожках, мягко свернулся клубочками сугробов на газонах.

Малышка, увлекаемая мамой вперёд, старалась идти побыстрее, хотя ей очень не хотелось куда-то спешить. Она любовалась всем: небом, деревьями, своим дыханием, превращающимся в пар и ускользающим от неё, а особенно её поражали снежинки. Ей было немного холодно и удивительно.

– Наташа, давай быстрее, мы опаздываем, – откуда-то сверху раздался встревоженный голос мамы.

Наташа коснулась шерстяной варежкой заснеженных перил и теперь рассматривала маленькую блестящую снежинку, лежащую на ладошке. Солнце послало ей тоненький лучик, и белая частичка вспыхнула мириадами волшебных, разноцветных искорок. Девочка зачарованно улыбнулась, ей хотелось поблагодарить свет и снег, она хотела поцеловать снежинку, но та растаяла от горячего детского дыхания.

– Ну вот, ты совсем остановилась, пойдём, ты же не хочешь, чтобы мама опоздала на работу.

И они пошли быстрее, а перед Наташей замелькали, ласково сверкая, драгоценные россыпи сугробов. Ей совсем не хотелось уходить…

– Мама, почему я не снежинка?..

Филологический факультет – место особое. Пристанище состоявшихся и не очень литераторов, литературных критиков, мечтателей и поэтов в душе. Здесь классика встречается с современностью, здесь загораются идеями и разочаровываются в идеалах. Здесь изящная словесность трансформирует сознание. Это приют тех, кому суждено стать носителями языка и культуры.

Людям важно быть кем-то в социуме, мы занимаем определенную нишу и стараемся ей соответствовать. Вокруг каждой профессии особый ореол и свои к ней требования. В больших городах это не ощущается, а вот в деревне… Там все на виду. Каждое лето мы приезжаем, автоматически становясь «дачниками». Общаемся с соседями, ходим в гости к друзьям. И к нам иногда гости тоже заходят.

Я заканчивала университет, приехала с подругой-однокурсницей. Мы, обложившись книгами, валялись на траве, пили чай на веранде, и, конечно, вели неторопливые беседы о литературе. Отец позвал нас в дом и представил невысокого усатого мужичка, несмотря на жару, облаченного в пиджак. Мужичок отчаянно потел, но вид имел гордый.

– Это Бубник, поэт! – ой, зубы сразу заныли. Мы с подругой переглянулись, но соблюдали вежливость.

– Очень приятно! – вопросом «Так-таки и поэт» пришлось подавиться. Подруга сдавленно хрюкнула, вероятно, прочитав мои мысли.

Я накрывала на стол и уговаривала себя, что не стоит относиться предвзято, что талант нужно уважать. Искоса поглядывала на Бубника. Маленькие глазки, на лице тщеславие и гордость. Вот, кто угодно, но не «поэт», никакой тебе думы на высоком челе. Не всем же дана внешность Блока, решила я. Наш поэт между тем степенно вытер лицо платком. И положил на стол тощую книжку, а сверху стопку открыток.

– Вы, девушки на лето приехали?

– Да, каникулы у нас.

– Где учитесь? – да уж, да каждая собака знает, что на филфаке, но продолжаем светскую беседу.

– На филологическом факультете.

– Лингвисты?

– Литературоведы.

– Литературоведы? Небось зарубежной литературой-то занимаемся?

– А вот и нет – русской – в тон ему ответила подруга.

– Вот, как оно. Ну ка девушки, гляньте – с видом дядюшки, раздающего племянникам сахарных петушков с ярмарки, он начал выкладывать открытки веером перед нами. – Это природа местная. Здесь фотограф снимал, а я стихи писал для каждой фотографии.

Мне, как-то сразу поплохело. Я взяла несколько открыток. Фотографии были красивые, решила морально подготовиться, рассмотреть их. Некоторые места узнала. Подруга же была менее осмотрительна. Она прочитала текст. Издала странный звук, закашлялась, шумно хлебнула чая, хрюкнула и больно ударила меня под столом по ноге. Я перевернула открытку и прочитала текст. Такой забористой графомании я не встречала даже на просторах интернета. Теперь важно было не реагировать на подругу и соблюдать невозмутимость. Отец мой понял, что что-то пошло не так и старался отвлечь Бубника беседой. Но тот жаждал признания и оваций.

– Как вам открытки? Хорошие стихи, правда?

– Весьма… оригинальные…

Подруга захлебнулась чаем, схватила салфетку и уползла под стол. Я проявила трогательную заботу о ней, подняв под руки, смогла извиниться перед гостем и вывести ее и дома. Никогда в жизни так быстро мы не бежали подальше от дома за баню. Только там, смогли отсмеяться, держась за живот, икая и постанывая. Она успела прочитать больше, даваясь словами цитировала мне «наиболее удачные» моменты. Слезы текли по щекам. Стоило переглянуться, нас накрывали новые приступы смеха. Пришлось потом отсиживаться за баней до самого ухода Бубника, а он, вероятно, надеялся на наше возвращение. Отец без труда нашел нас за баней.

– Ну, девчонки…

– Пап, извини, я еле сдержалась. Заметь, сдержалась же…

– Извините, – пискнула подруга – ее снова стало накрывать.

– Все так плохо?

– Серьезно. Это очень плохо. Такими стихи не бывают.

– М-да… А он обиделся…

– Папуля, поверь, если бы мы сказали ему все, что думаем, он обиделся бы еще больше. Ты же понимаешь, поэта может обидеть каждый… Он же не за правдой пришел…

Время пролетело стремительно, папы больше нет. Бубник до сих пор со мной не здоровается. Ходит по деревне, гордо подняв голову в пиджаке, как главный и единственный поэт деревни. Недавно гимн написал. Его на празднике местный фольклорный ансамбль пел, лучше бы я не вслушивалась, снова заныли зубы. Интересно, поможет ли стоматолог в этом случае? Изобретут ли в будущем лекарство от плохих стихов? И средство от… плохих поэтов…

Крупные капли дождя стекают по стеклу, оставляя длинные дорожки. Свет пасмурного дня преломляется в них. Смотрю на высокую траву заброшенного участка напротив и вспоминаю.

Много лет назад отец купил здесь дом. Домик был старый, кособокий – русская печка тянула его к земле. Потом началось строительство, дом снесли, чтобы на его месте поставить новый. Зарядили дожди. Сырость и холод пробирали до костей. Мы жили в двухэтажном летнем домике с баней на первом этаже. Газовая плита с баллоном разместилась в предбаннике, я готовила на ней. Баню постоянно топили, но спасало это мало – сырость ползла по полу, и я привычно хлюпала носом. Посмотрев на меня, отец вздохнул и куда-то ушел, вернулся к обеду и выставил на стол небольшую бутылку с подозрительной жидкостью.

– Вот! – налив в чашки, одну протянул мне.

– Что это?

– Самогон!

– Мне?

– Да, пей, иначе заболеешь окончательно… – Даже сквозь насморк явственно ощущался сивушный дух, исходящий из чашки. Я скривилась – Пей! Сделай вдох, выдохни и пей залпом. Когда человек пьет, он не может дышать, запаха не будет. И сразу закусывай!

Я с недоверием на него смотрела. Мой папа (!) – требует, чтобы я пила деревенский сивушный самогон! Он смотрел на меня выжидательно, протягивая соленый огурец. Я сделала глубокий вдох резко выдохнула и… Огнем обожгло горло и рот, слезы брызнули из глаз, я хрустела огурцом, вообще не ощущая его вкуса.

– А… гадость какая…

– Нормально, теперь суп ешь!

После третьей мир вокруг стал вращаться, но блаженное тепло разлилось по телу, и я согрелась впервые за две недели. Сидела, привалившись спиной к стене и думала, как же посуду буду мыть, перебью всё к едрене фене.

Так я научилась пить крепкие напитки. Дожди продолжали лить, самогон иногда разливался по чашкам. К концу лета я на-училась пить спокойно и даже лихо, по-мужски, без всхлипываний и маханий руками перед лицом в бесполезной попытке охладить огонь в горле.

Лето кончилось. В сентябре я отправилась учиться на первый курс филологического факультета. Высокий, худой, симпатичный и вихрастый парень на курс старше мне понравился. Собралась небольшая компания из девушек-первокурсниц и немногочисленных юношей-филологов. После лекций мы шли гулять, если погода была хорошая, покупали бутылку Джин-тоника, вытряхнув предварительно мелочь из всех карманов. В плохую погоду сидели в небольшом тупике одной из лестниц, называя ее отдушиной в прямом и переносном смысле. Там начинались дружбы и романы, там велись первые литературные споры, клубились слухи и сплетни.

Было самое начало зимы снег выпал, но быстро растаял, стало сыро, из окон дул пронизывающий ветер. Наши молодые люди играли в КВН на сцене в актовом зале. Мы были группой поддержки и самоотверженно мерзли в коридоре, рядом с реквизитом.

– Э, да вы совсем продрогли! Так, надо вас согреть! – тот самый, вихрастый смотрел на меня с высоты своего роста.

– Ну, так мы же не возражаем! – одна из девушек прильнула к нему. Он посмотрел на меня поверх ее головы.

– Есть же разные способы, – он мягко отстранил ее и шагнул ко мне, из зала ввалились еще ребята – Надо выпить!

– Это отличная идея! Отметим наш фурор! – У всех в руках оказались прозрачные пластиковые стаканчики.

– Только, вот, девушки, тоника нет… уж не обессудьте, вот… – из внутреннего кармана вечно висевшей на нем, как на вешалке, куртки на свет появилась бутылка водки.

– Ну вот, фу… – филологические барышни конфузливо морщили носики.

Водку разлили, я принюхалась – самогон в деревне пах забористей. Вдох, резкий выдох, деревенские уроки не прошли даром. Я выпила залпом. Подозрительная тишина повисла кругом. Все смотрели на меня – немая сцена из «Ревизора», ни дать ни взять. Вот, ведь, вышла из образа филологической барышни, они же самогон в деревнях не пьют, они существа эфемерные и нежные…

– Нормально так! – вихрастый первый пришел в себя и последовал моему примеру. Обстановка немного разрядилась. Но народ еще некоторое время потом поглядывал на меня с сомнением, что-то из моего прошлого не давало им покоя.

Дождь прекратился, низкие тучи сменились серыми облаками, но за окном и в доме тепло. Муха сонно бьется в стекло. Пора отрываться от клавиатуры, возвращаться в реальный мир.

Это была первая история о филфаке и самогоне, вторая хранится в памяти, может, тоже запишу ее когда-нибудь… под настроение. И снова рискну имиджем…

Есть такие люди, которым языки даются легко, я же филолог неправильный, могу с упоением анализировать литературные произведения и погружаться в дебри русской лексики, но от иностранных языков шарахаюсь, как черт от ладана. На первом курсе к обязательному английскому добавились еще и латинский. Это было непросто. С первой попытки зачет по латыни я не сдала, чего и следовало ожидать. Собралась с силами и стала готовить пересдачу. Так в моем расписании встретились английский и латинский в один день, с разницей в два часа.

Летним утром, когда листва беспечно шелестела от легкого ветерка в открытых окнах аудитории, я пришла на зачет. С некоторым душевным трепетом вытянула билет и облегченно выдохнула, все это знаю и помню. Подготовилась, расписала ответ по пунктам, села напротив преподавателя и начала бойко и уверенно рассказывать о правилах чтения и особенностях фонетики сочетания букв. Молодой преподаватель английского удивленно смотрел на меня сквозь толстые стекла очков, потом снял их, протер клетчатым платком, водрузил на нос.

– Девушка! – вклинился в мой монолог, я настороженно замолчала, пытаясь понять, где допустила ошибку – Девушка… Вы какой язык пришли сдавать?

– В смысле… Английский… – и тут до меня стало доходить, что рассказываю я о правилах чтения на латыни. – Ой…

– Да… У вас латинский сегодня?

– Да…

– Идите с миром – он поставил мне зачет по английскому, с сочувствием поглядывая на мою растерянную физиономию.

– Amen! – добавила я мысленно, покидая аудиторию.

Латинский в тот день я все же сдала, студенческая Фортуна сжалилась надо мною, вероятно, вняв беззвучным мольбам.

Большой город живет в своем темпе, люди ходят по улицам, едут по дорогам, порой кажутся одинаковыми. До этой истории я не подозревала, насколько глубока пропасть между слоями общества, как много может значить социум. Я окончила первый курс филфака и уже надела очки – сказалась огромная нагрузка на зрение и мой титанический труд (после очень слабой школы учеба давалась нелегко, приходилось наверстывать).

Так вот, длинные волосы, очки и довольно консервативный стиль в одежде, несмотря на юный возраст. С высоким симпатичным парнем познакомилась на остановке – автобуса долго не было, он предложил прогуляться. Он был старше лет на пять… и даже не окончил школу, работал в ларьке потом ушел (в те времена было много в городе будочек, в которых можно было купить алкоголь, сигареты и сладости). О профессии говорил туманно. Я рассказала, что сдала сессию на отлично и даже получаю повышенную стипендию. Узнав, что за пятерки ее повышают на сто рублей, он от души смеялся.

Именно в его руках я увидела впервые мобильный телефон – огромную черную штуку, похожую на футляр для очков с антенной. Он покупал мне молочный шоколад, водил гулять в парк. Потом позвал в кино. Заехал за мной на расхристанной иномарке, за рулем был его друг. Потом мы покатались по району и уже на трех машинах с шиком подкатили к кинотеатру. Народ, на всякий случай, шарахнулся в сторону. Я оказалась в компании крепких бритых ребят и их девушек. Только тут я стала понимать своим филологическим сознанием, в каком конкретно окружении оказалась.

Надо отдать должное моим спутникам, и они с легким замешательством уставились на меня – уж очень сильно отличалась я от боевых подруг, сбившихся в кучку позади них. Никаких страз, туфель на платформе, плеера за поясом, джинсов с отчаянно заниженной талией и тонны косметики. Мой парень представил меня. Невысокий блондин кивнул и… мы пошли в зал. Боевые подруги сразу приняли меня – никаких предубеждений, болтали, как со старой знакомой. После сеанса устроились в баре. Пиво, орешки, чипсы. Главный снова посмотрел на меня.

– Учишься?

– Да. На филфаке.

– ?

– В университете педагогическом на филологическом факультете.

– А… учителем будешь?

– Да, русского и литературы.

