В этой книге объединены три бестселлера издательства «Никея» — три книги протоиерея Алексея Уминского «Что я хочу от Бога», «Что я хочу от Церкви» и «Основы духовной жизни». Три очень важные темы выстраиваются в последовательное введение в осмысленную христианскую жизнь, Построенная от простого к сложному, книга затрагивает широкий круг тем: от первых вопросов на пути к вере и Церкви — до осознанной духовной жизни. Известный проповедник, публицист и духовник вместе с читателем ищет ответы на самые непростые вопросы сокровенной жизни. Отец Алексей не призывает нас заучивать поведенческие нормы, но ставит вопрос о смысле жизни христианина и показывает примеры не формальной, а живой и радостной веры в Бога.
Дорогие читатели!
Перед вами — замечательная книга протоиерея Алексея Уминского. Тема ее — Господь, Церковь и наша духовная жизнь.
По-настоящему верующий человек знает, как широк горизонт церковного мира, как много аспектов, оттенков, радостных открытий, но и вопросов, проблем включает в себя церковная жизнь, и потому-насколько неполными и фрагментарными могут оказаться самые добросовестные попытки с ходу и однозначно ответить на такой несложный, казалось бы, вопрос: что такое Церковь?
Зачастую вместо серьезного и глубокого разговора на эту тему нам предлагают всякого рода инструкции: соблюдай некоторые правила — и станешь человеком «церковным». Или наоборот: не делай того-то, отрекись от другого, третьего, десятого — и сможешь «по праву» именоваться христианином. В результате человеку, ставящему вопрос о природе Церкви, бывает непросто найти ответ, который был бы одновременно и доступен ему, и в то же время не страдал бы однобокостью.
Протоиерей Алексей не пытается упростить задачу своего читателя, не призывает заучить набор поведенческих норм, но ставит вопрос о смысле жизни христианина.
Представления о Церкви очень разнообразны. Взгляд со стороны часто рисует ее некой организацией полувоенного типа, со своим служебным уставом, дисциплиной. Нередко она представляется своеобразным «полем чудес», где эти самые чудеса щедро раздаются за скромное вознаграждение. И та, и другая точка зрения представляет Церковь как некое здание: в него можно, когда понадобится, войти, из него можно выйти. Но это только видимость. Рассуждая так, мы бы упустили из виду саму мистическую природу Церкви. Ведь на самом деле она есть таинство, которое, как любое таинство, требует сопричастности себе, а вовсе не мимолетного, по временам, вхождения-исхождения.
Это непросто понять с ходу. Разум наш человеческий хотел бы объяснить себе и каждому раз и навсегда, где есть внешнее, а где внутреннее в этом таинстве, найти четкое определение для Церкви, положить ей предел, но — нет, не может, отступает. Отступает в изумлении, заставляя рассудок бежать с поля битвы за понимание церковной природы. Если только ему претит довольствоваться теми плоскими определениями, которые приложимы к армии, но не к Телу Христову.
Если мы обратимся к новозаветным посланиям апостола Павла, в которых учение о Церкви Нового Завета раскрывается полнее всего, мы не найдем ничего похожего на четкие определения.
Так, апостол Павел называет Церковь Телом Христовым, полнотой Наполняющего все во всем[1]. Если мы честно (и мужественно!) постараемся понять эти слова, то, прежде всего, изумимся: а как это возможно — все во всем? Можно ли дать определение такой Церкви, присвоить внешние или внутренние признаки этой полноте?
Такая Церковь — Небо на земле.
Но первое, что зачастую бросается нам в глаза, — это не Небо, а земля. Мы видим землю и ужасаемся: «Это надо же так измараться! Где же здесь Небо?!» Но я скажу: и хорошо, что нет у нас сейчас простого и однозначного ответа. Потому что Небо надо искать, надо быть в пути. Быть в Церкви земной, которая недаром еще называется «странствующей».
В Церковь нужно верить, и тогда только на самом деле мы сделаемся способными увидеть ее истинную силу и красоту. Свидетельством об этом и является книга отца Алексея.
Доброго вам чтения, читатели!
Впервые осознав себя существом мыслящим, человек не может не задаться вопросом: существует ли Бог? Этот вопрос начинает волновать его еще в детстве и не утрачивает своей актуальности ни в юности, ни в зрелости, ни в преклонном возрасте. Чрезвычайно важно, чтобы ответ на него был найден, в противном случае человек теряет свое человечество, теряет самого себя.
Наш мозг устроен таким образом, что непрестанно ищет ответы на вопросы, которые ставит перед ним жизнь, несмотря на иногда очевидные и исчерпывающие гипотезы, которые может предложить ему современная наука. Человек не может поверить, что он произошел от обезьяны, что Вселенная образовалась в результате какого-то колоссального взрыва и существует уже в течение многих миллиардов лет…
Однако суть вопроса о существовании Божием отнюдь не сводится к желанию познать технологию творения. Человеку нужно совсем другое. Ему важно знать, что Вселенная сотворена и управляется Существом мыслящим и чувствующим. Речь идет именно о насущной потребности ощутить присутствие живого Творца и Промыслителя, при этом все дискуссии о роли эволюции в появлении тех или иных форм жизни отходят на второй план, поскольку, по сути, не имеют никакого смысла.
Действительно, на нашу нынешнюю жизнь никоим образом не влияют представления о том, как она зародилась, есть ли у нас общие предки с современными приматами или мы созданы из той горсти земли, о которой говорит Библия. Все это не имеет значения, поскольку никак не может изменить нас.
Мы такие, какие есть, такие, какими стали. Когда именно возник окружающий нас физический мир — примерно семь с половиной тысяч лет назад, как это следует из библейского подсчета, или его возраст перевалил за шестьдесят миллиардов, не вызывает особого интереса у человека, нашедшего для себя ответ на главный вопрос: «Есть ли Бог?» Все остальное — лишь удовлетворение довольно праздного любопытства, если только речь не идет об ученых, занимающихся этой проблематикой профессионально. Мотивация естествоиспытателей понятна. Погружаясь в научные изыскания, они постигают мир и в процессе этого постижения опять-таки не могут не ставить перед собой вопрос: почему вообще стало возможным его существование?
Впрочем, человек может удовлетвориться ответами, лежащими на поверхности, и решить, что теория «большого взрыва» и рассуждения об эволюционном пути развития освобождают его от необходимости задумываться о Боге. Вот это уже по-настоящему очень и очень страшно! Такой человек, по существу, отказывается от своего истинного предназначения и начинает заботиться лишь о том, как бы прожить эту быстротечную жизнь как можно более комфортно, избежав любых неприятностей. Во главу угла при этом начинают ставиться физическое здоровье, социальное положение, карьерный рост и материальное благосостояние. Все эти мотивации носят сугубо инстинктивный характер. Если человек отказывается от Бога, от высочайшей и безусловной ценности, доступной исключительно ему, он отказывается и от человечества в себе, выстраивая свое поведение на уровне высокоразвитого животного. По сути, он отказывается от размышлений, отказывается от боли, отказывается от страдания и в конечном итоге отказывается от любви.
Человек мыслящий не может удовлетвориться простыми объяснениями. Допустим, наша вселенная возникла в результате «большого взрыва». А что было до него? И кто этот взрыв осуществил? Иногда дети спрашивают: «А что было до того, как появился Бог?» Им следует объяснить, что Господь был всегда, потому что Он и есть вечность, вечно живущее Существо.
Некоторые готовы согласиться с тем, что «там», пожалуй, все же «что-то» есть. Но «что-то» не может обладать душой, ему не свойственны мысли и чувства. Это — всего лишь природа, совокупность стихий и физико-химических законов. К тому же не теряет своей актуальности и вопрос о Создателе этой самой природы.
Следующий этап в духовном развитии: над нами находится не «что-то», а «Кто-то». Но если речь заходит о Существе мыслящем, у человека возникает естественное желание познать это Существо, определить для себя Его основополагающие свойства. Вопросы эти не оставляют человека на протяжении всей его жизни, он непрестанно ищет ответы на них, хотя порой заблуждается и уходит далеко в сторону. Однако в любом случае он не может не сознавать: этот «Кто-то» бесконечно разумен, бесконечно силен, бесконечно творчески богат. Все, что мы видим вокруг: мир животный, мир растительный, мир неба, земли, воды и огня, — совершенно не случайно, все оказывается взаимосвязанным. Кроме того, мироздание неимоверно сложно, потому что каждая росинка несет в себе свой Космос, при этом оно очень гармонично и необыкновенно прекрасно. Мы не можем не прийти к выводу, что такая красота не могла быть создана без любви. Человек и сам не в силах сотворить без любви что-либо прекрасное. Но если любви Творца хватило на целый мир, то ее не может не хватить на человека.
Размышляя над этими вечными вопросами, мы обращаемся к книгам, посвященным бытию Божию. Таких книг немало во всех религиях. Для иудеев это Тора, или Пятикнижие, для христиан — прежде всего, Новый Завет, для мусульман — Коран, для исповедующих индуизм — Упанишады. Человеку важно понять, что́ в его знаниях о Боге безусловно соответствует истине, а что следует отнести к людским толкованиям, по определению не свободным от искажений.
Часто можно услышать вопрос: «Почему люди всякий раз говорят о своем видении Бога, о разделяемом именно ими учении о Нем как об истине в последней инстанции?» Однако дело в том, что в противном случае религия будет представлять для нас лишь историческую, философскую и эстетическую ценность, потому что люди, доверившиеся ее основополагающим принципам и догматам[2], должны быть уверены: они движутся в правильном направлении!
Но чьи суждения о Боге в большей мере соответствуют истине? Почему, например, нам следует верить именно христианским проповедникам, а, скажем, не проповедникам мусульманским?
По каким критериям мы судим друг о друге? Как можем определить, что вот этот человек ни за что не подведет нас в трудную минуту, а от другого следует держаться подальше?
Если мы внимательно присмотримся к тому, как проявляли и проявляют себя религии в этом мире, то нам поневоле придется и удивиться, и ужаснуться, поскольку окажется, что исторически все религиозные системы небезупречны, ни одна из них не была свободна от ханжества, агрессии и жестокости. Они вдохновляли и благословляли многочисленные религиозные войны, нередко унижали человеческое достоинство и оправдывали самые неприглядные проявления греховности, например, рабовладение, кастовость или деспотию, и даже столь омерзительные преступления, как религиозный или этнический геноцид.
Однако при этом мы не можем обойти вниманием главную сторону религии. Блаженный Августин (354–430) полагал, что это слово восходит к латинскому глаголу «religare», что в переводе на русский язык означает «воссоединять». Таким образом, религия — это возобновление когда-то нарушенного союза между человеком и Богом. Ее можно сравнить с лестницей, ведущей от земли к Небу, предоставляющей человеку спасительную возможность подняться над собой, возвыситься над собственным несовершенством.
Если мы посмотрим на веру с такой точки зрения, то придем и к другим рассуждениям. Бог действительно прекрасен и мудр, Он действительно воплощает в Себе любовь, но каким образом эти качества могли реализоваться на земле? Только через людей, которые пытались эту любовь, красоту и мудрость осознать.
Мы не перестаем поражаться тому, сколько потрясающих свидетельств любви, красоты и гармонии оставили после себя христианское богословие, наука и искусство. Обратившись к письменности, мы увидим, что большинство литературных шедевров, созданных за последние две тысячи лет, прежде всего, окрашены христианскими мотивами. Если рассмотрим творчество величайших композиторов, то убедимся, что и оно обращено к Богу. То же самое относится к архитектуре и живописи: все самое возвышенное и прекрасное оказывается плодом именно христианского осмысления мира, осмысления мира через Священное Писание, через Ветхий и Новый Завет, но, прежде всего, через Четвероевангелие.
Многие религиозно-философские системы возводят человека на высочайшую ступень развития, но какими бы прекрасными и удивительными ни казались нам экзотические культуры Ближнего, Среднего или Дальнего Востока, они волнуют нас, прежде всего, в той степени, в какой отражают евангельское понимание проблем.
Поднимаясь по незримым ступеням духовной лестницы, которую мы называем религией и которая связывает человека с Богом, а землю — с Небом, мы встречаемся с самыми разными людьми, оказавшимися способными стать Людьми в самом высоком смысле этого слова. Мы увидим вокруг себя святых, о жизни которых нам доподлинно известно. Можно долго перечислять имена этих великих подвижников, сумевших настолько приблизиться к Господу, что их жизнь превратилась в отражение Божественного света, в отблеск Божественной любви. Видя на их лицах, по слову одного из христианских проповедников, «сияние вечной жизни», мы в очередной раз убеждаемся в том, что выбранный нами путь оказался верен, что он непременно приведет нас в тот «город золотой», о котором так проникновенно поется в одной замечательной песне…
Как только человек начнет задавать себе вопросы о Боге, Господь непременно услышит его и пошлет ему ответы, единственно верные именно сейчас. В этот миг Бог стучится в наши сердца и начинается наше таинственное узнавание своего отечества, своего родства и своих корней. Тогда начинается наш уже вполне осознанный путь к Богу, и нам становится по-настоящему понятно, что Творец вечен, бесконечен, невидим и непостижим, что Он всемогущ и вездесущ, всеобъемлющ и милосерден, что в нем находится источник истинной свободы и Жизни Вечной.
Пожалуй, нет такого человека, который не нуждался бы в вере, однако важно понять, в какие формы эта потребность облекается. Она очевидна и является прирожденным свойством человеческой природы, независимо от того, догадываемся мы об этом или нет, хотим или не хотим знать об изначальном предназначении своего бытия.
Человек не может жить без веры, так же как не может существовать без удовлетворения биологических потребностей: он должен дышать, пить, есть и одеваться, защищаясь от холода, то есть поддерживать в себе жизнь. Но даже люди неверующие едва ли скажут, что воздух, вода, пища и теплая одежда — единственное, в чем человек нуждается. Даже самые убежденные атеисты, всячески пытающиеся внушить себе, что человек мало чем отличается от животного, прекрасно понимают, что речь может и должна идти об отличиях кардинальных.
Одним из таких отличий, во-первых, является способность верить, а во-вторых, настоятельная потребность в вере. Однако эта потребность реализуется по-разному и зависит от бесконечного множества факторов: от воспитания, от условий жизни, от окружающей культурной среды и многого-многого другого…
Если вера для человека естественна, то рано или поздно он неизбежно начинает веровать в Бога, причем поначалу его упование вполне может быть расплывчатым, абстрактным, языческим или даже оккультным. Но это все-таки — поиск запредельного, определяющийся, прежде всего, категориями добра и зла, правды и лжи, чести и бесчестия. И уже на втором месте стоят (по крайней мере, должны стоять!) понятия сохранности, защиты, протекционизма, — когда кто-то хранит и оберегает человека, когда кто-то его в этом мире слышит, кроме него самого. Это уже иной, мистический план веры, но главное в ней заключается в неизменных вопросах: «Кто же я такой?», «Что такое добро и зло?», «Где пролегает грань между правдой и ложью?».
Мы видим, что даже людей падших, составляющих криминальные сообщества, все равно волнует проблема выбора между добром и злом. Даже для преступного мира характерны поиски правды, пусть и весьма своеобразно понимаемой.
В конечном итоге поиски высшей правды, являющейся эталоном, жажда истины, помогающей каждому найти путь к себе, и становятся для человека объектом веры. Люди, не пришедшие к Богу, ищут эту правду в иных категориях. Это не обязательно должно быть какое-либо философское учение или какая-то политическая программа, но тем не менее даже в социальных отношениях каждый сам для себя формирует некий «кодекс правды», некий «эталон справедливости», на который человек так или иначе вынужден опираться.
Избранный эталон может быть ложным, дурным, абсолютно неприемлемым с нашей точки зрения, но все равно он присутствует в любых человеческих сообществах: даже в первобытных общинах, в диких людоедских племенах. Такой кодекс может не совпадать с религиозными верованиями, как это, например, бывало у древних греков, потому что этика язычника-эллина доминировала над его религиозными представлениями. Однако в этом и заключались поиски Бога. Когда этические категории были четко сформулированы христианством, когда в мир пришел Спаситель, язычество сразу же отступило на второй план и многие язычники обратились к Нему.
Вера для человека естественна. Но далее наступает личная ответственность, начинаются поиски собственного пути, за которыми стоят труд и постоянное беспокойство, потому что человек, живущий в вере, не может пребывать в бездумном благодушии. Вера — путь крайней обеспокоенности и недоверия к себе, к окружающим и даже к Самому Господу, ведь не секрет, что человеческие представления о правде и справедливости частенько не совпадают с тем, что человек думает о Боге.
То, с чем мы сталкиваемся сейчас: кровавые теракты, разрушительные землетрясения и цунами, техногенные катастрофы и эпидемии, уносящие жизни сотен тысяч ни в чем не повинных людей, — заставляет многих в отчаянии вопрошать: «А где же Бог?» и «Куда же Он смотрит?». Эти вопросы нельзя назвать праздными или риторическими, потому что тревога и даже недоверие к Господу — тоже определенный этап на пути веры. Найдем или не найдем мы ответы на эти животрепещущие вопросы, зависит от каждого из нас. Именно от человека зависит, обретет ли он в конечном итоге своего Бога или остановится на полдороге и горько вздохнет: «Дальше я идти не в силах, потому что путь не очерчен, а внятных, внушающих безусловное доверие ориентиров нет…»
В поисках Бога многие из нас действительно формируют для себя некую «промежуточную правду», дарующую лишь мнимое спокойствие и внушающую ложную уверенность в том, что мы безусловно правы, в отличие от других, «неправых». Мы нередко разделяем ближних на тех, кто «с нами», и тех, кто «против нас». Безусловно, так жить удобнее, но есть и такие люди, которые на своем пути к Богу не делят окружающих на «своих» и «чужих». Следовать по этому пути куда сложнее, порой он даже небезопасен, но именно такой подход делает нашу жизнь истинной, а нас самих — открытыми для Господа.
Замечательный датский философ-христианин Серен Кьеркегор (1813–1855) определил понятие веры таким образом: «Путь к Богу крайне ненадежен, но всегда проходим». Человек изначально страшится этой «ненадежности», ищет все новых подтверждений верности избранного пути, стремится опереться на что-то, а саму веру пытается превратить в некий фундамент, в основание и идеологию. Однако настоящая вера в этом человеку не помощница…
Апостолу Павлу принадлежит простое и в то же время многими совершенно не понятое определение:
Искаженное представление о вере неизбежно ведет к расколу мира. Нередко мы видим, как люди искренние и чистые демонстрируют примеры высочайшего героизма в стоянии за правду, но при этом полностью отрицают саму возможность веры в Бога. Один из таких безусловно бескорыстных людей, немецкий мыслитель Фридрих Ницше (1844–1900) провозгласил: «Бог умер», — а коль скоро так, то все стало другим и отныне люди обязаны, как боги, являть правду в себе самих и яростно сражаться за нее. Это — тоже определенный путь веры, и многие готовы пойти за такую веру на жертвы и даже погибнуть, сделавшись мучениками в глазах своих сподвижников и последователей.
Существует и другое явление: у религиозного человека появляется искушение превратить свои упования в несокрушимую скалу. Таких людей мы называем фундаменталистами. Их фундаментализм заключается в том, что они стремятся обратить веру в свод жестких правил, незыблемых традиций и суровых законов.
Жить в категориях «можно — нельзя», пребывать в определенном церковном, религиозном, богослужебном круге — само по себе бесконечно хорошо, ценно и необходимо. Вера формирует культуру, именно она делает мир прекрасным и наполняет его бессмертными образцами, потому что человек выражает свои духовные переживания посредством видимых знаков, которые, в конечном итоге, и составляют высокое искусство. Однако мы должны отдавать себе отчет в том, что ни вековые традиции, ни своды законов и правил, ни даже христианское богослужение с его великолепным строем, с текстами удивительной высоты, чистоты и содержательности ни в малейшей степени не сопоставимы с абсолютной ценностью веры.
Едва человек проникается духом церковных традиций и представлений, входит в круг правил утренних и вечерних богослужений и постов, его жизнь становится весьма надежной, удобной и комфортной. Человек уверяется в том, что от всех напастей его безусловно страхует этот спасательный круг. Беда лишь в том, что в таком случае ему уже некуда идти, не к чему больше стремиться, а значит, он перестает следовать за Христом. Человек успокоился и почил на лаврах, посчитав, что нашел ответы на все волновавшие его прежде вопросы и вычислил «формулу спасения». Но той веры, о которой говорит апостол Павел —
«Ненадежный» путь веры, которого, однако, следует придерживаться, демонстрирует апостол Петр, обращаясь ко Христу:
Истинная вера не похожа ни на что, это — уверенная «ходьба по невидимому».
Человеческая натура тяготеет к тому, чтобы то и дело получать недвусмысленные и исчерпывающие ответы на любые, пусть даже самые праздные вопросы. Оглядываясь на двадцатилетний опыт жизни нашей возрождающейся Церкви, мы видим, что ныне ее во многом составляют люди без религиозных традиций, люди, лишенные церковных корней, люди, которым вера не передалась по наследству. Нам, сегодняшним христианам, надлежит обрести некую точку опоры. Многие обрели ее, прежде всего, в следовании традиционному церковному кругу, существовавшему задолго до нас, но отнюдь не в Евангелии, хотя, как справедливо заметил выдающийся богослов В.С. Соловьев (1853–1900), в христианстве самое ценное для нас — это Сам Иисус Христос.
К сожалению, сейчас в христианстве мы куда более ценим иное: выстраивание церковного круга заново. Спору нет: богослужебный круг, строгое соблюдение постов, внутрицерковная дисциплина, наука молитвы, аскетическая традиция, церковный календарь — все это необходимо для нашей жизни. Следование правилам постепенно делает правильными и нас самих. Мы искаженные, мы дурные, мы пришли в Церковь отягощенными опытом совершенно иной жизни, и поэтому единственное спасение для нас в традициях, апробированных тысячелетиями, которыми жили наши предки, которыми спасались наши святые. Мы хватаемся за эти традиции, как за спасательный круг, но этот круг должен не просто помогать нам барахтаться в бушующем море, но, прежде всего, вести ко Христу. Однако если сам круг как таковой представляется нам залогом спасения, возникает серьезнейшая духовная проблема.
Христос решительно обличал фарисеев — уважаемых и даже почитаемых людей. Кто такой фарисей? Это человек, нашедший ответы на все вопросы. Ему не надо никуда идти, он уже нашел спасение на земле. Пришествие Христа ему, по большому счету, и не нужно — у него и так все есть. Однако Христос пришел не для праведников, а для грешников. Тот, кто все уже нашел, впредь ничего искать не будет. Тот, кто всего достиг, уже никуда не пойдет, он будет лишь хранить и приумножать ранее приобретенные сокровища. У христианина же вообще не может быть никакого богатства:
И нас фарисейство может легко довести до беды. Мы в упоении включаемся в околоцерковную борьбу и начинаем биться лбами: что предпочтительнее — юлианский или григорианский календарь? Русский язык или язык церковнославянский? Служить ли нам с открытыми Царскими вратами или все-таки закрывать их? Неожиданно все это становится для нас, христиан, наиважнейшими жизненными проблемами! При этом мы как-то совершенно упускаем из виду, что призваны идти за Христом, и если мы этим путем следуем, то все прочее отступает на задний план и становится несущественным, не имеющим никакого отношения к нашему спасению. Зато, если человек не следует за Господом, обсуждать столь «животрепещущие» вопросы очень даже интересно, потому что иначе попросту нечем будет заняться, исчезнет основание для «борьбы с еретиками и неверными».
Мне менее всего хотелось бы, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто бы церковная жизнь, в моем представлении, есть только бесконечное хождение по кругу. Богослужение и церковные традиции — действительно спасательный круг, о чем я уже говорил. Но эта немаловажная функция далеко не исчерпывает всех задач Церкви. Церковь — нечто совершенно удивительное, до конца необъяснимое и великое явление.
Я не стану приводить богословские формулировки, многие из которых современному человеку могут показаться совершенно непонятными. Для прагматично настроенных людей Церковь является местом, где можно совершить тот или иной обряд. Никто не умаляет роли Церкви в этом, ведь все мы считаем необходимым венчаться, крестить своих детей и отпевать усопших родственников. Однако не следует забывать: хотя все перечисленное безусловно важно, но обряды располагаются далеко не на переднем плане нашего духовного бытия.
В Церкви совершаются
На самом деле для того, чтобы принять дар Божий, нет никакой необходимости вносить наличность в кассу. Деньги — лишь условная форма пожертвования, причем пожертвования добровольного. Для того чтобы принять дар Господень, нужно лишь иметь свободные от авосек руки. Человек призван не уронить этот дар в грязь. Дары
Божии тяжелы и горячи. Прикоснувшись к ним, немудрено и обжечься…
Вспоминается такой случай. Одна из моих прихожанок, которую я знаю в течение многих лет, однажды не на шутку обиделась. «Батюшка, — посетовала она, — я давеча была в храме. У моей дочери экзамен в университете, вот я и подала записку на молебен преподобному Сергию Радонежскому, а ее так и не прочитали… Я отправилась за свечной ящик, чтобы спросить, почему это случилось, а служительница мне сказала: мой молебен, дескать, будет отслужен завтра. А зачем мне завтра, если экзамен уже сегодня? Может, мне самой акафист почитать?»
Я ответил ей: «Неужели ты думаешь, что преподобный Сергий работает с девяти до шести с перерывом на обед, а потом прекращает прием молебнов до следующего утра, за вычетом выходных и отпусков? У него нет и не может быть часов приема! Ты принесла свою нужду, свое сердце в храм — Богу и преподобному Сергию. Чего же ты боишься? Где твоя вера? Перестань бояться, и все будет хорошо!»
В данном случае у моей прихожанки сработал накрепко впечатанный в мозг стереотип: все должно происходить именно так, как от века заведено в светских учреждениях, иное недопустимо. Очень многие воспринимают все происходящее в Церкви — и Таинства, и обряды, как одну из форм товарно-денежных отношений. Считают, что хоть это товар и несколько иного рода, но он тоже должен быть оплачен и доставлен потребителю на дом в жестко оговоренный срок.
Порой случаются и курьезы. В какой-то епархии член Общества охраны прав потребителей подал на Церковь в суд из-за того, что, по его мнению, некий покойник был отпет «ненадлежащим образом». В результате судья принял поистине анекдотическое решение: он оправдал епархию и священника, заявив, что покойный не выразил никаких неудовольствий по поводу «оказанных ему услуг»…
К величайшему сожалению, размышляя о значении Церкви, люди порой не знают о ней самого главного. Храм — это место, где Господь щедро раздает людям Свои драгоценные дары. Причем речь в данном случае идет не о здоровье, благополучии, счастье или успехе — то есть вовсе не о том, о чем человек обычно заботится прежде всего. В Церкви Господь дарует нам
В моем понимании, Церковь, по сути, существует ради едва ли не единственной цели: сделать нас хоть в какой-то мере похожими на Христа. Нигде, кроме Церкви Божией, нам этого сделать не удастся. Церковь — именно то поистине благословенное место, где мы по-настоящему встречаемся с Господом.
Разумеется, человек может встретить Бога где угодно. Но если такая благодатная встреча происходит, она означает лишь одно: Иисус Сам устремляется к нам навстречу! Господь ищет нас и наконец-то находит, тогда как нам, неразумным, все время кажется, будто именно мы «обрели Бога»… При этом не следует забывать: Спаситель находит человека только тогда, когда тот сам желает быть найденным. А после этого уже сам человек должен прийти к Богу с чистым сердцем, сделавшись для Него совершенно открытым и восприимчивым. Ведь не секрет, что люди зачастую мечтают получить от Господа лишь то, что им нужно сейчас, а все остальное, как им кажется, их нисколько не касается…
Бессмертная сентенция Христа:
Напомню лишь два хрестоматийных примера. Зашел как-то раз в Божий храм князь-воя-ка, известный женолюб, охотник славно погулять и крепко выпить, без счету казнивший своих подданных, впрочем, и миловавший их направо и налево. Вскоре он сделался равноапостольным князем Владимиром, выпускавшим на волю преступников, боявшимся кого-то покарать понапрасну… Пришла в Церковь отъявленная блудница и вдруг стала святой Марией Египетской…
В сущности, Церковь для того и существует, чтобы каждый из нас, получив в ней любовь Христову, Его Таинства и благодать Духа Святого, воспринял эти великие дары со словами: «Все мое — Твое, Господи!» Когда человек способен сказать такое Господу, тогда и Спаситель отвечает ему: «Все Мое — твое!»
Нередко спрашивают: каким должно быть наше богословие — прогрессивным или, наоборот, охранительным? В моем представлении все богословие сводится лишь к тому, следует человек за Господом или нет. Но следует отдавать себе отчет в том, что идти за Христом, не обладая подлинным мистическим опытом, не умея
«Зачем ходить в храм?» Предложить исчерпывающий ответ на этот часто задаваемый вопрос невозможно, потому что тайна Церкви неизреченна.
Церковь видится многим из нас, включая и тех, кто давно уже ходит в храм, неким местом, в котором можно получить то, что нигде больше мы не получим. В этом случае вопрос о целесообразности пребывания в Церкви разрешается на первый взгляд весьма просто. В самом деле, ни в каком другом месте нельзя окрестить ребенка, отпеть усопшего родственника, получить Божие благословение на брак, заказать молебен или освятить воду. Собственно говоря, именно за этим люди и ходят, а вернее, приходят в храм…
К величайшему сожалению, подавляющим большинством наших современников Церковь воспринимается в качестве некоей организации, функционирующей исключительно ради того, чтобы удовлетворять «религиозные запросы населения». По сути, речь идет о псевдодуховном потребительстве. Человек пытается выстроить свои отношения с Богом по принципу: «Я прошу Тебя о чем-то, Ты исполняешь мои просьбы, а я за это готов сделать то-то и, наоборот, не поступать так-то». По существу, взаимоотношения с Господом выстраиваются на сугубо контрактной основе.