Он некоторое время еще смотрел на меня, все молчали. Парень мой не проявлял беспокойства, я тоже.

– Хорошо…

Потом пошли разговоры, сути которых я не понимала, отметила только, что при мне им как-то неловко было материться, что они каждый раз бросают на меня настороженный взгляд. Это казалось мне забавным. И радовало.

За соседний столик сели двое: такой же бритоголовый крепыш и девица с высоким хвостом в радикальной мини и с ярко-розовой помадой на губах. За нашим столиком веселье нарастало. Главный поднял руку вверх и громко крикнул в направлении бара:

– Диджей, саунд! – по радио заиграла песня, которая ему нравилась.

Суетливый парень за стойкой быстро прибавил звук. Тут девица за соседним столиком разразилась бранью. Суть ее сообщения сводилась к тому, что ты тут не один и нечего орать. Ее сосед равнодушно потягивал пиво. Блондин неторопливо встал, подошел к ней. Потом схватил за волосы и резко припечатал ее лицом о столешницу. Все это в полном молчании, только музыка продолжала орать. Девица взвыла и снова начала материться.

– Слышь, братан, объясни уже своей девке сам, а? – он вернулся за наш столик и залпом допил пиво.

Крепыш с размаху дал ей пощечину, потом схватил все за тот же хвост и начал настойчиво что-то объяснять. Я в ужасе замерла. На лицах окружающих не было ничего, кроме скуки.

– Ну, что потопали?

Так же мы вышли из бара. Мужчины впереди, боевые подруги – следом. Я не хотела садиться в машину, водитель которой только что при мне выпил минимум литр пива. Предложила своему бандиту прогуляться. И мы покинули компанию, которая, как выяснилось, собиралась продолжить вечер в другом баре. Конечно, как только мы остались одни, я сразу спросила о том, что произошло в баре.

– Почему он ее ударил?

– Нечего рот раскрывать… – нехотя отвечал мой бандит.

– Почему ее парень ее не защитил?

– Сама виновата…

– А, если бы он меня ударил? Ты бы тоже молча смотрел? – он не понимающе уставился на меня.

– Нет, ты же моя девчонка. Ты – не она. И ты бы не стала на него орать. Заметила, при тебе пацаны не матерятся? Прикольно… – Вот это да! Я подала ему повод для гордости.

– Разве это нормально бить женщину?

– Кто женщина?

– Как, кто? Девушка в баре… – когнитивный диссонанс набирал обороты…

– Не забивай себе голову…

– Я хочу понять…

– Ладно, – начал он таким тоном, каким обычно родители рассказывают детям прописные истины – Короче, смотри. Ты кто? Моя девчонка. Так? Так. Пацаны знают меня, теперь знают и тебя. Тебя теперь никто пальцем не тронет. А она кто?

– Кто? – он даже головой покачал.

– Ну… эээ… она… ну шлюха…

– ???

– И пацан, что был с ней не обязан ее защищать, тем более сама нарвалась. Все по понятиям, понимаешь?

Я задумалась, пытаясь осознать такую картину мира. Он приобнял меня за плечи, поцеловал в макушку и повел к ларьку покупать сладости.

Противоположности притягиваются. Ему нравилась моя филологическая странность, мне – его смелость. В компании ко мне привыкли. А мне было горько смотреть, как мужики стремительно накачиваются за бильярдом, а их боевые подруги бдят, чтобы мужья не спустили все деньги. Многие пары были женаты, у многих были маленькие дети. «Да я за сына, кого хошь порву!» – орали отцы. На лицах их жен сквозь толстый слой косметики все явственнее проступала традиционно русская женская тоска, родственная поговорке «бьет, значит любит». Я не хотела так. Все больше погружалась в учебу, все реже выходила «гулять». Он злился, звал замуж и требовал бросить учебу «от нее все твои беды и лишние мысли». Да. Мыслей в моей голове до сих пор много. И учусь до сих пор. Оглядываясь назад, часто удивляюсь, неужели это было со мной? И понимаю, что прошлое – лишь одна из вероятностей, возможность судьбы.

Странным образом устроена память. Некоторые события растворяются в потоке мыслей, словно для того, чтобы в самый неожиданный момент воскреснуть снова. У меня так бывает с книгами. Стоит взять с полки, ощутить в руках тяжесть, провести пальцем по корешку, пролистать, вдохнуть тот неповторимый запах бумаги, клея, переплета. И вот уже память переносит во времени и пространстве… В этот раз, роман В. Дудинцева «Белые одежды» напомнил одно путешествие.

Я заканчивала университет, точнее учиться оставался год. Возвращалась в конце лета домой из деревни ночным поездом. С билетами были проблемы и мне пришлось купить место в купе фирменного поезда. Я предвкушала поездку в комфорте. Так приятно дремать на верхней полке в купе, плутая в лабиринтах мыслей, полуснов, слушая мерный перестук колес.

Вот мое купе. Время позднее, но горит свет. На соседней верхней полке кто-то спит, закутавшись с головой, и мерно посапывает. Одна нижняя полка свободна, на второй сидит интеллигентного вида старичок и, постукивая подстаканником, прихлебывает чай. Негромко здороваемся. Он сетует на бессонницу, прошу у проводницы чай. Под стук колес завязывается тихая светская беседа. Он – пенсионер, был на экскурсии. Я – студентка.

– Какой факультет?

– Филологический.

– Это – литература? И какая зарубежная?

– Нет, русская.

– Да?

– Что вам больше нравится? Какой век?

– Больше – 20. – удивляюсь дотошности попутчика.

– А… И вы хотите сказать, что разбираетесь в литературе 20 века? Кого из писателей можете назвать?

Этого я сказать не хотела, но все лето прилежно читала. В древне отличная библиотека, на удивление. Особенно хорошо представлены тексты русской литературы именно 20 века. Наш грозный профессор, отпуская своих подопечных на лето, снарядил объемистым списком текстов для обязательного прочтения летом. Читать я любила всегда… Но не ожидала экзамена так скоро, да еще и в поезде. Называю несколько фамилий. Дедуля оживляется на Астафьеве, Тендрякове, улыбается Паустовскому, Белову и Гранину, как добрым знакомым. Спрашиваю, не литературовед ли он? Нет, говорит, всю жизнь на заводе работал, на оборонном в отделе кадров. Тогда меня это не насторожило. Одно дело начитаться текстов, другое – осознать суть происходившего. Я не ожидала, что милая литературная беседа обернется настоящим кошмаром.

– И что юную барышню так привлекает в этой литературе? Неужто близко что-то?

– Правда привлекает. Историческая правда, суть происходившего тогда. Меня поразил роман Дудинцева «Белы одежды». Читала и не верила. Сильная книга.

– Правда? А в чём она? – голос стал злым.

– Во всём, в том, как автор описывает события. В беспощадности режима и жестокости. В личном выборе каждого.

– Это всё не так!

– Что не так? – глаза у него загорелись дурным блеском. Мне бы замолчать…

– Всё! Интеллигенты проклятые! Демократы! Да я всю жизнь на заводе работал. Ничего этого не было! Вранье!

– Как вранье? Половина страны сидела, лагерей сколько. «Архипелаг ГУЛАГ»…

– Чушь. Не было этого! У нас на заводе. Я ничего не видел! – он стал входить в раж.

– Если вас это не затронуло, это еще не значит, что этого не было. И вообще, как вам удалось оставаться в стороне, работая на… таком… заводе… – Вот тут до меня стала доходить суть происходящего. Дед рассвирепел, навис над столом и, брызгая слюной, по-змеиному шипел на меня.

– Все развалили! Великую страну развалили! Гады! Сволочи! Всё было. У меня все было… А ты! Ах, ты – он стал тянуть скрюченные пальцы к моему горлу – Сталин им плохой был! Зато порядок был… И ты туда же… Чему вас учат!!!! Ты…

Не помню, как выскочила из купе. Заперлась в туалете. В зеркале увидела свое побледневшее, испуганное лицо. И что теперь? Выровняв дыхание и пульс, вышла в коридор. Стояла, глядя, как за окном проплывают далекие огоньки и полустанки. Только через час, успокоившись, робко заглянула купе. Дед лежал, отвернувшись к стене. Я забралась на свою полку. Вот тебе и полусны. Лежала, чутко прислушиваясь и думала. Мне казалось, что он готов в любую минуту вскочить и задушить меня. Боже мой, сколько же ненависти в этом человеке!

Поезд прибыл рано утром. Было пасмурно и дождливо. Вокзал промок. Дед метнул в меня полный ненависти взгляд, и первым вышел из купе. Окончательно упокоилась я только спустившись в метро. Дома, разобрала вещи. Встала под душ. Хотелось спать, глаза слипались, но мысли продолжали крутиться вокруг произошедшего. Так я ощутила на себе отголоски прошлого, о котором много читала. Боевое крещение 20-м веком.

Роман Дудинцева стоит на книжной полке, за стеклом. Как и другие книги этого периода. У меня для них отдельный шкаф. Они – свидетели прошлого века. Молчаливые собеседники, предостерегающе, удивляющие, вечные.

Все чаще в последнее время вспоминаются студенческие времена. Вероятно потому, что в памяти остались события, став более яркими и светлыми, как картины, написанные в духе соцреализма. В них много света, тепла и юношеской непосредственности восприятия.

Была теплая весна. Ветер уже играл молодой яркой листвой и цвела сирень. Ее особенно много было на задворках ВДНХа. В уютных зарослях стояли старые бетонные беседки, какие раньше ставили в детски садах и парках. Штукатурка с них отвалилась, разрушив убогий орнамент, оголились стены, на которых пестрели надписи – этакий срез потаенных мыслей и философских суждений. Именно там, на стене, среди традиционных «С + А = любовь» я неожиданно причитала «Бог умер. Ф. Ницше» и «Цой жив». На этой стене разобрала аббревиатуру ГрОб и цитату из Летова. Мне нравилось изучать эту «наскальную живопись» и пытаться разгадать смысл неслучайных фраз. До сих пор, в тайной надежде найти что-нибудь оригинальное пробегаю глазами по стенам с надписями. Но везет редко…

Итак, был теплый день, лекции закончились. После двух последних пар исторической грамматики всем требовался отдых. Наша студенческая компания, состоявшая из первокурсниц и второкурсников, шла к зарослям и «козырькам», так называли мы это место. Вероятно, не только мы его облюбовали, кто-то принес туда две удобные скамейки.

Мы шли отмечать конец учебной недели. Всю мелочь, остатки карманных денег собрали в одну кучку, купили Джин-тоник в пластиковой бутылке, одноразовые хрупкие стаканчики, большой пакет чипсов и пирожки из ларька неподалеку. Болтали обо все на свете, шутили. Как всегда выслали разведчика вперед для выяснения, свободны ли «козырьки». Как-то раз наткнулись на крайне неприятно соседство. С тех пор наши молодые люди взяли за правило ходить на разведку. Наш волонтер ушел вперед, но вдруг, вынырнул из кустов и замахал руками. Мы остановились. Вид у него был ошарашенный. Он приложил палец к губам и бегом припустился к нам.

– Что там?

– Вы не поверите!!!!

– Ну?

– Тихо только! Идем!

Мы оставили пакеты в ближайших кустах, чтобы не шуршать и на цыпочках приблизились к зарослям сирени. Зрелище, открывшееся перед нами, в прямом смысле захватывало дух.

На наших лавочках, под нашими козырьками совсем так же, как планировали мы, с одноразовыми стаканчиками в руках и пирожками на газете сидели два наших самых грозных препода. Следует отметить, что для студентов младших курсов многие преподавателя были, как минимум, существами инфернальными. Первый преподавал истграм и старославянский, один взгляд его вгонял студентов в ужас, другого мы любили – он читал зарубежку, увлекаясь и быстро перемещаясь по аудитории с такой скоростью, что его галстук, как хвост кометы летел следом.

Мы потрясенные замерли. Профессора тем временем опустошили стаканчики, разлили еще по одной, не прекращая увлеченно беседовать. Слышно было плоховато, но я уловила слова «экзистенция», «депрессия», «самоидентификация»… Судя по всему, мы могли и не прятаться, они были так увлечены, что вряд ли обратили бы на нас внимание.

Выбравшись из кустов, мы молча подхватили пакеты с провизией и побрели в другую сторону, на запасной аэродром. Увиденное потрясло нас тогда. Преподаватели, особенно эти, непостижимые и грозные, само олицетворение системы образования. И тут они на нашем месте и с пирожками, как у нас. Так просто и так близко.

А потом нам стало смешно. Мы придумывали забавные диалоги, которые могли бы состояться, если профессора нас заметили. И тоже вели литературно-философски беседы, правда, вероятно, менее содержательные, по сравнению с теми, что велись сейчас под нашими «козырьками».

Все чаще задумаюсь над тем, насколько род деятельности меняет человека? Что происходит с ним, когда маска той или иной профессии становится привычной? Чем больше над этим размышляю, тем чаще память извлекает из глубин нужные воспоминания. В школе я работала недолго, два года, ровно столько, сколько раньше юноши служили в армии – таким было мое боевое крещение. Время это вспоминаю с благодарностью и легкой ностальгией.

Все чаще задумаюсь над тем, насколько род деятельности меняет человека. Что происходит с ним, когда маска той или иной профессии становится привычной? Чем больше над этим размышляю, тем чаще память извлекает из глубин нужные воспоминания. Летняя духота метро, сухой воздух летит перед поездом, вылетающим на станцию. Захожу в вагон. Народу немного, все сидят, погружённые в себя. Встаю, прислонившись спиной к дверям, раскрываю книгу. На очередной станции вваливается шумная толпа старшеклассников. Искоса оценивающе оглядываю их – выпускники, едут в центр города гулять, последний звонок для них отзвенел сегодня. С улыбкой думаю о своём классе, они ещё в десятом, но помыслами уже на дороге в вуз.

Из благостных размышлений меня выводит ощущение напряжённости, тревоги в вагоне. Подростки громко смеются, толкаются, народ отстраняется от них, кто-то уходит в другой конец. Мужчины подчёркнуто делают вид, что их здесь нет. Внимательно смотрю на виновников напряжения. Они с энтузиазмом, достойным лучшего применения, пытаются зажечь бенгальские огни – в метро, в вагоне быстро мчащегося поезда. Один из парней, явно заводила, от напряжения даже высунул кончик языка, но ветер, влетающий в приоткрытые верхние створки окон, мешает ему, пламя зажигалки трепещет и гаснет. Поезд подъезжает к станции.

– Что это такое?! – в голосе моём металл от возмущения. – Немедленно прекратите! Чем вы думаете? Это очень опасно! Так, быстро отдали мне зажигалку и огни! И вон из вагона (чуть не сказала из класса)!

«Детки» безропотно отдают мне игрушки, понуро и весьма торопливо покидают вагон. Слышу привычную фразу: «Осторожно, двери закрываются», изучаю орудия преступления.

Весь вагон смотрит на меня, пожимаю плечами, убираю трофеи в сумку, поворачиваюсь к тёмному зеркалу стекла, и только тут до меня доходит смысл произошедшего.

Поясню: когда пришла работать в школу учителем, разница в возрасте между мной и учениками была максимум четыре года, эти оболтусы были старше моих минимум на год. Добавьте сюда джинсы, футболку, распущенные волосы и рост около 160 см. Никто из едущих в вагоне не рискнул связываться с выпускниками. А я не только вмешалась, более того, они меня послушали. Почему? Прекрасно поняла это ещё тогда, в отличие от пассажиров, взиравших на меня почти с суеверным ужасом…

Каждый раз, когда слышу слово «ихние», вздрагиваю, мысленно или шёпотом исправляю на «их» и вспоминаю случай, который произошёл в моём классе, в бытность мою школьным учителем.

Класс у меня был просто замечательный! Неугомонный, активный, зубастый и умный. Кончено, ученики приняли меня, молодого учителя, не сразу. Для некоторых было делом чести вывести меня из состояния равновесия, спровоцировать, посмотреть, как я злюсь, теряюсь, нервничаю. Проверить, умею ли я кричать и насколько громко. Для меня это была увлекательнейшая игра – противостояние. Ну не относилась я всерьёз к этим провокациям. Наоборот, с интересом и даже некоторым азартом ждала развития событий. Новый урок – проверка на прочность, испытание. У каждого сопротивления и подполья есть свой лидер. И у этого движения он тоже был, и не один. Но героиня этой истории – девушка «с длинной и острой косой», пронзительным взглядом и умной головой. Назовём её Ириной.

Ирина готовилась к каждому моему уроку чуть ли не с большим усердием, чем я. Изучала материал, продумывала каверзные вопросы, подбирала непростые примеры. По большей части мне хватало знаний отбивать подачи. Поворачиваясь к доске, я физически ощущала её взгляд, устремлённый мне в спину, и понимала: лёгкой жизни у меня не будет. Так продолжалось месяца три. А потом мы подружились. Ирина даже после школы поступила на филфак педагогического и успешно его окончила.

История эта произошла давно, на заре моей педагогической карьеры. Я первый год работала в школе со своим единственным и неповторимым десятым классом. Уже и не помню, что произошло доподлинно, но мне нахамил новый охранник, и угораздило его это сделать при моих учениках. Конечно, мне было неприятно, я одарила его высокомерным взглядом и гордо удалилась.

Первые два урока пролетели быстро, утреннее происшествие забылось. На переменке в классе стало тихо, все разошлись, и не удивительно, ведь школьный двор был залит весенним теплом, зеленела листва, и всех тянуло на улицу…

Я пошла в канцелярию на первый этаж. Услышала, как оглушительно хлопает входная дверь: старые деревянные рамы, толстые стёкла в них от каждого удара дрожали так, что, казалось, вот-вот вылетят. Причём хлопает она постоянно. Удивленно вытянув шею, увидела такую картину. За столом прямо у входа сидел тот самый охранник, лицо его было алого цвета, он таращил глаза и скрипел зубами. Мои десятиклассники по одному сначала выходили на улицу, хлопая дверью, а потом заходили, организованно, строго по очереди, человек шесть-семь. На лицах у них были очень вежливые улыбки, но мордахи при этом сохраняли крайне шкодливое выражение. А некоторые ещё здоровались и прощались каждый раз, желали ему хорошего дня. Все его попытки их остановить или наорать пресекались сокрушительной вежливостью и потоком вопросов о нюансах российского законодательства, не запрещающего школьникам выходить во двор на переменках.

Мне было смешно и приятно. Такая защита! А ещё я ими гордилась в тот момент. Да и сейчас горжусь своим самым первым и самым любимым классом. Они так многому научили меня!

Потом охранника стало жаль. Я надела маску строгой классной, приближаясь к ним, и сообщила, что перемена на исходе, а тех, кто опоздает, ждёт неминуемая кара. Бросив полный грусти взгляд на дверь, мои защитники потянулись к лестнице. Я пошла за ними, в канцелярию ещё успею зайти после уроков; переменка, и правда, подходила к концу.

Все события носят отчетливо вымышленный характер, любые совпадения являются проявлением правды художественной, они абсолютно случайны…

В жизни, как известно, бывает всякое и в вузе – тоже. Хорошо, просто замечательно, когда преподаватель и студенты на одной волне. Но так не всегда. Была у нас на кафедре одна дама, преподаватель старой закалки, доктор наук, заслуженная такая – Тамара Владимировна Чмокина. Не сложились у нее отношения с одной группой, такая сильная нелюбовь аж с первого курса и до пятого. На носу госэкзамен. Пятый курс понимает, что дело пахнет керосином. Особенно плохи дела у моего дипломника Саши К. и его подруги Дуни Х., ну не умеют они рот держать на замке, надо же высказаться… – довысказывались. Чмокина на них обиду затаила, жаждой мести горит. И ежу ясно, завалит она их просто из принципа.

И вот настал день Икс. Из деканата принесли парадную плюшевую бордовую скатерть (цвета крови провалившихся студентов) с золотыми кистями. На столе – букеты, стаканы и бутылки с минералкой. Жара страшная, окна распахнуты. Саша и Дуня приносят экзаменационные листки с печатями, вертятся у преподавательского стола. Я сажусь с краю, тяну руку к бутылке с водой. Рядом возникает Саша и перехватывает бутылку.

– Не берите эту бутылку, только не эту! Вот есть лучше – протягивает мне другую.

– А в чем разница, они одинаковые?

– Ну… просто эта лучше…

– Так, Саша, что происходит?

– Ничего! – но глаза виновато отводит.

– Научный руководитель, он как доктор, юрист и духовник должен знать все! Саша, повторяю вопрос, что происходит? – вытаскиваю его в коридор с бутылкой в руке, там нетерпеливо мечется Дуня. Беру обоих, тащу в дальний угол. – Рассказывайте!

– Ну… вы же знаете, Чмокина нас завалит! Надо что-то делать! Вот мы и придумали. Она же всегда воду с собой таскает, постоянно… Вот мы в бутылку и…

– Что? С ума сошли!!!! Что там? Яд?!

– Нет-нет! Что вы, там слабительное, растительного происхождения, хорошее, дорогое, без побочных эффектов! Мы же все понимаем! Она водичку попьет и это, ну… отлучится в общем, организм почистит, глядишь, добрее станет, а мы без нее гос. сдадим… – Дуня торопится все объяснить, жарко шепчет мне в ухо. Саша кивает, пританцовывая от нетерпения рядом.

– Так, бутылку я конфискую, от греха! Чмокину мы по-другому нейтрализуем.

– Кирпичом по голове? А, можно, это сделаю я? – глаза Саши горят дурным блеском.

– Саша, отставить!

Злополучную бутылку я выбросила, предварительно вылив оттуда воду. Саша и Дуня экзамен сдали. Как? Оставим это в секрете. Нет, никакого подлога, просто Чмокину вызвали в деканат, как раз в момент их ответа. Вернулась оттуда она злой и желчной. Я, наблюдая за ней поймала себя на мысли, что некоторым очистить организм бывает крайне необходимо.

Сентябрь, начало нового учебного года. Первая лекция у первого курса – я всегда волнуюсь. Народу набрали много, в коридоре толпа, мою аудиторию заняли в неразберихе первого учебного дня, веду переговоры об освобождении, ищу ключи. Я рада видеть своих студентов старших курсов, перваков определить не сложно – пока ещё незнакомые мне лица.

У двери аудитории одна из девушек-первокурсниц задаёт мне вопрос: «Орлова, она очень строгая, да?» Неожиданно… Так, ну и что о себе рассказать? «Просто зверь! Ужасная!» Отвечаю что-то в том же духе, но не выдерживаю и добавляю: «Вообще-то, это я». Девушка вскрикивает и пропадает в толпе. Смеёмся.

Аудитория большая, но их ещё больше. Перед партами возвышение и кафедра – терпеть их не могу. Все уселись. Но те, кто оказался в дальнем углу, меня не услышат: как назло, я приболела, голос хрипит, акустика отсутствует напрочь. Студенты смотрят на меня, я смотрю на них. Решение приходит само собой. Прошу меня пропустить в центр помещения и сажусь на… широкий подоконник. Все видят и слышат меня, я вижу и слышу всех. И… начали.

Сидя на подоконнике, стараясь не болтать ногами, читаю первую установочную лекцию, стращаю изо всех сил экзаменом, контрольными и вообще всеми своими многочисленными требованиями. Рассказываю о литературе, лекционный курс начался.

Потом они мне расскажут, что та наша первая пара запомнилась особенно. Даже не тем, что преподаватель сидел на подоконнике, а тем, как сильно не совпадали ситуация и рассказ о санкциях. Эх, не поверили, что «я просто зверь»!

История это произошла давно, но рассказываю я ее студентам каждый раз, когда речь заходит о Валерии Брюсове. Вопрос, заданный мне тогда незнакомцем, я переадресую аудитории.

В книжном магазине недалеко от моего дома открылся как-то букинистический отдел. Работали там тётки, которых с уборщицами объединяли не только характерные синие халаты, но и знания в области литературы. А потому книги продавались на вес. Вот так ко мне попали библиографические ценности, ставшие жемчужинами домашней библиотеки. Длился этот период недолго. Когда в отделе появился упитанный дядька с интеллигентным лицом, цены на издания взлетели до небес, а я перестала туда заглядывать, чтобы не портить себе настроения.

Итак, каждый раз после получения стипендии, я, студентка филфака, шла в этот отдел и часами пропадала там. Отобрав высокую стопку книг, задумалась над двухтомником Брюсова. Почти Гамлетовский вопрос купить – не купить сводился к одному: дотащу – не дотащу все эти книги до дома. Стою, размышляю напротив двухтомника с желтыми корешками. Над ухом интеллигентное покашливание, чуть смещаюсь, решив, что кому-то мешаю. Но меня слегка трогают за плечо. Оборачиваюсь. Пожилой мужчина, очень представительный, берет заломлен на одно ухо, плюшевый пиджак, в руке трость… Ох, ассоциации сыграли со мной скверную шутку, невольно присмотрелась одного ли цвета у него глаза.

– Прошу прощения, что нарушаю вашу глубокую задумчивость – начал он с легким поклоном. Ошалев, смотрю на него, подавляю желание сделать реверанс, отмечаю, что говорит без акцента – Могу я рассчитывать на вашу любезность? Я хочу задать вам только один вопрос.

– Да… Постараюсь на него ответить… – Да, что же это такое, под коленками слабость.

– Только будьте искренни, это важно для меня, – сказать, что заинтриговал – ничего не сказать.

– Я вижу, что вы задумались над двухтомником Брюсова. Он для вас – поэт? То есть, воспринимаете его стихи, как поэзию?

В голове пронесся целый вихрь мыслей, от школьных «истин» поэт – всегда гений, раз его изучают, и не тебе о нем судить, до моих споров с преподавателем по «Поэтике» о том, что «Венок сонетов» интересен с точки зрения формы, но это содержание для меня мертво. Смотрю ему в глаза, и понимаю, не буду лукавить.

– Роман Брюсова «Огненный ангел» потряс меня, есть несколько стихотворений, например, «Конь блед» очень сильных… Но остальное. Я не ощущаю его стихов, его личности, в отличие от Блока, Маяковского, Гумилева, Мандельштама. Их стихами можно думать, дышать, в них можно влюбляться. В Брюсова – нет… – выдохнула, словно в холодную воду нырнула. Он смотрит на меня внимательно и серьезно.

– Спасибо! Огромное спасибо! Видите ли, я всю жизнь занимаюсь Брюсовым, но только его переводами. Они замечательны! А вот собственно его стихи… Я с вами полностью согласен, спасибо! – Он слега наклонил голову, повернулся на каблуках и ушел, опираясь на трость, постукивая ей по керамической плитке пола. И растворился в толпе посетителей магазина.

Я смотрела ему вслед, медленно приходя в себя. Сейчас жалею только об одном, что не познакомилась с ним, не узнала его имени. Уверена, он был бы замечательным собеседником. Двухтомник я все же купила, он стоит на полке в книжном шкафу, как свидетель этой истории.

А для Вас стихи Валерия Брюсова – поэзия?

Бывает такое, что студентов много, а вот аудиторий мало. У администрации голова болит, в расписании сплошные нестыковки. В итоге какое-то решение принимается. Вот в результате подобного решения отослали нас в дальний, практически заброшенный корпус.

Долго шли по обледеневшей дорожке мимо общежитий, гаражей, оград. И вот – мрачный, уставший от жизни корпус.

Древняя консьержка с огромной долей недоверия изучала сначала меня, потом мой паспорт, утыкаясь в него востреньким носом и очками с пудовыми линзами. В итоге, нехотя, дала огромный столь же старый, как она сама ключ от аудитории. Подъем по лестнице с высокими ступенями и длинный коридор. Пахнет пылью, подвалом, мышами, сгнившим паркетом под ногами.

С трудом открываю замок. На партах толстенный слой пыли, на полу остаются следы от моих ног (ощущаю себя, практически первым человеком, ступившим на поверхность луны, вместо кратеров – штукатурка, упавшая с потолка). Мутные окна с трудом пропускают утренний свет. М-да. Истребили весь запас влажных салфеток, но парты и скамейки протерли. Мела, конечно, нет. Антураж производит гнетущее впечатление, да и лекция по рубежу веков (конец 19 – начало 20). Говорю об особенностях мировосприятия, о мифологизации конца века, как конца света. А тут еще солнце за окошком тучами заволокло, потемнело. На грязной поверхности окна пальцем рисую схемы. Их видно хорошо и символично до крайности. Студенты сидят притихшие, смурные. Декаданс, как он есть…

Работая на филфаке, я читала несколько курсов, среди них был «Фольклор». Этот предмет я любила еще со студенческих времен, точнее, с первого курса, на котором с ним познакомилась. Я удивлялась обилию примет и всевозможных предостережений, прочно поселившихся в моей голове. Например: никогда не стирай со стола крошки рукой – к ссоре; «не греми посудой – муж будет пьяницей», не оставляй ножи на столе – «черти играться будут» и т. п. А еще я с детства знала, что ворона каркает к дождю «потому, что у нее живот болит» и дым из трубы печной по земле стелется – тоже к дождю. Откуда? Исподволь всему этому учила прабабушка, когда я ребенком ходила за ней хвостиком. До сих пор бдительно слежу, чтобы хлеб в хлебнице лежал строго верхнею коркой вверх.