Этот псевдоюридический и даже коммерческий подход берет свое начало в очень давних временах, являя собой образ языческого отношения к неведомому и свидетельствуя о детском уровне сознания человечества. Бог тогда не осознавался Личностью, а воспринимался лишь в качестве неукротимой и грозной силы, которую следовало каким-то образом задобрить и постараться привлечь на свою сторону. Эта сила требовала регулярных жертвоприношений, принимавших самые различные формы, от невинных и даже трогательных, вроде подношения горсточки риса или цветка лотоса, до душераздирающих кровавых жертв, характерных, например, для верований цивилизации майя.
Однако языческий тип отношения человека к Богу вполне может существовать и в рамках христианской культуры под видом исполнения религиозных обрядов. Суть дела от этого не меняется. Человек рассматривает Церковь как место, где, совершив какие-то предписанные действия, можно получить определенную прибыль. Причем, как правило, речь не идет о вещах нематериальных, духовных, ради которых и живет Церковь. Напротив, люди искренне полагают, что именно в храме у божества (в данном случае используем для написания этого слова лишь строчные буквы!) можно выпросить то, что мы обычно желаем друг другу на Новый год или в день рождения: крепкого здоровья, успехов в труде и счастья в личной жизни. Собственно говоря, ни о чем ином многие попросту не задумываются. Разве только, чтобы зарплату повысили…
Все это легко объяснимо и никакой загадки не представляет: когда жизнь не клеится и трещит по швам, когда рушатся отношения с родными и близкими, когда не удается свести концы с концами или если раз от разу нам хочется все большего и большего, как глупой и жадной старухе из сказки А.С. Пушкина, когда человек серьезно заболевает и чувствует, что врачи бессильны ему помочь, тогда он пытается заключить договор с божеством в рамках той культуры, в которой воспитан. Такое происходит и с христианами, и с мусульманами, и с представителями других религий. «Я заплатил за молебен о здоровье такую-то сумму и столько-то отдал за свечи, — думает человек. — Значит, это непременно подействует!» И тут все должно быть «по-честному», причем понятие «честность» трактуется с языческой точки зрения. Получившее пожертвование божество оказывается просто «обязанным» исполнить все наши пожелания.
Если в языческом мире какое-то божество не отзывалось на жертву, если жертва оказывалась принесенной «впустую» и не действовала, то человек имел полное право отвернуться от этого «неблагодарного» божества и обратиться к другому. Существовали целые пантеоны богов, так что выбор оказывался весьма широким…
Однако то, что было простительно, например, древним египтянам, эллинам или римлянам, непростительно нам, современным христианам. Ведь в этом
Подобное отношение может распространяться даже на Святые Таинства, совершающиеся в храме, если человек воспринимает их в качестве предмета торга или мены.
Люди придумали материальный эквивалент духовным ценностям, и эквивалент этот, как водится, оказался деньгами… В результате главным местом храма для многих стал не алтарь, где совершается самое важное (поскольку то, что там совершается, большинству присутствующих непонятно, а вследствие этого и не очень интересно), а свечной ящик! Именно вокруг него кипит жизнь в церкви, именно там происходит все «самое интересное». Именно там тебе могут что-то доходчиво объяснить, о чем-то рассказать и куда-то направить, именно там человек узнает, к какой иконе следует приложиться, какому святому в каком случае следует молиться, где поставить свечку «за здравие», где — «за упокой», сколько стоит сорокоуст…[3] К несчастью, именно лишь удовлетворение таких запросов становится средоточием и смыслом храмовой жизни для огромного количества людей.
Однако, когда мы начинаем относиться к вере глубже и серьезнее, образ Церкви как «комбината по обслуживанию религиозных потребностей населения» перестает нас устраивать; исполнение установленных правил без глубокого понимания их смысла не дает ответов на самые существенные, самые важные наши вопросы. Осознав это, человек вполне может задуматься: «А зачем мне вообще нужна Церковь? Мне не нужна святая вода: я могу и без нее обойтись. Мне не нужно подавать какие-то записки: я и сам помолюсь. Зажгу ли я свечу перед иконой в храме или лампадку у себя дома — разница невелика. Мне не нужно от Господа ничего внешнего, потому что если я по-настоящему верю в Бога, то могу и без Церкви, самостоятельно сказать Ему самые главные слова, почитать Его Святое Евангелие и понять, как мне следует жить. Зачем же тогда мне Церковь?»
Этот вопрос надо почаще ставить перед собой и неустанно искать на него ответ. Потому что ответ есть. Но поиски его придется начинать издалека.
В нашей Церкви до сих пор существует порочная практика оплаты молебнов и даже некоторых Таинств. Слава Богу, сейчас положение улучшается. Открытость Церкви по отношению к человеку начинает превалировать, приходя в соответствие с евангельскими словами:
Дар Духа Святого священники обретают через благодать рукоположения. Это дает людям возможность примирения с Богом посредством Таинства покаяния. Они могут креститься и получить благодать Святого Духа в Таинстве крещения и миропомазания, получить благодатный дар любви в Таинстве венчания. Это — бесценные дары Божии, о которых Христос говорил Своим ученикам:
Полное и глубокое осознание Церковью этих слов Спасителя, несомненно, поможет множеству людей, не воспитанных в христианских традициях, чуждых церковной культуре, чья религиозность, по сути, интуитивна, а следовательно, неизбежно тяготеет к язычеству. В противном случае у такого человека могут возникнуть претензии к Церкви, как, например, к ресторану, где его плохо накормили. В другой раз он просто туда не придет, а заглянет куда-нибудь по соседству или будет ориентироваться на отзывы, выложенные в Интернете. Но мы не выбираем Церковь по Интернету, мы отправляемся в ближайший открытый храм и ожидаем, что там нас встретят с искренней любовью.
На самом деле в Церкви ничего нельзя купить по одной простой причине: Церковь — это место, в котором
Вот только дары Божии не похожи на то, что нам так хотелось бы приобрести. На какое-то время, пока это действительно необходимо, Господь может даровать нам и счастье, и здоровье, и благополучие, но вообще-то в мир Он пришел вовсе не за этим. Внимательно вчитываясь в Евангелие, человек неожиданно для себя узнает, что ничего подобного Спаситель никому не обещает. Какие же дары мы с вами в таком случае можем получить от Бога и желаем ли мы этих даров на самом деле? Или от Господа мы всегда хотим получить лишь то, в чем, по нашему представлению, нуждаемся в данный момент, по принципу: «Дай мне то, что я хочу получить сегодня, а дальше в мою жизнь не вмешивайся, ко мне не стучись и не докучай мне»?
Вездесущий Господь слышит человека везде и не обязательно заходить в храм, чтобы быть услышанным. И в летящем самолете, и в глубокой шахте, и в подводной лодке, и в тюрьме, и на заморском курорте Бог услышит его, потому что Он пребывает рядом с человеком всегда и везде. Вопрос следует ставить иначе: Господь-то тебя слышит, а вот слышишь ли ты Его? Действительно ли ты жаждешь расслышать голос Божий или, если твои потребности удовлетворены, то тебе и желать более не о чем?
Если это так, если христианин не задается вопросами: что значит слышать Бога, идти к Нему, что значит жить по вере? — то для него церковь действительно делается лишь «местом торговли», а бо́льшая часть происходящего в ней — непонятным и скучным. Но если эти вопросы все же ставятся, то постепенно приходит осознание того, что Господь встречает в церкви человека вовсе не для того, чтобы тот заказывал Ему молебны, не для того, чтобы тот ставил свечи перед иконами. В церкви Бог дарует нам Самого Себя, а это — нестерпимый, тяжелейший, невозможный для каждого отдельного человека дар. Это великое Таинство совершается только в церкви и больше нигде, потому что церковь — обиталище Божественных даров и то единственное на земле место, где люди могут эти дары принять.
Вспомним, как на Тайной вечере Христос молитвенно обращается к Своему Отцу:
Вот так в свое время пришел в Церковь князь Владимир Святославович (+1015) — воин, женолюб и любитель шумных пиров, ставший со временем святым равноапостольным князем Владимиром, прозванным в народе Красным Солнышком. Так пришла отъявленная блудница, ставшая впоследствии преподобной Марией Египетской… Именно ради таких людей Церковь и существует. Ради людей, отважившихся сказать Богу: «Господи, хоть я и не совершенен и, больше того, ужасен, отвратителен, но я хочу быть с Тобой! Все мое — Твое, Господи!» — а в ответ готовых принять Христа.
Но многие в этот момент испуганно останавливаются: «А мне
Божий Дом, но не только, это еще и Дом для каждого из нас, Дом, где каждый из нас «прописан».
Понятие о родном доме у каждого из нас, прежде всего, связано с другим дорогим образом — с семьей. Семьи бывают разные, но чем они должны быть (и, слава Богу, если таковыми они и становятся!) — так это любовью, передающейся из поколения в поколение. Образ семьи связан с образом отцовства и материнства. Если человек ищет в отношениях с Богом именно этого, если узнает в Боге своего Отца, то тогда и Церковь для него становится Домом.
Не случайно говорят: «Кому Церковь не Мать, тому Бог не Отец». Я думаю, можно было бы переиначить эти слова так: кому Бог не Отец, тому Церковь никогда не откроется, как Отчий Дом. Тот, кто Господа воспринимает иначе, тот, кто ограничивает свое общение с Ним отношениями «купли-продажи», никогда не сможет почувствовать материнской заботы, с какой Церковь покрывает своих детей, детей Божиих, и никогда не сможет понять, что такое Церковь на самом деле.
Всегда следует помнить о том, что, принимая дар, который дается нам в Церкви, — Самого Христа, — мы приобщаемся не только ликующей радости Его Воскресения, но и Его Распятию. Это действительно так. Чего обычно ищет человек в Таинстве покаяния? Очень часто — освобождения от груза греха, который тяготил. Но ведь на самом деле прощение — это бремя, это тяжкий дар и огромная ответственность, без осознания которой никакого прощения быть не может. Если человек способен с легкостью забыть о том, что был прощен, то он не изменится к лучшему, никогда не станет другим.
Всякое принятие дара предполагает ответную любовь, желание не просто принимать и пользоваться, но стремление сделаться достойным этого дара, желание становиться похожим на Христа, а значит — следовать за Ним так, как этому учит Евангелие. То же самое справедливо и в отношении Причащения Святых Таин. Мы знаем, зачем нам необходимо Причастие: мы освящаемся и исполняемся благодатью. Так Господь подает нам силы, так Он приходит к нам, чтобы очистить нас от греха и соединить с Собой. При этом мы подчас не слышим главного, а именно слов Спасителя:
Перед Причастием читается молитва Иоанна Златоуста: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго…» Таким образом, причастники исповедуют Христа Сыном Божиим, как это сделал в свое время святой апостол Петр[4]. Но нельзя при этом не вспомнить и других слов первоверховного Апостола:
Для того чтобы избежать разочарований, мы должны четко определить для себя, чем Церковь на самом деле не является. Прежде всего, ее ни в коем случае нельзя воспринимать в качестве службы, оказывающей эксклюзивные услуги населению. Кроме того, Церковь не является могущественной политической организацией, как это может показаться на первый взгляд. Такое впечатление создается у несведущих людей потому, что чаще всего Церковь упоминается в новостных блоках в тех случаях, когда ее иерархи участвую т в неких важных событиях национального, а порой и мирового масштаба. Скажем, мы видим, как Патриарх встречается с руководителями светских государств или как кто-либо из епископов делает ответственные заявления от лица Церкви. Периодически транслируются особо торжественные богослужения, избыточная пышность и помпезность которых вызывают неизбежные ассоциации с официальными государственными символами и праздниками, сопровождающимися парадами и демонстрациями. Внешних совпадений действительно немало. Скажем, президент страны обращается к народу на Новый год, а Патриарх — на Рождество…
Между тем, не являясь политической организацией, Церковь структурирована достаточно жестко. В ней существует иерархическая вертикаль, возглавляемая Патриархом, существует подчинение одного уровня другому. Мы можем говорить об определенной экономической политике Церкви и, разумеется, о политике социальной. Церковь вынуждена заниматься очень многими проблемами, которые волнуют общество. Ее оценки и инициативы могут совпадать с общественными, но могут и идти вразрез с ними. Церковь имеет специальные подразделения для работы с молодежью, с заключенными, с социально незащищенными слоями населения. Кроме того, она занимается образовательной деятельностью и стремится к своему присутствию в армии. Как видим, все это не относится непосредственно к религиозной жизни, но в полной мере относится к жизни общественной.
Уподобившись политической партии, в которую можно вступить, разделяя ее идеологию, Церковь поневоле втянулась бы в конфликт с определенной частью общества. С кем ты сегодня? С каким из существующих ныне движений? Поддерживаешь ли ты действующую власть или находишься в оппозиции к ней? Ближе ли тебе убеждения либералов или консерваторов? Ты с теми, кто пропагандирует патриотические и даже националистические воззрения, или отдаешь предпочтение общечеловеческим ценностям? Считаешь ли ты, что экономическое процветание страны возможно лишь при поддержке успешного бизнеса или ты сторонник идеи имущественного равенства граждан при жестком планировании экономики? За кого ты: за «белых» или за «красных»?..
В этом случае Церковь была бы вынуждена от кого-то защищаться и на кого-то нападать и оказалась бы под прицельным обстрелом партий и общественно-политических союзов, непрестанно конкурирующих между собой и враждующих друг с другом.
Так что же представляет собой наша Церковь? Это организация? И да, и нет… Она отвечает на запросы приходящих в нее людей, принимает участие в их судьбах и никому не отказывает в молитве, удовлетворяя человеческую жажду общения с Богом. Однако «комбинатом по оказанию духовных услуг» она определенно не является.
Начнем с того, что Церковь Христова — вовсе не человеческое изобретение и уже тем самым принципиально отличается от всех религиозных объединений, которые существовали, существуют или будут существовать. Словом «церковь» нельзя назвать сообщество людей, исповедующих, например, иудаизм, ислам или буддизм. Нельзя сказать «иудейская церковь», «мусульманская церковь» или «буддистская церковь». Церковь может быть только христианской. Почему? Потому что Христос основал ее как собрание свободных людей, стремящихся не получать от Бога все новые и новые блага, а отдавать Ему свои жизни, приносить Ему свои сердца. Ведь первым, Кто пожертвовал Собой ради людей, был Сам Иисус. Итак, Церковь — это то место, где Бог отдает Себя людям, а человек, принимая Господа, в ответ отдает Ему всего себя.
Господь не предлагает человеку какую-то малость — Его дар всеобъемлющ, человек же то и дело разменивается на пустяки. При этом, как сказал один святой подвижник, нам надо не Божьего, а Самого Бога, потому что Господь хочет не нашего, а нас.
Еще античные философы писали о том, что Бог доступен сознанию человека лишь опосредованно. И это самое важное из того, что совершается в Церкви: бесконечный, невидимый, непостижимый, вездесущий и всемогущий Бог, Которого невозможно ни понять, ни представить, в лице Второй Ипостаси Святой Троицы, в лице Сына Божия, ставшего Сыном Человеческим, дарует нам возможность не просто что-то получить от Него, а соединиться с Ним непостижимым образом, уподобиться Ему и стать достойными Его. По слову Афанасия Великого (ок. 298–373), Бог стал человеком для того, чтобы человек стал Богом.
В этом обо́жении, в уподоблении нас Господу и состоит главная задача Церкви Христовой. Цель эта, однако, достигается лишь в том случае, если человек приходит в Церковь не как в магазин, а как в собственный дом, как в родную семью, соединяясь с этим удивительным богочеловеческим организмом. Только при этом условии все мы, независимо от того, кем бы мы ни были, с каким бы цветом кожи ни родились и в какой культурной среде ни воспитывались, сможем сделаться по-настоящему близкими и Богу, и друг другу. Именно в Церкви происходит становление нового человечества и каждого нового человека.
Мы не становимся другими людьми, просто крестившись в Церкви, миропомазавшись, исповедовавшись и причастившись. Это — долгий путь длиной во всю нашу жизнь, на котором Бог и человек неустанно движутся навстречу друг другу.
Человек призван преодолеть свои немощи и искажения, приближаясь к Господу как к источнику бесконечного света, ослепительному и страшному огню, который, с одной стороны, может обжечь, а с другой — может и переплавить.
Вдумаемся в слова Апостола:
Апостол Павел учит:
Уже в силу этого Церковь не похожа ни на одну другую организацию, потому что самые разные люди могут сосуществовать в ней до тех пор, пока готовы жить во Христе, ибо если они идут ко Христу, то непременно и встретятся в Нем. Если же их политические взгляды или эстетические предпочтения перевешивают любовь к Господу, диалог становится невозможным. Такие люди перестают принадлежать Церкви, хотя вполне могут прикрываться хоругвями, как транспарантами.
Христос никого не заставляет менять политические убеждения и отказываться от своих культурных корней, не призывает становиться националистами или, наоборот, записываться в космополиты. Будь тем, кем ты можешь и хочешь быть. Если ты — во Христе, все прочее сразу же отодвигается на третий и даже четвертый план и начинает относиться к области нашей социальной и культурной самоидентификации, но отнюдь не к нашему христианству.
Кстати, в этом кроется одна из причин того, что воспринять Церковь вне всевозможных внешних симуляторов современному человеку оказывается непросто. Мы привыкли жить и мыслить категориями, разделяющими нас по культурным, национальным, социальным и политическим признакам, в то время как Церковь — это место, где все складывается воедино. Люди же яростно не желают объединиться и возлюбить друг друга, потому что искажены грехом. Человеческая природа тяготеет к индивидуализму, каждый стремится быть «сам по себе».
Этот евангельский образ, как всегда, не случаен! Ведь что такое пшеница? Маленькое твердое зерно, наглухо отделенное от своих собратьев. Сатане не составит ни малейшего труда исклевать их по одному…
С другой стороны, Христос так говорит о зернах:
Когда перечитываешь этот евангельский отрывок, невольно задумываешься: «Господи, ну кто же будет в здравом уме сеять на дороге, на камнях или в терновнике? Не лучше было бы, потратив некоторое время, подыскать для начала подходящую почву?» А ведь нет ее — этой плодородной почвы, и это относится ко всем нам без исключения! Кто-то из нас подобен затоптанной дороге, кто-то уподобился камню, а кто-то — терновнику. Человек должен сам неустанно трудиться над своей душой, постепенно превращая ее в плодородную почву, как это делает крестьянин, которому достается в надел плохой участок земли. Он и камни уберет, и сорняки выполет, он вспашет это неудобье глубоким плугом. Так и нам предстоит погрузиться в глубину наших сердец, чтобы освободиться от того, что делает наши души каменными, оросить их слезами искреннего покаяния, удобрить надеждой на спасение и верой в неизреченную милость Божию.
Концом I — началом II века датируется апокрифический текст «Дидахё» или «Учение Господа, < переданное > народам чрез двенадцать апостолов», который содержит такие молитвенные строки, посвященные Таинству Евхаристии[5]: «Как сей преломляемый хлеб был рассеян по холмам и собранный вместе стал единым, так и Церковь Твоя от концев земли да соберется в Царствие Твое, ибо Твоя есть слава и сила чрез Иисуса Христа во веки».
Иными словами, что необходимо предпринять для того, чтобы пшеница сделалась хлебом? Каждое зернышко, твердое, как камень, и абсолютно обособленное, должно быть смолото вместе с другими зернами и превратиться в порошок, в муку. К этой муке следует добавить воды, чтобы получилось тесто. Тесто предстоит терпеливо замешивать руками, а потом запекать на огне до тех пор, пока оно не превратится в румяный, душистый хлеб, который потом на Божественной литургии по молитве всей Церкви станет Телом Христовым.
Священник призывает Святой Дух сойти на обычный хлеб и на обычное вино, чтобы они сделались совершенно сверхъестественными — истинными Телом и Кровью Христовыми. Он молится и о том, чтобы Дух сделал и нас Телом Господним, чтобы человек и Бог стали едины. Господь учит:
У Владислава Ходасевича (1886–1939) есть прекрасное стихотворение, написанное в роковом для России 1917 году, которое называется «Путем зерна»:
Вот и человек в Церкви идет путем зерна. В противном случае она так и останется для нас местом, куда мы заходим лишь ставить свечки, или организацией, в большей или меньшей степени разделяющей наши взгляды на мир и общество. На самом же деле человек должен уподобиться зерну, чтобы умереть и воскреснуть со Христом в Таинстве крещения.
Ежедневно в утренних молитвах мы читаем или, по крайней мере, должны читать Символ веры*. Вот только понимаем ли мы его? Пытаемся ли мы в нем разобраться? Даже в словах:
Однако когда мы доходим до слов:
В Символе веры вообще нет ни «главного», ни «второстепенного»; просто его члены следуют друг за другом. Никто ведь не станет утверждать, что вера в Бога Отца важнее веры в Бога Сына и веры в Святого Духа, только на том основании, что исповедание совершается именно в таком порядке! Получается, что вера в Церковь не менее значима, чем вера в Святую Троицу. При этом перед нами встает очень непростой вопрос: а как вообще можно веровать в Церковь? Ведь отношение к Церкви осмысляется людьми, живущими в ее стенах, называющих себя ее чадами. В церковь можно ходить, к Церкви можно принадлежать, в Церкви можно приобщиться Святым Таинствам, Церковь призвана осуществить то-то и то-то… Выходит, Церковь есть нечто такое, во что нельзя веровать, но чем можно пользоваться в нашей повседневной жизни, поскольку верят все-таки априори[6] во что-то неочевидное.
Разумеется, и приверженцы других религий собираются вместе и коллективно исповедуют свою веру в Бога. Однако лишь христианство настаивает на совершенно особом отношении к Церкви, возвышая ее до объекта веры и поклонения. Значит, надо разобраться, во что же нам надлежит веровать и чему поклоняться.
Символ веры определяет Церковь как единую, Святую, Соборную и Апостольскую. Эти определения характеризуют внутреннее содержание Церкви, впервые же в Новом Завете мы встречаемся с этим словом в Евангелии от Матфея, когда Господь возвещает апостолу:
Вообще-то словом «церковь» принято называть очень многое. Это и храм, в который мы ходим, и религиозная организация, и сообщество единоверцев. Во что же мы верим? Какую Церковь Христос основывает на камне, которым является Петр? Ведь слово «камень» в Евангелии встречается неоднократно, причем в разных контекстах. Например, сатана, искушая Господа, предлагает Ему:
Господь говорит о Себе:
Оказывается, неодушевленный камень действительно может стать хлебом, но не в том сатанинском понимании, согласно которому современный человек вынужден питаться мертвым и живет бессмыслицей. Я имею в виду не только обычную, телесную пищу, хотя и в этом случае нам никуда не деться от химических усилителей вкуса и запаха, всевозможных красителей, подсластителей и консервантов. Я говорю не только об этом, но и о том, что мерилом жизни и деятельности человека все чаще становится непрекращающееся непомерное и даже какое-то судорожное потребление. Люди не читают книг, не ходят в музеи, подменяя духовную пищу покупками, превращаясь в неистовых пожирателей неживого, вымороченного пространства и лишь в этом случае испытывая удовлетворение, чувствуя радость, спокойствие и уверенность в себе.
Напротив, живые камни становятся образом Тела Христова и возводят из себя Дом Божий, то есть Святую Церковь. Пшеничное зерно тоже сравнимо с камнем, это нечто замкнутое в себе, неделимое, как атом, и совершенно от всего отстраненное. И только перемолотое зерно способно превратиться в нечто принципиально иное — хлеб.
Хлеб насущный — это то, что сопричастно Богу, то, что дает жизнь. Не имитацию, не иллюзию жизни, а жизнь истинную. Сатана предлагает подмену бытия, потому что он все время пытается исказить Божественный замысел. При этом он оказывается не в силах переступить через универсальные законы духовной жизни. Сатана может только их извратить, пользуясь шулерскими приемами.
Человек таков, что до конца ничем себя не наполнит, кроме как Самим Господом и Божией истиной. Даже камень — холодное, безжизненное вещество — в руках Господних делается живым. Изначально присущие ему твердость и непоколебимость остаются, а качества, присущие Богу Живому, Вечному и Наполняющему все во всем, камню даруются. Это — камень, без которого невозможно созидание. Именно на нем и строится Церковь.
Говоря о нас как о «живых камнях», апостол Петр напоминает о великой ответственности, лежащей на каждом христианине, который строит собою Церковь, возводит из себя духовный дом Божий, в котором живет Господь.
Мы знаем, что Христос основал Церковь в лице Своих учеников, в лице избранников, получивших благодать Святого Духа в день Пятидесятницы. Но речь идет не только об этих двенадцати апостолах, но и об их учениках и о Павле, получившем благодатные дары через поставление апостолом Ананией[8]. Апостольство давалось именно как преемство, как возможность нести весть Христову, как возможность проповедничества и свидетельства. Так и на нас, на всех христианах, лежит эта печать апостольства. Мы призваны становиться «живыми камнями»!
Мы уже говорили о пшеничном зернышке, чье существование совершенно бессмысленно до тех пор, пока оно пребывает в одиночестве, само по себе. Для того чтобы из зерен получился хлеб, их следует перемолоть, собрав воедино. Но и мука не превратится в благодатный хлеб до тех пор, пока ее не напитают водой, не заквасят и не замесят. Лишь после этого выпекается тот хлеб, который становится Евхаристией, который превращается в Тело Христово.
Это и есть, собственно говоря, образ Церкви, в которую возможно только веровать. В такую Церковь нельзя вступить, нельзя быть просто ее членом, в ней нельзя просто числиться, как в какой-нибудь партии. Этой Церковью можно только стать, потому что член Церкви — это член Тела, а не организации.
В Церковь входят исключительно путем зерна:
Мы говорим о вере в Церковь еще и потому, что, по слову преподобного Иустина Поповича (1894–1919), «Церковь — это Сам Господь наш Иисус Христос».
Господь — Богочеловек, и мы говорим о том, что Церковь — это богочеловеческий организм, глава которого — Христос. Но для того, чтобы войти в это тело и приобщиться к нему, нам придется пройти путем зерна. Потому-то в Церкви и совершается Евхаристия, потому-то мы и причащаемся Христовых Таин, потому-то и священник, в центральный момент Евхаристии молящийся о том, чтобы Святой Дух снизошел на хлеб и вино, произносит: «Ниспосли Духа Твоего Святого на нас и на Святые Дары сея».
Это значит, что Дух Святой — Третья Ипостась Святой Троицы, Истинный Бог — соделывает
Телом Христовым принесенные хлеб, вино и каждого христианина, причащающегося этих Святых Даров. Причащаясь, мы сами становимся Телом Христовым, становимся Церковью. Вот в этом и состоит суть нашей веры в Церковь, в этом и состоят единство Церкви, ее апостольство и соборность.
Поначалу Господь общается с учениками еще как с неживыми камнями, которые ничего не понимают и не чувствуют.
Эти слова апостол Петр произносит в тот момент, когда он совершенно не понимает слов Христа, когда он совершенно обескуражен действиями своего Учителя, в тот момент, когда он, может быть, даже не получил никакого ответа на свои самые насущные, жизненные вопросы. Но все дело в том, что ответы ждут нас в конце нашего пути к Богу, а не в начале, как нам того хотелось бы. Именно поэтому, когда мы говорим, что верим в Бога, это не означает, что мы уже знаем Бога, но — что мы доверяем Ему. Вот и Петр сказал:
Итак, мы знаем: нам предстоит пройти страшным путем зерна. Путем умирания и воскресения.
Что же Церковь предлагает в помощь? Самого Господа нашего Иисуса Христа. По-настоящему в Церкви нет никого другого, кроме Него и тех, кто последовал за Ним.
Что видит человек, приходящий в храм? Множество разных, порой странных и малопонятных вещей и, может быть, в последнюю очередь Христа. Он участвует в Таинствах и многочисленных обрядах, видит людей, пришедших на этот пир, на это таинство веры. Кто-то из них пришел в брачной одежде[9], кто-то — нет, но пришедших в любом случае оказалось много. Они ставят свечи перед иконами, вокруг них ходят длиннобородые священники и кадят ладаном, хор исполняет возвышенные песнопения, потом верующие уходят из храма и… в их жизни, по сути, ничего не меняется.
В такую Церковь веровать нельзя, зато в нее можно зайти, а потом выйти наружу, на свежий воздух. В ней можно заказать молебен и осведомиться, сколько стоит крещение младенца или отпевание покойника. Такой Церковью удобно пользоваться, что, собственно говоря, и происходит. Такая Церковь ближе и доступнее человеческому сознанию.
Но мы не можем решить проблему, сказав, что существует «хорошая» и «плохая», «истинная» и «не истинная» Церкви. За внешними, обрядовыми проявлениями таятся сокровенная сущность нашей Церкви, ее истинный смысл и предназначение.
Церковь хранит благодать Божию, Господь реально присутствует в нашей жизни. Что эта сокровенная сущность не менее реальна, чем то, что бросается в глаза, человек начинает ощущать, лишь входя в жизнь Церкви изнутри. Стоя за ее оградой, он никогда этого не узнает.