Мне нравилось со студентами анализировать на семинарах волшебные сказки, обсуждать приметы и методы гаданий на святки. Короткий курс, всего на семестр, пролетал стремительно. Всех ждал экзамен. Как-то мы обсуждали тему суеверий, связанную с числами. Я вспомнила о ней, когда готовила билеты, и решила слегка разбавить сессионные студенческие будни. Билет под номером тринадцать, на первый взгляд, ничем не отличался от других. Тот же номер наверху, те же пронумерованные предложения. Вот только вопросов там не было. Текст на билете был примерно такой: «1. Поздравляю, этот билет означает автомат, точнее «отлично» в зачетку. 2. Итак, с зачеткой подходите к преподавателю, не забудьте, что отметка должна еще быть в ведомости». Зачем все это? Дело в том, что на обратной стороне билета видно, есть текст или нет. Пришлось пойти на хитрость. Чтобы все было предельно честно.

И вот день экзамена. Группа была небольшая, в аудитории поместились все. На первой парте раскладываю билеты, аккуратно их перемешиваю, поглядывая на студентов. Ага, все здесь! Даже мой «любимый» прогульщик. Вероятно, взгляд мой стал плотоядным, потому что парень, ощутив его как-то съежился. Группа понимающе ухмыльнулась. Прогуливать мои семинары мог только очень смелый или очень глупый студент.

– Ну что, мои дорогие! Все готово. Надеюсь, вы тоже основательно подготовились. Но хочу вас предупредить, – все напряженно замерли – Сегодня… кому-то повезет… Помните, мы говорили про обычай в пирог запекать монетку? Так вот, в моем «экзаменационном» пироге есть одна такая «монетка». Это билет номер тринадцать. Тот, кому он достанется сразу получит «отлично»!

Они зашумели, стали по одному с надеждой подходить и тянуть билеты, а потом разочарованно возвращаться на свои места. Билетов, по правилам, должно быть больше, чем студентов, поэтому этот тринадцатый мог вообще никому не попасться. И вот на негнущихся ногах, подрагивая от страха, подходит к перовой парте мой двоечник. Тянет билет и бледнеет. Так, думаю, не знает ничего… Ох, как не хочу на пересдачу приезжать… И тут он что-то нечленораздельно мычит:

– М…

– Да?

– Э…. Я… Тут вот билет – он медленно подходит ко мне, прикидываю давать ли шанс тянуть второй раз с условием снижения оценки на балл – А у меня тринадцатый…

Аудитория взорвалась. Да… повезло парню. Глупо улыбаясь, он пошел за зачеткой, а потом протянул ее мне:

– Поставите?

– Не хочется, конечно, но поставлю… – скрепя сердце поставила ему незаслуженную оценку, но не удержалась от луковой усмешки – В следующем семестре встретимся, потрудитесь не прогуливать, на «Риторике» такого билета не будет…

Трудно сказать, что на него повлияло, но он начал учиться. Вовремя сдавал все работы и следующий предмет сдал сам, на «отлично». Вероятно, иногда везение не проходит даром, особенно для суеверных студентов.

Студенты-журналисты всегда отличались от филологов, хваткой особой, предприимчивостью, смелостью, а иногда и наглостью. Первая сессия на первом курсе у журналистов. Для допуска к экзамену нужны две зачтённые контрольные, одна из которых по стиховедению. Вот с ней и связана эта история.

Для зачёта нужно было найти по два четверостишья каждого размера силлабо-тоники (ямб, хорей, дактиль, амфибрахий, анапест). Я предупредила студентов, что брать готовые примеры из интернета не стоит. Суть задания в том, что нужно перелопатить море текстов и найти среди них нужные.

Один из студентов сдает работу, сразу бросается в глаза на общем фоне, подозрительно маленький объем. Девушки его группы, хорошо зная меня, держатся поблизости, предвкушая нечто интересное.

– Это и есть ваша работа?

– Да, – парень смотрит на меня сквозь челку с высоты своего роста.

– Вы помните, какое было задание?

– Стихи найти и разобрать.

– Верно. Какие размеры должны быть?

– Э… разные… – испытывает мое терпение. Напрасно, мне даже интересно, что дальше будет.

– А у вас почему их так мало?

– Не нашел.

– Правда? Во всем многообразии русской поэтической традиции? – вокруг нас собираются зрители, народ подтягивается из коридора.

– Ну… вы же сказали из Интернета не брать…

– Что не брать?

– Тексты не брать. А у меня дома только вот, что было – на свет божий из огромного накладного кармана штанов извлекается маленький, самый что ни наесть карманный томик Есенина. Повисает пауза. Он смотрит на меня, я на него.

– Очень смешно. Я вот размышляю. Понимаете ли, передо мной дилемма: вы меня идиоткой посчитали или вы просто идиот, причем в клиническом значении этого определения? Склоняюсь ко второму варианту, а по сему предстоит вам сдавать экзамен по всей его строгости, включая практическое задание по мотивам вашей фееричной контрольной…

Идиотом он не был, экзамен все же сдал, с трудом, ответив на все основные вопросы курса, часа за два… История эта обрела огласку, студенты каждого нового курса предпочитали сдать честно выполненную работу вовремя, не испытывая себя и меня на прочность.

В жизни каждого есть люди, оказавшие на него сильное влияние. Для меня это мои преподаватели. Пришло время рассказать о них, почтить память людей невероятных, исключительных и замечательных. Цикл «Лица» – короткие истории из моей личной серии ЖЗЛ.

Всякий преподаватель когда-то был студентом. Но время проходит, и студенческое прошлое отступает в тень лекционного настоящего. Даже будучи преподавателем, я никогда не забывала свое студенчество. Мне очень повезло учиться у лучших! С огромной благодарностью всегда буду помнить тех, кто открывал для меня неповторимый мир русской литературы, тех, кто отдавал частичку своей души, и она давала всходы, меняя моё мировоззрение.

На протяжении жизни мы встречаем разных людей, некоторые забываются сразу, некоторые через пару лет. Но есть те, кто остаётся в памяти, словно продолжая жить вместе с нами. О них писать труднее всего, но призрачные фигуры тихим прикосновением напоминают о себе, и я сажусь писать. Рема Сергеевна Астрина – наставник, преподаватель и друг. Я всегда вспоминаю её с особой теплотой. Она учила меня правилам русского языка и жизни.

На уроки я ходила по Пречистенке, шла от метро, оставляя за спиной купол только строящегося тогда Храма Христа Спасителя. Заходила в боковую узенькую дверь под жестяным козырьком – служебный вход в музей Л. Н. Толстого. Там всегда был тот особенный запах старого паркета, бумаги, пыли и самой истории. На высокую вешалку у входа я пристраивала своё пальто, шарф и шапку, проходила вперёд и оказывалась у старого гардероба (потемневшие крючки для одежды рядами по стене и широкая тумба перед ними), где на отполированной столешнице раскладывала тетрадки с домашним заданием и получала листки, исписанные ровным, очень красивым почерком.

Сначала я робела перед ней: невысокой, сухонькой старушкой в очках, чей облик навсегда связан у меня с правилами русского языка. «Причастия всегда обосабливаются в постпозиции». Рема Сергеевна, безупречная и корректная, как сами правила. Воротничок стоечкой, с крупной брошью под горлом, шаль на плечах всегда, аккуратная причёска и перстни на пальцах. Она рассказывала, как няня водила её в Храм Христа Спасителя на службы до того, как его взорвали, о том, что в эпоху красного террора вырезали всю ветвь Астриных в Санкт-Петербурге, о зыбкой Дороге жизни в блокадном Ленинграде. Её отец был эсером, а дочь преподавала научный атеизм и историю партии. На закате жизни она давала уроки отстающим школьникам, типа меня, и работала ночным сторожем в музее Толстого, по творчеству которого защитила когда-то диссертацию. Я заканчивала восьмой класс, перебиваясь на тройках и не представляя, чем хочу заниматься. С ней интересно было беседовать – распахивался новый, диковинный мир необычных суждений и сложных вопросов.

Именно она сказала мне как-то: «Деточка, тебе на филфак», окончательно определив линию моей судьбы. Может быть, сейчас я потому так радуюсь, найдя филологическую родственную душу, сбившуюся с предначертанного пути, и сама говорю, невольно подражая: «Деточка, тебе на филфак!»

А тогда – изнурительные диктанты и задания, устаревшие глаголы «зыбиться» и «зиждиться», упражнения и задания.

Время шло, я сдала вступительные экзамены, погрузилась в трудную, но интересную жизнь студента-филолога с огромными списками литературы, древними языками, текстами для анализа. Но время от времени приезжала на Пречистенку. Рема Сергеевна заваривала всегда свежий и крепкий чёрный чай с бергамотом, подавала мне деревянную ложку для сахара, предварительно обтерев её салфеткой – это особенно сильно врезалось в память: белые с кружевами льняные салфетки. Мы сидели на старых музейных стульях и просто болтали. Я рассказывала о курсах, лекциях, новых книгах, обо всём, что меня интересовало и волновало. А потом, когда Рема Сергеевна ушла из музея, приезжала к ней домой, и наши посиделки продолжались на кухне, но уже реже. Я закончила филфак, поступила в аспирантуру, влюбилась, бросила аспирантуру. События закружили меня.

В сентябре я позвонила, чтобы поздравить Рему Сергеевну с днём рождения. Голос дочери как-то отстранённо спросил, зачем я звоню. Удивлённо сообщила зачем. Церемонно и сдержанно меня поблагодарили за оказанное внимание и сообщили, что Рема Сергеевна умерла ещё в мае. Я потрясённо замолчала, пробормотала что-то, положенное случаю, выразила соболезнования и повесила трубку. В мае цвела сирень, мы виделись в последний раз в мае, окно было распахнуто и пахло цветами…

Время стремительно и быстротечно, как сама жизнь, оно не знает пощады и не даёт поблажек. Я никогда не слышала, чтобы Рема Сергеевна жаловалась или роптала, она принимала всё с аристократичным достоинством и невозмутимостью – этому мастерству мне ещё предстоит научиться у неё.

Зарубежная литература всегда повергала меня в уныние. Ну как-то не находили отклика в душе Бальзак и Стендаль и иже с ними. Но как ответственная студентка и будущий литературовед, воспитывала в себе литературную всеядность (лучше это делать на классике зарубежной литературы, чем на текстах современников). Вялотекущая обязаловка продолжалась до тех пор, пока в начале нового учебного года в аудиторию не вошел профессор Ващенко. Импозантный, в идеально сидящем костюме с ярким галстуком, энергичный и уверенный, что лучше зарубежной литературы может быть только зарубежная литература.

Профессор двигался быстро, жесты его были энергичными, рассказывал так, что прекращались любые разговоры, и аудитория с интересом следила за ходом его мысли. Девушки даже вывели теорию, исходя из которой настроение Александра Владимировича и тональность его лекций соотносилась с цветом выбранного галстука.

Я с нетерпением ждала лекции по японской литературе и сейчас зачитываюсь всем, что переводится на русский язык, а тогда я просто влюбилась в прозу Кавабаты Ясунари. И как-то так само произошло, что между мной и профессором завязался диалог. Мы стремительно забирались в дебри теории и упоминали все больше текстов и авторов. Мне даже удалось достать и прочитать редкость в то время – токую книжечку на плохой бумаге – русский перевод Осаму Дадзая «Исповедь неполноценного человека». Я упомянула повесть. Профессор выпрямился, взглянул на меня поверх очков, как-то торжественно подошел ко мне и ко всеобщему удивлению пожал мне руку.

– Так приятно встретить человека, читавшего Осаму Дадзая и разбирающегося в японской литературе XX века!!! Не могу не пожать вам руку!

Я густо покраснела. С тех пор у нас с профессором установились особо уважительные отношения. Правда, временами обременительные для меня, поскольку большая часть вопросов, которые сыпались в аудиторию, прилетала ко мне.

И вот, заключительная лекция курса. Перед зачетом. Александр Владимирович проводит нечто, смахивающее на консультацию-семинар, отвечает на вопросы студентов по своему предмету. Я тогда открыла для себя тексты Карлоса Кастанеды. Вдумчиво читала учение Дона Хуана, искала истину. И, конечно, не смогла удержаться от вопроса:

– Как вы относитесь к Кастанеде? По-вашему, это литература?

Профессор снова замер, внимательно посмотрел на меня и поморщился, то ли от того, что именно я задаю этот вопрос, то ли от самого вопроса.

– Кастанеда… Ну да, ну да… Куда уж без него… Так. Давайте я буду откровенен! – аудитория замерла – Хулиган ваш Кастанеда, вот кто, и не больше! Что он сделал? Пересказал учение индейцев? Да. Но не более того!

Александр Владимирович увлекался все больше, разоблачая писателя, его яркий галстук в красную полоску развивался за ним, словно флаг на флагманском корабле. Он имел привычку быстро перемещаться вдоль доски, и мы накручивали головами, следя за ходом его рассуждений.

Почему-то в памяти остался именно этот момент: яркий галстук, бликующие очки и «Кастанеда-хулиган». Сейчас я с интересом читаю зарубежную литературу конца XX – начала XXI века и все лучше понимаю профессора Ващенко, открывшего для меня когда-то эту вселенную.

Лекции профессора Кременцова Леонида Павловича я помню до сих пор. Как и первый мой экзамен у него. Курс «Введение в литературоведение» (тот самый, что более 10 лет читала я на филфаке, а потом и на журфаке). Так вот. Я – студентка первого курса. И грозный, великий, недосягаемо высокий профессор (Леонид Павлович был очень высокого роста), от одного взгляда которого первокурсники цепенели, и утрачивал дар речи. И Самый Первый Экзамен Первой Сессии!