Крещение — это «первая дверь в Церковь», не отворив которую жить во Христе невозможно. Крещение — это наше рождение в Боге, Крещение — наше всыновление Ему. Это — самое главное из того, что происходит с нами. Мы рождаемся для жизни, приобщаясь к смерти и Воскресению Господним. Погружаясь в купель, мы соглашаемся ступить на путь зерна, делая первый шаг. А дальше человек сталкивается с суровой действительностью: с бессилием, с окаменением сердечным, с непониманием, со своей искаженной природой, с грехом, поразившим мир, с постоянным обманом, с корыстью, с завистью, с похотью, — проявления зла, окружающие его и действующие в нем самом, можно перечислять бесконечно. Ему предстоит то и дело оступаться, падать и разбиваться в кровь. Либо человек изнеможет на этом пути и решит, что все это ему не нужно, либо продолжит упорно двигаться дальше и будет проливать покаянные слезы и неустанно молить Бога о милости и помощи.
Евхаристия — центр жизни Церкви Христовой. Без нее Церковь существовать не может, ведь там, где нет Евхаристии, нет и Христа. Причащаясь, человек провозглашает свою готовность идти за Господом и относит к себе слова Спасителя:
Наша земная жизнь так устраивается, что становится способной вместить все, что прежде казалось таким изменчивым и преходящим, например наш календарь. Он постоянно меняется, постоянно крутится вокруг нас, а мы крутимся вокруг него. Мы меняемся, стареем, дряхлеем, разочаровываемся в жизни, что-то неизбежно теряем… И все время унываем, потому что дни проходят незаметно, отпущенное нам время течет, как песок сквозь пальцы, и мы чувствуем, что нам не хватает этого времени. Грустим, думая о том, как быстро проходит эта жизнь…
Но Господь дает нам удивительную возможность через церковный календарь, через праздники нашей Церкви войти в вечность, чтобы каждый праздничный день — Богоявления Господня, Рождества Христова, Святого Благовещения, Страстных дней и конечно же Пасхи Христовой — стал для нас совершенно неизменным, неуходящим из нашей жизни. Всем нам дана способность так соединиться с вечностью через Христа, чтобы каждый день пребывать в Его Богоявлении, каждый день быть в Его Рождестве, каждый день пребывать вместе с Ним в Его страданиях, каждый день ощущать Его присутствие во всей полноте. Пример такой жизни — преподобный Серафим Саровский, для которого каждый день был Пасхой Христовой.
Конечно, это дается величайшим трудом — трудом шествия за Христом. Мы должны не испугаться пойти туда, куда Он нас ведет, не испугаться доверить Ему свою жизнь, притом, что мир все время пытается нас испугать. А человек напуганный — это человек бездейственный, который не может духовно расти по определению. Такой человек может только таиться. Мир заставляет нас прятаться от реальности, а Христос, наоборот, говорит все время: «Не бойтесь!» Апостолам Он заповедует: «Не бойтесь!», на Голгофе повторяет: «Не бойтесь!», нам твердит ежечасно: «Не бойтесь, ничего не бойтесь!»
Вот эта смелость следовать за Христом и делает человека свободным, делает его действительно причастным к жизни во Христе, по-настоящему причастным ко всем нашим праздникам. И если раньше мы жили от праздника до праздника, от Рождества до Рождества, от поста до поста, то теперь, не побоявшись идти за Христом, мы становимся способными вместить их все сразу и быть в них всегда, каждый день.
Такую возможность нам дает Сам Господь через Причащение Святых Своих Таин, потому что Его Плоть и Его Кровь — это Евангелие, которое стало для нас материальным. Он Сам личностно или, как говорят богословы, ипостасно пребывает в Святых Таинствах. Мы причащаемся Самого Христа, Он Сам, Живой и Действующий, к нам приходит, отдает нам Себя, наполняет Собой нашу жизнь.
Приходя к Причастию Святых Христовых Таин, невозможно просто взять их себе, уйти вместе с ними домой и благочестиво провести этот день, а потом продолжить жить как ни в чем не бывало. Причащение — это и есть наше выражение готовности идти за Ним и дальше, знак нашей решимости следовать за Ним до конца. Ведь в Христовых Тайнах — и Его Рождество, и Его Богоявление, и Его крестные муки, и Его сошествие во ад, и Его Воскресение, и Его Святое Вознесение, и ниспослание нам через Него Святого Духа, и Его страшное Второе Пришествие.
Всякая Литургия — это призыв отправиться за Христом. Об этом говорят нам слова молитв, которые мы слышим, которыми вместе молимся. Христиане, приходящие в храм, соединяющиеся вместе в единой молитве Литургии, не могут разделить себя на тех, кто хочет идти за Христом, и тех, кто этого не хочет. Потому что все, пришедшие сюда, пришли по-настоящему именно за тем, чтобы научиться следовать за Господом. Мы, может быть, пока не умеем этого делать, но у нас есть возможность научиться.
Господь видит нас, приходящих к Чаше, Он видит нас, открывающих Ему свои сердца, видит нас, решившихся следовать за Ним. И Он отдает нам Самого Себя и начинает вести нас за Собой. Иногда нам при этом бывает страшно, иногда — очень больно, но тем не менее, когда человек уже пошел за Христом, он знает, что обратно никогда не вернется. Он ни за что не отвернется от Него, потому что во Христе, в следовании за Ним и с Ним — главный смысл человеческой жизни, и без этого у нас ничего нет. И, как бы нам ни было страшно, мы знаем, что Христос всегда посреди нас[10].
Каждый приходящий на Литургию открывается для Бога, и Бог открывается для него. Поэтому давайте будем готовить себя к тому, чтобы, приходя на Евхаристию, причащаясь Святых Христовых Таин, мы тем самым были бы готовы последовать за Христом. Чтобы мы приходили на Литургию не записки написать, не свечи поставить, не для того даже, чтобы помолиться о своих близких, хотя это и очень важно. Причащение Святых Христовых Таин — это не просто очень важное и благочестивое дело. Это, прежде всего, путь за Христом, и именно к этому следует стремиться.
Человек, доверивший себя Богу, прекрасно знает, что Господь его не оставит никогда. Это надо понимать нам самим и к этому следует приучать наших детей. Причащаясь Святых Христовых Таин, мы, прежде всего, решаемся доверить свою жизнь Богу. Тот, кто научился этому, никогда и ничего в этой жизни не устрашится.
Что бы с человеком после этого ни произошло, он должен быть готов принять случившееся как волю Божию. Это и есть путь зерна.
Недавно одна журналистка сказала мне, что если набрать в «поисковике» слова: «самое плохое — это…», то одним из наиболее популярных вариантов ответа будет: «христианство». «Что же ужасного в христианстве?»— спросила она. Я ей ответил: «В христианстве самое плохое — это христиане. Все остальное — замечательно!»
Мы называем Церковь святой и непорочной вслед за апостолом Павлом, писавшим:
Церковь святой делает Бог Отец, Который послал Сына Своего Единородного для того, чтоб эта Церковь была создана в Его Теле ломимом и в Крови, Им изливаемой. Церковь освящает Святой Дух, действующий в ней с момента Своего сошествия на общину апостолов через церковные Таинства, которые действовали, действуют и будут действовать непреложно и неизменно до конца времен. Святой Церковь делает та Истина, которая хранится в ней самой: в ее Священном Писании и в Священном Предании, которые для нас, христиан, являются источниками познания Бога и понимания самих себя. Каждый человек, начинающий называть себя христианином, прежде всего должен осмыслить свое пребывание в Церкви и свой путь ко Христу как путь к святости.
Об этом мало кто задумывается, многим это режет слух, однако цель нашего пребывания в Церкви, цель всего нашего существования — это именно святость. Обращаясь в своих посланиях к христианам как к святым, апостол Павел делает это не потому, что они действительно достигли святости, а потому, что хочет еще раз напомнить: в стремлении к ней и состоит смысл их жизни. Более того, раскрытию этой истины, в сущности, посвящена вся Божественная литургия.
Применяя слово «святые» по отношению к тем, кто уже прославлен, канонизирован Церковью, мы не должны забывать, что их святость — не какой-то заоблачный идеал. Святости способен достичь каждый христианин, святость тождественна спасению во Христе.
Мне кажется, что святость — общехристианский талант, который дается каждому по мере его сил. О нем говорится в притче о талантах, его ни в коем случае нельзя зарывать в землю[11]. Кому-то даруется один, кому-то — два, а кому-то — пять талантов, и каждый из нас призван приумножить их. Тогда вступает в действие даже не геометрическая, а «Божественная прогрессия», которая делает человека святым для всей Церкви. Исполнение Евангелия и есть путь к святости. Вся история Христовой Церкви об этом свидетельствует.
Часто приобщение к святости происходит совершенно непостижимым образом. Мы почитаем благоразумного разбойника, распятого рядом с Господом[12]. На иконах он обычно изображается вступающим в рай с крестом в руках, а это значит, что жизнь его в итоге оказалась праведной. В чем же может заключаться святость разбойника? В маленьком и, казалось бы, спонтанном сердечном движении, в кратком свидетельстве о Христе. Но это свидетельство оказалось венцом всей его жизни, в которой, как думали многие, ничему праведному места не было. Но то, что вызревало и происходило в душе этого человека, нам неведомо. Результат же оказался именно таким…
Внешне современные христиане почти не выделяются среди окружающих их людей: мы не исцеляем больных, не изгоняем бесов, не говорим на множестве языков, не пророчествуем, не передвигаем горы и не ходим по водам. Ну и что? Если мы окажемся способны всю свою жизнь продвигаться ко Христу пусть и скромными, пусть и едва заметными шагами, нас будет изменять Сам Господь Своей милостью и через Свою Церковь. Если наш путь к Нему не прервется по нашему небрежению, он окажется путем к святости.
Жаль, но многие понимают святость как что-то такое, чего по определению нам достичь не дано. Даже свое спасение человек может начать воспринимать как нечто, совершающееся без его активного и свободного участия, исподволь приучив себя к ложной мысли: «Что ни делай, как ни живи — все равно не спасешься!» Потому что ведь, «аще праведник едва спасется, аз где явлюся, грешный?». Действительно, если даже праведники — наши теплые заступники и духовные поводыри — считали себя великими грешниками, недостойными спасения, то «обычному человеку» остается лишь бессильно развести руками. В таком случае «наше дело малое» — регулярно исповедоваться и причащаться, посещать воскресные службы, соблюдать посты и в свое время вместе с другими строем отправиться на Страшный суд, где Господь нас непременно помилует, хотя бы потому, что ничего особенно ужасного в жизни мы старались не делать. И помилует, разумеется, не за горячее покаяние и стремление к Свету, а «в силу необходимости», потому что по-другому никак нельзя…
Церковь при таком взгляде на духовную жизнь может представляться этаким непотопляемым «ковчегом спасения», который несет людей по волнам бушующего моря житейского, а сами они, с комфортом расположившись в его каютах, прилежно соблюдают положенные посты и читают утренние и вечерние молитвы. Даже благие дела, совершаемые ради ближнего, могут стать не тем, что меняет нас изнутри, а очередным свидетельством нашего «устойчивого положения»: мы, христиане, не только разбились на группы и «кружки по интересам», но даже благотворительностью озаботились! Раньше это не дозволялось, а теперь мы собираем деньги для заключенных, старую одежду — для бездомных, прочитанные в нежном возрасте книжки — для детских домов… Конечно же человек чувствует, понимает, что для достижения святости всего этого явно недостаточно. Но ведь можно к святости не особенно и стремиться, рассчитывая протиснуться в Царствие Небесное как-нибудь «бочком», «за компанию»…
Даже Великий пост при желании можно обустроить максимально приятно и необременительно, загодя запасаясь в магазинах кальмарами и «постными» шоколадками. Хотя какая, в сущности, разница, «постная» это шоколадка или скоромная? Шоколад — он и есть шоколад. Просто человек хочет быть уверенным: все идет своим чередом, больших усилий от него не требуется, а возникающие проблемы в любом случае разрешатся легко и счастливо. Если же по тем или иным причинам надежды не оправдываются, он легко теряет веру и впадает в уныние. Начинается недоуменный и обиженный ропот: «Господи, да за что же мне такое? Почему это произошло именно со мной? Почему Ты попускаешь это?»
А хорошо бы вспомнить новозаветную историю. Совсем не случайно уже в начале Евангелия от Матфея мы встречаем рассказ о массовом убийстве безвинных и беззащитных младенцев:
Мы читаем в Новом Завете: у несчастной вдовицы скончался сын, и Христос его воскресил[13]; дочь одного из начальников синагоги умерла, но, по счастью, Христос оказался рядом и поспешил на помощь…[14] Но ведь мы понимаем при этом, что все вполне могло закончиться и по-другому: Господь не всегда являет нам Свою особую милость видимым, очевидным образом. Воззвать к Нему — не значит вызвать карету «Скорой помощи», а потом нетерпеливо отсчитывать минуты до ее прибытия.
Привыкая читать Священное Писание несколько отстраненно, человек не примеряет слово Божие напрямую к себе и своим близким, однако если что-то подобное описанным печальным и трагическим событиям вдруг случается с ним, то все его представления о вере, об особых отношениях с Богом сразу же превращаются в прах. Рушится уверенность в том, что вера в Господа, принадлежность истинной, православной вере дают ему право рассчитывать на то, что с ним все будет в порядке, что судьба его сложится благополучно и успешно. Но жизнь намного противоречивее и сложнее, чем рисуется нам в мечтах, и люди начинают искать этому какие-то объяснения, забывая о том, что Христос и Его Церковь предлагают не комфортную и безбедную жизнь, а крест и следование за Христом, исполнение Евангелия своей жизнью, что и является путем к святости.
Наиважнейший вопрос о спасении может оказаться неактуальным еще и потому, что для многих из нас сама святость в качестве цели личного духовного пути потеряла свою исключительную значимость. Страшно, если человек полагает, что возглас: «Святая святым!», раздающийся на каждой Литургии, к нему и к людям, стоящим рядом с ним в храме, уж точно никоим образом не относится. Ведь тогда даже великое Таинство Причащения Святых Христовых Таин может не осознаваться им как путь к святости, как путь к преображению, как путь к единению со Христом! Можно, к сожалению, даже свое участие в величайшем Таинстве рассматривать лишь в качестве условия благополучия земного бытия. «Во исцеление души и тела» — эти слова становятся для нас ключевыми. Не «во спасение», а именно «во исцеление»…
Вследствие такого восприятия святости и святыни мы перестаем относиться к спасению, к своей жизни в Церкви как к личному пути ко Христу, как к личному следованию за Ним, как к личному подвигу. Да и сам подвиг духовный воспринимается, скорее, в его внешних проявлениях — в воздержании, посте и молитвах. Обычно мы представляем себе подвижника исключительно так: молится где-то схимник в пещере и спит на сырой земле, вкушая по просфоре в неделю. В этом
Ведь ничего из того, о чем мы читаем в житиях, не происходит и происходить, по нашему мнению, не может… Тогда встает вопрос: что такое для нас жития святых — реальность или всего лишь свод благочестивых сказаний? Что действительно для нас значит почитание святых? Почему Церковь прославляет тех или иных людей?
Сам факт канонизации подвижника вовсе не означает, что мы, православные христиане, должны безоговорочно принимать и разделять его мнения по любым вопросам, относясь к ним как к догматам. Не равнозначна канонизация и признанию абсолютной безгрешности угодника Божия.
Но что же она в таком
Канонизация — это призыв Церкви к каждому из нас всмотреться в жизнь святых, увидеть для себя возможность чему-то у них научиться.
Например, у преподобной Марии Египетской, сорок семь лет подвизавшейся в пустыне, не надо, наверное, учиться ходить по водам, «яко посуху», но можно и нужно учиться истинному покаянию. У святителя Николая Чудотворца — нежной отеческой доброте, у Иоанна Златоуста — горячей ревностной вере, у блаженной Ксении Петербургской — безоглядному следованию за Христом, у Алексия, человека Божия, — великому смирению и огромной любви к Богу, которая сделала его способным своей жизнью принять слова Христовы:
И такое живое восприятие святых и их житий естественно. Странно просить святого Пантелеймона об исцелении, забывая о том, что он — не только целитель, но и великомученик, и не быть готовым понести свою болезнь как крест.
Образ святого, который мы встречаем в житии или видим на иконе, являет нам доступными человеческому восприятию литературными или художественными приемами человека спасенного, преображенного любовью Христовой; являет человека таким, каким он был Богом задуман изначально.
На иконе ли, в житии ли мы видим образ уже совершенного подвига, уже свершившейся победы. Эта победа дается кровью, усилиями, очень часто — огромными внутренними страданиями (можно, например, вспомнить искушения преподобного Антония Великого или преподобной Марии Египетской).
Путь святых не застрахован от ошибок. Но когда мы видим победивших во славе, то понимаем, что этот путь — путь святости и обожения — и для нас проходим, и для нас возможен. Тогда святые уподобляются свету маяка, на который можно идти; они «оживут» для нас, из малопонятных «сказочных персонажей» превратятся в помощников и «святых сродников наших», как поется в песнопениях службы Всем святым, в земле Российской просиявшим.
Вспоминается фильм «Орда», который оказался непонятым многими православными. Митрополит Алексий (+ 1378), такой, каким он представлен в этой картине, мало напоминает того преподобного в великолепных святительских одеждах, которого мы привыкли видеть на иконах и чьи мощи находятся в Богоявленском кафедральном соборе в Москве. Но лишь реальная жизнь святителя Алексия имеет непосредственное отношение к святости, имеет отношение к каждому из нас, свидетельствуя о том, что путь к Господу — путь крайне некомфортный и не имеющий ничего общего с благополучным пребыванием в лоне Церкви, где все вопросы уже решены за тебя и без твоего участия.
«Как же так? — возмущаются некоторые. — Какой же это святитель Алексий?! В житии написано, что у него свечка загорелась, когда он поехал в Орду, а тут он в грязи лежит и кричит Богу: „Почто Ты меня оставил?!"»
Что ж, за житийной формой мы можем разглядеть живого, подобного нам человека, ставшего святым, а можем — только его упрощенный, лубочный образ.
Слава тебе, Господи, за то, что наша Церковь живет не по трафаретам! Мы чтим не придуманных, а реальных людей с их внутренней жизнью, несогласиями, ошибками и не всегда взвешенными высказываниями. Казалось бы, как мог святой Кирилл Александрийский (376–444) сказать об Иоанне Златоусте: «Если Иоанн — во святых, то Иуда — в апостолах»?[15] Но ведь и святитель Иоанн не был склонен к всепрощенчеству и не подбирал выражений, отстаивая истину! Просто следует помнить: святой — не значит безгрешный, и Церковь прославляет подвижников за их
С течением веков биографии святых приобретают иконографичность, реальные события обобщаются и становятся символами. Читая жизнеописания близких нам по времени и, в некоторой степени, по обстоятельствам жизни новомучеников Российских, мы не можем не поражаться тому, насколько они не похожи на «типичные» жития.
Здесь мы уже не встретим никаких чудес. Мы видим, например, что христиане первых веков поют, когда с них сдирают кожу, из их вен вместо крови течет молоко, а наутро все раны сверхъестественным образом заживают и святые опять предстают перед своими мучителями, исповедуя Христа. В житиях новомучеников ничего похожего нет. Сталинские тюрьмы и лагеря — это сплошная грязь, вонь и кровь, беспросветный мрак, ужас и отчаяние пыточных камер и никаких видимых чудес. Не звучат «мажорные ноты», венчающие все эти жития. Вдруг начинаешь понимать, почему новомучеников в народе либо не почитают вовсе, либо почитают недостаточно, почему не заказывают им молебны, почему их именами не нарекают своих детей: эти святые, на наш вкус, какие-то «неправильные».
Такие слова звучат в день памяти новомучеников и исповедников Российских. Для нашей Церкви, пережившей период страшнейших гонений, это особый праздник, особое торжество.
Я помню годы, когда не только память новомучеников в Церкви не праздновалась, но когда многие священники боялись даже на Литургии поминать имена пострадавших за веру. Всякое упоминание тех, кто отдал свои жизни за Христа, в советский период было чревато серьезнейшими последствиями. Мало кто решался тогда как-то обнаружить свое отношение к этим людям, но, с другой стороны, для каждого верующего человека все, связанное с новомучениками, было драгоценно. Великим счастьем тогда считалось, например, иметь дома маленькую картонную иконочку с изображением исповедников, напечатанную за рубежом и с большим трудом переправленную в СССР, или хранить какую-нибудь чудом сохранившуюся фотографию епископа, погибшего на Соловках или на Колыме, — а ведь наличие такой иконки или такого снимка вполне могло быть расценено как антисоветская агитация и пропаганда, с соответствующими последствиями… Как же бережно хранилась и ценилась память мучеников за веру в те годы, когда официально эти люди Церковью не почитались!
Сердца верующих людей тогда были полны щемящим и глубоким, радостным и истинным почитанием новомучеников и исповедников Российских. А если у современного православного русского христианина спросить: «Есть ли у тебя дома икона новомучеников?» — очень многие скажут в ответ: «Нет. А зачем это нужно?»
Действительно, что для нас сегодня означает почитание этих людей, которые отдавали свои жизни за Христа в тот страшный период гонений на Церковь? Празднуя память великих мучеников древних времен, мы с удивлением понимаем, что почитание их — очень странное. Великомученик Георгий с годами и веками превратился почему-то в покровителя земледельцев и скотоводов… Святой великомученик Пантелеймон стал этаким волшебником, дарующим здоровье… А его подвиг мученичества, его подвиг стояния за Христа, его великое свидетельство веры будто бы отодвинулись на задний план…
Преподобный Симеон Новый Богослов пишет: «Вера — это готовность умереть ради Христа за заповеди Его в убеждении, что такая смерть приносит жизнь, нищету вменяет в богатство, худость и ничтожество — в истинную славу и знаменитость, и в то время как ничего не имеется, быть уверенным, что всем обладаешь; особенно же вера — это стяжание неисследимого богатства познания Христа».
Оказывается, что такая вера очень дорого стоит. Она стоит всей нашей жизни. За заповеди, которые даются нам Богом, говорит преподобный Симеон, можно и умереть, если для тебя это — богатство, ценность, если для тебя это и есть самая настоящая жизнь.
К сожалению, наша вера становится для нас чем-то обыденным, чем-то привычным… Хотя конечно же вера у нас есть, она всегда с нами. Но кроме этого нам, православным христианам, хочется еще так много успеть, столько планов осуществить, заблаговременно заполнить свои закрома… Мы стремимся как следует обустроить свою жизнь, чтобы чувствовать себя уверенно. Нам нужно, чтобы наши нивы были плодородны, наши волы — тучны, чтобы все у нас складывалось замечательно. Вот в чем, оказывается, святые должны нам помощь оказывать! Вот зачем нам нужны великомученики и целители!
Но, если с такой позиции подходить к молитве, тогда становится непонятно, с каким прошением нам следует обращаться к нашим новомученикам и исповедникам? Они совсем рядом с нами: их дети и внуки ходят среди нас, их лица с живыми, горящими глазами с фотографий на расстрельных документах всматриваются в наши души. И мы не можем у них просить ни благополучия, ни счастья… Не смеем у них просить ничего, кроме мужества так жить по вере, так исполнять заповеди, чтобы быть готовыми ради них умереть, как делали это они.
Такая молитва не рождается в сердце «благополучного» христианина. Она не может прийти к нам, если мы всецело устремлены на поиски земного счастья, земной стабильности. И сегодняшний день памяти наших новомучеников — это свидетельство того, что вера Христова — путь крестный. Вера Христова — это постоянная благая тревога, непрекращающаяся тоска по Богу, непрестанное желание ничего не иметь, кроме Самого Христа.
Апостол Павел говорил, что он ничего не хочет видеть в своей жизни, кроме Христа распятого[16]. Вот бы нам научиться такой вере! Вот бы нам стремиться так любить Христа, стремиться так хранить заповеди Божии, как их хранили новомученики и исповедники Российские! Этому мы можем у них поучиться, об этом мы можем их попросить. И вот в этом они могут нам помочь, потому что для них самих не было ничего более важного.
Истинная жизнь во Христе означает неумение и нежелание жить без Него. Такая жизнь представляет собой нескончаемую череду неудобств и лишений «вровень с нашей тоской». К этому большинство современных христиан оказываются неспособны: действительно, требуется немало мужества, чтобы отказаться от стремления к телесному и душевному благополучию, отрешиться от наивной уверенности в том, что все идет правильно и своим чередом, и предпочесть хождение по воде прогулкам по проторенным дорожкам. Каждый должен задуматься: как его жизнь соотносится со святостью, причем не парадной, а реальной, а потому и страшной, — с той святостью, которая без прикрас описана в житиях новомучеников и исповедников Российских.
Этот путь действительно тяжек и тернист, но на него следует, по крайней мере, решиться, нужно сказать себе: «Я хочу следовать этим путем!» Важно осмыслить, в чем мы вообще можем подражать Господу и как нам добиться этого. Нам предстоит понять, какую роль в нашей жизни играет Евангелие, какую — молитвенное правило, какую — пост, все выстроить по порядку и расставить по своим местам.
Неофит[17], переступающий порог храма, получает первичные сведения о том, как ему надлежит себя вести в Церкви. Первая предоставляемая ему катехизаторская[18] информация относится почти исключительно к вещам внешним, причем делается это из самых добрых побуждений. Так, вхождение в Церковь поначалу оборачивается для многих приобщением к общему порядку действий. Наши собственные осознанные поиски
С одной стороны, далеко не все традиции хороши и не каждую из них следует хранить во что бы то ни стало, и вместе с тем следование церковным правилам может сориентировать нас в нашей христианской жизни.
Надо помнить, что традиции созвучны тому времени, в котором они родились. Это всегда то, что было по необходимости востребовано Церковью в какой-то момент ее существования и что может в другой исторический момент жизни Церкви развиться, обновиться или же, наоборот, исчезнуть.
Очень многие церковные традиции существуют локально. Например, яблоки на Преображение освящают только в России. Иногда бывает и так, что даже изначально наполненная глубокого смысла традиция обрастает совершенно чуждыми ей «дополнениями».
Мы вправе говорить о совершенно особом почитании Божией Матери, которое так развито в Православии и других традиционных Церквях. Если оно истинно, это, прежде всего, почитание преображенного человечества. Именно из-за воплощения через Богородицу Сына Божия Она прославляется как
Кроме того, мы по собственному опыту знаем: ходатайство Божией Матери за нас пред Господом имеет особое значение и Ее заступничество никогда не остается без ответа. Не случайно мы молитвенно восклицаем: «Все упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим!», не случайно в Православной Церкви так много Ее чудотворных икон. В Пресвятой Богородице христианами почитается в том числе и особая материнская забота о мире, и это чувство близко и понятно всем. Потому-то и молитвы, обращенные к Ней, отличаются особой душевной теплотой и умилением.
Однако для многих наших единоверцев характерно «сугубое» почитание различных образов Божией Матери, причем зачастую оно носит поверхностный, не осмысленный характер. Каждая икона при этом становится какой-то «отдельной» Божией Матерью, хотя внятно объяснить, чем, собственно, Казанская «лучше» или «хуже» Владимирской, а Донская — Семистрельной, люди, разумеется, не могут.
В данном случае мы сталкиваемся с так называемым «народным богословием». Чем богоявленская вода отличается от крещенской и какая из них «сильнее», с удовольствием и в подробностях поведает любая «продвинутая» прихожанка. Магизм, глубоко укоренившийся в нашем сознании, — лишь имитация благочестивой традиции. К сожалению, он становится серьезным препятствием для христианского видения своего личного пути ко Христу. К тому же этот магизм, как и любой другой, пытается действовать на уровне «ты — мне, я — тебе; я заплатил — ты оказал мне услугу» и становится финансовой основой приходской жизни. Но молебны, акафисты и водосвятия не должны затмевать собой Литургию!
Жизнь в Церкви — не есть нечто застывшее на века, а потому и неизменное. Безусловное исключение из этого правила составляют Священное Писание, Священное Предание, догматика[19] и Таинства. Все остальное может и должно меняться. Возможно, я выскажу парадоксальную мысль, но мне кажется, что раскол, потрясший Русскую Церковь в XVII столетии, оказался в чем-то благотворным. Безусловно, раскол— это ужасная рана на теле Церкви, это социальная и культурная катастрофа, от которой Россия до сих пор не оправилась и которая повлияла на очень многие последующие события и в жизни Церкви, и в жизни страны. И все же раскол, на мой взгляд, предпочтительнее фарисейства. Пусть лучше от Церкви отколются омертвевшие, закостеневшие фрагменты, зато сама она, как корабль, будет плыть дальше!
Даже очень дорогие нашему сердцу вещи не должны препятствовать поступательному движению Церкви. Это звучит, может быть, жестоко, но поставить, подобно нашим собратьям по вере — старообрядцам, во главу угла внешние формы, пускаться в яростные дискуссии по поводу того, в какую сторону двигаться вокруг купели, двумя или тремя перстами креститься и как правильно читать на церковнославянском языке Символ веры, считая, что все это важнее любви во Христе, на мой взгляд, недопустимо. Нельзя приравнивать устоявшиеся традиции и обычаи к безусловной и предвечной Истине!
В нашей Церкви присутствуют почитание святых угодников Божиих, молитва им. Но к частностям такого почитания, например к определенной «специализации» святых, когда считается, что одним из них следует молиться в таких-то случаях, а другим — в таких-то, нужно относиться взвешенно и осторожно. Это — духовный опыт людей, свидетельствующих о своем личном отношении к тому или иному святому. «Вот мне помогло в таких-то обстоятельствах, попробуй и ты!» Может помочь, но может и не помочь. Хочешь — прими этот опыт и молись, не хочешь — не молись. Это не обязательно, это не является Преданием Церкви.