Я приехала за час до экзамена, в коридоре – толпа. Прошел слух, что профессор обычно первым ставит пятерки, и очень не любит тех, кто приходит к концу экзамена. Нервный и суеверный студент перед лицом грозного профессора готов на все: от пронзительного крика среди ночи в форточку «Халява приди!», пугающего мирно спящих соседей, до дежурства у закрытых (по причине раннего утра) дверей вуза только ради того, чтобы попасть в счастливую первую пятёрку сдающих. Я безнадежно опоздала. И весь день томилась у дверей. Наблюдая, как не помогают суеверия и «верные» приметы (немытые волосы, пятак под каблуком и т. д.). Леонид Павлович спрашивал строго, слушал внимательно, извлекал из студентов все знания и ставил оценку, соразмерную им. То есть пятерок было катастрофически мало, все больше троек.

Сначала мне было страшно, потом очень страшно. К моменту моего дебюта я впала в ступор. В одной руке рукописный литературоведческий словарик (мои студенты, читая эти строки, подозреваю, поёжились) и зачётка, в другой – ручка и листочек. Я соляным столбом замерла перед дверью в аудиторию. Стою, не могу пошевелиться. Все. Конец учёбе на филфаке!

Но, спасибо, однокурсницам – одна из них распахнула передо мной дверь, другая – дала хорошего пинка. Я с приличным ускорением влетела в помещение, с трудом затормозив прямо перед профессором. Леонид Павлович с удивлением, приподняв брови посмотрел на меня поверх очков. Я растянула губы в дурацкой улыбке и поняла, что больше не боюсь.

– А, двоечница пришла, из последних! Ну-ну, тяни билет и садись! – продолжаю улыбаться, тяну билет – читаю вопросы и выдыхаю. Это я знаю!

Сижу, готовлюсь. Уже совсем успокоилась, слушаю ответы, мысленно соглашаюсь или поправляю отвечающих, наблюдаю за профессором. Вот на трясущихся ногах отвечать выходит Саша – главная трусиха курса. Руки ее дрожат, как и голос. Профессор смотрит на нее скорее с жалостью. Отвечает неплохо, все налаживается. Но тут дверь распахивается. Неторопливой «шаркающей кавалерийской походкой» (ой, нет, не Понтий Пилат), заходит профессор NN, приближается к столу Леонида Павловича и, слегка растягивая слова ровным голосом, гнусавя, произносит:

– Я своих завалил, пришел тебе помочь!

В первый раз увидела я, как лицо человека становиться белым, как стена – в прямом смысле этого выражения. Саша стала сползать на пол. Ну надо же! Благо, спрашивать ее больше не стали, она получила свое «хорошо» и уползла в коридор приходить в себя. Профессора сохранили полнейшую невозмутимость.

Я сдала на «отлично». Но на протяжении всего экзамена ощущала себя кроликом под интенсивной автоматной очередью вопросов. И вот она первая пятёрка в зачётке. Планка была поставлена высоко, и я старалась ее держать все пять лет. К каждому экзамену у Кременцова я готовилась как к… даже трудно сформулировать к чему… Не допускалась сама вероятность того, что я могу не знать ответа на какой-либо вопрос билета, после основной части шли дополнительные вопросы, ломалась я на третьем-пятом и каждый раз ожидала тройки…

Русская классика часто бывает сложна для осознания, особенно, когда авторов и читателей разделяет больше столетия. Со школьной скамьи с особым трепетом относиться к русским писателям XIX века, даже, если не понимаешь и не чувствуешь. Даже, если они далеки от тебя, их надо почитать, по определению. Книга лежит на столе – она всего лишь стопка разрезанной бумаги, прошитой под обложкой. И станет ли она литературой – зависит от силы воображения читателя.

Я пришла на филологический факультет осознанно, а не потому, что больше некуда было податься. Я училась читать и размышлять над прочитанным, задумываться над значением слов и словосочетаний.

Но часто классики оставались для меня лишь суровыми лицами, взирающими осуждающе с портретов в кабинете литературы в школе. Пока не начались лекции профессора Александра Петровича Ауэра. Он каким-то непостижимым образом трансформировал пространство вокруг, перемещая нас во времени.

Стены аудитории обретали зыбкость, растворялись, свет преломлялся, и мы оказывались в полутемном кабинете, где за пыльными портьерами умирает апрельский день. И Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, слабея, движимый энергией заблуждения, пытается дописать текст, который должен изменить мир людей к лучшему…

А вот еще одна комната в старом стиле и всполохи огня по стенам рождают чудовищ, и писатель, сгорбившись, сжигает рукопись второго тома… Но раздается предательский звонок, мираж распадется, пара заканчивается. Александр Петрович возвращается к преподавательскому столу, а студенты начинают двигаться, сбрасывая невольное оцепенение.

Я ждала этих лекций, думала об услышанном, когда ехала домой на трамвае, на переменках терзала Александра Петровича вопросами, пыталась понять и прожить то, о чем он говорил.

Однажды Александр Петрович приехал на лекции с небольшим чемоданом, сразу с вокзала, был на конференции. Он привычно разложил книги на столе, улыбнулся нам и начал лекцию. На светло-сером пиджаке рядом с кармашком отчетливо отпечатались аккуратные следы грязных кошачьих лапок, как значки ГТО. Глазастые девушки на первых партах заметили и прониклись еще большим уважением к профессору и ко всей русской классике вместе с ним. Не замечая этого, профессор продолжал творить и все новые лица оживали перед нами.

Пальцы мои бегают по клавиатуре, и профессор улыбается мне, склонив голову набок, рука его замерла в воздухе. Он умер много лет назад и теперь, вероятно, может легко путешествовать в прошлое и вести долгие литературные беседы с литераторами прошедших эпох.

Ещё со школьных времён я любила историю, может быть, потому, что мне везло с преподавателями. В вузе лекции были поточными, а значит, более ста человек в большой аудитории. Переменка завершилась, и дверь словно сама как-то царственно распахнулась. Мимо рядов к кафедре проплыла дама. Под её взглядом все быстро замолкли. Только кто-то шепнул с галёрки: «Мать моя женщина!» Да, все сто человек как-то сразу поняли, что «попали»: на историю не только не получится забить, её придётся учить…

Дама в полной тишине взошла на кафедру, окинула всех строгим взглядом. Она была похожа на парадный портрет Екатерины II. Императрица. Я очень хорошо помню тот момент. Прямую осанку, седые волосы, глаза, смотрящие в самую душу, – Майя Анатольевна Русецкая. Она не читала лекции, она их творила. Интересным было абсолютно всё, к концу пары пальцы, сжимавшие ручку, сводила судорога. А по проходу между рядами пишущих студентов проходили призраки Черчилля, Сталина, Иоанна Грозного, мы вздрагивали, ощущая призрачный холод, но, как зачарованные, следили за ними.

Майя Анатольевна не была столь грозной, как казалась на первый взгляд, она иногда удивляла свой беспомощностью, могла заблудиться в коридоре и не сразу найти нужную дверь. Мы с подругой, поняв это, стали ждать её у кафедры и провожать до аудитории. С ней интересно было просто поговорить о погоде, о литературе. Я училась в конце 1990 – начале 2000-х, это было переломное время во многих смыслах. Майя Анатольевна всегда любила историю, но преподавать начал именно тогда. Мы спросили: почему? Она задумалась. Сейчас я бы не спросила, и так всё ясно. А тогда… Она подбирала слова для нас, наивных и малознающих.

– Я не хотела преподавать, «как скажут», «как надо». История не терпит лжи. Сейчас я могу рассказывать и подавать факты, как считаю правильным.

Эта позиция вызывает уважение. Я сбегала с лекций других преподавателей, чтобы попасть к ней, я слушала курс «История в лицах» дважды. Я прикасалась к ткани истории, перебирала её пальцами, изучала узор. Декабристы не только герои, если бы им удалось: военный террор Пестеля не многим лучше самодержавия. А в школе история была другой…

Вернувшись после каникул, мы не нашли фамилию Русецкой в расписании и очень огорчились. В деканате сказали, что преподаватель болеет. Однажды серым осенним днём на первом этаже в холле появился портрет Майи Анатольевны в чёрной рамке и букетом гвоздик в вазе перед ним. Я плакала.

Много лет прошло. Но память живёт во мне. И благодарность. А значит, смерти нет. Преподаватель живёт в своих учениках.

Все вокруг меняется, иногда стремительно, а чаще медленно, но верно. Так одна эпоха, в которой я родилась, сменилась той, в которой живу сейчас. Не хочу прошлое ни в чем обвинять, просто делюсь воспоминаниями и восприятием мира, которые часто говорят сами за себя.

Снова оттепель, небо приобрело сероватый оттенок, пошел дождь, от которого февральский снег стал выглядеть уныло. Отвела дочку в школу, шла ежась от утренней сырости, наступая в глубокие лужи, в ботинках уже противно хлюпало. Навстречу мне спешили дети всех возрастов, ощутимо наклоняясь вперед под тяжестью объемистых рюкзаков. Мне всегда казалось, что школа похожа на огромный муравейник. Особенно это заметно зимой, когда к ней ведут протоптанные тропинки, по которым спешат родители и дети. Черные фигурки на белом. Деловито перебирают ногами, тащат портфели.

Я заметила маленькую, робкую фигурку на обочине с противоположной стороны дороги. Тоненькая девочка в больших очках. Никак не могла перейти, делала шаг, видела машину и быстро отступала назад. Она была похожа на муравьишку, который пытается преодолеть бурный поток ручейка. Я перешла на нее сторону.

– Тебе помочь?

– Да…

В руках она зажала мешок со сменной обувью, взяла ее за рукав. Привычно и уверенно жестом остановила машину. Сонный водитель затормозил, пропустив нас.

– Спасибо! – пискнул мой муравьишка и быстро засеменил в сторону школы.

– Хорошего тебе дня…

Я шла к дому и поняла, что улыбаюсь. Произошедшее казалось смутно знакомым. Это было давно. Тогда еще не везде были пешеходные переходы. И дети могли бегать по дворам под бдительным оком соседок-бабулек у подъездов. В школу тоже ходили сами, и возвращались одни. У меня ключ от квартиры висел на специальном шнурочке на шее.

Был теплый сентябрь. С папой мы вместе выходили из подъезда, он быстро целовал меня в щеку и спешил к метро, я же шла в другую сторону к школе. На пути у меня лежала дорога. Мне тоже было ее никак не перейти. Я стояла в нерешительности, а машины все продолжали ехать. Взрослые спешили по делам, никому не было дела до девочки с портфелем, нерешительно переминающейся с ноги на ногу на тротуаре. И страшно было опоздать, и машины мчались сплошным потоком, и радуга слез уже преломила дорогу. Вдруг громкий голос спросил откуда-то сверху.

– Помочь?

– Да…

Высокий молодой мужчина в военной форме улыбнулся и даже подмигнул мне, протянул руку.

– Пойдем!

Он перевел меня через дорогу, и вернулся снова на ту сторону, чтобы успеть запрыгнуть в автобус. Я видела, как он махал мне рукой с задней площадки.

На следующий день он уже ждал меня. Я смело протянула руку, мы перешли дорогу. И он снова вернулся. Я остановилась, глядя ему в след и помахала, когда он сел в автобус. Так продолжалось каждое утро.

А потом прекратилось. Не помню почему. Навсегда в память врезался розоватый восход, голубое небо, легкая стая белых облаков, золотые пуговицы на форме и улыбка. Может, его перевели, в другое место службы? Тогда мне казалось, что я была для него чем-то вроде талисмана. Перевел девочку через дорогу – день будет хорошим. Он делал мир чуть менее равнодушным, вероятно, поэтому я до сих пор его помню так отчетливо.

Каждое утро тогда начиналось бодрой музыкой, звучащей по радио: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля / Просыпается с рассветом вся советская земля» и далее по тексту. Почему-то это особенно запомнилось. А еще розоватый рассвет за окном и кружащая в небе над дальней голубятней небольшая белая стая, тоже подкрашенная в розоватый цвет.

Уже весна, но еще не очень тепло, утренняя свежесть бодрит. Мы с подружкой переходим дорогу, она подбегает к телефону-автомату, опускает в желобок двушку, дышит в эбонитовую трубку:

– Ма, все хорошо, дорогу перешли! Ага!.. Да! Хорошо… – подмигивает мне, вешает трубку, и мы бежим в школу.

Наш четвертый класс взволнован. Скоро снова будут принимать в пионеры. На переменках девочки обсуждают новую форму, особенно их радуют красные и бордовые ленты – цвета знамени, которые можно вплетать в косы. Нас поделили на небольшие группы, по оценкам. Первыми примут отличников, их раньше начали готовить. Теперь наша с подружкой очередь, мы ждем.

Во время классного часа дверь как-то торжественно открывается и заходит председатель школьной дружины, совсем взрослый, с уже наметившимися усами старшеклассник, и рыжая деваха пионервожатая в парадной форме. Солнце коснулось ее лица и веснушки разбежались от носа веселыми зайчиками. Смотрим на вошедших и волнуемся. Вот они называют фамилии. Вздрагиваю, когда слышу свою, на ватных ногах выхожу к доске. Подругу вызывают последней.

И мы гуськом выходим из класса, следуем за провожатыми по пустым школьным коридорам, взволнованные и задумчивые одновременно. У пионерской комнаты замираем, ключ поворачивается в замке. Мы заходим в плюшевый полумрак, сквозь тяжелые багровые полотнища свет в комнату пробивается уже торжественно-приглушенным, даже кисти сирени теряют свою нарядность, заглядывая в окна и, словно отступают на шаг. Душно, пахнет пылью, бумагой и тканью. На стенах – плакаты, на столах – красные скатерти с золотыми кистями, на полу – ковер. Портреты вождей строго взирают на нас, глядя в самую душу. За стеклом витрины стоит бархатное с золотом красное знамя школы.

Весь мир стал насыщенно красно-багровым и таинственным. Мы сели за стол, я примостилась на краешке стула и провела ладонью по скатерти на плюше остался след. Все слегка подавлены происходящим, кажется, что сейчас свершится нечто великое, то, что определит наши судьбы и судьбу страны на долгие годы.

– Мы привели вас сюда в самое сердце нашей школы. Вы уже взрослые, пришло время принести торжественное обещание пионера. Клятвы мы еще не можем у вас требовать, но обещание сдержать в ваших силах! – голос пионервожатой был торжественным и зловещим, даже веснушки куда-то делись, не решаясь нарушать важности момента. – Возьмите эти листочки, на них торжественное обещание. Бережно отнеситесь к нему, это не только слова! Каждое из них омыто кровью революционеров!