Надо сказать, существуют и такие обычаи, которые не имеют никакого отношения не только к истинному Преданию, но и к христианству вообще и по-настоящему вредны. Апостол Павел говорит о приверженцах подобных верований:
Христос гневно обличал фарисеев:
Господь показывает фарисеям, как они своим стремлением жить «в соответствии с утвержденными инструкциями» подменили живую любовь:
Что означает слово «корван», упомянутое Иисусом? Фарисеи считали: человек, принесший в Божий храм значительное материальное пожертвование, может уже не тратить деньги, например, на то, чтобы нанять прислужницу, ухаживающую за престарелыми родителями. Иными словами, сумму, которой ты оцениваешь свою любовь к родителям, свой уход за ними, ты должен пожертвовать на храм: «Вот, я отдаю Богу то, чем могли бы пользоваться мои родители. И теперь, Господи, уже Ты обязан ухаживать за ними. Я свой долг выполнил, заплатив за это!»
Следует особо отметить тот факт, что Господь обвиняет иудеев, живших в полном соответствии с ветхозаветным преданием и искренне полагавших, что они действуют благочестиво. Однако дело в том, что человеческими преданиями фарисеи лукаво подменили заповеди Божии, Его правду и любовь.
Немало таких преданий ходит-бродит и по нашему «православному лукоморью». Разумеется, они должны быть авторитетно опровергнуты, и это принесет людям только пользу. У нас есть Священное Писание и Священное Предание. Только они являются источниками нашего вероучения, нашей жизни в Боге и в Церкви. Все остальное может иметь к ним прямое или косвенное отношение, а может и не иметь. Я могу начинать день, съедая натощак кусочек просфорки и запивая его крещенской водой, а могу и не делать этого. Это никак не характеризует мое отношение ко Христу и не определяет мой путь к Богу. Я могу зажигать лампаду от свечи, а могу и от спички. Она все равно будет гореть перед иконой.
Не должно быть к огрызку освященного яблока отношения более благоговейного, чем к человеку, возможно, впервые пришедшему в храм, как это нередко случается! Можно, конечно, с трепетом относиться к бумажке, в которую была завернута просфора, к скорлупкам от крашеных яиц и крошкам от пасхального кулича, но при этом следует помнить, что наш ближний нуждается в не менее трепетном и любовном отношении, а готовность защищать такое «Православие», размахивая кистенем, не только ни о чем хорошем не свидетельствует, но смущает и отпугивает тех, кто еще только подступает к вратам Церкви.
Я не беру на себя смелость определять критерии истинности, нужности и современности той или иной традиции. Это делает сама жизнь. И слава Богу, что есть такое многообразие, что нам не всегда легко сделать выбор! Потому что только в этом случае человек начинает думать самостоятельно. Вот когда определяться не нужно, когда все за тебя уже решено, тогда дело плохо…
Вспомним, однако, слова Христовы:
Вопрос в том, чем для нас является традиция? Суббота для человека или человек для субботы? Традиция для человека или человек для традиции? Вот, пожалуй, главные критерии выбора. И думать нам в первую очередь надлежит не о действительных или мнимых противоречиях церковных установлений евангельским, а о кардинальном несоответствии Евангелию всей нашей жизни. И поскольку Церковь терпит это наше вопиющее несоответствие слову Божию, то и мы уж как-нибудь потерпим своих собратьев! Поучимся и этому в том числе…
Евхаристия — сердце церковной жизни. А какое место в этой жизни занимают другие молитвословия и то, что мы называем обрядами?
Многочисленные церковные обряды, в отличие от Таинств, которые носят богоустановленный характер и отражены в Евангелии, складывались исторически, в соответствии с насущными нуждами Церкви и христиан. Иные из них давно канули в Лету (например, освящение соли или благословение рыболовных сетей), другие, наоборот, появились уже на нашей памяти, как, скажем, освящение офисов, автомобилей и самолетов.
Вообще можно сказать, что мы живем во многом в ритуальном мире, а всей нашей жизни присуща обрядовая форма. Выходя утром из дома и встречая соседа по подъезду, мы привычно говорим ему: «Здравствуйте!» — и слышим ответное приветствие. Это — ритуал, это — обряд, пусть и неосвященный, но тем не менее весьма значимый для наших отношений с ближними.
Жизнь в Боге предполагает благословение и освящение самых различных форм нашей деятельности, но самих нас обряды и традиции принципиально не меняют. Можно, конечно, читать молитвенное правило при свече, но лучше все-таки люстру включить: будет светлее.
Таинство причащения, Таинство покаяния — непременные условия жизни во Христе. Остальным церковным Таинствам не присущ столь же универсальный характер. Например, кто-то женится или выходит замуж и участвует в Таинстве брака, а кто-то продолжает жить холостяцкой жизнью или постригается в монахи. Кто-то становится священником, но Таинство рукоположения (хиротония) предназначено далеко не для всех: подавляющее большинство христиан обходятся без него. То же можно сказать и о соборовании. Это Таинство очень популярно среди православных, но лишь потому, что многие ошибочно полагают: участвующие в нем непременно обретают физическое здоровье.
Соборование ежегодно происходит во всех Поместных Церквях. В древней Церкви соборование совершалось над одним больным, а не над целой толпой прихожан. У нас один иерей соборует по сотне человек, а раньше было так: семь священников соборовали одного болящего. Причем в один день приходил один священник, который молился и помазывал больного елеем[20], на следующий — другой, и так в течение всей недели, а потом они собирались на общую молитву. Это была молитва всей Церкви об одном человеке. И тогда смысл этого Таинства был ясен: вся Церковь молится об одном погибающем и беспомощном. А сейчас действительно ли мы чувствуем себя исцеленными после соборования? Правда, бытует и такое обоснование необходимости соборований: дескать, после них нам отпускаются совершенные в течение года грехи. Но это — очевидный самообман. Без сокрушенного покаяния не прощается ничто.
Отдельно стоит сказать о подготовке к Причащению Святых Христовых Таин. В соответствии с практикой, сложившейся еще два столетия назад, многие и теперь в течение пяти дней перед Причастием постятся и усердно вычитывают каноны, потому что Причащение для них — событие по-прежнему чрезвычайно редкое, едва ли не эпохальное, в то время как христианам надлежит относиться к нему как к Таинству Таинств и жаждать его.
Почему так произошло? Традиция причащаться четыре раза в год окончательно сформировалась в Русской Церкви к началу XIX века. Если вы ознакомитесь с воспоминаниями священников, служивших в то время, то узнаете много нового для себя. К примеру, и тогда существовали села и деревни, но чем они отличались друг от друга? Только ли численностью жителей, как теперь? Нет, в селах стояли храмы и погосты при них, а в деревнях их не было. Священник служил в селе, но еще несколько деревень относились к его приходу. Когда наступал Великий пост, батюшка говорил: «На первой седмице говеет деревня Петровка, на второй — Степановка, на третьей…»
Каждая деревня говела, исповедовалась и причащалась, а потом — хочешь, говей, а не хочешь, не говей.
Традиция редкого Причащения закрепилась в силу многих исторических причин. Это и нехватка священников, связанная со значительным расширением территории Русского государства, и татаро-монгольское иго, повлекшее за собой страшнейшую нравственную и духовную деградацию народа, и упадок богословского образования. Следует вспомнить и крепостное право, и петровскую секуляризацию…[21] Начало возрождения живой евхаристической традиции можно отнести лишь к середине — концу XIX столетия. Именно тогда стали появляться пастыри, говорившие о необходимости частого причащения, — святой праведный Иоанн Кронштадтский (1829–1908), протоиерей Валентин Амфитеатров (1836–1908), Оптинские старцы…
Сейчас традиция меняется, частое Причащение становится реальностью. И сегодня, когда многие причащаются за каждой воскресной Литургией, подготовка к Таинству Евхаристии — количество постных дней, канонов и других молитв — вполне может быть переосмыслена.
Есть темы, которые напрямую не касаются сущности Церкви, но тем не менее в разговорах о ней нередко поднимаются, вызывая смущение.
В настоящее время верующим часто приходится слышать обвинения в адрес Церкви в связи с тем, что она излишне сблизилась с государством, «срослась» с ним, в результате утратив свою свободу, и вот-вот превратится в еще один государственный институт, как было в синодальный период[22] ее истории.
Святейший Патриарх Кирилл так ответил на подобные опасения: «Русская Церковь ни с кем не сращивается, в том числе с государством. Она несет ответственность за нравственное состояние своего народа, за поддержание духовной и материальной культуры. И в этом смысле она будет находиться в диалоге с любой властью, с тем чтобы через сотрудничество с властью в том числе служить этим высоким целям, которые перед ней стоят».
Что касается синодального периода, то и тогда Церковь жила всей полнотой жизни, не переставая оставаться Церковью. Именно в то время, например, зародилось такое явление, как старчество, ставшее одной из основ великой отечественной культуры. Появились славянофилы, кстати, не имевшие абсолютно ничего общего с сегодняшними так называемыми «выразителями русской национальной идеи». В синодальный период подвизались такие величайшие святые, как преподобные Серафим Саровский (1754 или 1759–1833), Амвросий Оптинский (1812–1892) или святитель Арсений (Мацеевич; 1697–1772), который находил возможность протестовать против государственной деспотии. На XIX век пришелся небывалый расцвет русской литературы и искусства.
Можно вспомнить о святителе Филарете (Дроздове; 1782–1867) — авторе окончательной редакции манифеста о крестьянской реформе и отмене крепостного права. Поэтому говорить о синодальном периоде как о времени, когда Церковь была лишена свободы, следует лишь в том смысле, что она лишилась патриаршества, но, даже отчасти утеряв самоуправление, оставалась духовно свободной. Во многом этот парадокс объясняется тем, что российская государственность была по сути своей православной и русские государи, как и общество в целом, исповедовали Православие. Куда более грозным испытаниям Церковь подверглась во времена безбожной советской власти. Но свободу, которую Господь даровал человеку, нельзя было отнять даже в тюрьмах и лагерях, даже под страхом чудовищных репрессий.
Нынешняя форма взаимоотношений Церкви и государства сложилась на основе декларации митрополита Сергия (Страгородского; 1867–1944), ставившей своей целью поиск компромисса по принципу: «худой мир лучше доброй ссоры». Было бы наивным рассчитывать на то, что на этом пути все пойдет гладко, к тому же, находясь в гуще событий, владыка Сергий не был застрахован от ошибок. История — категория весьма запутанная. Лишь время все расставляет по своим местам.
Вообще-то стремление к компромиссу — явление, характерное не только для современного периода истории Церкви. И прежде многие христиане осознанно или бессознательно тянулись к физическому и духовному комфорту, стремясь обрести уверенность в своем будущем. Так проявляется слабость человеческая, и ничего нового и неожиданного в этом нет. За десятилетия, прошедшие после того, как гонения на Русскую Церковь закончились, значительная ее часть вновь привыкла к размеренному существованию, привыкла к тому, что Церковь опекается и всячески поддерживается государством. Многим из нас трудно представить, что ситуация могла бы быть иной: ведь в стране 6о-8о% населения
В определенном смысле история конечно же повторяется, но Церковь всякий раз делает из происходящего разные выводы и предлагает различные ответы. Например, одним из таких ответов было иночество, зародившееся в IV веке. Монашеская жизнь, желание оставить шумные, суетные города и приобщиться к евангельской простоте — обостренная христианская реакция на доминировавшую тягу к благополучию, на тот самый мир, который отделяет нас от Бога.
Ведь в конечном итоге все зависит от того, чего хотим мы — чада своей Матери-Церкви. Одно дело — некая общецерковная политика, а другое — внутрихристианская настроенность. Если христиане мечтают о земном, тогда и церковная политика структурируется в соответствии с этими чаяниями, и все, что хоть в малейшей мере угрожает вожделенной стабильности, будет восприниматься как вражеское нападение на Церковь. Но если нам удастся осознать, что такое благополучие иллюзорно, что без него вполне можно обойтись и что оно наносит вред нашим душам, то и сама Церковь неизбежно изменится. Не нужно обвинять кого-то лишь затем, чтобы в очередной раз попытаться оправдать себя. Делать надлежит только то, что предписывает Евангелие. Это — единственный необходимый ответ на любые вызовы времени.
Человеку, который уже нашел свой путь к Богу и Церкви, обычно не свойственна воинствующая нетерпимость к людям других взглядов. Основным содержанием жизни христианина становятся его личные отношения с Господом. И все же вопрос о спасении иноверцев не может не волновать нас.
Религиозный мир действительно разделен. Монотеизм[23] не приемлет плюрализма[24], не допускает возможности мыслить о других религиозных системах как о столь же спасительных и приводящих к Богу. И христианство, и иудаизм, и ислам настаивают на исключительности своих представлений об истине.
Почему так происходит, почему наш мир настолько непримиримо расколот — это тайна. Каким образом человек находит спасение в других религиозных системах, христианину неведомо. Напротив, для него совершенно очевидно, что истина открывается лишь тому, кто познает Христа, тому, кто встретит Его в своей жизни. Вне Христа не существует истины, вне Христа не существует жизни вечной, вне Христа не существует спасения. С другой стороны, нам непросто соотнести апостольские слова:
Очень сложно соединить эти две вещи — любовь Бога, отдающего жизнь за спасение всего мира, а не ради спасения каких-то отдельных людей, с тем, что лишь лучшие из относительно небольшого сообщества в итоге окажутся спасены. Христиане не могут не чувствовать в этом глубинного противоречия, в отличие, например, от иудеев, полагающих: раз еврейский народ изначально избран Богом, а все прочие к нему отношения не имеют, то и что произойдет с ними, строго говоря, не важно. Нечто схожее существует и в исламе. Там тоже речь идет о жестком делении на своих и чужих. Для синкретичного[25] буддизма вообще не имеет значения, кто ты — христианин, мусульманин или, скажем, приверженец верований вуду. Ты следуешь по своему пути, и если будешь жить по совести, то рано или поздно через череду перевоплощений придешь и к буддизму, и к просветлению. Так что проблема спасения иноверцев по-настоящему тревожит исключительно христиан.
При этом возникает неизбежный вопрос: «А как же быть с остальными, что же произойдет с ними?» На этот вопрос можно ответить бескомпромиссно, руководствуясь принципом: «Кто не с нами, те против нас!» — то есть все, не являющиеся чадами нашей Церкви, не спасутся по определению. Причем надо еще уточнить, что речь идет не о христианах вообще, что границы еще более сужаются и спасение можно обрести лишь в лоне истинной Православной Церкви, потому что только она сохранила полноту благодати Божией.
Нелегко человеку со стороны приобщиться к «собранию избранных»! Такая Церковь предъявляет к своим членам очень серьезные требования, устанавливает перед ними настолько высокую планку, что преодолеть ее многие попросту не в состоянии. Человек, лишь подступающий к ступеням храма, оказывается неготовым к высочайшему уровню, который задается Церковью. Это одна из крайностей. Однако и противоположная позиция — безапелляционные заявления о том, что все получат спасение «автоматом», как зачет в университете, — тоже чревата духовной катастрофой.
Но в таком случае, где обрести истину? Почему Господь говорит:
Перечитывая Новый Завет, мы слышим голос Христа, говорящего нам о спасении. Он прямо указывает на то, кто будет спасен, а кто спасен не будет. Некоторые Его слова вполне могут показаться нам странными. Например, мы услышим:
Мы читаем притчи о брачном пире[26], о разумных и неразумных девах[27]. Эти поучения опять же обращены к тем, кто уже находится внутри Церкви.
Кем же окажутся люди, пришедшие «с востока и запада»? Кого призовет Христос? Через апостолов Он призывает языческий мир, призывает тех, которые никогда прежде не были призваны и всегда оставались отверженными в глазах иудейского народа. Но только ли историческое значение имеют все эти притчи? Не относятся ли они напрямую и к дням сегодняшним?
Иисус неоднократно говорит о презиравшихся иудеями самаритянах как об образцах живой веры и истинного исполнения заповедей. Спаситель рассказывает притчу о милосердном самаритянине[29] и беседует у колодца с самаритянкой, исповедующей Его Христом[30], показывая тем самым, что Он открыт даже для людей, изначально заблуждавшихся.
Таких примеров в Евангелии очень и очень много, но если истина так легко укладывалась бы в любых религиозных системах, совершенно непонятно, зачем было Богу отправлять Сына Своего на крестные муки? Зачем святым отцам Церкви непременно надо было составлять и отстаивать Символ веры?
Совершенно очевидно, что истина во Христе имеет первостепенное значение для нашего спасения. Но каким образом Господь призывает людей, иначе исповедующих Бога? Есть ли у них возможность услышать Христа подобно самаритянке? Возможно ли, исповедуя иную веру, подобно милосердному самаритянину, быть настолько послушным совести, чтобы своими делами, даже не верой, а именно делами, вдруг сделаться христианами? Евангелие нам показывает, что такое в принципе возможно, но у нас нет достаточных оснований для того, чтобы распространять это правило на все и на всех автоматически.
Мы знаем, что истина и спасение — во Христе. Мы знаем, что за эту истину и спасение Церковь вот уже в течение двух тысяч лет готова идти на исповеднический подвиг, на муки и на смерть. И эта истина не может быть растворена в бесчисленных «полуистинах», в симпатичных на первый взгляд теософских[31] теориях, которые позволяли бы нам, так сказать, исповедовать некий «христианский буддизм» или искать какие-то подобия христианства, скажем, в суфизме[32]. Всем, дескать, хорош иудаизм, к нему бы еще немножко из Евангелия добавить, и цены бы ему не было! Однако заниматься такими искусственными построениями ни в коем случае нельзя. Это будет ложь, обман, это будет отступление от Христа.
Но и полагать, что Христос не способен спасать кого бы то ни было, где бы то ни было и когда бы то ни было, мы тоже не можем. Спасение — это Его дело. Господь пришел на землю именно ради того, чтобы всех спасти. Кроме того, нам известно и то, что Второе Его Пришествие и Страшный суд не наступят до того, пока каждый человек не встретится со Христом, пока Евангелие не будет проповедано по всему миру. А проповедь Евангелия — это не толкование священного текста, не беллетризованная информация о Спасителе, не историческая справка о Православии, не краткий курс лекций по догматике. Проповедовать Евангелие — значит добиваться того, чтобы апостольское, церковное свидетельство о Христе привело к личной встрече с Богом.
Я убежден, что нет на свете человека, в жизни которого хоть однажды не появился бы Христос. Вопрос состоит лишь в том, как человек на это событие откликнется. При этом абсолютно не важно, где он был рожден — на просторах Африки или Аравии, в просвещенной и ироничной Франции или в мультирелигиозной и мультикультурной Америке — и какие традиции впитал с молоком матери. Не может такого быть, чтобы Христос не нашел на земле человека! А вот после этого каждый из нас оказывается перед непростым выбором, только, к сожалению, далеко не все способны выбрать Христа. То есть можно встретиться с Богом и о твернуться от Него, как от незнакомца, а потом как ни в чем не бывало пойти проторенным путем дальше. Можно сделаться христианином, а можно христианином и не стать…
Евангелие описывает немало встреч с Господом. С Ним сталкиваются совершенно разные люди: и святые апостолы, и Иуда из Кариота, и понтийский Пилат, и несметное количество книжников и фарисеев. Увидеть Господа — еще не значит принять Его сердцем, как, например, сделала это самаритянка, которую Церковь почитает как мученицу Фотину. Встреча может оказаться и формальной, причем исключительно по нашей вине. Мы можем пройти мимо Христа, потому что Он нам окажется неинтересен… Самое же горькое в подобной ситуации то, что приходим мы в этот мир именно для этой встречи. Никакого другого смысла рождения человека на земле не существует!
Встреча с Господом вполне может оказаться и подспудной, прикровенной, когда человек даже вопреки религиозной или национальной традиции вдруг по зову сердца поступает по-евангельски.
Например, мы читаем:
Что и говорить, страшно следовать зову Господню, куда проще сделать вид, что в душе нашей ничего не прозвучало. Мог бы остаться глухим к гласу Божию и Авраам, когда Господь повелел ему:
Речь, прежде всего, идет о том, способен ли человек ответить Богу проповедью Евангелия? До тех пор, пока эта проповедь не закончится, поиск и спасение человека и человечества не прекратятся.
Но вот вопрос: слышим ли этот призыв мы?
В новостях мы слышим о том, как физически уничтожаются пакистанские христиане. Речь, кстати, идет вовсе не о православных, а о представителях одной из протестантских конфессий, вместе с которыми у нас в России многие и молиться бы никогда не стали. И когда вдруг узнаешь, что тринадцатилетняя девочка не отрекается от Христа, а ее за это насилуют и забивают камнями, то становится по-настоящему стыдно за то, что сами-то мы не можем в своей жизни Христа исповедовать. Почему? Мне кажется, во многом потому, что христианство для нас давно превратилось в национальную традицию. За последнее тысячелетие оно стало культурообразующей, государствообразующей религией нашей страны. Как следствие — христианство достается человеку безо всякого труда, «по наследству», оно сделалось таким же естественным элементом его жизни, как язык и культура. В результате и Христос стал для многих одним из литературных персонажей, одним из учителей нравственности, одним из героев, отдавших Свою жизнь «за счастье человечества». Таким образом, все христианство низводится лишь до проповеди нравственных ценностей. Вот что писал по этому поводу священник Александр Ельчанинов (1881–1934): «Религия — дело сложное. Вино, например, состоит из воды, спирта, ароматических и красящих веществ и т. д. Так и религия — в ней есть спирт догматов, ароматические вещества культа и обрядов и нравственные правила — вода. <…> Толстой и Руссо одну эту воду и видели…»
Но являются ли нравственные ценности основой христианства? Нет! Единственная ценность, которой обладает Церковь, — это Сам Христос, а нравственные ценности — уже следствие нашей веры в Него.
Мы с вами живем в обновляющейся России, в стране, которая по-новому рождается во Христе или, по крайней мере, претендует на это. При этом очень важно не встраиваться в такую ценностную систему, в которой религия — всего лишь инструмент, а не путь, только воспитательное средство, только хранительница нравственных ценностей, культуры и традиций, помогающих человеку ориентироваться в жизни. Если мы низведем нашу Церковь до этого, то тогда она действительно рискует превратиться в этнографический музей или в одну из идеологических платформ.
Встречаясь с протестантами, особенно с теми из них, кто живет в нехристианских странах, в откровенно недружелюбном, если не во враждебном окружении, невозможно не удивляться их мужеству. Невозможно не восхищаться их живой верой, их неустанным поиском Христа как личности. Христос ищет не нашего, а нас, поэтому и мы должны искать не Божиего, а Самого Бога. Но ищем ли мы действительно Его Самого? Если нет, то все наши построения лишаются надежного фундамента. Мы не можем обосновать любые свои утверждения, не в силах внятно объяснить, почему в том или ином
Христианство, понимаемое исключительно как этика или как национальная традиция, христианство, проповеданное без Христа, без понимания Богочеловека, без понимания Сына Божия, пришедшего в мир, о Котором Православие говорит в своих догматах, невозможно.
Начав жить церковной жизнью, человек, как правило, входит в ту или иную общину. Чем становится она для человека, старающегося идти за Христом в Его Церкви?
Тяга к церковной общине естественна для человеческой души, потому что именно в ней мы реализуем себя как христиане. Где такое еще возможно? В семье? Но ведь и семья — тоже прообраз общины, это — малая Церковь. Среди сокурсников или сослуживцев? Хотелось бы, конечно, но, к сожалению, это гораздо сложнее, чем исполнять Евангелие среди единомышленников, а начинать все-таки лучше с простого, хотя даже там, где все без исключения настроены жить по-христиански, дело продвигается со скрипом. Об этом Сам Господь говорит, отвечая на вопрос, кто же может спастись. Самостоятельно решить эту сверхзадачу человек не в состоянии, но Христос утешает нас:
И ведь действительно, врагов по-настоящему возлюбить невозможно. Все нажитое оставить и налегке отправиться за Христом[33] страшно. Обиды прощать
Община — это школа жизни в Боге. Когда мы, помогая друг другу, вместе исполняем послушания, вместе молимся, вместе исповедуемся и причащаемся, возникает особая общность, которая налагает на каждого определенные обязанности: хочешь не хочешь, а нужно простить, хочешь не хочешь, а должен помочь, хочешь не хочешь, а придется через себя переступить! Так постепенно, исподволь, в общении люди становятся христианами.
Конечно, человек может сказать: «Хорошо, я решил жить по-евангельски. Пойду в детский дом помогать сиротам. Зачем мне община?» Но детям ты вполне можешь помогать и без Евангелия. Кстати, очень многие именно так и поступают. Мотивация таких людей (вполне, кстати, благородная!) нисколько не связана с христианством. Христианство — это нечто неизмеримо большее, чем любые волонтерские движения и самые добрые дела, хотя без них путь к Господу тоже немыслим, недаром, по слову Апостола,
Христианство — это абсолютная верность Христу, вера в Него и доверие Ему. Ведь нередко бывает и так: обычно ты руководствуешься самыми возвышенными побуждениями, но, возвращаясь домой, можешь на пустом месте в пух и прах разругаться с соседкой по подъезду, и этот эмоциональный взрыв не оставит в твоей душе ничего живого.
Значит, само по себе доброе дело никоим образом тебя не меняет. Ты не становишься ближе к окружающим тебя людям и к Господу.
Почему святые отцы считали чревоугодие чрезвычайно опасной и разрушительной страстью? Казалось бы, ну что плохого, если человек любит вкусно поесть, предпочитая хорошо приготовленную пищу, а плохо приготовленную не любит? Но дело в том, что чревоугодие — это не просто желание утолить голод и получить при этом телесное удовольствие, а стремление использовать и пожирать все вокруг. При этом и мир, и любовь, и все ближние становятся для такого человека лишь объектом для утоления своего ненасытного желания. Это действительно ужасная, адская похоть.
Ад пожирает все, так же как раковая опухоль разъедает и уничтожает человеческую плоть. В противоположность этому в раю, в Царствии Небесном, все раздается, так же как Христос раздает
Себя всем нам. Святое Причастие — это не просто образ, а Царствие Божие, действующее здесь, на земле. Слова Христа:
Член общины, которая так собирается на богослужение, так приобщается Телу и Крови Господним, так понимает слова Христовы:
Мы должны нелицеприятно и трезвенно судить о себе, помнить, что представляем собой на самом деле, и неустанно укорять себя. Дела, даже совершаемые Христа ради, ни в коем случае не становятся для нас индульгенцией.
Настоящая община рождается только тогда, когда в центре ее оказывается Евхаристия, когда люди, приняв Господа как Крест и радость, как смерть и жизнь, как сошествие во ад и Воскресение, готовы идти за Ним до конца, готовы полностью раздавать себя. Любовь являет себя через служение, через Евхаристию, потому что Евхаристия — это и есть явленная Любовь.
Община складывается из прихожан, участвующих в Литургии, и конечно же священника, который собирает вокруг Чаши верующих. Именно он призван явить им радость раздающей себя Любви. Самое главное — наше общение со Христом, а значит, Причастие и общая молитва. Божественная литургия и есть общинная жизнь. В этом случае община не уподобится кружку по интересам, а будет строиться по принципу: человек плюс Бог, Христос плюс человек. Такие общины должны появляться, расти и множиться. Сама Церковь непременно должна стать такой общиной.
Господь учит:
Без сомнения, это очень важно, это человеку необходимо. Но, обращаясь к Господу в домашней молитве, мы, как правило, просим за себя и своих близких. В храме же молимся о спасении всего мира, и личные просьбы молящегося в данном случае отступают на второй план. Домашнее молитвенное правило — это школа молитвы. Здесь мы особенно остро ощущаем свою недостаточность, боремся с помыслами, бываем холодны или, наоборот, излишне восторженны. Наша литургическая молитва — это уже нечто большее, это общее предстояние. Община совместными усилиями строит духовный Дом. Возможно, кто-то трудится с меньшим усердием, чем другие, но и он так или иначе вносит свой вклад в общее дело, хоть в малой степени отказываясь ради этого от своей самости.
В одной из древних молитв, возносившихся когда-то за Евхаристией, звучат такие слова: «Господи, сделай нас живыми людьми». Действительно, сегодня всем нам надо ожить по-настоящему. Очень не хватает не помпезных мероприятий — их-то как раз предостаточно, — а настоящей, глубокой жизни…
Мы можем встретить Бога только в том случае, если в нас не угасли человеческие чувства. К сожалению, можно ведь не только плоть умерщвлять, но и чувства, и мысли. Думаю, было бы неплохо, если и по утрам, и по вечерам мы стали бы молиться примерно так: «Господи, сделай меня живым человеком; научи меня видеть так, как Ты видишь, научи меня слышать так, как Ты слышишь, научи меня чувствовать так, как Ты чувствуешь!»
В Послании святого апостола Павла есть такие слова:
Не нужно забывать и о другом. Когда Господь говорит:
В книге Деяний святых Апостолов о членах первохристианской общины говорится так:
В этой же новозаветной книге повествуется о том, как некто Анания и его жена Сапфира принесли к ногам апостолов лишь часть вырученных от проданного имения средств, а некоторую часть попытались утаить. Казалось бы, что ужасного они совершили? За что так сурово покарал их Дух Святой?[35] А все дело вот в чем: они могли вообще не приносить никаких даров. От них, в сущности, и не требовалось ничего, кроме чистосердечия. Понятно, что если человек приходит туда, где все друг другу открыты, то воспользоваться всеобщей доверчивостью не составит труда, стоит только прикинуться «своим». Именно этим и занимались Анания и Сапфира. На самом деле они руководствовались единственным принципом: «Свое пусть останется при нас, а тем временем мы воспользуемся вашим!» Святой апостол Петр так охарактеризовал этот страшный грех предательства:
В Церкви доверия, в Церкви любви такого быть не может!