Старшеклассник раздал нам листочки и когда вожатая замолкла, начал читать слова обещания вслух чуть ломающимся голосом, по памяти: «Я, (фамилия, имя), вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: горячо любить и беречь свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза. За дело борьбы Коммунистической партии будь готов! Всегда готов!» – рука его взлетела над красной пилоткой. Мы тоже непроизвольно вздрогнули, уже мечтая о том дне, когда сможем отдавать пионерский салют.

Нужно было сделать из альбомного плотного листа, сложенного пополам, открытку, переписать туда слова, красиво оформить и завтра после уроков принести в пионерскую комнату. Нам разрешили купить пионерскую форму.

– Скоро эта комната станет вашей. Приходите сюда, когда что-то будет беспокоить вас, пионеры должны быть единым целым! Это знамя нашей школы – вожатая открыла створку стеклянной витрины и с превеликой аккуратностью достала его – Когда вас будут принимать в пионеры, и вы будете произносить обещание, знайте, что это знамя будет слышать вас, как слышало ваших родителей!..

Знамя вскоре было водружено обратно, и нам разрешили вернуться в класс. После церковного полумрака пионерской комнаты солнечный свет, лежащий на плитках пола, казался непростительно ярким. В класс мы вернулись потрясенные. Отличники улыбались нам, как посвященным, хулиганы и двоечники пытались держаться независимо, но было видно, что любопытство переполняет их, они жадно вглядывались в наши листочки, которые мы аккуратно вложили в дневники и тетрадки.

Звонок прозвенел, школьный день подошел к концу. Во дворе на подсохшем асфальте уже были нарисованы классики и девчонки скакали на одной ножке. Но мне казалось все это далеким, смешным и неправильным. Слова торжественного обещания лежали в портфеле. С подругой мы пошли домой.

– Знаешь, я думаю, это ужасно несправедливо…

– Что?

– Ну, то, что мы не можем клясться, а только обещать… Вот я бы клятву сдержала!

– Я – тоже… А то получается, что мы дети еще…

– Да. Вот пионеры-герои они же могли. Мы не хуже.

– А давай слова выучим, но будем так обещать, словно клянемся?

– Точно! Давай!

– Но сначала поклянемся, что никому об этом не расскажем!

– Клянусь!

– Клянусь!

Мы остановились под огромным деревом, росшим во дворе, и пожали друг другу руки.

Почерк у меня всегда был чудовищный, но я прилежно выводила каждую букву, нарисовала красные звезды и яркий флаг, тоже красный… Вскоре мне купили парадную белую рубашку, синюю юбку, пилотку и галстук. Торжественный день приближался.

Утром погода испортилась. Низкое небо нависло над землей, собирался дождь. Мы приехали на ВДНХа к такому же серому как небо памятнику Ленину. Родители кучкой толпились в стороне, они держали наши куртки, мы же стояли в летней парадной форме на пронизывающем ветру. На левом предплечье у каждого был разложен пионерский галстук и ветер красиво трепал материю, пока звучали слова торжественного обещания. И знамя школы развивалось у подножия памятнику. Вожатые подходили и повязывали нам галстуки, а потом мы салютовали друг другу, серьезно и монументально.

Только одно нарушило гармонию посвящения: к памятнику и нашей шеренге подъехал автобус с иностранными туристами, они оживленно стали все фотографировать и эмоционально лопотать на своем, подбираясь все ближе и назойливо ловя лица в объективы. Времена начинали меняться, только мы еще этого не ощущали. Вероятно, где-то у одного из тех интуристов до сих пор в домашнем архиве хранится моя фотография – невысокая девочка с двумя хвостами продрогшая на ветру в дождливой Москве, но готовая к вечному бою и безотчетно счастливая.

Обычно я пишу рассказы с опорой на события, которые происходили со мной, но это – тот редкий случай, когда делюсь не своей историей. Не могу отвечать за достоверность событий, поэтому на первый план выходит художественный вымысел и моя вольная интерпретация однажды услышанного рассказа.

Было это, вероятно, в конце 1960-х – начале 70-х годов прошлого века в маленьком провинциальном городке где-то на юге. В небольшой квартире жила обычная советская семья: муж, жена, сынок и древняя бабулька, которой уже перевалило за 90. Сына рано утром отводили в садик, где под портретами вождей и проходило его счастливое детство.

Утро началось как обычно гимном СССР и гимнастикой под бодрые аккорды пианино, взрослые собирались на работу, будили сынишку, одевали и вели в сад, его там ждали трехразовое питание, друзья, игры и дневной сон.

Так вот, где-то между сном и играми решили воспитательницы попить чайку и отдохнуть от своих подопечных, благо, те были увлечены. Наш маленький герой что-то им рассказывал, собрав мальчишек в углу комнаты. Прислушиваясь к детским голосам воспитательницы в полной мере насладились чаем и стали расходиться по своим группам. Но, проходя мимо младшей, увидели картину, от которой липкий страх забрался под одежду и заставил сердце биться сильнее: дети стояли на коленях перед портерами Сталина и Ленина и неловко, невпопад крестясь били земные поклоны вождям мирового пролетариата. Мальчишки и девчонки всей группой что-то неразборчиво бормотали себе под носики и касались лбами ковра. Воспитательницы нервно переглянулись и кинулись прекращать безобразие. Был учинен строжайший допрос подопечных и установлен виновник, организатор импровизированного молебна. Им оказался наш герой, решивший внедрить новую увлекательную игру, в которую его бабушка так интересно «играла» перед сном, отбивая земные поклоны и крестясь на лики вождей, что висели в большой комнате. Делала это она уже поздно вечером, когда домочадцы ложились спать, судя по всему, ощущая приближение конца жизненного пути, решила обратиться в божественному, но, вот беда, икон в доме не было, а них месте висели… Внучек лежал в кроватке и сквозь ресницы наблюдал за ней, а голове его рождался проект новой игры для друзей. Мальчишки оценили, девочки тоже присоединились к ним.

Переполох среди взрослых в саду разрастался в геометрической прогрессии. Дело бы и спустили на тормозах, если бы свидетельницей этого не стала главная стукачка коллектива, которая, горя от энтузиазма и полыхая гневом праведным, тут же позвонила в партком. Уже к кону дня родителей создателя новой игры вызвали в партийную организацию завода, на котором они трудились. Не трудно представить степень их удивления, когда парторг изложил им причины вызова. Подобная картина выходила за рамки сознания простых советских тружеников и внушала трепет. Слегка задержав после работы, парторг отпустил их домой, дав строгий выговор, правда, без занесения в личное дело.

Дома на бабушку и внука обрушились все кары небесные. Старушка подслеповато моргала, сложив руки на груди, ребенок, основательно выпоротый, размазывал слезы по щекам, исполненный чувства несправедливости. На этом история, по счастью, закончилась.

Воспитательницы прекратили дневные чаепития, боясь лишний раз покидать пределы вверенных им групп. А время продолжило идти своим чередом. Мальчишка подрос, переехал в большой город. И однажды за рюмкой чая рассказал мне в качестве прикола эту историю. Я же, в свою очередь стала пересказывать ее студентам, для которых советская эпоха часто представляется временем легендарными полным странных, а иногда и страшных событий.

Снова записываю историю, которая произошла не со мной. Зачем я это делаю? Мне кажется, она может стать важным штрихом к понимаю уходящей эпохи. Все дальше отступает век 20, с его реальностью, страхами и событиями. Наше время можно назвать эпохой информации. Достаточно напечатать в поисковой строке фрагмент текста, строку стихотворения, и можно узнать его автора, прочитать произведение. Трудно поверить, что так было не всегда. Эту историю рассказала мне моя преподавательница по русскому языку, тогда я была школьницей, она – моим репетитором. Иногда она тоже уставала от правил и диктантов, поднимала взгляд от тетрадок и рассказывала что-нибудь интересное. Я всегда с замиранием сердца ждала таких моментов, сидела тихо, словно боясь спугнуть редкую историю.

«Я училась в аспирантуре, писала диссертацию по рукописям Льва Николаевича Толстого. У меня был особый доступ в архив. Я надевала специальные белые перчатки (только в них можно было прикасаться к листам) и очень осторожно разбирала текст. Ты знаешь, у классика был ужасно неразборчивый почерк… Однажды я работала над страничкой, делала пометки в тетради. Мне, в порядке исключения, разрешили занять небольшой стол среди книжных полок в хранилище архива. Я устала и задумалась. Подняла взгляд и автоматически прочитала фамилии на корешках книг на полке передо мной. Это был томик Мандельштама, его знаменитый «Камень» зелёного цвета. А рядом – Ахматова. Я оглянулась. Никого. Тишина библиотеки. Руки сами потянулись к книгам. Читала Мандельштама, смакуя каждую строчку. Но переписать на отважилась. Потом Ахматова. Услышав шаги, быстро захлопнула книгу и дрожащей рукой вернула на полку. Снова склонилась над рукописью.

Выйдя из здания библиотеки долго бродила по городу, вспоминая отдельные строки, проживая их…

Прошло несколько дней. Аспирантский семинар в разгаре, открывается дверь, на пороге парторг, кивает мне приглашающе. Выхожу в коридор и лихорадочно пытаюсь понять, что происходит? Молча ведет меня в кабинет парторганизации. Садится за стол, выжидающе смотрит. Я молчу – ком в горле.

– Назовите, пожалуйста, в какой сфере вы работаете? На какую тему пишете диссертационное исследование?

– Я… работаю с рукописями Льва Николаевича… Толстого…. Классика – от страха мысли путаются.

– Толстого, значит, Льва…

– Николаевича….

– И как идет работа?

– Идет? Сложно… Разбирать трудно… рукописи…

– Трудно, значит… Угу. А скажите-ка мне… Какое отношение к вашей работе имеет поэзия Ахматовой?

– Никакого…

– Точно? Совсем никакого?

– Совсем…

– Хорошо. Можете идти. Только не забывайте об этом…

Я вышла из кабинета сама не своя. Значит, кто-то видел. И настучал. Подобное часто случалось. По счастью, на этом все для меня закончилось. Только в ту комнату в библиотеке меня больше не пускали работать…».

Такова была литературная реальность середины 20 века. Мне трудно представить русскую поэзию без Мандельштама и Ахматовой. Да и вся эта история сейчас отдает сюрреализмом, кажется чьей-то злой выдумкой. Но это не выдумка – это тяжелое дыхание прошлого.

Если бы филология не завладела моей жизнью, вероятно, я стала бы медиком. Отношусь с огромным уважением к представителям это профессии, а потому не могу обойти тему медицины стороной.

Бывают разные периоды в жизни. Тогда я только поступила в университет, сдала первую сессию и ранней весной я решила начать новую жизнь. Нашла очередную группу по изучению боевых искусств и стала ездить на тренировки. Секция арендовала зал у медицинского училища. Но в раздевалки нас почему-то не пускали, переодеваться до и после занятий приходилось в большой аудитории с огромными окнами без штор на невысоком втором этаже. Поэтому собирались домой мы, не включая освещения, благо в окнах здания больницы напротив всегда горел свет, нам его вполне хватало.

Девушки решили задержаться еще в зале – кокетство и общение с молодыми людьми – дело святое. Меня же ждала подготовка к семинару – к учебе я относилась серьезно, поэтому переодеваться отправилась одна. Вещи мои лежали на парте в углу – ярко горело окно напротив, очень ярко. Я присмотрелась: хирурги в своих зеленоватых одеяниях склонились над столом. Их было много. Я невольно поежилась и отвернулась. Стала переодеваться. Но любопытство возвращало мой взгляд к окну. Вдруг все там пришло в движение. Люди стали без суеты, но быстро перемещаться, что-то приносить, меняться местами.

Я подпрыгнула от неожиданности, когда сильный порыв весеннего, еще холодного ветра распахнул окно. Накинув куртку, я пошла его закрывать. Створка повернулась, отразив свет. С ровной глади стекла на меня смотрело лицо. Очень грустное призрачное лицо. Я замерла. Полупрозрачная голова кивнула, указывая на операционную. Мне показалось, что я слышу писк приборов и команды реаниматологов (как в кино). Потом отражение растаяло. Я плотно прикрыла раму. В окне напротив все успокоилось, операция продолжилась. «Пусть у тебя все будет хорошо!» – подумала я. Быстро собралась и ушла, еще раз оглянувшись на ярко светящееся окно и четко очерченные фигуры в нем.

На улице завывал ветер, но он уже пах талым снегом, он раскачивал голые верхушки деревьев. Я шла к метро и размышляла. Было это отражение плодом моей фантазии или призрачный мир соприкоснулся с реальностью?

Произошла эта история много лет назад. Дочка моя еще не родилась тогда, но уже явственно обозначила свое намерение появиться в этом мире. «Токсикозило» меня, что называется, по полной программе. А тут еще прямо с утра нужно идти в поликлинику – выдали мне «бегунок». Такой полупрозрачный листок, неоднозначно намекающий на свое происхождение из недр деревообрабатывающей промышленности. Собрав остатки воли в кулак, я отправилась в поликлинику.

На улице мне было еще неплохо, свежий ветерок радовал дыханием весны, прогулка получилась приятной. Но войдя в помещение поликлиники и вдохнув тот особый запах учреждения, я поняла, насколько все плохо. Меня снова замутило, закружилась голова. В коридорах перед кабинетами нужных мне специалистов бушевала агрессивная толпа пациентов, разгорался дежурный, но беспощадный в своей ярости скандал. Я боязливо попятилась. В противоположном крыле этажа было поспокойнее. На одной из дверей увидела табличку «Отоларинголог» – и никого у дверей, этот врач был в моем списке. Постучала. Тишина, дернула ручку, дверь приоткрылась.

– Проходите! – раздался голос за моей спиной, вздрогнув, я обернулась – Смелее! – дама в белом халате и аккуратной шапочке ободряюще улыбнулась.

Я села на стул перед ней. В коридоре скандал набирал обороты, истошные вопли были отчетливо слышны. Дрожащей рукой протянула ей свой «бегунок» и… заплакала. Крупные слезы быстро бежали по щекам. Так сладко было плакать. Тщетно я пыталась справиться с собой. Где-то в глубине души я знала, что не устою в бою у кабинета, от этой безысходности поток слез все пребывал. Плакать было легко и приятно…

– Что случилось? Что с вами?