Поделюсь опытом нашего прихода. Мы начали с того, что из храма были удалены любые ценники, потому что для христиан Церковь и богослужение должны быть бесценны. Храм — не магазин и не рынок, и торговля в нем недопустима. (Конечно, религиозная литература там продаваться может, но это — совсем другое дело. В данном случае я имею в виду плату за требы и молитву, плату за то, что является хлебом духовным.)
Второе, что было сделано, — основные послушания, связанные с хозяйственной деятельностью, возложили на себя сами верующие. Например, у нас нет штатных уборщиц.
Когда-то я предложил молящимся: «Хотите стать настоящими прихожанами? Давайте задержимся после службы, познакомимся и перепишем имена и телефоны друг друга. Кроме того, вы запишете имена своих близких, а я буду поминать их на Литургии. Потом мы распечатаем эти списки и будем за всех молиться».
Так постепенно стала складываться наша община. Многие стремились подольше оставаться вместе, ощущая общность во Христе, которая радует всех.
Сначала мы вместе пили чай, а потом прихожане разбились на группы и принялись по три-четыре раза в год по очереди готовить настоящие трапезы. Получается, что все мы понемногу друг другу служим. В конце концов, эти трапезы превратились в беседы с прихожанами. Кто-то стал приводить на эти беседы своих друзей и знакомых, которым еще тяжеловато было отстаивать всю Литургию. Со временем они приняли крещение и сделались полноправными членами общины.
Однажды мы ответили на письмо из лагеря, случайно попавшее в храм, в результате чего наш адрес пошел гулять по российским исправительным учреждениям. Сейчас мы переписываемся с осужденными, отбывающими наказание в двадцати колониях, собираем и отправляем им посылки. Потом к нам потянулись бездомные, и теперь, пожалуй, нет уже такой социальной работы, которой бы мы ни занимались, причем все это зарождалось и зарождается естественным образом. Действительно, как только у общины появляется возможность проявить себя еще на каком-либо поприще, служение тут же появляется и сразу же находятся люди, готовые за него взяться. Не нужно ничего специально организовывать, все выстраивает сама жизнь!
Конечно же происходит это не просто. Кто-то приходит, кто-то отпадает, а кто-то остается до конца и своим примером показывает, как нужно жить в общине. Впрочем, бывает, люди обижаются друг на друга, особенно когда готовят трапезу. Приходят-то человек сто, а кашеварят для них всего четверо… Случается, кто-то опаздывает, кто-то кого-то подводит. В таких случаях я говорю ссорящимся:
— Стоп, а вы Новый Завет читали?
— Читали, — отвечают они мне.
— Вот и живите в соответствии с ним! Ведь так легко жить по Евангелию в окружении по-настоящему близких душ!
На Пасху, на Троицу и на Рождество нас навещают люди из других приходов. Иногда гостей оказывается так много, что и в храм не протиснуться, а у нас существует традиция: после Литургии все отправляются на праздничную трапезу. Несколько раз наши труженицы оставались без мест, потому что «чужим» доставалось то, что они приготовили для «своих». И вот однажды на Пасху захожу я в трапезную, а там на столах выставлены таблички с именами… Я искренне опешил:
— Друзья, зачем же тогда вы постились? Как дерзнете приступить к Причастию? Вы же себе места уже заготовили, а о Евангелии забыли…
Поначалу на меня даже обиделись:
— Как же так, мы же сами все делаем! Почему бы нам хоть один денечек в году не порадоваться?..
Отвечаю:
— Как же вы можете не порадоваться тому, что сейчас сюда впервые придут люди, которых мы до сих пор не встречали? Неужели вам недостаточно этой радости?
Помню, тогда они по-настоящему смутились…
Перед общиной, как и перед всей Церковью, стоит только одна задача: вести людей к спасению. Впрочем, сознавая, что Церковь есть полнота, наполняющая, как Тело Господне,
К Таинству крещения малосведущие люди относятся по-разному. Одним оно представляется формальным актом, свидетельствующим о вступлении в некую организацию, другие воспринимают его в качестве своеобразной прививки, способа уберечь себя и своих детей от всяческих скорбей и болезней, для третьих это форма констатации своей национальной и культурной идентичности, поскольку действительно многие наши соплеменники отождествляют себя с Православием именно посредством крещения. Но, может быть, в этом церковном Таинстве сосредоточен какой-то совершенно иной, гораздо более глубокий смысл?
Великий аскет и проповедник святитель Кирилл Иерусалимский (315–386) говорил: «Крещение для нас — и гроб, и колыбель». Действительно, крещение символизирует собой гроб, в котором погребается ветхий человек. Почему же он умирает, ведь Христос пришел дать людям жизнь? Он умирает как человек, живущий исключительно по биологическим законам и руководствующийся лишь земными интересами, он умирает, как тот, в ком уже проросла новая жизнь, как умирает зерно. Если зерно не умрет, не разложится в земле, не исчезнет в своем прежнем качестве, оно никогда не сможет породить новую жизнь.
Когда мы становимся отроками, в нас умирают младенцы. Когда дорастаем до юношеского возраста, в нас умирают отроки. Когда превращаемся в зрелых людей, в нас умирают юноши. Когда стареем, в нас умирает зрелость. Однако всякий раз в нас рождается что-то новое и необыкновенное, то, к чему мы осознанно или неосознанно стремимся. Было бы поистине ужасно, если отрок не умер бы во взрослом человеке и тот до седых волос оставался бы недорослем! Человек, не решившийся вовремя отринуть то, от чего настала пора отказаться как от изношенной одежды, которую к тому же он уже перерос, достоин искреннего сожаления.
Во Христе умирает человек, прежде отворачивавшийся от Бога. Крещение — гроб для человека древнего, прошлого, отжившего себя. В этом гробу перегорают наши пристрастия, истлевают наша самость и эгоизм, а вместе с ними и все наши искажения — наша несвобода, наша трусость, наше рабство и наше недостоинство. Все то, что превращает человека в карикатуру на него самого.
Купель крещения становится колыбелью, потому что как только в ней умирает карикатура на человека, зарождается новая жизнь. Церковь принимает нового, рожденного во Христе человека как Сына Божия, как того, кто с этого момента носит Его имя. Мы становимся Христовыми, то есть христианами.
Каким образом имя может влиять на человеческую жизнь и как по именам распознается человечество? Посредством имени, дарованного нам
Господом, мы оказались включены в Его род. Не случайно именно с родословной начинается первая книга Нового Завета, Евангелие от Матфея:
Если человек начинает жить по Евангелию, если его жизнь становится вписанной в Евангелие, становится продолжением евангельского повествования и евангельских притч, значит, он следует правильным путем и, как сказал Христос,
Таинство крещения, к которому человек готовится осознанно и серьезно, делает его родным Богу по
С этого момента для человека начинается новая, особая жизнь. Она открывается через Евангелие, через хождение в Церковь, которая сама является Телом Христовым. Воспринять эту Божественную жизнь — настоящий подвиг, очень нелегкий труд. Стать человеком — это, пожалуй, главная задача, стоящая перед каждым из нас. Разумеется, все мы рождены в человеческой природе, но нам предстоит уподобиться Иисусу Христу, Тому совершенному Человеку, Которым Бог стал ради нас.
Наше человеческое становление через Церковь и есть истинный путь к спасению. Становясь людьми, мы открываем себя для Бога, чтобы Он мог пребывать с нами и сделать нас подлинно похожими на Себя.
Посредством Таинства крещения человеку даруется очищение от всех грехов, и прежде всего от греха первородного, исказившего окружающий нас мир и ставшего первопричиной всяческого умирания, не только биологического, но и духовного: умирания любви, умирания дружбы, умирания взаимопонимания, умирания истинных человеческих ценностей, умирания смыслов. Но крещение — это не возвращение в потерянный рай. Своей искупительной жертвой Господь дарует в крещении человеку гораздо больше. Если рай, о котором мы читаем в Библии, был устроением земного бытия и пребывания человека с Богом, то крещение — это дорога и путь, двери, открытые в Царство Небесное, это не просто пребывание с Богом, а неразрывное соединение с Ним.
Отцы Церкви высказали на первый взгляд парадоксальную мысль: «Блажен грех Адама, ибо он даровал нам Спасителя!» Искупление оказалось не просто возвращением падшего Адама в рай. Господь дарует всем нам Небесное Царство — новое небо и новую землю, на которых живет правда.
Крещение избавляет нас как от греха первородного, так и от всех наших собственных прегрешений и дарует нам новую жизнь. В этот момент душа человека представляет собой чистый лист бумаги; он начинает все заново и может двигаться вперед, не оглядываясь. Беда, однако, заключается в том, что сам человек во многом остается прежним. Господь избавляет нас от насилия дьявола, но процесс этот не может быть односторонним, и мы призваны принять в нем самое действенное участие. Путь, предполагающий исправление человеком самого себя, преодоление им собственной искаженности, открывается после крещения, но никогда не является прямой и широкой дорогой. Это — те самые узкий путь и тесные врата, о которых говорит Спаситель в Евангелии[36].
Грех прощен, болезнь отступила, но исцелиться до конца каждому из нас предстоит самостоятельно. Конечно же с помощью Божией, конечно же при водительстве Церкви с ее благодатными Таинствами, но все равно, речь идет о свободном и осознанном человеческом выборе.
Таинство крещения знаменует для каждого из нас начало совершенно иной жизни. Впрочем, из этого отнюдь не следует, что новообращенный как бы переселяется на другую планету, перестает общаться со своими близкими так, как общался с ними прежде, бросает работу и десоциализируется. Наоборот, человек, принявший святое крещение, начинает свой долгий путь ко Христу.
Это постоянный нелегкий труд, неусыпное внимание к себе, это приобретение христианского навыка. Путь веры — не череда великих дел, не вереница громких подвигов. Этот путь может быть незаметен, неочевиден даже для самого путника. Люди, живущие духовной жизнью, старающиеся поступать по Евангелию, по заповедям Божиим, искренне и сердечно стремящиеся к Господу, часто не замечают своего самосовершенствования, своего продвижения вперед. Это явление не случайно, потому что один из непреложных законов духовной жизни — ее сокровенность. Сам Христос не раз говорит об этом в новозаветных притчах:
Царство Небесное прорастает в человеке незаметно. Это — путь к постижению Бога, путь возрастания в Боге, призванный сделать человека похожим на Него. И нам предстоит научиться походить на Христа. Апостол Павел пишет:
Казалось бы, перед нами поставлено совершенно невыполнимое задание, а апостол говорит о нем так легко и просто! Однако все это вполне достижимо, но достижимо не рывками, не какими-то разовыми, пусть и решительными действиями, а незаметным, но верным шествием за Богом. Господь говорит о верности так:
Этот путь, с одной стороны, очень сложен, а с другой — необыкновенно светел и радостен, потому что человек проходит его вместе с Богом, вместе со всей Церковью. При этом человека подстерегает немало опасностей. Я имею в виду его греховные навыки, которые хотя уже и не имеют над ним прежней силы, но тем не менее до сих пор присутствуют в нем.
Борьбу с грехом, называемую невидимой бранью духовной, Ф. М. Достоевский характеризовал так: «Дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». В этой борьбе придется принять участие всем нам без исключения. Каждому христианину предстоит сражаться с собой за самого себя: за свободу во Христе Иисусе, за освобождение от незримых цепей, накрепко приковывающих к этому миру, от нечистых помыслов, влекущих к греху и постоянно указывающих направление, противоположное Царству Небесному.
Не следует забывать и о сатане, который всякого стремящегося жить благочестиво стремится соблазнить, всякого идущего ко Христу хочет погубить, потому что ненавистен ему Сам Христос и все, кто именем Христовым называются, так же ненавистны ему. Враг рода человеческого не перестанет лукавить, не откажется от обмана и устрашения людей, идущих за Господом и несущих свой крест.
На этом пути нам непременно встретятся непонимание, ложь и злоба; несправедливости этого мира будут часто ставить нас в тупик и оставлять наши вопросы безответными. Время от времени мы неизбежно будем спотыкаться, нам не удастся избежать горьких ошибок и болезненных падений. Но как бы человек ни падал, как бы ни заблуждался, он должен твердо знать: у него всегда есть возможность исправить себя, перед ним всегда открыт путь покаяния.
Таинство покаяния происходит в Церкви во время исповеди перед священником. Оно дарует освобождение от грехов, совершенных после крещения, и полное прощение при условии глубокого раскаяния и искреннего стремления не повторять их вновь. Нет такого прегрешения, которое не могло бы быть прощено, нет такого греха, который превзошел бы Божие милосердие, нет такой ошибки, которая не могла бы быть исправлена, нет такого рубежа, который оказался бы роковой «точкой невозврата», стал бы тупиком в человеческой жизни.
Там, где Христос, всегда открывается дверь, если мы в эту дверь стучимся, если припадаем к Господу с горячей покаянной молитвой. Следует помнить: Он принял муки и смерть на Кресте и даже сошел в ад ради спасения каждого из нас. Единственный грех, не подлежащий прощению, — тот, в котором мы по собственному жестокосердию не желаем покаяться.
Таинство покаяния предполагает не просто рассказ о своих прегрешениях, но, прежде всего, раскаяние и самоосуждение. Если человек легкомысленно относится к прощению, оно может и не произойти. Только благодарная память о прощении дает нам надежду на то, что допущенные ошибки впредь совершаться нами не
Лукавое самооправдание, поиск каких-то смягчающих обстоятельств и осуждение других — такие опасности подстерегают нас во время подготовки к исповеди. Однако чем строже мы судим сами себя, тем милостивее принимает нас Господь, чем глубже осознаем свою вину, тем безболезненнее ее искупаем.
В подавляющем большинстве своем мы — самые обычные, невеликие люди, люди небольших дел и негромких свершений, и в этом нет ничего обидного. Гораздо хуже, что по-настоящему мы и любить не научены! Читаем в книгах о большой, прекрасной и жертвенной любви и восхищаемся ею, но вот в собственной жизни такого чувства чаще всего не испытываем. Наша любовь оказывается куда скромнее! Мы легко можем потерять ее, предать ее или от нее отказаться.
Мы не стремимся к великим свершениям и сталкиваемся с ними лишь на страницах шедевров мировой классики, повествующих о подвигах Геракла, о бессмертной любви Ромео и Джульетты или о стойкости святых угодников Божиих. Все это кажется нам вещами непостижимыми, недостижимыми и в какой-то степени даже сказочными…
Жизнь обычного человека небогата яркими событиями. Наверное, это и хорошо. Однако каждый наш день состоит из череды мелких, простых, но по сути своей очень важных дел. И вот именно в этом «малом» мы и призваны проявлять свою верность, хотя бы запрещая себе лгать по мелочам и то и дело успокаивать себя: «Ну, что страшного случится, если я позволю себе произнести в трудную минуту какое-то необдуманное слово? Что за беда, если позволю взглянуть на какую-то не вполне пристойную вещь? Что худого в том, если я позволю себе пожелать своему обидчику зла? Я же не претворяю свои желания в дела! Что страшного произойдет, если я немножко на кого-то раздражусь, немножко кому-то солгу, немножко кому-то подыграю, немножко кому-то польщу? Ну, немножечко, ну, совсем чуть-чуть!»
И вот эти «немножечко», эти «чуть-чуть» неизбежно привносят в человеческую природу необратимые искажения. Из-за них мы перестаем замечать в себе очень важные и тревожные вещи. Так складываются характеры, так подготавливается почва для предательств и измен.
Постепенно эта «малость в грехе», поначалу столь незаметная и, казалось бы, вполне извинительная, связывает человека по рукам и ногам, и он просто перестает существовать как подобие Божие. Разумеется, в человеке никогда не исчезнет до конца образ Божий, но он может быть настолько помрачен и изуродован, что отыскать его окажется очень и очень трудно…
Вспоминается иллюстрация, которую все мы разглядывали в детстве, читая книгу о Гулливере. На земле лежит великан, связанный множеством тоненьких ниточек, и никак не может подняться на ноги, а по нему бегают маленькие злобные лилипуты, в плену у которых он оказался. Вполне может случиться так, что человек незаметно для себя порабощается самыми «мелкими», самыми «ничтожными» грехами, но они настолько жестко связывают его и приковывают к земле, что он уже и ко Христу идти не в силах: он порабощен этими грехами. Вот как говорится об этом в покаянном каноне: «Связан многими ныне пленицами грехов…»
Но ведь и путь к добру, путь к Господу тоже складывается из малых, почти незаметных шажков: когда человек в малом верен, когда он в малом не солжет и не подведет, когда и в малом себе не попустит, когда и в малом найдет в себе силы перешагнуть через свою самость и уступить место другому. Ведь учим же мы своих детей уступать место в транспорте старшим!
Прекрасно, если человек с детства приучен заботиться о ближних. Ему не раз пригодится этот вовремя приобретенный навык к добру, опыт добродетели, смирения и уважения к окружающим. Это значительно расширяет пространство духовной жизни, потому что такой человек, скорее всего, окажется способным в решительный момент пожертвовать собой.
Когда мы говорим о подвиге, то обычно представляем себе какой-нибудь воздушный таран или падение грудью на амбразуру. На самом же деле это не так. Корень слова «подвиг» — «двиг». Человек постоянно находится в движении, в христианском понимании — неустанно движется ко Христу. Даже всего лишь уступив место в автобусе, он незримо приблизился к Господу, потому что совершил пусть маленький, но все же подвиг в борьбе с самим собой. Вот из таких «подвижек», собственно говоря, и строится вся христианская жизнь, в них-то и состоит истинное предназначение нашего пребывания на Земле.
Человек не должен жить «как все», он должен быть таким, каким его хочет видеть Христос. Но в Церкви существует немало традиций, которые на первый взгляд унифицируют положение прихожан. Прежде всего, речь идет о традициях поста.
На каждый год приходятся четыре многодневных поста, кроме того, пост соблюдают по средам и пятницам. Верующие задают себе вопрос: что можно есть в это время и от чего следует воздержаться? Открыв устав, они узнают о том, что, например, в первые четыре дня Великого поста предписывается сухоядение или даже полный отказ от пищи, что растительное масло можно употреблять только по субботам и воскресеньям, зато в некоторые дни разрешено употребление рыбы и даже вина…
Человек малосведущий приходит к выводу, что смысл поста заключается исключительно в чрезвычайно строгом отношении к выбору блюд и количеству поглощенных калорий, и невольно сравнивает себя со спортсменом, перед которым поставлена задача: любой ценой установить рекорд (в данном случае — рекорд терпения и выносливости).
Однако следует знать, что уставы, по которым доныне живет наша Церковь, пришли к нам из строгих монастырей Палестины, Египта и Константинополя и писались для иноков, живших в те далекие времена. Наш современник должен относиться к этим уставам, прежде всего, как к свидетельству о необыкновенной высоте подвижничества первых христиан, но полностью проецировать на себя все эти правила с духовной точки зрения неразумно.
Любая человеческая личность уникальна, каждый путь к Богу неповторим. Всем нам присуща индивидуальная поступь и своя скорость духовного развития. Немаловажное значение имеет и физическое здоровье человека, поэтому каждый должен сформировать собственное отношение к посту.
Прежде всего, нужно поставить перед собой несколько основополагающих вопросов и честно ответить на них. Кто я такой? Что представляю собой в настоящий момент? Какова цель моего поста и на что я способен на самом деле?
Когда ответы получены, следует задуматься: каким Господь хочет увидеть меня во время этого поста? каким я должен стать после него? Лишь в этом
Пост — это время, когда мы сознательно отказываемся от каких-то вещей, к которым очень привязаны, к которым привыкли. Прежде всего, конечно, речь идет о наших гастрономических пристрастиях. Господь говорит:
Святые отцы Церкви считали чревоугодие одним из смертных грехов. Что они имели в виду? Только неравнодушие к вкусной пище, которая украшает наши столы? Надо ли, чтобы она непременно была неаппетитной и не доставляла бы нам ни малейшего удовольствия? Конечно же нет. Вспомним отрывок из Евангелия:
Обратите внимание на весьма существенную деталь: Господь превратил воду не просто в вино, а в вино очень хорошее! И вина было на этой трапезе так много, что наверняка многие оказались пьяны, но радостно пьяны, потому что
Можно ли расценивать это пиршество как чревоугодие? В определенном смысле, наверное, да, но не об этом идет речь. Когда Господь дает что-то в пищу человеку, то предлагает только лучшее и вкуснейшее. Вопрос в том, как мы относимся к этой пище и что сами делаем своей пищей.
Человек оказался существом поистине ненасытным, причем это относится не только к еде, но ко всему, к чему он прикасается. Поговорка «Человек человеку — волк» безнадежно устарела. Ныне человек человеку — блюдо… Это и есть грех чревоугодия, страшный грех отпадения от Бога, от Божественной любви.
Мы должны усилием воли оторвать себя от этого мира и прилепиться к Господу как к единственному источнику жизни. Собственно говоря, истинное предназначение поста состоит именно в том, что каждый из нас сам для себя определяет, что его связывает, удерживает и порабощает более всего, какие путы, мешающие общению с Богом, ему следует разорвать в первую очередь. Для одних оказывается особенно благотворным самоограничение в пище, для других — неучастие в суетном и бездумном времяпровождении, для третьих — отказ от греховной зависимости. Образовавшуюся пустоту мы призваны наполнить молитвой, добрыми делами и заботой о ближних. В этом случае каждый человек будет поститься, но поститься по-своему, потому что Церковь — это, прежде всего, общество свободных людей, и нам никогда не следует забывать об этом. В Церкви никто не должен ходить строем и заглядывать друг другу в рот: а постится ли он или она так, как пощусь я, или нет?
Апостол Павел предупреждает:
У каждого — свой пост, а объединяет всех нас стремление максимально приблизиться к Богу. Стремление это должно быть честным, а отношение к самому себе — серьезным и ответственным, тогда и пост сложится правильно. При этом сколько раз в день ты будешь трапезничать, позволишь ли себе какие-то послабления или решишься обойтись без них — это уже дело твоей совести, мера твоего личного подвига.
Так же следует относиться и к молитвенному правилу. В молитвословах собраны утренние и вечерние молитвы, каноны ко Господу, Пресвятой
Богородице, Ангелу Хранителю, акафисты, правила перед Святым Причащением и молитвы, обращенные к угодникам Божиим. Казалось бы, все очень просто: покупаешь в храме молитвослов и читаешь по утрам утренние молитвы, на ночь — вечерние, а готовясь к Причастию — три канона и особые молитвы, как это принято в нашей Церкви.
Разумеется, можно поступать и так. Но при этом возникает существенная проблема: молитв этих очень много, почти все они написаны на церковнославянском языке, а если даже и на русском, то все равно малопонятны из-за своей чрезвычайной образности. Большинство из этих молитв сложены святыми отцами, жившими в IV–VIII веках. Строй их поэтического мышления весьма далек от свойственного нам восприятия мира. В результате мы либо молимся чужими словами и не всегда понимаем, что делаем, либо вовсе оказываемся в тупике, не зная, как молиться.
Следует осознать: молитвенное правило существует не для формального и бездумного его исполнения. Оно призвано научить нас тому, что молитва — это долгий путь к Богу, то, чему человек учится в течение всей своей жизни. Ведь разговаривать с Богом очень нелегко, и причина тому — внутреннее состояние человека, напоминающее плохо настроенный музыкальный инструмент. Попробуйте сыграть Баха, Бетховена или Шопена на расстроенном рояле. Музыка не польется, получится лишь какофония…
Для того чтобы говорить с Богом, человек должен быть настроен безукоризненно. В поврежденном состоянии мы не можем читать молитвы Василия Великого, Иоанна Златоуста или Симеона Нового Богослова. Слова-то возвышенные, а в душе — пустота… Поэтому, прежде чем приобщаться к этим текстам, нам следует сосредоточить свое внимание на молитве Господней «Отче наш».
Наш путь навстречу Спасителю складывается из робких и нетвердых шажков — неприметных, прежде всего, нам самим. Впрочем, это обстоятельство нельзя не счесть благотворным. У нас остается надежда на то, что эта «малость» и эта «неброскость» не вызовут болезненного обострения нашей гордыни, не спровоцируют в нас манию духовного величия, ибо мы помним: стремящийся ко Христу думает, прежде всего, не о себе, а о Нем!
Следует отметить, что продвижение по этому пути осуществляется непрестанным и, чего уж там таить, докучливым самопонуждением. Евангелие твердит нам:
Иные полагают, что молитва — это свободный, восторженный полет, экзальтация, родственная высокому поэтическому вдохновению. А святые отцы говорят о ней как о величайшем труде, который может выпасть на долю человека; о том, что желающий быть услышанным Богом должен приучить себя говорить на том языке, на котором обращается к нам Христос.
Как же быть в таком случае? Ведь мы-то на самом деле не только с Богом, но и с людьми по-настоящему разговаривать не умеем, то и дело повторяя: «Мы с вами говорим на разных языках…» Но в помощь нам даны молитвы, оставленные святыми отцами Церкви.
Когда у нас хорошее настроение, когда мы пребываем в благодушии, у нас «сердце поет», пусть иной раз мы и не слышим этого внутреннего пения. Это свидетельствует о том, что от природы мы очень гармоничны. Но и наше обращение к Богу тоже требует определенного настроя. Камертоном может и должна послужить молитва, оставленная нам Самим Господом: молитва «Отче наш», которую каждый христианин не может не знать наизусть и при этом не читать ежедневно.
Молитва «Отче наш» раскрывает нам христианский путь. Если человек умеет не просто читать эту молитву по-настоящему, а исполнять ее всей своей жизнью, то ничего большего и не надо, потому что она объемлет всю сферу христианской жизни и определяет правильное отношение человека к Богу и к ближнему.
Эта молитва, насколько бы ни казалась она нам понятной, как бы часто ни прибегали мы к ней, гораздо больше и глубже того, что мы о ней знаем. Именно ее Господь даровал апостолам в ответ на их просьбу научить молиться. Но почему же в таком случае существует много других молитв?
Если вдуматься, все они, так или иначе, являются переложением молитвы Господней; каждая святоотеческая молитва — ее интерпретация. На самом деле мы всякий раз молимся одной молитвой, просто в молитвенном правиле она представлена разнообразно, адаптированно к тем или иным обстоятельствам нашей жизни.
Известно, что любой молитве присущи три составляющих — покаяние, благодарение и просьба, и молитва Господня в этом смысле не исключение. В ней также заключены прошения, но прошения своеобразные. Речь идет о том, о чем мы чаще всего не просим. «Отче наш» — это указание пути к Богу и мольба о помощи на этом пути. Молитва Господня концентрирует в себе весь христианский мир: в ней все собрано, раскрыт весь смысл христианской жизни, нашей жизни в Боге.
Молитва начинается с двух, казалось бы, простых слов: «Отче наш», но они сразу же ставят человека в тупик. Конечно, мы привыкли считать, что Бог — наш Отец, и помним о том, что Он Сам называет Себя нашим Отцом. Но одно дело — знать об этом, и совсем другое — действительно пребывать с Господом в таких отношениях. По большому счету Отцом Бога может назвать только Сын — Вторая Ипостась Святой Троицы. Поэтому, когда Сын Божий предлагает эту молитву Своим ученикам, происходит беспредельное возвышение всего человечества. Бог ставит человека рядом с Собой, возводит на Свой, недостижимый прежде уровень. Отныне Сын Божий и все мы обращаемся к Богу Отцу одними и теми же словами. Истинное значение этого события трудно осознать человеку!
Блудный сын, возвращаясь к отцу, хочет быть принятым им в качестве наемного работника, но отец не дает ему договорить, потому что ему не нужны ни рабы, ни наемники; только сыновья могут быть ему близки по-настоящему. Когда мы просим у Бога о чем-то, то часто обращаемся к Нему как чужие: либо как подчиненные к начальнику, либо как неимущие к благодетелю, либо как страждущие к великому источнику благодати, исцелений и чудес, но почти безликому, неузнаваемому, совсем незнакомому нам.
Мы чувствуем, что Господь настолько далек, настолько непознаваем, настолько велик, что обратиться к Нему на «Ты», как призывает нас Иисус, просто язык не поворачивается. Дерзновенно сказать Богу «Ты» можно лишь в том случае, если Он действительно близок тебе, когда Он — свой и ты Ему — не чужой, когда
Господь по неизреченной Своей милости дает нам просимое, но зачастую мы и сами сомневаемся в том, что Он может дать нам так много. Ведь мы испрашиваем себе у Бога великие духовные дары — смирение, целомудрие, послушание. Просим и не верим, что сможем все это получить…
Мы часто произносим: «Отче наш…» — как чужие Господу люди, иногда даже и не желающие, не ищущие этого отцовства. Практически в любой нашей молитве будут встречаться эти слова; они могут стать непреодолимым препятствием на пути к Богу, если мы бездумно повторяем их, а детьми при этом быть не хотим. Гораздо удобнее относиться к Господу как к отстраненному всемогущему существу, непознаваемому и неизреченному. Но раз Он — Отец и Сам Себя определяет таким образом в этой молитве, значит, есть в Нем глубокая познаваемость и желание этого познания, иначе молитва обессмысливается.
Как же стать истинным сыном Божиим? Очевидно, что этого невозможно достичь одним лишь желанием. Прежде всего, нами должно двигать глубокое, живое, трепетное стремление.
Всыновление происходит только через Христа, через Церковь и ее Святые Таинства, только через личный подвиг. Так же и Сын Божий искупает Человечество и делает его сопричастным Божеству через подвиг Распятия, крестных мук, смерти и Воскресения.
Изначально сыновство присуще каждому; не стоит искать его где-то вовне, в каких-то книгах или учебниках. Оно заложено в нас как образ и подобие Божие, но путь к нему лежит через крест.
Если Отец наш Небесный — Един, то и мы все должны быть близки друг другу. Друг без друга мы не состоимся как дети Божии. Творец изначально создал человечество как Церковь.
Сотворение Евы из ребра Адама — не только образ супружества, но, прежде всего, образ Церкви. Из Адама изымается некая часть, он становится неполным, но и Ева без Адама неполна. Плоть же должна быть единой, а единое тело во Христе — это Церковь. Человечество не может быть полным, пока люди не соединятся друг с другом во Христе, пока не восполнят собой друг друга.
В Новом Завете сказано:
Как же нам быть? Протестанты упрекают нас в том, что священнослужителей мы называем отцами. Выходит, они правы, ведь в Евангелии написано, что этого делать нельзя. А мы отцом зовем и родителя, и священника; когда-то отцом и царя величали: «царь-батюшка»… Дело в том, что у нас есть Отец Небесный, Который в Себе заключает все виды отцовства. И тот, кто не чтит отца своего по заповеди:
Если Бог — не Отец, то отцом на земле вообще никого назвать нельзя; тогда у нас вообще не может быть отцовства, а существует лишь родовая репродуктивность. Однако Христос молит
Отца о Своих учениках:
Заповедь, данная нам Спасителем:
В Священном Писании постоянно упоминается о том, что Господь нематериален. Существует заповедь, строго предписывающая:
Мы знаем о Боге не только то, что Он вездесущ, но и то, что Он еще и всеобъемлющ, и называем Его Вседержителем. Древними же иудеями Он воспринимался, прежде всего, как Отец иудеев — богоизбранного народа. Такое же искажение истины может допустить всякий, кто начнет кичиться своей верой как «единственно богоносной» и «истинно православной».
Повторяя: «Сущий на небесах», мы исповедуем всеобъемлющее Божие отцовство. Наше исповедание заключается именно в том, что мы признаем Бога Отцом всех людей, так как Он пребывает на Небесах. Конечно, имеются в виду не физические небеса, состоящие из определенных слоев атмосферы, а мир духовный, невидимый и всеобъемлющий, который неизмеримо больше мира земного, видимого. Потому-то и отцовство, заключенное в Боге, покрывает собой все Его творение. В мире нет и не может быть ничего, что не было бы покрыто Его Божественной любовью. Всякий человек, сотворенный Господом, как существо богоподобное, принадлежит Его отцовству, а не только мы — «род избранный», «царственное священство», как привыкли думать о себе православные христиане.
Живший в I веке учитель Церкви Тертуллиан так и говорил об этом: всякая душа по природе своей — христианка. То есть любой человек, в какое бы время и в какой бы точке земного шара он ни родился, к какой бы культуре ни принадлежал, рождается, прежде всего, для того, чтобы стать христианином и в Боге познать своего Отца. Для Господа нет чуждых Ему людей, и именно в этом заключается Промысел Божий о мире.
Иногда задают вопрос: существует ли некое изначальное предопределение Божие, иными словами, существует ли судьба? И да, и нет. С одной стороны, мы знаем, что Господь Всеведущ, что Ему открыто будущее человека еще до его рождения, поскольку существо человеческое от Бога не утаено. «И мысли, и дела Он знает наперед», — писал М.Ю. Лермонтов. Но с другой стороны, нам дана свободная воля, мы сами распоряжаемся собой, и Господь никоим образом не желает ограничивать нашу свободу.
Обратимся к воплощению Божиему. Дева Мария пеленает Младенца Иисуса, связывая Его по рукам и ногам. Он приходит в мир Богом, однако с самого начала ограничен в своих действиях. Пребывая в темнице у Пилата, он тоже находится в узах. Но Христос при этом совершенно свободен, о чем и говорит Петру, пытающемуся защитить Его в Гефсиманском саду:
У Иисуса есть свобода и возможность защищаться, но Он связывает Себя собственной волей, чтобы человеческая свобода торжествовала даже таким противоестественным образом.
Существует единственное предопределение, связанное с человеком: каждый из нас предопределен к спасению, хотя из этого вовсе не следует, что все будут спасены. Каждый призван осуществить свое изначальное сыновство в Боге, который всех объемлет Своим отцовством. Но достичь этого суждено лишь тем, кто действительно стремится к Господу. Тот же, кто отвергает Его, отвергает тем самым и собственное спасение.
Помня о том, что Отец наш пребывает на Небесах, мы должны сознавать, что сыновство наше — тоже небесное и осуществляется нами посредством обретения Небесного Царствия.
Открывая Свое имя Моисею, Господь поведал о Себе:
Я — Тот, Кто существует… В этих словах заключается великая истина: по-настоящему, безотносительно существует только Бог, а все остальное — лишь потому, что существует Он.
Господь непостижим и, следовательно, никак не может быть до конца определен и описан.
Потому-то и имя Божие, в котором заключена Его сущность, непознаваемо, включая и открытое Им людям через Моисея — Яхве или, как оно приведено в синодальном переводе Библии, Иегова.
Произнесение имени Божия в иудаизме табуировано. Запрет, в частности, основывается на библейской заповеди:
Впрочем, все эти имена определяют лишь некоторые из свойств Божиих, но отнюдь не Его сущность. Таких определений — множество, но мы так и не знаем и никогда не узнаем Бога по имени. Это имя является тайной, и мы просим о том, чтобы оно святилось.
Однако в Своей последней первосвященнической молитве на Тайной вечере Иисус произносит загадочные слова:
Что же это за имя, которое Христос открыл людям? Это — Он Сам, потому что, по Его же словам,
Познание имени Божия — это познание Самого Господа, и имя, которое Спаситель открыл человечеству, дает нам такую возможность: Бог познается через Своего Сына. Но познание Господа заключается не в буквальном знании о Нем, не в количестве богословских понятий и представлений, которыми мы оперируем, не в постижении таинственных откровений, предназначенных лишь для «избранных». Истинное познание заключается в соединении с Ним.
Первое даруемое нам соединение со Христом — это святое крещение, во время которого читается молитва на наречение имени: «Да будет имя Твое неотреченно на нем…» Это уже потом человеку дают имя в честь какого-либо святого, но оно становится лишь дополнением к Божественному имени, к имени христианина. Теперь он уже — не просто телесное существо, не просто совокупность действующих в нем биологических процессов, которые мы называем жизнью. Человек входит в род Христов.
Мы открываем тайну имени Божия в Новом Завете:
Вспоминаются строки из Евангелия:
Мы молимся: «Да святится имя Твое…», но каким образом следует восславлять имя Божие? Не кричать же на улице: «Слава имени Твоему!» Мы возносим молитвы именно о том, чтобы нас сразу же узнавали по этому имени, как прежде узнавали настоящих христиан.
Когда в нас действует Бог, мы немедленно узнаем Его: Господь посетил, Господь помог! Так же люди должны узнавать и тех, кто носит Его имя. Когда мы произносим: «Да святится имя Твое», мы просим о том, чтобы это Имя святилось в нас.
Идет человек по улице, а в глазах у него светится: я — христианин! Он заводит разговор, и его собеседник тут же понимает: перед ним — христианин. Все сделанное им становится проявлением его Божественного имени. По-другому и быть не может. Не в силах мы сделать так, чтобы имя Божие святилось помимо нас.
В Апокалипсисе сказано:
Этими словами мы призываем Второе Пришествие и Страшный суд, призывая тем самым победу Христа над злом, над антихристом. Мы зовем Его, потому что верны Ему и готовы Его встретить. Ранние христиане взывали: «Да прийдет образ мира сего» — то есть пусть скорее закончится существование этого видимого мира и наступит Царствие Небесное, и добавляли: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» Они молились так, хотя прекрасно знали о том, что эти события будут сопряжены с пришествием антихриста и гонением на христиан, но нисколько этого не боялись. Они желали, чтобы всякое зло, искажающее мир, наконец исчезло и правда Божия воцарилась бы в каждом человеке.
Как же сделать так, чтобы это великое событие произошло скорее? Христос учит нас:
Здесь речь идет о правильном устроении души, при котором человек все в своей жизни расставляет по местам. Гармония начинается с того, что он ищет Царствия Небесного, а все остальное дается ему Господом.
Однако некоторые опасаются: пока я буду предаваться поискам Царствия Небесного, жизнь пролетит мимо… Люди будут устраивать свои судьбы: учиться в университетах, жениться, выходить замуж, зарабатывать деньги, а я так и останусь за церковным ящиком свечки продавать! Но Господь говорит нам: все приложится; все обязательно встанет на свои места, все сложится правильно, потому что во главу угла должно быть поставлено стремление приобщиться к Царствию Небесному, и тогда жизнь ваша будет блаженной, благословенной.
Когда мы просим о пришествии Царствия Небесного, мы просим и об окончательной победе Христа над грехом, то есть над смертью.
Поиск воли Божией — занятие чрезвычайно серьезное и ответственное. Порой нам кажется, что она недоступна для нашего понимания, что ее надо искать, непременно обращаясь к старцам, что воля Божия — тайна за семью печатями. На самом же деле никакой тайны нет; Господь стремится открыть нам Свою волю, это мы не прислушиваемся к Нему… Воля Божия заключается в том, чтобы спасти каждого человека,
Митрополит Сурожский Антоний (Блум; 1914–2003) тонко подметил, что, повторяя; «Да будет воля Твоя…» — мы на самом деле обычно хотим, чтобы
Промысел Божий относительно человека состоит в том, чтобы привести нас всех к спасению. Однако такое стремление должно быть присуще не только Спасителю; оно должно определять всю нашу жизнь. Четкое понимание того, что представляет собой воля Божия в нашей жизни, как нам эту волю услышать и как ей соответствовать, заключается в самом главном — в способности человека по-настоящему вверить себя в руки Божии, в способности каждого из нас уподобиться Христу, который даже в Гефсиманском саду, молясь до кровавого пота, взывал:
Дело в том, что доверить себя Богу, когда нам все понятно, когда мы ощущаем уверенность в собственных силах, по большому счету труда не составляет. А вот довериться Господу подобно апостолу Петру, который шел ко Христу по бурлящим водам, доверить Ему себя в ту минуту, когда вокруг мрак непроглядный, когда почти не осталось надежды на спасение, — для этого требуется подвиг.
Воля Бога Сына и Бога Отца — едины. Так же и проявление нашей свободной воли должно соответствовать воле Божией, заложенной в нас изначально, потому что мы созданы по Его образу и подобию.
Воля Божия о каждом из нас определяет и наши пути к спасению. Они вполне могут оказаться извилистыми и запутанными, отнюдь не очевидными для нас самих. Кому-то может показаться, что воля Божия хранится, как в сказках, за семью морями и, чтобы дойти до нее, надо истоптать немало сапог! Вот многие и ездят по старцам, ищут каких-то особенно «просвещенных» или многоопытных священников, чтобы те приоткрыли им волю Божию…
С другой стороны, поиск воли Божией для многих заключается, прежде всего, в том, чтобы угадать: есть ли она на покупку новой квартиры или машины или на поступление в вуз; стоит ли поменять место работы, жениться или выйти замуж прямо сейчас или лучше повременить с этим?..
Мы испрашиваем у Господа то, в чем нуждаемся постоянно. Например, на многие европейские языки «хлеб насущный» переводится как «хлеб ежедневный» (например, по-английски это будет выглядеть как «Daily Bread»), что придает прошению совершенно бытовой, приземленный смысл.
Когда мы просим у Бога не оставить нашу жизнь без Своего попечения, подав нам хлеб, которым кормимся, то под «хлебом» подразумеваем всю совокупность необходимого.
В Нагорной проповеди Христос призывает всех нас:
Мы уповаем на то, что Господь напитает нас, и просим, чтобы именно Его рука подавала нам пищу, чтобы мы никогда не были обойдены Его заботой.
Иисус говорит о Себе иудеям:
Перечитывая эти слова, мы совершенно по-новому представляем себе смысл прошения. В нем заключена не только просьба о земных благах, столь необходимых для нашей жизни. Его глубинное значение раскрывается в другом отрывке Святого Писания:
Отцы Церкви толкуют это прошение в евхаристическом ключе. Не случайно молитва Господня поется на Литургии перед Причащением Святых Христовых Таин. В ней мы просим у Бога именно хлеба Жизни Вечной, чтобы Сам Господь сделался бы ее источником. Однако в этом случае прошение приобретает особую ответственность: невозможно просить у Бога пропитания и при этом ничего не делать своими руками. Даже молясь о земном хлебе, человек занимается своим обычным, ежедневным трудом, исполняя заповедь, данную Творцом Адаму при изгнании из рая:
Языческие жертвоприношения представляют собой патологическое искажение настоящей духовной жизни, крайняя степень которого — приношение в жертву собственных детей, чтобы ненасытные идолы пожирали их. Конечно же это — страшное, дичайшее искажение, но следует иметь в виду, что искажаться может лишь нечто настоящее и истинное. Например, во время службы, посвященной памяти ученика Иоанна Богослова священномученика Антипы Пергамского, поется, что он был испечен сладким хлебом для Бога. Смысл этого высокого поэтического образа состоит в том, что если мы просим у Господа хлеба сверхсущностного, то должны быть готовы принести в жертву Богу самого себя. Эта готовность выражается в молитве: «И весь живот наш Христу Богу предадим».
Признаком того, что мы действительно к этому стремимся, является наше истинное желание причащаться Святых Христовых Таин на каждой
Литургии. Для человека, который не ищет этого, молитва Господня теряет смысл.
Это прошение полезно мысленно несколько переиначить: «И прости нас в той мере, в какой мы прощаем своих ближних, и не прощай нас так же, как мы не прощаем их». В этом случае мы предъявляем к себе очень серьезные требования: насколько мы простили, настолько просим простить и нас. Мы не стремимся к большему и каждый раз изрекаем себе суд, приговаривая себя к осуждению, если в нашем сердце не оказывается места милосердию и любви: если мы не прощаем, не прощай и нас!
Мы можем строго придерживаться всех постов, неукоснительно выполнять утренние и вечерние молитвенные правила, творить добрые дела и стремиться всячески угождать Богу, но как только, обратившись к Господу с этим прошением, оказываемся неспособны кому-то что-то простить, то тут же перечеркиваем все сделанное. Все сразу же обессмысливается, все обращается в прах…
Мы сознаем, что грешны, но частенько не можем отделаться от лукавой мысли: если я сделаю что-то хорошее, то, возможно, это покроет какое-то мое прегрешение. Однако единственно возможное искупление состоит не в совокупности наших добрых дел, не в щедрости пожертвований, не в интенсивности молитв (хотя и это все очень и очень важно!), но в нашей готовности прощать, в нашем умении жить прощением.
На самом деле простить порой бывает совсем нелегко. Часто человек и рад бы простить какие-то вещи, да не может, потому что то и дело возвращается в мыслях к своей обиде. Прощение — невероятно сложный духовный процесс, но Господь, как всегда, милосерден. Он принимает не только само прощение, но даже искреннее намерение простить, как нечто уже свершившееся, а значит, нам остается только не отступать, не сворачивать с избранного пути!
Вспомним слова Апостола:
Словом «искушение» мы определяем по крайней мере два явления, характерные для нашей жизни. Некоторые искушения действительно посылаются нам Господом. Обратимся к Священному Писанию:
Всю молитву «Отче наш» можно понять через искушение Авраама, потому что Бог для Авраама был Отцом; в противном случае он ни за что не согласился бы убить своего ребенка…
У столетнего Авраама родился сын, через которого, по обетованию Божию, народ должен был размножиться[39], а Авраам идет закалывать наследника, ни секунды не сомневаясь в том, что Господь его не обманывает, что именно в Исааке — его потомство. Искушение в данном случае состоит в том, что понять и совместить две эти противоположные истины человеческим умом невозможно иначе, как только через абсолютное смирение: «Да будет воля Твоя!» Авраам, которого нарекли отцом всех верующих,
Восхождение Авраама на гору с сыном — прообраз восхождения Господа нашего Иисуса Христа на Голгофу. Когда Бог призывает Авраама принести сына в жертву, тот, отвечая за всех верующих, несмотря ни на что, творит волю Божию. Господь не принимает жертвы, а Своего Единородного Сына в ответ на эту безоглядную веру отдает на заклание ради людей…
Молясь: «Не введи нас во искушение…» — мы понимаем, что искушения, эти духовные вызовы необходимы нам самим, что они посылаются для того, чтобы мы оправдывали свою веру перед Господом. Мы лишь просим о том, чтобы эти искушения оказались нам посильны, чтобы в них мы видели руку Божию, нас ведущую. Преподобный Сергий Радонежский (ок. 1321–1391) писал: «Братья, злато огнем искушается!» — то есть золото переплавляется только в огненном горниле.
Однако мы, к сожалению, привыкли рассматривать искушения лишь в качестве какой-то внешней силы, толкающей нас на грех, и частенько списываем на них порождения нашей собственной воли, сердца и ума. «Надо же, в какое искушение я впал!» — восклицаем мы в таких случаях.
Это выражение давно сделалось дурной присказкой православных христиан. Во всем мы готовы видеть сплошные искушения! Но не следует сбрасывать со счетов и наше самовольное стремление жить исключительно для себя, тщательно подыскивая в окружающих действительные и мнимые дурные качества, которые, по нашему мнению, могут нас оправдать. Речь идет о нашем собственном решительном отпадении от Бога, и никакие «искушения» тут ни при чем. Во всем виноваты мы сами… Вот как пишет об этом апостол Павел:
С другой стороны, следует заметить, слово «искушение» с некоторых пор приобрело среди православных чрезвычайную популярность. Чуть что, сразу же слышишь: «Ох, искушение, ах, искушение!..» В одном из патериков[40] приводится рассказ о том, как некий игумен Великим постом обходил кельи и увидел монаха, застывшего со свечой в руках в согбенном, молитвенном положении. Игумен тихонько подошел и увидел, что на самом деле инок запекает на свечке яйцо. Тот обернулся и виновато залепетал: «Прости, отче! Бес меня попутал!» А бес тем временем выглядывает из-за лежанки и усмехается: «Вот еще… Это он сам придумал, я у него лишь учусь!»
Перескажу и фрагмент из жития преподобного Амвросия Оптинского (1812–1892). Как-то по дороге в скит он увидел, что на заборе сидит бес и болтает ножками. Преподобный спрашивает у него: «Что это ты тут делаешь?» А бес отвечает: «Скучаю. Заняться-то мне в вашем монастыре нечем. Таких монахов и искушать не надо!»
Мы ввели в моду своеобразный псевдохристианский жаргон: «искушение», «смирение»… То и дело повторяем: «Спаси Господи!», как будто простого слова «спасибо» недостаточно. Бросаемся словами, не задумываясь, и тем самым девальвируем их… Авва[41] Дорофей (+ кон. IV века) называет это прискорбное явление «смиреннословием» — не
Мы запутались в словесной мишуре, а на самом деле все обстоит просто: беда в том, что христиане перестали читать духовную литературу. Мы просматриваем церковную прессу, слушаем православные передачи по радио, некоторые — с утра до ночи, а зачем? В результате духовное чтение подменяется получением религиозной информации. Но нам же на самом деле всего этого не надо: по милости Божией мы располагаем неизмеримым богатством святоотеческой литературы!
В «Добротолюбии»[42] приводится такой пример. Если кто-то попросит тебя: «Брат, сделай то-то и то-то, ты ведь умеешь!» — а ты ответишь ему: «Нет, брат, я грешен, не смогу!» — то он вправе назвать тебя лицемером. Тебя просят о помощи, а ты корчишь из себя смиренного! Да будь ты хоть тысячу раз недостоин, но раз тебя попросили — сделай! Всему виной — наша вековечная лень, но как же хочется облечь ее в такое вот смиреннословие!
В наших речах то и дело звучат фальшивые интонации. Взрослые, здоровые люди ходят согбенные, женщины закутаны в черные платочки по самые брови… Не надо изображать беспомощных, убогих калек — с нас же берут пример дети! Ложное юродство, ложное смирение, постоянные фобии: это, мол, страшно, этого делать нельзя, а это — вообще от антихриста… С собственным ханжеством нам, христианам, предстоит долго и упорно бороться.
Впрочем, существуют и действительные искушения. Так сатана подступает к Господу в пустыне после Крещения. Он искушает Его как человека, ведь Бога искусить нельзя, и в лице Иисуса — все человечество. Сначала он говорит Спасителю, который сорок дней постился и взалкал:
Что означает довольно странное на первый взгляд предложение превратить камни в хлебы? Это значит: в любом случае, во что бы то ни стало стремиться обустроить свою земную жизнь, не задумываясь о цене. Все материальное, зачастую бессмысленное и ненужное сделалось для мира сего предметом непрестанного потребления. Мир превратился в великого потребителя. Потребительские права возводятся в ранг нового культа. Люди потребляют все вокруг себя, и даже друг друга. Всякая мораль, нравственность и сам Закон Божий, определяющий нормы человеческих отношений, отбрасываются за ненадобностью.
Это искушение во все века предлагалось всему человечеству и каждому человеку отдельно. Господь подсказывает нам, как следует отвечать на него:
Второе искушение особенно актуально для подростков. Впрочем, оно посылается и каждому из нас: посмотри, какой мир распростерся пред тобою, давай-ка воспарим! Плюнем на все и пустимся во все тяжкие! Вот она, свобода — абсолютная, безграничная! Можно и в бездну устремиться. Не бойся, ничего худого не случится, тебя Ангелы подхватят, ты только попробуй!
Но вот вопрос: а куда ты летишь? Как правило, вниз… Это — искушение безграничной свободой. Попробуй то, попробуй это, ведь все нам позволено! Свобода и есть «наивысший идеал», подменивший собой все нравственные критерии и ориентиры. Но следует помнить: за такой «свободой» не кроется ничего, кроме смерти…
Иисус ответил на это:
Третье искушение: «Поклонись мне, — говорит человеку сатана, — и все у тебя будет». Иными словами, поклонись этому миру, подчинись его законам, осознай, насколько они просты, логичны и удобны… Исходи из того, что Бога нет, и достигнешь всего, о чем только пожелаешь. Господь же отвечает на это:
К каждому из нас рано или поздно приходят эти три искушения. Как мы им противостоим, как боремся с ними? Примером для нас должен стать наш Спаситель, который на каждое искушение ответил от лица людей, как Сын Человеческий.
Слово «искушение» родственно слову «искус». «Искусный», говорим мы о мастере, с честью прошедшем испытания, по-настоящему овладевшем своим ремеслом. Апостол Иаков пишет:
У каждого из нас должно быть свое, пусть даже небольшое, пусть весьма скромное молитвенное правило, которое мы сами в силах для себя составить. Дело в том, что правило делает человеческую молитву
Однако самонастройка требует немалого труда. Если человек ежеутренне и ежевечерне понуждает себя к молитве, непрестанно настраивая себя перед лицом Господа, то и молитва дается ему как дар Божий. Может быть, и не сразу, а через какое-то время, но нам непременно посчастливится почувствовать сладость настоящей молитвы!
Главная и самая радостная встреча человека с Творцом происходит в Церкви на Божественной литургии во время Причащения Святых Христовых Таин. Вспомним заповедь:
Неоценимым подспорьем в нашей духовной жизни являются посты, соблюдаемые всей Церковью. Как единая семья, она живет единым настроением, единым духом, единым покаянием, единым устремлением ко Христу. Мы участвуем в церковных праздниках не просто в качестве праздных созерцателей, но реально присутствуем в повседневно разворачивающейся евангельской истории. Возглашая в пасхальную ночь: «Христос воскресе!» — каждый из нас должен увидеть себя возле Гроба Господня, вместе с мироносицами встречая воскресшего Спасителя. Это не «где-то» и «когда-то давно» случилось, это совершается ныне, происходит вокруг нас, здесь и сейчас…
Жизнь в Боге — не ностальгическая оглядка на прошлое, не бесплодные мечтания о будущем, а пребывание в
Так постепенно, незаметно выстраивается вся человеческая жизнь. Кому-то может показаться, что это — лишение или, по крайней мере, ограничение нашей свободы, но решившиеся пойти этим путем решительно заверят вас, что обрели неоценимое сокровище, которое, однако, требует к себе самого трепетного отношения.
Руки человека, идущего ко Христу, отягощены Божиими дарами. Они поистине драгоценны, но при этом чрезвычайно хрупки. Христианин должен ступать осторожно, выверять каждый шаг, потому что если только он зазевается или заглядится по сторонам, то сразу же может споткнуться и все потерять.
К сожалению, нередко случается так, что дары Христовы мы не храним, а беспечно разбиваем или разбазариваем. Как же больно становится потом нашему сердцу, как пустеет и стынет наша душа! Мы места себе не находим до тех пор, пока в молитве и покаянии через Таинства исповеди и Причастия не вернем себе милость Божию. Часто именно после такого горького опыта человек наконец-то начинает понимать, что такое любовь Христова, и по-настоящему ценить ее.
Часто спрашивают: что происходит с молодым человеком, растущим в христианской семье? Вопрос этот очень сложен и для меня самого чрезвычайно актуален, поскольку мой сын — студент. Я смотрю на него и, как мне кажется, не замечаю того, что хотелось бы в нем видеть. Он, конечно, молится, ходит в храм и даже прислуживает в алтаре, но я ни разу не ощущал в нем истинного внутреннего горения. Боюсь, в его жизни может наступить серьезный кризис веры. Как он его преодолеет? Бог весть…
То, что мы предлагаем нашим детям в качестве пищи духовной, надеясь, что это и есть вера, еще не проверено их личным опытом борьбы и искушений. Мне кажется, всем нам еще только предстоит стать настоящими христианами, несмотря на наше давнишнее пребывание в Церкви (я, например, уже двадцать лет как священник). Я размышляю об этом со страхом, но истинная вера непременно должна себя проявить по-новому; человек призван ответственно и недвусмысленно ответить на вопрос: готов он идти дальше или нет.
Особое значение в связи с этим приобретают церковные Таинства. Если мы способны глубоко и правильно прочувствовать их смысл, тогда они, без всякого сомнения, являются истинным путем ко Христу, потому что разрушают представление о мнимом «благополучии». Я еще раз сошлюсь на Кьеркегора, который рассуждает о том, что быть прощенным — великое бремя, и человек, ощущающий прощение как легкость, это прощение также легко теряет. Но если человек ощущает прощение как бремя, оно остается с ним навеки, поскольку он не в силах о нем забыть.
Если Таинство исповеди для нас — лишь душевное облегчение, то мы, без сомнения, имеем дело лишь с бесплодным, безблагодатным хождением по кругу. В этом случае человек нисколько не меняется, а исповедь превращается в привычку, в ритуал, становится лишь определенной формой поведения.
Это касается и наиглавнейшего Таинства — Причащения Святых Таин Христовых. К несчастью, для многих из нас оно тоже стало формальностью: дескать, сегодня я причастился, в следующий раз причащусь тогда-то… Мы сами для себя определяем частоту и график нашего приобщения к Богу. А надо поставить вопрос иначе: причащаясь, мы берем или отдаем?
Что мы, собственно говоря, можем дать Господу? Ведь для нас Причащение — момент личного освящения. Без сомнения, так оно и есть, но если человек только об этом и думает, то получается, что он принимает Причастие как благодать, облегчающую его жизнь, делающую его более чистым и духовным, помогающую ему очиститься от греха и соединиться со Христом. Человек чувствует, как эта благодать наполняет его жизнь, освящает и очищает его. Но при этом он может вовсе не думать о том, что, когда священник призывает нас словами Христа:
Апостол Петр сказал:
Идя на Причастие, человек должен быть готов к тому, что Христос может позвать его пострадать вместе с Ним, как сказал когда-то Петру:
Если человек причащается таким образом, он конечно же никуда не идет. Но если он воспринимает прощение как бремя, если чувствует страх, но все-таки идет причащаться, понимая, что это Причастие может для него значить, то он, без сомнения, движется в правильном направлении.
Благодатное действие Таинства настолько велико, что мы не осознаем до конца бесконечную любовь Божию, которую нельзя ни определить, ни измерить. Господь по милости Своей всегда дает нам неизмеримо больше того, о чем мы мечтаем по своему недомыслию.
В церковной среде нередко обсуждают проблему социального служения. На мой взгляд, христианин не должен специально подыскивать для себя проблемы для их последующего решения. Конечно, можно и нужно опекать больных и престарелых, кормить голодных и защищать слабых, но если все христианство сводится лишь к функциям «райсобеса», то к Евангелию это не имеет абсолютно никакого отношения.
Учитель, сеющий разумное, доброе, вечное, вполне может быть при этом, мягко говоря, не очень хорошим человеком. Врач — представитель самой гуманной профессии, призванный сострадать больным и до конца бороться за их жизнь, также может оказаться мерзавцем. То есть сама по себе профессия, сама форма деятельности отнюдь не превращает человека в христианина, не делает его лучше и добрее. Порой происходит нечто противоположное: например, идет молодой человек в медицину с романтическими представлениями о служении людям, а в результате превращается в законченного циника, абсолютно равнодушного к человеческой боли.