– Извините! Я… Я никогда не пройду врачей. Мне плохо, меня тошнит, здесь душно… а там они… видели, бабка костылем машет, слышите их? Мне страшно… – сквозь отчетливые всхлипывания я сладко изливала душу.

– Да… честно говоря, мы их тоже боимся… Успокойтесь. Что-нибудь придумаем! – она снова улыбнулась, лучше бы этого не делала. Поток слез только усилился, хотя, куда уж сильнее.

– Я… не плакса, вообще-то… просто… мне не остановиться никак… извините – гормоны, наверное…

– Посидите тут, успокойтесь.

Она вышла, приоткрыв окно, свежая струя воздуха приостановила слезы. Она скоро вернулась, взяв меня под руку провела по нескольким врачам, я стояла, потупившись, прилагая огромные усилия, сдерживая новую порцию рыданий. У кабинета офтальмолога она оставила меня в уголке. Две бабки напряглись, прожигая меня взглядами, дедуля многозначительно перехватил костыль так, чтобы преградить мне вход при возможной попытке прорваться в кабинет.

– Как без записи!!! И без очереди!!! – вопль из кабинета заставил меня вздрогнуть. – Да у меня инвалиды войны в очереди сидят!!!! Какая наглость!!!

Моя доктор с пылающим лицом выскочила из кабинета, взяла меня под руку и повела подальше. А потом… я подозревала, что кабинеты связаны между собой, но чтобы настолько! Мы вошли в одну из дверей без таблички, потом проследовали через анфиладу дверей и оказались пред светлыми очами офтальмолога. Огромная бабища злобно на меня уставилась. Слезы снова хлынули, как по команде.

– Так! Чего ревешь?

– Боюсь…

– Кого?

– Вас…

– Тоскикозит? – голос внезапно смягчился.

– Угу…

– Садись сюда.

Очень быстро она проверила зрение и поставила заветный штампик в мой «бегунок». Теми же окольными путями меня вывели в коридор.

– Спасибо!!! – доктор приобняла меня и поспешила в свой кабинет, у которого уже собралась недовольная очередь. – СПАСИБО!

На улице я задышала полной грудью, в недоумении глядя на свой листик, в котором, как по волшебству, появились отметки всех специалистов. Остался только стоматолог.

Неторопливо я шла к стоматологическому филиалу поликлиники. У входа цвела сирень. Я приостановилась. Потом, набравшись решимости пошла к регистратуре. Здесь пахло еще забористее, меня затошнило, голова закружилась, от подступающих слез защекотало в носу. Что опять???? Не-е-е-е-т… Да что же это такое!!! И новый поток сладких слез хлынул из глаз…

Был конец октября, листва облетела. Ночью начал падать с неба большими хлопьями первый снег, он красиво летел в свете городских фонарей. Я смотрела в окно на подсвеченный снизу купол часовни и любовалась снегом, на минуту успев забыть о причине своего ночного бдения. Но дочка решила напомнить о себе, ощутимо пнув куда-то под ребра. Я вздохнула, положила руку на огромный живот и продолжила медленные прогулки по больничному коридору. Отделение патологии беременности погрузилось в сон. Девочки в палате спали, чтобы никого не будить я стала гулять по коридору в надежде укачать свою еще не родившуюся малышку. Свет горел только на посту, старшая медсестра – пожилая и строгая дама внимательно поглядывала на меня. Я выдавила кривую улыбку, поравнявшись с ней, и пошла дальше, ощущая спиной пристальный взгляд. В этот момент изнутри последовал такой пинок, что меня занесло в сторону.

Медсестра подошла ко мне.

– В палату иди!

– Я еще погуляю…

– Иди, кому говорят – она взяла меня под руку и мягко, но твердо повела в палату.

Я взгромоздилась поверх одеяла, зажгла маленький свет. Танцы в животе продолжались. Шёпотом и мысленно пыталась успокоить дочку, стала рассказывать сказку, увлеклась и даже удивилась, когда в палату вошли дежурные врачи. Поставили датчик, замерили давление. Потом отправили на допплер. Помню, как шла в ночнушке и халате по темному первому этажу амбулатории к узкой полоске света, выбивающейся из-под двери дежурного кабинета УЗИ.

Сонная врач нахмурилась, сразу проснувшись, и потянулась к телефону, продолжая водить датчиком по животу. Вот тут мне стало страшно, когда до меня дошло значение слов «разворачиваем операционную». Потом все стремительно завертелось. Разрешили позвонить мужу, взять воду, телефон, зарядку. И все, как в тумане.

Помню, как пыталась унять дрожь, когда делали эпидуралку уже в операционной. И глаза хирурга поверх шторки.

– Кто по профессии?

– Что!?!

– Кем работаешь?

– Преподавателем…. – психушка какая-то…

– Что преподаем?

– Литературу… русскую… – они вообще о чем?

– Стихи знаешь?

– Ага…

– Так, читай!

Не знаю, что мне пустили по вене, или это от стресса с головой у меня то-то произошло, но читать я стала поэму Есенина «Черный человек»:

Помню еще один удивленный взгляд врача. На тексте стало трудно концентрироваться, но я читала:

Потом адское давление на живот и… тихий не то всхлип, не то вскрик. В голове забилось: «Почему она не кричит?! Что происходит!!!» ответом мне стал пронзительный крик, отраженный эхом операционной, мячиком отскакивающий от кафельных белых стен. Мне показали вопящее беззубым ртом существо.

– Девочка!

И я провалилась в темный тягучий сон с обрывками фраз и стихов. В себя пришла на пути в реанимацию, даже, по словам мужа, звонила домой…

Я перед выпиской поднималась в отделение патологии, принесла торт, цветы. Но так и не увидела ту медсестру. Не получилось сказать ей «спасибо»! Если бы она не среагировала, если бы не вызвала врачей, даже думать не хочу об этом… История не терпит сослагательного наклонения, а жизнь, по-моему, состоит из него.

Спасибо!

Забрела я в травмпункт, сижу у кабинета в небольшом узком коридоре, все движение и перемещение травмированного народа происходит в холле, в который выходит мой коридорчик. Таким образом виден мне небольшой фрагмент действа, происходящего в общем зале. Но слышно все хорошо. Кто-то вздыхает. Медсестра открывает дверь (мне виден проем двери и фрагмент пышных форм) она обращается к водителю, по-видимому, обитающему где-то у входа:

– Виктор Палыч, надо бабульку на Чукотку отвезти! (это они так про филиал, что на Чукотском проезде) Хорошо? – В ответ нечленораздельное мычание, что принимается за знак недовольного согласия.

Дверь еще шире распахивается, выплывает с ходунками бабулька маленькая, щупленькая, но в беретке, лихо заломленной на бок, на шее – легкий шарфик не по погоде, сразу понятно, для красоты. Медсестра помогает ей.

– Вас сейчас наш водитель отвезет.

– Сколько это будет стоить? – спрашивает та, отрывая сосредоточенный взгляд от пола.

– Нисколько. Так отвезет!

Бабуля как раз оказалась напротив моего коридорчика, как в рамке. Она с неожиданной легкостью повернулась, всплеснула руками и отменно поставленным голосом произнесла, как алтыном одарила:

– Дорогая моя, вот вам, от меня воздушный поцелуй – грациозное движение руки с перстнями. И очень ходко ушла из кадра. Актриса!

Кто-то хихикнул. Я – восхитилась. Опять затишье, крашенные стены, шарканье, вздохи. Слышу бум, бум, бум – в кадре молодой мужчина резво так, как мальчик на переменке, запрыгивает, скача на одной ножке, в тот самый кабинет, откуда выплыла бабуля…

Приглушенные голоса за дверью. Через некоторое время снова резвый прыгун, так скачет, что я даже рассмотреть его не успеваю… Обращается, вероятно, к охраннику у входа.

– У вас тут таксисты дежурят?

– Не знаю… ну, бывает… Там, дальше, у ворот.

– А вам далеко ехать-то?

– Не очень…

Диалог прерывает звонкий женский голос.

– Молодой человек, не тратьте деньги, вы так резво скачите! Допрыгаете!

Народ радостно ржет… И опять тишина, редкие вздохи. И очередь моя подошла…

Иногда приходится сталкиваться со странными событиями, они переворачивают представления об окружающем мире, они настойчиво требуют переосмысления или малодушного изгнания из памяти. Каждый человек сам выбирает путь, который приведет его к чему-то новому или оставит на месте. Этот цикл рассказов посвящен именно таким происшествиям, случавшимися со мной и во многом определявшими выбор, впрочем, не всегда до конца осознанный.

В середине осени бывают такие ночи – непроглядно темные с завывающим ветром и крупными каплями дождя, стучащими по стеклу. Кутаясь в одеяло, я никак не могла согреться, сырость осенней ночи казалась вездесущей, проникшей даже под простыню. Дом уже погрузился в тягучий сон. Из соседней комнаты раздавался богатырский старушкин храп – хрупкая на вид бабушка-божий одуванчик умела извергать из себя во сне удивительные звуки. Я попыталась улечься поудобнее, решила сосредоточиться на шуме дождя и ветра, когда услышала шаги. Кто-то твердой поступью шел по коридору, под тяжелыми шагами стонал и скрипел паркет. Я вздрогнула. Подумала о соседях, но шаги были слышны именно в бабкиной комнате, они были громче раскатистого храпа. Страх ледяной волной окатил меня. Шаги замерли, а потом направились к открытой двери в мою комнату.

Больше всего на свете я не люблю двух вещей – ощущения беспомощности и страха. Мне было очень страшно, и от этого я рассердилась. Глубоко вздохнула. Села на кровати, выпрямив спину. Злость придала сил. Шаги снова стали приближаться, все отчетливее, они были уже у порога – я хорошо изучила тональность старого паркета, по нескольку раз в день проходя по нему. Как ни странно, страх ушел. Я была готова встретить того, кто ступал ко мне. «Заходи! Раз пришел…» – мысленного и отчетливо обратилась я к неведомому.

Но шаги смолкли, исчезло и жутковатое ощущение присутствия. Была только осенняя ночь, ливень и ветер за окном и бабкин храп. Я укрылась одеялом, согрелась и стала погружаться в глубокий и сладкий сон. Что это было? Я не знаю. Скептик может посетовать на мое богатое воображение или решить, что это был реалистичный сон – его право. Я-то знаю, что произошло это наяву. Если это был урок, подозреваю, я его выполнила, научившись побеждать леденящий душу страх.

Обращаясь к событиям давно прошедшим, все чаще ловлю себя на мысли, что это было не со мной. Вероятно, именно поэтому теперь могу рассказать о многом.

Это было чуть больше двадцати лет назад. Я поступила на филфак. И хотелось бы написать, что была влюблена, но не буду лукавить. Я была в тягучих и мучительных отношениях с молодым человеком. Я училась общаться с противоположным полом, плутала в трех соснах мечтаний, грез, романтических идеалов, регулярно разбивающихся от соприкосновения с реальностью. Он был романтиком, дарил белые розы, украшения. Ему нужны били сильные эмоции, переживания на разрыв аорты. А мне? Трудно сказать, помню только, что я сильно устала, и хотела, чтобы все это как-то прекратилось уже.

Было лето. На город медленно опускался вечер. Он позвал меня погулять. Мы шли к парку и снова вели один и то же бесконечный разговор о любви и нелюбви, длинная беседа на грани бреда. Мы шли по тропинке мимо пустыря, когда теплый ветер принес нестерпимую вонь падали – впереди, в траве валялся труп большой черной собаки – ризеншнауцера. Я невольно отвернулась. Когда снова посмотрела вперед – по реальности кругом словно прошла рябь – страшная мертвая собака, покачиваясь, стояла впереди и смотрела на нас. Она мотнула облезлой мордой, словно позвала за собой. Я пошла.

– Ты куда? – он нерешительно остановился.

– Мне кажется, она зовет за собой!

– Это… ерунда какая-то!

– Ну да, жутковато, но интересно. Пошли!

Облезлая собака, покачиваясь шла впереди. Я следом. Он остановился.

– Я не пойду! И ты не ходи…

– Еще чего. Пошли, она зовет нас…

Собака задрала морду вверх и глухо завыла, словно торопя нас. Стали сгущаться сумерки. Я понимала, что происходит нечто необычное. Он взял меня за руку и нехотя пошел следом, словно хнычущий ребенок за строгой матерью. Собака привела нас в опустевший парк. Села, задрала голову вверх и выжидающе уставилась в потемневшее небо. Я тоже посмотрела наверх. А потом…

Сначала раздался странный гул, словно воздух и земля подо мной завибрировали. И с неба начало падать нечто: один белый фонарь и два зеленых – что-то плоское и серебристое. Нечто зависло над нами. У меня перехватило дыхание. Нет, не от того, что я увидела НЛО, а от неумолимого взгляда, оттуда направленного на меня, взгляда, видящего меня насквозь, от которого ничего невозможно скрыть в потайных уголках души. Это было чудовищно и почти непереносимо, почти. А потом стало легко и слегка щекотно. Я посмотрела на своего спутника, он был бледен до прозелени и его трясло. Кто-то шепнул мне: «Ну, же хороший повод проверить его! Понять, чего он стоит… Всего один шаг…». Я словно по наитию сделала этот шаг, движение, будто хочу спрятаться от НЛО за него. Мне уже не было страшно. Он резко отскочил, оттолкнул меня. В моей голове словно раздался смешок: «Видишь, как все просто?». Я снова посмотрела наверх и ухмыльнулась.

А потом это нечто с невероятной скоростью взмыло в небо и растворилось там. Я перевела взгляд на собаку и успела заметить, как мертвое тело кулем упало на землю с гадким звуком. Он стоял, боясь пошевелиться. Я подошла к собаке и снова меня обдало жуткой вонью падали.

– Что… Что ты… делаешь?

– Она дохлая… И уже давно…

– Пошли… отсюда – губы его прыгали, тело била дрожь.

– Пошли…

Я шла к дому, понимая, что только что произошло нечто, чему мой разум долго будет пытаться дать объяснение. Но в душе у меня воцарился покой. Я знала цену своему спутнику и больше не верила его романтике и его словам. Кто-то очень странный сначала погрузил меня в пучину первозданного ужаса, а потом дал мне хорошую подсказку, за которую я ему благодарна. Тогда для меня это было очень важно. Он не прошел испытание. А я?