В конце концов, все зависит от того, обладаем ли мы правильным духовным зрением, способны ли увидеть себя в истинном свете. Очень важно, чтобы человек изначально поставил перед собой такие вопросы: хочу ли я знать, кто я такой? Кто я есть по-настоящему? Не боюсь ли я увидеть себя? Не играю ли я какую-то роль, не стараюсь ли быть кем-то иным в глазах окружающих? Не живу ли, постоянно ориентируясь на чужое мнение?
Если человек готов ставить перед собой такие вопросы и рассматривать себя со стороны, у него появляется способность видеть и других, видеть мир вокруг себя. Лишь тогда он сможет по-настоящему задуматься: готов ли я пропускать через себя то, что вижу вокруг, как христианин, или мне страшно смотреть на все это и я лучше пойду петь на клирос или читать Шестопсалмие?
Настоящее духовное служение начинается с честных ответов на такие вопросы. Если человек оказывается способным видеть кого-то вокруг себя, у него сразу же находятся объекты служения, ему становится видно, как поступать по-христиански в тех или иных случаях. Для этого вовсе не обязательно становиться «профессиональными волонтерами», хотя и это тоже и хорошо, и важно.
Повторюсь: главное — разглядеть самого себя. Только тогда для человека открывается путь, прочерчивается направление, по которому следует двигаться дальше. Пока человек себя не видит, ему и идти никуда не нужно: он и без того совершенно очарован самим собой. Кьеркегор считал своей главной задачей лишать христиан иллюзий о том, что они — христиане. Полагаю, что это необходимо каждому из нас, несмотря на всю болезненность процесса…
О памяти смертной мы задумываемся, приступая к первому тому «Добротолюбия» и вслушиваясь в поучения Антония Великого (ок. 251–356), который, опираясь на личный опыт, говорил своим ученикам: «Пробуждаясь от сна, будем думать, что не доживем до вечера, и, опять ложась спать, будем помышлять, что не доживем до утра, всегда помня о безвестном пределе жизни нашей. Живя так, мы не будем ни грешить, ни иметь похотения к чему-нибудь, ни воспламеняться гневом на кого-либо, ни собирать сокровищ на земле, но, каждый день ожидая смерти, будем презирать все тленное. Тогда остынет в нас и похоть плотская, и всякое нечистое желание, все будем прощать друг другу и будем предочищать себя, всегда имея перед очами ожидание последнего часа и борьбы. Ибо сильный страх смерти и Суда, опасение мучений поднимает душу, клонящуюся в пропасть погибели».
Слово Божие учит нас:
Как же нам осмыслить, что же это такое — «память смертная»? Для начала все мы должны постараться до конца осознать и без того, в сущности, очевидное: единственное, что человек знает о себе с абсолютной достоверностью, — рано или поздно он обязательно умрет, хотя при этом менее всего думает о смерти.
Чем обусловлен такой парадокс? Почему нам невыносимо тяжело хранить память о своей неизбежной кончине и думать о ней? Это, без сомнения, связано с тем, что смерть для человека — явление неестественное, изначально Богом не уготованное, а следовательно, и размышления о смерти чужды нашему рассудку. Память смертная — чувство
Каждый человек боится смерти, оказывается не в силах ее принять. И это правильно: он не должен принимать смерть! Но каким же путем ему следует идти в таком случае?
Наш современник гонит от себя прочь всякое напоминание о собственном будущем уходе, постоянно наблюдая смерти чужие. Ведь если умирают другие, а я — жив, значит, все не так уж и страшно! У человека, созерцающего чужую гибель во время просмотров теленовостей или триллеров или втянувшегося в кровопролитные компьютерные сражения, конечно же порой пробегают мурашки по спине, но — «это ведь не со мной!». Он испытывает некоторое психологическое облегчение от того, что видит смерть, случившуюся либо «понарошку», либо хотя и вполне реальную, но к нему лично никак не относящуюся.
Мир, отстоящий от Бога, тяготеет к смерти, потому что Бог и есть истинная жизнь. Отдаляясь от Господа, человек неизбежно приближается к смерти и все явственнее ощущает на себе ее смрадное дыхание, но сосредотачивает свое внимание на чужих трагедиях. Не нашедшему Бога человеку такие фильмы нужны, как зелье наркоману: ведь в них если кто-то и умирает, то только не он сам; да и мир, обреченный погибнуть, в последний момент кем-то спасается. Заметьте, многие герои остросюжетных фильмов призваны осуществить своего рода мессианскую задачу: непременно появляется какой-то супермен, благодаря которому человечество избегает смертельной опасности, исходящей от террористов, от инопланетян, а то и от самого антихриста…
Давайте перечитаем «Пир во время чумы» А.С. Пушкина и рассмотрим это произведение в контексте отношения человека к смерти. Председатель бросает смерти вызов, как перчатку в лицо; казалось бы, он не боится ее, пытается бороться с гибелью и выйти из этой схватки победителем. Но этот эмоциональный всплеск порожден совершеннейшим отчаянием, которое, в сущности, уже и есть смерть. И когда ему протягивается рука спасения, когда старый священник называет собравшихся на пир «безбожными безумцами», председатель гонит его прочь:
Вспомним роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы», рассказ старца Зосимы о своем старшем брате, Маркеле, который до поры до времени оставался неверующим. Он навещал какого-то ссыльного вольнодумца, смеялся над няней, задувал лампадки, не хотел соблюдать посты и вдруг смертельно заболел. Исповедовавшись и причастившись, Маркел неожиданно переродился настолько, что знакомые посчитали его сошедшим с ума. Он у всех начинает просить прощения и говорит, что если даже один день ему дано было бы прожить на свете, и то он был бы счастлив, — а сколько еще Господь дает этих дней! Вы поймите, говорит он, что всякий пред всеми во всем виноват…
Удивительная вещь: Вальсингам пытается бороться со смертью своей гордыней и поет «гимн чуме»:
Но эта бравада — лишь крик отчаяния, потому что за чумным пиром неизбежно следует гибель, а Маркел действительно побеждает смерть, приближаясь ко Христу. Со смертью примириться нельзя, но победить ее можно. И это — самое главное, что должно остаться в душе христианина, когда он сталкивается с проблемой смерти и умирания.
Ни Маркел, ни председатель чумного пира со смертью не мирятся; оба с ней борются, при этом один побеждает, а другой терпит поражение. Председатель погибает, потому что он — со смертью, которой может противопоставить лишь свою гордыню и отчаяние, а Маркел побеждает, потому что он к Богу переходит, ведь он соприкоснулся с жизнью настоящей, истинной, вечной.
Что же нам сделать, чтобы приучить себя к памяти смертной, к тому, чтобы радоваться каждому дню? Наши подвижники советовали каждый день проживать как последний, когда мы в последний раз смотрим на солнце, в последний раз смотрим в глаза маме или даже просто в последний раз вкушаем пищу, — с какой благодарностью, с каким благоговением мы должны все это делать!
У митрополита Антония (Блума) есть замечательная лекция «О смерти». Владыка рассказывает о том, как умирала его мать. Она угасала в течение целого года, и это была самая счастливая пора их отношений, потому что каждый день они встречались как в последний раз, стараясь подарить друг другу максимум нежности, любви и заботы.
Можно попробовать постоянно напоминать себе об этом, когда мы раздражаемся, завидуем, ленимся, когда мы стремимся к чему-то такому, что может повредить нашей душе. Когда нас обуревает гнев, обида, злоба и осуждение и нам так тяжело бывает простить, давайте подумаем о том, что, может быть, мы в последний раз видим этого человека и у нас осталась последняя возможность полюбить его.
Обратимся к поучению аввы Дорофея, называющемуся «О совести», но сначала поговорим о свободе. Преподобный Антоний Великий говорит о том, что по-настоящему свободен не тот, кто свободен по своему естеству, и не тот, кто богат или знатен, потому что такие люди часто становятся рабами чувственных страстей. Истинную свободу души «составляют чистота и презрение привременного».
В наши дни слово «свобода» настолько девальвировалось, почти полностью утратив свой изначальный христианский смысл, что даже значение его коренным образом изменилось. К сожалению, такова судьба понятий в современном мире. Например, достаточно составить сочетание двух прекрасных слов: «свобода» и «любовь», как получится «свободная любовь» — эвфемизм[44] слова «блуд», не имеющего ни малейшего отношения ни к любви, ни к свободе.
Однажды, беседуя с подростками, я задал им, казалось бы, очень простой вопрос:
— Ребята, а что ограничивает вашу свободу? Они наперебой принялись отвечать:
— Конечно же родители!
— А еще что? — продолжаю я допытываться.
— Ну как что? Школа…
— А вообще, какие факторы могут ограничивать свободу человека?
Началось перечисление: «отсутствие денег», «правила поведения в обществе», «законы», «обязанности, которые человек должен выполнять»… Наконец дошли до того, что «совесть ограничивает свободу человека».
Тогда я попросил их:
— А теперь набросайте портрет свободного человека. Каким он вам представляется? Кто он? Тот, кто отвергает своих родителей, поскольку они ему «мешают»? Тот, кто стремится раздобыть деньги любым путем и таким образом обрести свободу? Тот, кто способен преступить закон, потому что закон мешает ему чувствовать себя свободным?
В общем, портрет получился достаточно устрашающим, и на вопрос: «Хотели бы вы дружить с таким человеком?» — дети категорически ответили: «Нет!»
Что же представляет собой совесть, ограничивающая нашу свободу? Попробуем подобрать какие-нибудь синонимы к этому слову. Весть от Господа? Нравственный закон? Голос Божий, звучащий в человеке? А кто в Евангелии назван голосом Божиим,
Святой Иоанн Предтеча — совесть одушевленная — призывает всех нас:
Авва Дорофей учит: «Когда Бог сотворил человека, то Он всеял в него нечто божественное, как бы некоторый помысл, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту; помысл, который просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое: сие называется совестью, а она есть естественный закон».
Об этом пишет и апостол Павел:
Совесть — категория универсальная для всех людей, а вот их представления о законах могут и различаться. Мы отождествляем совесть не с человеческими законами, а с естественным законом Божиим, который находится внутри нас. Голос Божий — это голос свободы в человеке. Бог и есть сама Свобода, совершенная и абсолютная Свобода.
Евангелие свидетельствует о том, что Бог принес людям свободу.
Получается, что совесть, ограничивающая свободу в человеке, и есть призыв к свободе. Но в чем же заключается наша свобода? Как ни странно, в возможности выбора между двумя свободами: той, которая в Боге, и той, которая вне Бога.
Мы не можем не назвать желание человека поступать по своей воле свободой, так же как не можем назвать несвободным человека, осознанно выбравшего зло. Свобода человека заключается в том, какую именно свободу он изберет для себя. Этот выбор, по сути своей, — тяжкий крест; человек чувствует себя связанным по рукам и ногам. Выбирать свободу Божию тяжело, выбирать свободу без Бога легко, но совесть не оставляет человека в покое, если он делает ложный выбор.
Попробуем подобрать синонимы к слову «свобода». «Независимость»? «Воля»? Ну, может быть, еще «своеволие», «самость». Вот, например, замечательный поэтический образ: «путь легкости ветра»… Говорят же о свободе как о легкости. Свобода — это полет. И воля — тоже очень хорошее слово. А какой может быть воля? Благой, злой, сильной, слабой… А какой человек более свободен: обладающий сильной волей или слабохарактерный? Казалось бы, слабовольный, — ведь, потакая себе, он гораздо более раскован. Но вот простой пример: он хочет бросить курить и никак не может…
Только человек с сильной волей может быть по-настоящему свободен, того же, кто все время идет у кого-нибудь на поводу, нетрудно подчинить и закабалить. Но откуда берется сильная воля? Или это дар Божий?
Воля в человеке воспитывается. В конце концов, каждый способен воспитать ее в себе. Хрестоматийный пример — граф Монте-Кристо. Эдмон Дантес, человек сильной воли, семнадцать лет провел в замке Иф. Он без устали боролся за свою свободу и наконец обрел ее. Другой вопрос, как он этой свободой распорядился…
Нам необходимо осознать: мы пребываем в тюрьме, мы не свободны и наш путь — путь освобождения. Мы томимся в плену страстей, дурных привычек, лени и раздражительности. Разве это не рабство, разве это не тюрьма, из которой пора бежать, сбросив оковы?
Нам предстоит пройти долгий путь преодоления. Делая выбор между двумя свободами, вслушиваясь в голос собственной совести, человек борется за свободу истинную — а что может быть благороднее! Совесть — наша удивительная помощница в борьбе за освобождение.
Об этом рассуждал преподобный Максим Исповедник (580–662). Его подвиг исповедничества заключался в том, что он не принял монофелитское лжеучение, согласно которому у Христа была одна воля, одна свобода — Божественная, а человеческой воли не было. Монофелиты не могли вместить, как в Боге Божественная и человеческая свобода могут не противоречить друг другу. Максим Исповедник учил: во Христе гармонично сочетаются две воли, пояснив, что существует воля гномическая, то есть выборная, а есть воля естественная. В Боге — воля естественная; Божественная воля не выбирает между добром и злом. Это — абсолютная свобода в добре, во благе, в любви; как птица не выбирает, ползать ли ей по земле или плавать по морю, — она летит. И рыба не выбирает, бегать ли ей или прыгать, — она плывет. Вот это — свобода настоящая, истинная, легкая и счастливая, та свобода, по которой так тоскуют наши сердца. Такую свободу не выбирают, она уже преодолела страшный, мучительный человеческий выбор и утвердилась в Боге. Через духовную борьбу, через воспитание своей благой воли постепенно происходит приобретение навыка добродетели. Человек выбирает путь к свободе и бежит из тюрьмы.
При этом свободным можно оставаться всюду. Митрополит Антоний (Блум) рассказывает: на стене одного из казематов Шлиссельбургской крепости были нацарапаны такие строки:
Человек, заживо погребенный в одиночной камере, вдруг ощутил себя свободным! Он уже пребывал со Христом, пребывал с Богом, и ему стало хорошо и легко. С другой стороны, и на воле можно оставаться рабом собственных страстей и грехов…
Бывает так, что мы посещаем святые места, усердно там молимся, а возвращаясь домой, сразу же погружаемся в совершенно иную атмосферу. Но в этом-то и заключается смысл духовного воспитания! Человек приобретает определенные навыки молитвы, он помнит о том, что ему было хорошо именно тогда, когда он обращался к Господу и совесть его не обличала, а теперь он страдает и тянется к былому.
В одном из поучений авва Дорофей утверждает: «Семена добродетели неистребимы». Всем нам стоит запомнить эту фразу! Посеянное в человеке истребить нельзя; долгое время семя может пролежать подспудно, но рано или поздно оно непременно прорастет.
Следует отдавать себе отчет в том, что такое свобода в Боге и от чего она нас освобождает. Свобода в Боге — это свобода от греха, когда человек чист и целен, в то время как свобода вне Бога — это свобода потакания своим страстям. Повторю: хорошо бы каждый день начинать и проживать с мыслью, что это последний отпущенный нам день. Относясь к каждому дню как к последнему из отпущенных нам, мы исполняемся благодати и каждую минуту проживаем не попусту. Ведь что мы делаем со временем?
«Убиваем» его, а это очень страшно, потому-то Христос и говорит:
Ежевечерне мы мысленно перечисляем свои грехи, а что, если для начала вспомнить, как мы этот день провели? Спросить у себя: как я употребил время, дарованное мне Господом для спасения? Как читал утренние молитвы? Как добирался в метро и какие чувства владели в тот момент моей душой? Как нетерпеливо ждал автобуса, как потом раздраженный пришел на работу, насколько усердно к ней приступил и помнил ли я в то время о Боге? Чем я занялся, вернувшись вечером домой? Неужели тут же включил телевизор, вместо того чтобы поговорить с детьми, снять с полки хорошую книгу или просто посидеть в тиши, побыть наедине с собой? Как много мог я сделать доброго в этот день! Сколько раз я поленился позвонить родителям, не вспомнил о человеке, о котором обещал помнить? Тогда-то и станет очевидно: это — и есть суд и не обязательно ожидать Страшного суда…
Отчего совесть в человеке вдруг замолкает? Авва Дорофей призывает нас: «Итак, потщимся, братия, хранить совесть нашу, пока мы находимся в этом мире; не допустим, чтобы она обличала нас в каком-либо деле; не будем попирать ее отнюдь ни в чем, хотя бы то было и самое малое. Знайте, что от [пренебрежения] сего малого и, в сущности, ничтожного мы переходим и к пренебрежению великого. Ибо если кто начнет говорить: «Что за важность, если я скажу это слово? Что за важность, если я съем эту безделицу? Что за важность, если я посмотрю на ту или на эту вещь?» — от этого «что за важность в том, что за важность в другом» впадает он в худой навык[45] и начинает пренебрегать великим и важным и попирать свою совесть, а таким образом, закосневая во зле, находится в опасности прийти и в совершенное нечувствие. Поэтому берегитесь, братия, пренебрегать малым, берегитесь презирать его как малое и ничтожное; оно не малое, ибо чрез него образуется худой навык. Будем же внимать себе и заботиться о легком, пока оно легко, чтобы оно не стало тяжким: ибо и добродетели, и грехи начинаются от малого и приходят к великому добру и злу».
Получается, что из-за этих самых «мелочей», от того, что человек оказывается неверен в малом, он и теряет совесть.
Мы читаем в Евангелии:
Господь всем дарует настоящую любовь, но далеко не все способны удержать ее. Это очень и очень непросто, потому что человек, привыкший ко всему относиться несерьезно, наплевательски, уже не может удержать настоящую любовь, когда она к нему наконец приходит, ибо в свое время был неверен в малом. Он будет неверен и в этой долгожданной любви, и от его неверности любовь разобьется вдребезги… Если тебе даруется настоящая дружба, а ты не в силах оценить ее по достоинству и оставаться верным до конца, то эту дружбу ты неизбежно потеряешь. Если ты поступаешь на ответственную работу с достойной зарплатой, но ведешь себя скверно и трудишься спустя рукава, то скоро тебя попросту выгонят, и виноват в этом будешь только ты сам, и никто иной…
Так жили, живут и предполагают жить впредь миллионы наших с вами сограждан — несчастнейшие люди с разбитой судьбой, обиженные на всех и на все, все вокруг проклинающие, ропщущие на Бога по единственной причине — из-за своей неверности в малом! Страшно, но с этого-то и начинается предательство по отношению к собственной совести.
«Такой человек, — утверждает авва Дорофей, — впадет в злой навык и начнет пренебрегать великим и важным и попирать свою совесть; а таким образом закосневая во зле, будет он в опасности прийти в совершенное нечувствие. Поэтому берегитесь, братия, пренебрегать малым, берегитесь презирать его как малое и ничтожное, оно не малое, ибо через него образуется худой навык! Будем же внимать себе и заботиться о легком, пока оно легко, чтобы оно не стало тяжким, ибо и добродетели и грехи начинаются от малого и приходят к великому добру и злу».
Размышляя о совести, мы рано или поздно непременно сталкиваемся с понятием «навык». Это чрезвычайно важное, ключевое слово для аскетики, его не устает употреблять авва Дорофей. Навык — это начинающееся с малого либо осознанное и действенное стремление к добру и к свободе, либо столь же осознанное и действенное стремление ко злу. Именно навык определяет всю последующую жизнь каждого человека.
Авва Дорофей напоминает о том, что человек должен хранить совесть по отношению к Богу, по отношению к ближнему и даже по отношению к вещам. Хранить совесть по отношению к Богу — это, по его словам, «очень тайная вещь», потому что только Господь видит это хранение. Лишь Ему ведомо, насколько решительно мы боремся с лукавыми помыслами на молитве, как воспитываем в себе волю к выбору свободы в Боге, к выбору свободы от греха. Эта брань духовная и есть хранение совести по отношению к Богу.
Хранить совесть по отношению к ближнему — значит «не делать ничего такого, что оскорбляет или соблазняет ближнего делом или словом, видом или взором». То есть жить так, чтобы ближний никоим образом не соблазнился бы из-за тебя, не обиделся бы на тебя и не был бы тобой осуждаем.
Иногда спрашивают, как совесть по отношению к Богу связана с совестью по отношению к ближнему? Что ж, человек может действительно гореть на молитве и строго соблюдать посты, а по отношению к ближнему проявлять надменность, черствость, раздражительность и даже жестокость. Так человек незаметно для себя впадает в прелесть. Если ты с Богом хорош, а с ближним — скверен, значит, что-то с твоей душой не в порядке…
Мы с малых лет прививаем нашим детям навык бережного отношения к вещам, созданным человеческим трудом, но и самим нам следует научиться хранить совесть по отношению к ним. Современный мир заставляет человека стремиться к бесконечному улучшению качества жизни. Это и неудивительно, ведь покупательский бум — один из самых действенных рычагов экономики. Мы легко и бездумно отказываемся от вполне добротных вещей, которые могли бы еще долго служить нам, ради новейших, модных и престижных моделей, нисколько не задумываясь о том, что потраченные на них средства лучше было бы употребить на добрые дела. В результате едва ли не основным способом самоидентификации для многих становятся «брендовые» марки одежды, часов, бытовой техники и автомобилей, а не человеческие, личностные достоинства. Ограничение потребительского зуда, борьбу с ним в себе уже можно рассматривать в качестве небольшого аскетического подвига, связанного с хранением совести по отношению к вещам.
Антоний Великий говорит о наказании так: людей следует наказывать «ради их собственной пользы и спасения, но <…> ни в коем случае не по страсти и не по злобе, а по любви и ради спасения самого человека».
Не стоит забывать, однако, что государственный и нравственный законы далеко не всегда тождественны. Предписания, формализующие отношение гражданина и государства, и грех, отлучающий человека от Бога, суть вещи разные. Если, например, у человека действительно нет денег на дорогу и он вынужден добираться до дома без билета, неужели Господь поставит это ему в укор? Опять-таки не секрет, что и в тюрьмах многие томятся безвинно…
Вообще, совесть никогда не умирает в человеке до конца, как не умирает до конца душа человеческая. Но случается так называемое «опаление совести» — состояние крайнего нечувствия души, почти граничащее с ее смертью.
Поговорим о третьем поучении аввы Дорофея, которое называется «Поучение о страхе Божием». Мы уже рассуждали о том, что такое свобода. Теперь, беседуя о страхе Божием, попытаемся для начала разобраться, что такое страх сам по себе, потому что страх Божий — категория для мира сего совершенно непонятная.
В Соборном послании святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова написано, и авва Дорофей цитирует эти строки:
Прежде всего, зададимся вопросом: а чего человек боится больше всего? Смерти, конечно, и даже тот, кого сама по себе смерть вроде бы даже и не страшит, боится тяжкой болезни, инвалидности, физической беспомощности, неопределенности, потери близких, одиночества, нарушения душевной стабильности, резкого изменения житейских обстоятельств.
Для начала сформируем первую группу страхов, относящихся к тому, что принято называть «страхом смерти». Действительно, когда человек боится боли, страданий, темноты или высоты, эти фобии часто связаны именно со страхом перед смертью, потому что, если бы его не было, если бы смерть не стояла перед человеком, не стояла бы рядом с ним, он не отгонял бы мысли о ней в дальние закоулки сознания, не боялся бы, например, темноты. Ведь темнота — это неизвестность того, что может произойти в любую минуту, что потенциально может угрожать жизни.
Разумеется, темноты боятся далеко не все, но при этом все-таки стараются не ходить ночами по неосвещенным улицам. Крови тоже многие боятся, даже одного ее вида. И эта боязнь также обусловлена страхом смерти.
Есть и другая группа боязней. Например, человек переживает из-за того, как на него посмотрят в коллективе, он опасается чужого мнения, боится быть осмеянным. Он не уверен в себе, не уверен в своих силах, и причина этому — страх перед чужим мнением. Это же чувство порождает и страх одиночества, и депрессивные состояния, которые периодически посещают почти каждого.
Все эти состояния мы определяем словом «страх». На самом деле страх изначально является греховным состоянием души человека, потому что ограничивает его свободу, угнетает и делает агрессивным. Страх заставляет человека ненавидеть других людей, убивает в нем самые возвышенные чувства и уродует его жизнь.
С другой стороны, мы можем поставить вопрос и по-иному: а есть ли какая-нибудь польза от страха? Без сомнения, страх смерти — это страх предупреждающий: не суй пальцы в розетку — убьет током! Это естественный страх, присущий каждому человеку. Лишь бы он не переходил в трусость, внедряясь в нашу природу, поражая и подавляя ее.
При этом боль и страдания могут быть преодолены тоже страхом, но страхом благородным. Нередко человек боится не за себя, а за своих близких, боится потерять их, боится огорчить их и доставить им боль. Мы опасаемся обидеть ближнего, дорожим его любовью и доверием, потому что боимся лишиться радости общения.
Как-то довелось мне освящать дом человека, в одиночку воспитывающего сына. Человек не церковный, можно сказать, стихийно верующий, он через знакомых попросил меня совершить требу, и я отправился к нему за город. Когда мы с ним пили чай, он принялся рассказывать о своем ребенке, которого очень любит. Парню уже четырнадцать лет; отец им гордится и радуется, что сын не лоботрясничает, а поступил в хороший колледж.
Потом рассказал, как однажды они вместе пошли на конюшню, расположенную неподалеку от дома, поскольку любили вместе кататься на лошадях. Оказалось, что конюхи, уходя домой, забыли посадить на цепь кавказскую овчарку. Подросток шел впереди, и сторожевой пес, едва увидев его, без лая, а просто оскалившись и злобно зарычав, сразу же бросился к нему. Можете представить себе, что такое бросок кавказской овчарки?!
Отец продолжал: «Когда я увидел, что злобный зверь стремительно летит на сына, я так испугался, что сам с диким криком бросился псу навстречу. Собака опешила; она как вкопанная застыла на месте, а потом, поджав хвост, поплелась в свою конуру».
Вот наглядный пример того, как страх за близкого и любимого человека способен победить и начисто пересилить страх перед болью, страданием и даже собственной гибелью. Человек ведь и не думал о том, что ему надо побеждать страх, просто в решающий момент он оказался способным забыть о себе и в результате одержал победу!
Боязнь чужого мнения — это уже страх греховный, свидетельствующий об уязвленной гордыне. К величайшему сожалению и стыду, этот страх тоже присущ всем нам. Он порождает человекоугодие, лицемерие, самооправдание и постоянную ложь. Страх перед чужим мнением лишает человека Божиих даров, и избавление от него и является одной их наших первоочередных задач.
Когда мы начинаем бояться чужого мнения (не прислушиваться к нему, а именно бояться)? Только в одном случае: если постоянно думаем о том, какие мы хорошие, или какие мы несчастные, или какие мы талантливые, или насколько несправедливо мы обижены. Опасение потерять определенный социальный статус может сделать человека лживым, подлым и угодливым.
В обществе такой человек все время старается кем-то казаться: лестно в глазах окружающих выглядеть умным, талантливым, смелым, удачливым (у подростков — «крутым»)! Ну а каким образом человеку, который хочет показаться умным, доказать это другим? Все очень просто — следует высмеять по-настоящему мудрого. Для того чтобы
Вспоминается прекрасная сказка «Волшебник Изумрудного города». Там Страшила хотел казаться умнее, чем был на самом деле, Лев — отважнее, а Железный Дровосек — сердечнее. До чего же мы бываем похожи на них в своих устремлениях!
Должен ли человек умный ежечасно доказывать окружающим, что он умен? Разумеется, нет! Стоит ли человеку красивому всячески подчеркивать свою привлекательность? Тоже нет! Должен ли человек одаренный твердить всем, насколько он талантлив? Зачем, ведь истинный талант и так очевиден! Если мы постоянно демонстрируем окружающим наличие у себя каких-то невероятных достоинств, значит, сами мы в них не уверены.
Следует осознать: если мы стараемся выглядеть в людских глазах кем-то, значит, мы вовсе не таковы. Может быть, лучше найти в себе силы для того, чтобы быть, а не казаться? Стремиться к совершенству, безусловно, нужно, но казаться совершенным — нет! Между прочим, боязнь уронить себя в чужом мнении мешает нам исповедоваться.
Человеку придется постоянно одергивать себя; не вживаться в чужие роли, а сторониться их, не умничать, не стремиться быть не в меру обаятельным или до приторности красивым, — ведь каждый давно уже подобрал себе ту или иную маску, до мелочей отработав рисунок своей игры. Для того чтобы вернуться к себе истинному, нужно набраться мужества и помнить: самое главное для человека — быть самим собой!
Правда, при этом возникает вопрос: а что, если, вернувшись к себе, мы не найдем в собственной душе ничего хорошего? Вопрос, безусловно, закономерный, и мы попытаемся ответить на него, когда речь пойдет о смиренномудрии, пока же еще немного поразмышляем о мужестве.
Преподобный Антоний Великий утверждает: «Слезы рождают страх, а страх рождает мужество». На первый взгляд странная, но на самом деле очень глубокая мысль. Я уже привел пример того, как страх породил мужество. А можете ли вы себе представить целомудрие без мужества, честность без мужества или верность без мужества? Это целомудрие, верность и честность до поры до времени, потому что если добродетель не подкреплена мужеством, то и говорить не о чем…
Основа добродетели — это страх Божий, тот самый страх, который заставляет человека забыть о себе и делает его самим собой. Страх Божий в своем наивысшем проявлении является самой любовью Господней, потому что только любовь помогает человеку преодолеть страх перед обстоятельствами, страх перед другими людьми и даже страх перед смертью. Тот, кто эти страхи из себя не изгнал, будет несовершенен в любви, несовершенен в добродетели.