Нет ничего сложнее в этом мире, чем отношения людей. И не всегда «старший» или «старый» означает «мудрый».

Когда я была маленькой беззаветно и преданно любила дедушку – а он во мне души не чаял. Помню, как забиралась к нему на колени, прижималась головой к груди и замирала от счастья. Он колол для меня орехи, рассказывал сказки, он просто любил меня. А потом он стал болеть, отдалялся, становясь раздражительным, я взрослела и тоже замыкалась. Больше общалась с бабушкой. Старалась понять эту сильную, деспотичную и недобрую старую женщину. Тогда у них начались конфликты, которые быстро переросли в страшную войну. И бабушка сначала отвоевывала меня, как трофей, овладевая моим вниманием и расположением. А потом победила окончательно – дедушка умер… Я ощутила неимоверную пустоту…

Сумерки сгущались за окном, но вставать и включать свет не хотелось. Кошка уснула у меня на коленях, даря уютное тепло. Телефон на длинном проводе стоял на кровати рядом. В трубке – бабушкин голос. Бытовая беседа о ценах и лекарствах как-то перешла в другое русло. Она стала сначала сетовать на деда, но постепенно увлекаясь теряла над собой контроль. Я слышала злобу и ненависть, змеиное шипение в ухо, слегка искаженное связью. Как я могла не понять этого раньше?

На похоронах мы стояли у гроба: я, отец, брат отца. Шло отпевание. У всех в руках горели свечи. Но у нас троих они трещали так яростно и громко, что родственники все чаще к нам оборачивались и приглушенно шептались: «Он вас любил больше всех…»

Слезы текли по моим щекам, кошка, вздрогнув, проснулась и резко повернула голову к окну. Сквозь пелену слез я увидела у окна фигуру дедушки. Он стоял, положив руку на спинку стула. Бабкин голос в трубке источал яд ненависти. Слезы потоками текли по моим щекам. Дедушка стоял напротив и кивал мне. Я снова ощутила, как в детстве, волну любви и тепла. Я получила прощение. Я получила отпущение греха предательства. И положила трубку на рычаг телефона. Фигура дедушки стала медленно таять. Я закрыла лицо руками. Кошка, понимающе прижалась ко мне, тихо замурлыкала. В темной квартире еще долго надрывался телефон, а я беззвучно плакала.

Не знаю, что ждет там, за гранью смерти, но теперь понимаю, что мир, привычный нам не единственное, что есть во вселенной.

В детстве все видится иным. Дома кажутся большими, деревья – огромными, кроны их теряются где-то высоко у самых облаков. У меня не так много ярких ранних воспоминаний. Но одно до сих пор, возникая в памяти, вызывает невольный трепет.

С прабабушкой мы жили в деревеньке у нас это назвалось «намшинской», одним словом. Сам населенный пункт именовался «Мшинская», но в моем восприятии он всегда существовал с предлогом.

Было жаркое лето. Помню пыльную дорогу, которая вела от нашего домика к магазину. Даже раннее утро казалось душным, так бывает перед дождем. Мы шли к открытию магазина, чтобы купить свежего хлеба. Помню деревянные ящики, в которых из машины выносили хлеб, буханки в нем лежали рядами и замечательно пахли. Очередь был небольшая и какая-то притихшая. Я стояла, держа прабабушку за руку, скучала, наблюдая за сонной толстой мухой, ползущей по прилавку. Ребенком я никогда не была хорошеньким. Толстенькая девочка, больше похожая на мальчика, короткие волосы. Поэтому меня удивило обращение ко мне женщины, стоявшей позади:

– Какая хорошенькая девочка! – на всякий случай, я оглянулась, в поисках той самой «хорошенькой девочки» – Только посмотрите! Глаза какие – голубые!

Не то, чтобы меня никогда не хвалили, но не принято у нас было сюсюкать и восхищаться. Ну, девочка, наша, обычная. Я попыталась спрятаться от нее за прабабушку. Но женщина наклонилась и приблизила свое лицо, заглядывая мне как будто в душу. До сих пор помню этот тяжелый взгляд. Было в ней что-то гадкое, прилипающее. Прабабушка что-то сказала ей, прикрыла меня собой.

Потом мы шли по пыльной дороге обратно. Было тяжело, нестерпимо тяжело идти, воздух стал тягучим. Я начала спотыкаться…

– Что с тобой? Устала?

– Мне плохо, не могу больше идти…

– Ты уже тяжелая, я не смогу тебя нести, пойдем же.

– Не могу – голова кружилась, все плыло – Хочу лечь…

– Не выдумывай! Пошли. Вон наша калитка, почти пришли.

Никогда еще пыльная обочина с пожухлой травой не казалась мне такой мягкой. Очень хотелось лечь у дороги и закрыть глаза.

– Господи Исусе, да ты вся горишь!

Помню, как лежала на кровати с железными набалдашниками, а прабабушка и соседка встревоженно переговаривались. Градусник нашелся у дачников. Температура зашкаливала. Помню сивушный дух водки – меня растирали ею. Поили лекарством. Но жар не спадал. Тогда уже вечером позвали за сухонькой старушкой. На голове ее был черный плотный платок. Она гладила меня по голове и шептала. От пальцев ее исходила прохлада. Она взяла чугунок, угли из печки, воду из колодца. И долго шептала, словно разговаривала с ними. Потом меня поили водой, умывали, брызгали. И жар стал отступать. Я проваливалась в сон. И снова видела пыльную дорогу и ощущала тяжелый взгляд женщины из очереди. И слышала сквозь пелену сна слова:

– Сглазили-то девочку вашу. Ох тяжелый сглаз. Водой этой пои. Вот. И булавку ей на платьице прицепи. Путь только с ней ходит.

Очень часто люди, вспоминая детство, рассказывают о наиболее ярких впечатлениях. У каждого есть какая-нибудь история. У меня их много. Но удивительно было снова столкнуться с тем, что так не любит воспринимать рациональный взгляд на мир, будучи мамой, а не ребенком.

Моей дочери было три года с небольшим. Мы уже начинали вести беседы на разные темы. И вот, собираю ее в баню (дело было в деревне), готовлю чистую одежду. Дочка тоже собирает кукол, рассказываем им, что нужно всегда быть чистыми. И вдруг поворачивается к пустому стулу и спрашивает:

– Ты тоже пойдешь с нами? – и продолжает, словно получив ответ – Вот и хорошо!

Я решила, что это часть игры, не стала заострять внимание. Приходим в баню, раскладываю полотенца, помогаю ей раздеваться. Она снова смотрит на лавочку рядом, там нет никого, куклы уже сложены в таз.

– Пойдешь мыться?

Оглядываюсь. И спрашиваю:

– С кем ты разговариваешь, доченька?

– С Букисом. Вот он сидит – показывает на пустую лавочку.

– С Букисом? А он кто?

– Мама, – смотрит на меня с удивлением и осуждением, – он мой друг! Вот же он сидит.

Снова оглядываюсь. Становится как-то не по себе. Но не подаю вида. Заходим в парилку, сажаю ее в таз с теплой водой и травами. Куклы плавают рядом в тазу поменьше. Дочка снова смотрит в сторону и обращается к Букису:

– Тепло. Я люблю баню. А ты? – потом кивает головой и переключается на кукол.

В горячей парилке по моей спине пробегают мурашки, накатывает ощущение присутствия. Делаю глубокий вдох и выдох, начинаю мыть дочку.

Сны бывают разные, иногда они забываются почти сразу после пробуждения, иногда весь день пронизан ощущением яркого сна. Некоторые люди утверждают, что не видят снов, более того они искренне в этом уверены, но это не так. Мозг не прекращает работать, он просто переходит в другой режим. Сон – диалог с подсознанием, я убеждена в этом.

Когда-то давно меня терзали повторяющиеся кошмары. Я бежала, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала вперед. За мной гнался некто ужасный, каждый раз это был новый опасный противник – зомби и робот в детстве, маньяк и убийца в юности. Менялись декорации, но сюжет оставался прежним. Я просыпалась в самый последний момент, задыхаясь от беззвучного крика, резко садилась на кровати и с облегчением понимала, что это всего лишь сон.

Все это порядком мне надоело. В то время я как раз поступила на психологический факультет и решила заняться кошмарами вплотную. Не буду утомлять читателя теорией, скажу только, что мотало меня в изысканиях от тибетской йоги сновидений и «осознанного сновидения» Кастанеды до юнгианской традиции интерпретации снов. Итоговый рецепт был прост: нужно во сне «очнуться», понять, что это сон, а потом изменить его. Но как? Найти ответ на этот вопрос было труднее всего.

И вот снова я бегу. Вокруг цементные стены с трубами, мигает слабый свет лампочек, забранных решетками, я бегу сквозь анфиладу комнат, мимо раненых и больных, мимо умалишенных, мимо мертвых. Дышать трудно. Но страх какой-то вялый. Вроде страшно, но больше наваливается усталость. Надоело бежать. Снова этот сон. Сон?! Ну, конечно, это тот самый сон и я в его сердцевине. За мной гонится тот самый страшный кто-то. И бегу от него я не первый год. Страх ушел. Ему на смену пришла злость и ярость. Сейчас я дам ему отпор, разорву, полетят клочки по закоулочкам! Хватит вечно бегать. Сжимаю кулаки, готовлюсь к удару. Останавливаюсь и резко разворачиваюсь с занесенным кулаком. И на меня летит… плюшевый мишка… мягкий. Ловлю его, глажу искусственный мех. С удивлением рассматриваю вполне милую мордаху и просыпаюсь. Легкий оттенок недоумения не покинул меня до сих пор.

Кошмары прекратились. А спустя какое-то время я прочитала в одной умной книге, что кошмары с таким сюжетом – классика. И снятся они человеку, который отчаянно не хочет принимать что-то в себе, сопротивляется чему-то. И это отвергаемая часть неприкаянной душой преследует его. И сейчас не понимаю, от какой части себя бежала, может, это уже не важно? Но с тех пор кошмары мне не снятся. Совсем.

Сны – параллельная вселенная, в которой мы живем примерно половину отмеренного срока. Там все иначе, там действуют иные законы и реальность сна, преломляясь дневным сознанием, теряет свою очевидность. Крайне редко сон соприкасается с повседневностью, если это происходит – разум растерянно замирает, словно заглянув за грань реальности.

Два года я отработала в школе. Это был сложный, но интересный период в моей жизни. Проверяла бесконечные тетради, готовилась к урокам, продумывала домашние задания. Уставала страшно, поэтому засыпала почти мгновенно, как только голова моя касалась подушки. До глубокой ночи накануне проверяла тетради, сложила их стопкой на столе и обессиленно выронила красную ручку. Все. Ура. Можно поспать.

Будильник сработал как обычно, вытащив меня из крепких объятий сна. Встала с трудом, умылась ледяной водой. Поставила на плиту турку, выглянула в окно – снежная крупа засыпает просыпающийся город. Лениво светлеет небо, затянутое тучами. Два кусочка сахара, сливки в кофе. И вот кофеин уже помогает двигаться быстрее. Школа, где я работала была рядом с домом, перешла через дорогу, иду по заснеженному двору. Мелкая поземка стелется, закручиваются снежные вихри. У Пушкина этот процесс точно отмечен. Бесы крутят снежные фонтанчики в полупустом дворе. Захожу в школу. В коридорах еще тихо. В учительской – темно, обычно прихожу первой. Включаю свет. Вешаю пуховик в шкаф, нахожу свои туфли. Привычно протягиваю руку за журналом своего десятого класса. Школа начинает оживать, заполняться голосами. Беру ключик от класса, включаю свет, открываю окна и сосредотачиваюсь на доске. Мел привычно поскрипывает и слегка крошится под пальцами. Мои дети заполняют класс, обмениваемся приветствиями. Отрываюсь от доски и вижу за первой партой в ряду у окна новую девочку, улыбаюсь ей. Прошу после урока подойти ко мне, чтобы я могла записать ее в журнал. Звенит звонок.

– Так, все. Начинаем. Тема нашего урока… – и снова звенит звонок. Требовательно, громко и как-то странно, постепенно превращаясь в сигнал будильника.

Открываю глаза. Моя комната. Ранее утро. Это был сон. Иду в ванную и умываюсь холодной водой. Ставлю турку на плиту, смотрю в окно. Снежная крупа. Меня не покидает ощущение, что все это уже было, словно я повторяю хорошо известный сценарий. Два кусочка сахара, сливки в кофе. Снова смотрю в окно. Медленно начинает светать, словно утро тоже дремлет за завесой облаков. Выходу на улицу, ветер усиливается, поземка вьет по сугробам. Пушкин. Бесы. Ощущение нереальности происходящего усиливается. В школе пока тихо. В учительской темно. Включаю свет и замираю на миг, надеясь, что наваждение развеется. Пуховик в шкаф, туфли. Беру журнал. Иду в класс. Ощущение дежавю нарастает. Включаю свет, открываю окна пошире, надеясь, что морозный воздух разбудит меня окончательно. Беру мел, аккуратно вывожу число и тему. Мел поскрипывает и слегка крошится под пальцами. Класс наполняется голосами, здороваюсь с детьми, улыбаюсь и… За первой партой у окна сидит та самая девочка, новенькая из сна. Вероятно, я побледнела, нервно схватилась за спинку стула. Потому что дети спросили, все ли со мной нормально. Сердце застучало в горле. Что-то ответила. Отвернулась к доске, тупо на нее уставилась. Зазвенел звонок. Вдох и медленный выдох. Класс ждет, подумаю обо всем этом позднее.

– Так. Все, начинаем. Тема сегодняшнего урока…

Дальше все пошло своим чередом, морок сна постепенно рассеивался. Я провела урок, познакомилась с новой девочкой, записала ее имя в журнал. Можно было предположить, что ученица эта сыграет особенную роль в моей жизни, но ничего подобного не произошло. Она хорошо училась, отношения у нас с ней были ровными.

Сон этот прочно врезался в мою память. Как и то утро, повторившее его практически дословно. Что это было? Почему две реальности на несколько часов слились воедино? Я не знаю. Изучая фольклор народов севера, прочитала, что есть у них такое понятие «шаманская реальность» – состояние, при котором сон и явь проникают друг в друга. Вероятно, такое чудо произошло со мной тогда. Жаль, что разум мой до сих пор не в силах осмыслить и принять полученный опыт, а может, от него этого и не требуется?