Авва Дорофей пишет: «Есть два страха: один первоначальный, а другой совершенный и <…> один свойствен <…> начинающим быть благочестивыми, другой же есть [страх] святых совершенных, достигших в меру совершенной любви. <…> Однако невозможно достигнуть совершенного страха иначе, как только первоначальным страхом. Ибо трояким образом, как говорит Василий Великий, можем мы угодить Богу: или благоугождаем Ему, боясь муки, и тогда находимся в состоянии раба; или, ища награды, исполняем повеления Божии ради собственной пользы и посему уподобляемся наемникам; или делаем добро ради самого добра, и тогда мы находимся в состоянии сына».
Мы же страшимся быть наказанными за грехи сейчас, в этом мире. Порой думаем: вот я сейчас согрешу — и со мной или с моими близкими произойдет что-нибудь дурное, Бог накажет! Но это еще даже не страх раба: раб Господень боится мук вечных.
Задумаемся о страхе перед вечными муками, потому что состояние, в котором мы в большинстве своем пребываем, не позволяет нам называть себя сынами Божиими, хотя Господь нас и считает Своими детьми.
Для того чтобы возник новоначальный страх, человек должен воспитать в себе мужество и научиться принимать в земной жизни наказания и скорби со смирением и благодарностью. Слово «наказание» по-церковнославянски означает «научение». Это — наука любви, которой нас учит Бог. Господь говорит:
Человеческое мужество заключается именно в том, чтобы принять от Бога испытания и не бояться их, потому что если Господь каким-то образом открывает Себя для нас, проявляет Себя в нашей жизни, это значит, Он возвращает нас на верный путь, ведет к спасению. Постепенно нам открывается горькая истина: вместо Христа мы в вечной жизни можем встретиться со всеми ужасными грехами, нами содеянными, а Спасителя с нами не будет! И вот это уже по-настоящему страшно! Но страх этот приходит к человеку лишь после того, как он по-настоящему осознает, что Господь благ, а вечная жизнь — реальность, доступная каждому.
Здесь стоит поразмышлять о том, что такое рай и что такое ад. Господь говорит нам:
Прихожане часто спрашивают: «Как можно отмолить умершего человека? Возможно ли уже за гробом благотворно воздействовать на его душу?» Но раз Церковь молится за усопших, значит, у нее есть такая возможность! До тех пор, пока не совершилось Второе Пришествие и не состоялся Страшный суд, человек еще может измениться, его воля еще способна определиться каким-то образом. Впрочем, человек волен отвергать молитвы даже в аду…
Страх наемника — лишь вторая степень обретения страха Божия, но и до нее еще надо дорасти. Авва Дорофей объясняет, что наемником называют человека, который уже не боится вечных мук, но знает, что за добродетели Господь награждает нас блаженством и благодатью, и трудится для Бога ради награды духовной, ради Царствия Небесного.
Третья степень страха Божия — это состояние сыновства, при котором человек трудится для Бога не из-за страха перед муками и не ради награды, а только из-за одной сыновней любви. Святитель Димитрий Ростовский (1651–1709) так сказал об этом в своей молитве: «Господи, если за все мои бесчисленные согрешения Ты пошлешь меня в ад, то и там я не перестану любить Тебя».
Схожие настроения мы встречаем и у немецкого теолога и философа, монаха-доминиканца Мейстера Экхарта (ок. 1260 —ок. 1328), с трудами которого полезно ознакомиться всем:
«Один великий проповедник рассказал <…> следующую историю: был однажды человек (о нем можно прочесть в писаниях святых), целых восемь лет просивший у Бога послать ему человека, который мог бы указать ему путь к правде. Однажды, когда его охватило особенно сильное желание найти такого человека, был ему голос от Бога, который сказал: «Ступай к церкви, там найдешь человека, который укажет тебе путь к правде». И он пошел; и увидал бедного человека с ногами, израненными и покрытыми грязью, вся одежда его не стоила трех грошей.
Он поклонился ему и сказал: «Да пошлет тебе Бог доброе утро», а тот возразил: «У меня никогда не было худого утра!» Он сказал: «Да пошлет тебе Бог счастья! Почему ты так отвечаешь мне?» Тот возразил: «Никогда не было у меня несчастья». И опять он сказал: «Ради блаженства твоего скажи, почему ты мне так отвечаешь?» Тот возразил: «Я никогда не был не блаженным». Тогда он сказал: «Да пошлет тебе Бог спасенье! Разъясни мне свои слова, потому что я не могу этого понять».
Тот молвил: «Хорошо. Ты мне сказал: да пошлет мне Бог доброе утро, а я возразил: у меня никогда не было плохого утра. Случится мне голодать, я хвалю Бога; терплю ли скорбь или позор, я хвалю Бога, и потому у меня никогда не было плохого утра. Когда ты сказал: да пошлет мне Бог счастья, я возразил, что у меня никогда не было несчастья. Ибо, что бы ни послал или ни назначил мне Бог, будь то радость или страдание, кислое или сладкое, я все принимал от Бога как наилучшее, — поэтому никогда не было у меня несчастья. Ты сказал: ради блаженства моего, тогда я заметил: я никогда не был не блаженным, потому что всецело отдал свою волю воле Божией. Чего хочет Бог, того хочу и я, потому никогда я не был не блаженным, ибо только и хотел одного — Божией воли».
«Ну, милый человек, а если б Бог захотел бросить тебя в ад, что бы ты тогда сказал?» Тот отвечал: «Меня! Бросить в ад? Посмотрел бы я, как бы Он это сделал! Но даже и тогда, даже если б Он и бросил меня в ад, у меня нашлись бы две руки, которыми я бы ухватился за Него. Одна — это истинное смирение, и им я обвился бы вокруг Него; моя другая рука — любовь, и ею я обхватил бы Его».
Потом он сказал еще: «Я хочу лучше быть в аду с Богом, чем в Царствии Небесном без Него».
Блаженный Августин советовал: «Люби Бога и делай что хочешь». Это — абсолютная, полная свобода, достигнув которой человек нисколько не боится ада, но служит Господу из одной сыновней любви. В этом и состоит истинная цель христианской жизни. Каждому из нас Господь даровал возможность называть Его Отцом, и поэтому если мы не ставим перед собой столь высокой цели, то я даже не представляю, каким образом мы можем спастись.
Страх наемника — это переживания человека, испытавшего на себе глубочайшее духовное воздействие благодати Божией, хотя это — все еще первоначальный страх. Вспомните притчу о блудном сыне: он возвращается домой и в раскаянии говорит отцу:
Отец предпочитает вернуть пусть и недостойного сына, нежели приобрести даже добросовестного наемника.
В значительной степени страх зависит от характера человека, но следует помнить, что характер может породить и бесстрашие. А мужество и бесстрашие-суть вещи совершенно разные; часто бесстрашие является лишь следствием страха перед чужим мнением, потому что бесстрашный человек вынужден постоянно доказывать окружающим свое бесстрашие. Если ударят его по одной щеке, другую он ни за что не подставит: только по-настоящему мужественный человек способен на такой поступок.
Мужество воспитывается в семье и в Церкви. Совесть — основа для ее воспитания; в совести кроются начатки мужества. Они заложены в словах:
Часто, готовясь к Святому Причастию, мы перечисляем огромное количество разных грехов и записываем на бумажке все то, о чем идет речь в книжках, посвященных исповеди, так сказать, на всякий случай: дескать, во всем грешен, а значит, мог совершить и то, и се, и пятое, и десятое… А стоит ли так исповедоваться, стоит ли приучать себя к такому подходу к исповеди? Мы боимся, что если не обо всех грехах напишем, то Господь не все их нам и простит, а если не простит, то как же мы будем причащаться-то, с грехами?
Такие представления о покаянии кажутся мне совершенно неверными. Трудно предположить, что человек может исповедаться настолько полно, чтобы стать по-настоящему достойным Причастия. Нет такой возможности: Господь по Своему милосердию открывает нам наши грехи не одномоментно, потому что если бы Он сразу показал нам все наше недостоинство, показал, какие мы есть на самом деле, мы бы просто умерли от отчаяния, мы не справились бы с этим, у нас не хватило бы мужества продолжать жить. Поэтому Господь открывает нам наши грехи по мере нашей решимости бороться с ними, по мере нашей возможности эти грехи победить. Огромное количество наших грехов мы пока и осмыслить не можем; Господь по милосердию Своему пока с нас за них не взыскивает, даруя нам путь жизни для того, чтобы мы постепенно очищались. Лишь по мере нашего духовного возрастания, по мере укрепления нашего духовного мужества Господь открывает нам бездну нашей греховности. Потому-то все святые и считали себя величайшими грешниками: у них было великое мужество видеть себя по-настоящему.
Порой духовнику открывается в человеческой душе нечто такое, чего прихожанин пока еще не в силах в себе увидеть, хотя уже и может с этим справиться. В этом и состоит смысл духовного руководства: священник помогает своим духовным чадам в их борьбе с грехами.
Мне часто задают вопросы, касающиеся публичной исповеди. Дело в том, что сама практика этого Таинства складывалась в течение многих веков, претерпев значительную эволюцию. Первоначально покаяние не было исповедью, а представляло собой публичное объявление грехов. Иудеи приходили к Иоанну Крестителю, объявляли ему свои грехи, и он их крестил в знак того, что грехи им отпускаются. Первые христиане открывали грехи перед апостолами.
В ранней Церкви люди не исповедовались перед Причастием, потому что, стяжав дух сокрушения, исповедовали свои грехи непосредственно Господу. Но если христианину случалось впасть в смертный грех, например, предаться блуду или отречься от Христа, его отлучали от Церкви. Общины в те времена были немноголюдными, о проступке становилось известно всем, и человек открывал свои грехи епископу и всей общине. Епископ налагал епитимью, и согрешивший проходил покаяние.
Покаяние осуществлялось так: в первое время кающийся должен был стоять снаружи, у входа в храм, и просить у всех прощения; потом мог сделаться «припадающим» — стоя на коленях, совершать земные поклоны; позже впускался в храм в качестве оглашенного, то есть присутствовал на Литургии до слов: «Изыдите, оглашенные!»; потом мог участвовать в Литургии, но не принимал Причастия до тех пор, пока его покаяние не принималось.
Когда в III веке зарождалось монашество и появились великие старцы, вошло в правило открытие монахами помыслов своему старцу. Это открытие помыслов и стало носить характер исповеди. Тогда и миряне начали приходить в монастыри и открывать старцам свой внутренний мир, а старцы духовно руководили ими. Принимавшие такие исповеди люди, как правило, не обладали священническим саном, потому что подвизавшиеся в монастырях обычно не принимали священства. Многие монахи-священники скрывали свой сан и отказывались служить Литургию по глубочайшему смирению. Впоследствии сложилась практика назначения епископами специальных священников, наделенных правом принимать исповедь, существующая и по сей день.
Говоря о трех степенях страха Божия, важно понять христианский смысл слова «раб». Мы уже размышляли о свободе, о том, как и от чего человек освобождается, а теперь говорим о духовном состоянии раба, о состоянии страха. Все дело в том, что, по представлениям мира сего, страх — это действительно состояние рабское, он порабощает человека. Давайте попробуем еще раз определить для себя, что это значит.
Дети, а зачастую и взрослые нередко определяют первую степень страха Божия исключительно как страх перед наказанием. В каком-то смысле такое определение соответствует истине, но не до конца. Раб действительно боится наказания, которому его может подвергнуть хозяин, но авва Дорофей говорит не об этом, а о страхе адских мучений, а это — отнюдь не тождественные понятия.
Авва Дорофей пишет не о наказаниях, а о страхе вечных мук, в то время как раб боится именно наказаний. Когда мы говорим о состоянии раба, следует помнить, что Бог — не рабовладелец. Страх Божий — состояние вольное, раб Божий — это свободный человек, а свободный человек уже не боится наказаний.
Страх перед наказанием в этой жизни свидетельствует лишь о том, что до истинного страха Божия мы еще не доросли и никакого другого наказания себе не представляем. Мы всего лишь опасаемся, что Бог накажет нас здесь и сейчас несчастьями, болезнями, смертью близких, крушением надежд, то есть лишит всего того, что мы для себя так тщательно выстраиваем. Христианин, достигший состояния страха раба Божия, этого уже не боится, потому что даже в состоянии раба он воспринимает скорби не то чтобы с радостью, но со смирением. Раб в данном случае — это тот, кто непрестанно работает, трудится над своей душой без снисхождения к собственным слабостям, до пота и крови. Он терпит лишения, зная, что они приближают его к Богу, очищают и вразумляют, научают и уберегают от грехов. А вот вечных мук он боится, потому что это состояние действительно вечно. Рабское состояние в Боге — это состояние свободного человека, потому что человек свободно осуществляет свой выбор.
Согласно учению Церкви, человек в аду мучается и физически, и душевно, и духовно, то есть во всей полноте своей природы, потому что и воскресает телесно во всей полноте. Но как нам прочувствовать, что такое ад? Оказывается, очень даже просто! Современная жизнь во многом — свидетельство того, что, по словам Маяковского:
Я представляю себе ад как осуществленное в вечности греховное состояние примирившегося с ним человека, который научился себя обманывать и отмахиваться от мыслей о своей греховности, о своем пребывании в аду. Причем чем дольше человек живет, тем больше эти качества в нем проявляются. Ярчайший пример тому — наркомания, которая подстерегает наших детей буквально на каждом шагу: не только на улицах и на дискотеках, но и в университетах, колледжах и даже в школах. Оказаться в компании людей, употребляющих наркотики, сейчас очень просто.
Когда человек уже пребывает в аду, когда его сущность радикально меняется, утрачивая подобие Божие, у него не остается никаких жизненных ценностей. Это ужасное состояние, из которого бесконечно тяжело вырваться — бесы не отпускают. Христос сказал:
Что такое вечные муки? Это — грехи, с которыми мы внутренне согласились, с которыми почти не боремся, которые мы себе прощаем, которые кажутся нам ничтожными и совершенно незаметными, с которыми мы можем жить. Именно они сковывают нас и не пускают к Богу. Это состояние тоже может превратиться для человека в муки вечные.
А как охарактеризовать состояние наемника? Над человеком уже не довлеет страх перед вечными муками; он трудится за дары, за радость, за благодать Божию. Это — некое промежуточное состояние между низшим и высшим видами страха.
В той или иной степени оно непременно должно быть присуще каждому христианину, быть известным ему по собственному духовному опыту. Трудно представить себе, что человек будет действительно любить Бога, не зная о том, что Он Благ. Ведь сказано:
Митрополит Антоний (Блум) любил повторять афонскую поговорку о том, что никто никогда не посвятит себя Богу и не отречется от мира, если не увидит на лице другого сияния Вечной Жизни. И действительно, каждый несет в себе какой-то знак, какое-то свидетельство о Царствии Небесном. Когда на Пасху мы все вместе причащаемся и ликуем, когда можем всех простить и готовы всех любить хоть какое-то, пусть даже и недолгое время, мы чувствуем, что человек способен пребывать в таком состоянии всегда, как преподобный Серафим Саровский, приняв его в качестве нормы жизни. Неужели же ради этого состояния человек не будет трудиться в Боге?
Мы чувствуем, насколько святы, насколько удивительны люди, достигшие этой степени страха Божия, если они постоянно пребывают в пасхальной радости. Несложно догадаться, какое горе, какое отчаяние, какой ужас охватывали христиан, когда это состояние вдруг их оставляло! В житиях святых, в жизнеописаниях подвижников благочестия не раз описывается такая ситуация: человек кого-то осудил и вдруг Христос его оставил, и он потом десять лет прожил в затворе только ради того, чтобы Господь вернул ему благодатное состояние.
Вот об этом и идет речь, когда говорят о состоянии наемника, а уж о сыновстве и говорить-то невозможно! Однако именно оно и является целью христианства, целью жизни каждого из нас. На самом деле то, каким Господь видит человека и к чему его предназначает, бесконечно высоко и очень далеко от нас, с одной стороны, а с другой — необычайно близко, потому что оказывается доступным каждому. Об этом стоит напоминать вновь и вновь, приводя примеры того, что такое страх. Я хотел бы лишь подчеркнуть, что и этот страх, прежде всего сопряженный со свободой, и определение «раб Божий» чрезвычайно высоки и почетны. Замечательно, если о ком-то можно сказать: он — истинный раб Божий!
Только свободный человек может быть рабом Божиим. А каким образом раб получает свободу? Здесь следует вспомнить слова апостола Павла:
Человек, страшащийся мук или работающий Богу за благодать, еще несовершенен в своей свободе, тем не менее уже свободен. Люди, порабощенные грехом, Бога бояться не могут, они грешат и живут безбоязненно. Говоря: «Бог накажет!» — мы подразумеваем, что, наказывая, Господь спасает. Ведь есть и такие люди, которых Он уже и не наказывает, потому что наказывать их попросту бессмысленно. И вот такая ситуация действительно страшна! В Притчах Соломоновых написано:
Страх сыновний — это совершенство святости. В состоянии сыновства заключена любовь, преодолевающая всякий страх:
Конечно, всякое может случиться: ангелы тоже несовершенны, но тем не менее человек, достигший состояния сыновней любви, в Боге совершенен. Нередко святые отцы просят Господа послать им искушения; они сражаются с сатаной, и вражья сила боится их и трепещет перед ними.
Всем нам предоставлена возможность прикоснуться к этим трем степеням, хотя не каждому дано стать преподобным Серафимом Саровским, не каждый достигает степени святости преподобного Силуана Афонского (1866–1938). Однако в Царствии Небесном нет ни рабов, ни наемников, а только сыны, потому что это — Царство царей и священников. Полнота в Царствии Небесном — для всех полнота.
Один священник привел мне такой пример. Людям приходится жить в совершенно различных условиях: кто-то подвизается в монастыре, кто-то стоит у станка, а кто-то растет в семье алкоголиков… Все разные, а полнота у всех одна, все полны. Представьте себе: ведро можно наполнить до верха, оно будет полно, а можно наполнить до верха наперсток, и он тоже будет полон. В наперсток больше не вольешь, но в нем содержится все, что он может вместить. В ведре поместится гораздо больше, чем в наперстке, но наперстку от этого ущерба нет: он от этого не страдает, не ощущает своей неполноты. И когда мы по милости Божией окажемся в Царствии Небесном, то, несмотря на все наши различия и на то, что мы по-разному шли к Богу, все мы непременно обретем полноту сыновства, хотя кто-то дорастет до этого еще при жизни, а кто-то получит ее в дар, прикоснувшись лишь к рабству.
Как только мы вступаем на благодатную духовную лестницу, как только решаем для себя, что не хотим далее жить во грехе, и ужасаемся, что можем не войти в Царство Небесное, этот ужас делает нас рабами Божиими. И тогда мы уже не замечаем, как вдруг на нас нисходит благодать, как эта благодать становится реальностью, без которой мы уже не в силах обойтись, и все больше и больше стремимся угождать Богу.
Достижима ли полная свобода в этой, земной жизни? Нет, полная свобода реализуется только в Царствии Небесном. Она даруется нам по мере нашего приближения к Богу. При жизни же люди обретают свободу, лишь достигнув святости.
В этой связи следует отметить роль послушания. Послушание — это не беспрекословное выполнение любых приказов. Исполнение послушания приравнивается к мученичеству. И в этом надо как следует разобраться. Монашеское послушание — это одно, послушание родителям — другое, послушание духовному отцу — третье. Перед нами — три различных вида послушания, хотя корень у них один: это умение слушать, прислушиваться.
К величайшему сожалению, люди часто отождествляют послушание с угнетением личной свободы, ошибочно полагая, что тот, кто слушается, — порабощен, а тот, кто послушание определяет, — владычествует. В действительности дело обстоит иначе.
Однажды на утрене я совершенно по-особому услышал обращенные к Богу слова: «…и мне да будут на послушание Божественная Твоя ушеса!» В тот момент я вдруг отчетливо осознал, что не только мы призваны слышать волю Божию, жить согласно этой воле и пребывать в послушании, — Сам Господь тоже чутко вслушивается в каждую нашу молитву и, можно сказать, исполняет послушание. Мы просим Его о милости — Он нам ее оказывает; мы просим Его о прощении — Он нас прощает и помогает нам в тяжелых жизненных обстоятельствах.
Все богослужения, в которых мы участвуем, — это непрестанное послушание Спасителя по отношению к человеку, начавшееся с того, что Он был
Задумаемся, с чего начинается и как строится послушание в семье? С того ли, что дети слушаются родителей, или, наоборот, с того, что родители учатся слышать своих детей? Стоит младенцу запищать, как взрослые тут же бросаются к нему со всех ног. Кто у кого пребывает в непрестанном послушании? Конечно же родители у своих несмышленых отпрысков! Дети растут, и мы все внимательнее вслушиваемся в них, стараясь определить, в чем состоят их достоинства и где кроются недостатки, которые следует вовремя исправить.
Родители находятся в послушании и у своих повзрослевших детей-подростков. Как непросто бывает понять их в этот нелегкий период! Но если отец и мать не станут прислушиваться к душе своего ребенка, то никогда не найдут с ним общий язык и, в свою очередь, тоже никогда не будут им услышаны. Выходит, что послушание — это взаимопроникновение научение любви и свободе, потому что именно в любви и свободе оно и совершается.
Когда мы посещаем врача, тот чутко прислушивается к нашему дыханию и к биению наших сердец. Лишь таким образом доктор сможет определить характер и причины наших недугов и только после этого даст нам свои рекомендации. С этого момента в послушании начинает находиться уже больной, выполняя врачебные предписания.
Нечто подобное происходит и когда человек приходит в храм на исповедь или на духовную беседу к священнику, пытаясь разобраться в себе самом. Иерей внимательно выслушивает его, находясь в глубоком послушании у своего духовного чада. Подобно врачу, священник наблюдает за исповедником и, определив основные «болевые точки» его души, предлагает ему духовный совет, после чего уже пришедший оказывается в послушании, суть которого состоит вовсе не в армейской приказной дисциплине, а в любви и свободе.
Господь говорит:
Воля Божия — не секрет, проблема заключается в нашей глухоте: ее следует услышать. Потому и существует такая добродетель, как послушание, свидетельствующая о том, что человек готов услышать и следовать воле Божией. К этой добродетели нужно себя готовить, до нее следует дорасти. Отнюдь не обязательно ехать к далекому старцу, чтобы услышать то, что может сказать любой приходской батюшка.
Я знаю массу случаев, когда молодые люди приезжают к старцам с единственной просьбой: «Благословите жениться!» Те благословляют их, а они через год разводятся… Качество брака, качество семьи определяется не тем, ездили ли жених и невеста к старцу перед венцом или нет. Куда важнее вовремя и внимательно вглядеться друг в друга. Ведь жениться и выйти замуж можно по-разному. Случается и так, что люди всю жизнь воспринимают свой брак как тяжкое бремя. Да, это все равно будет брак, но счастья, каким они его себе представляли, у них не будет. Они оказались к этому не способны…
У нас уже вошло в моду: чуть что — к старцу! Старец представляется современным верующим каким-то оракулом. Более того, совет, данный почитаемым священником конкретному человеку в конкретных обстоятельствах, порой превращается людьми в тезис некоего «нового учения», приписываемого этому духовному лицу.
Мы почти забыли о том, что Церковь наша — не «старческая», а апостольская, и даже самые просветленные старцы не должны выходить за пределы церковного учения. Старчество — харизматическое служение, в монастырях старцы избирались, старчество — это особый дар. А нынешних старцев мы почитаем как опытных монахов, как людей высокой духовной жизни. На это служение они не избираются, просто так уж получилось: они стали за людей молиться, и у них проявился дар прозорливости. Но представьте себе, приходит к старцу совершенно незнакомый, духовно не подготовленный человек, старец его внимательно выслушивает, а потом говорит: если то, о чем ты мне поведал, соответствует истине, то тебе следует поступить так-то и так-то. Мы-то думаем, что старец непременно нас сейчас же раскусит и скажет, что мы представляем собой на самом деле, а тот обращается к образу, в котором мы к нему явились: раз ты такой, как говоришь о себе, то тебе надо сделать следующее… Люди ведь частенько сами себя не знают и поэтому нередко получают ответ не на свой вопрос.
Повторю: воля Божия — не секрет. Господь ее от нас не скрывает, напротив, Он хочет, чтобы мы ее знали. Если нам ведомо, что такое послушание, если мы воспитываем его в себе, то непременно услышим волю Божию.
Поучение о смиренномудрии авва Дорофей начинает так: «Некто из старцев сказал: «Прежде всего, нужно нам смиренномудрие, чтобы быть готовыми на каждое слово, которое слышим, сказать „прости“, ибо смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага и сопротивника».
Я нередко спрашиваю у детей: каким они представляют себе смиренного человека, что вкладывают в это понятие? Мы, взрослые, много читали, чему-то научились в жизни, а дети отвечают попросту, от сердца: «серенький», говорят, «убогонький», «беззащитный», «незлобный», «тихий»…
Интересуюсь:
— А вы сами хоть одного смиренного человека знаете?
Ребята задумываются, потом кто-то вдруг восклицает:
— Так это святые наши, они же смиренные!
— Верно, — говорю, — но давайте припомним житие кого-нибудь из святых, например преподобного Серафима Саровского. Подходят ли к нему определения «серенький» и «убогонький»? (Правда, сам старец называл себя «убогим Серафимом».)
— Вроде не подходят…
Далее:
— Александр Невский — это святой?
— Святой.
— Он смиренный человек?
— Наверное, смиренный… Зависит от того, что подразумевать под этим словом…
Преподобный Сергий Радонежский приходил в Рязань к князю и говорил ему: я налагаю на тебя проклятие за то, что не идешь родину защищать, за то, что постоянно ссоришься со всеми и все храмы позакрывал! А ведь преподобный Сергий был действительно кротким и смиренным человеком. Николай II тоже отличался кротостью, но носил боевые награды.
Порой смиренные люди занимали весьма высокое положение в обществе, а порой довольствовались крайне незначительным, могли быть богатыми и могли терпеть нужду. Иногда они становились выдающимися военачальниками, как, например, генералиссимус Суворов или недавно канонизированный нашей Церковью адмирал Ушаков. Сколько замечательных, поистине смиренных людей с оружием в руках отгоняли турок от православных берегов, становясь настоящими героями веры, героями Отечества! Так что же такое смирение? С чего оно начинается?
Авва Дорофей пишет: «Первое смирение состоит в том, чтобы почитать брата своего разумнее себя и по всему превосходнее и <…> как сказали святые отцы, чтобы «почитать себя ниже всех». Второе же смирение состоит в том, чтобы приписывать Богу свои подвиги, — это есть совершенное смирение святых. Оно естественно рождается в душе от исполнения заповедей. Ибо как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды преклоняют ветви книзу и нагибают их; ветвь же, на которой нет плодов, стремится вверх и растет прямо; есть же некоторые деревья, которые не дают плода, пока их ветви растут вверх; если же кто возьмет камень, привесит к ветви и нагнет ее книзу, тогда она дает плод. Так и душа: когда смиряется, тогда приносит плод, и чем более приносит плода, тем более смиряется; так и святые: чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными».
Вернемся ненадолго к разговору о мужестве. Мужество начинается с того, что человек перестает бояться быть самим собой. Вспомним о том, что человек, страшащийся чужого мнения, все время пытается играть какую-то роль: старается казаться умным, если чувствует, что у него не хватает ума, сильным, когда у него не хватает сил, смелым, если по натуре он трусоват, — то есть стремится если и не быть, то хотя бы выглядеть. Для того чтобы казаться выше, умнее и смелее всех, такой человек стремится унизить остальных, осмеять и даже оклеветать их. Это ужасное состояние души, к несчастью, хорошо знакомое нам…
Если же человек в какой-то момент осознает, что, пытаясь казаться умным, он, по сути, расписывается в собственной ограниченности, кичась неуемными силами, сознается в своей слабости, а бравируя показной отвагой, выставляет на всеобщее обозрение свое малодушие, то у него сразу же меняется отношение к по-настоящему умным, сильным и смелым людям: прежде он завидовал им и ненавидел их, а теперь начинает ими восхищаться. Он уже умеет увидеть в другом человеке то, чего не хватает ему самому.
Вот с этого и начинается смирение — с мужества. Смиренный человек — прежде всего человек мужественный, не испугавшийся увидеть себя в истинном свете и понявший, что он не умен, не красив, не силен и не смел, — это и есть состояние нищего духом, первая ступень духовной лестницы блаженств. В это состояние можно погрузиться с головой, а можно лишь подступиться к нему.
Вспомним еще раз героев сказки «Волшебник Изумрудного города». Лев стал по-настоящему храбрым, Страшила — мудрым, а Железный
Дровосек — добросердечным, когда они нашли в себе мужество стать самими собой, признать свою трусость, глупость и жестокосердие.
Всякий человек, ощущающий себя нищим, просит того, чего у него нет. Чаще всего просят денег, причем иногда могут выпросить столько, что неплохо обустроятся. О чем же попросит Господа нищий духом? Он будет молиться примерно так: «Господи, я глуп — дай мне ума; я трус — дай мне храбрости; я слаб — дай мне сил, терпения, смирения и любви — всего, чего мне недостает!»
Однажды преподобный Антоний воззвал в пустыне: «Господи, я все сделал для того, чтобы Тебе угодить! Есть ли кто-нибудь совершеннее меня?» И повелел ему Господь: «Иди в Александрию и найди там башмачника». Преподобный Антоний нашел этого башмачника в каком-то подвальчике и принялся расспрашивать его, чем же он так угодил Богу и что же в нем такого совершенного? Тот изумленно отвечает: «Не знаю. Я нерегулярно пощусь, потому что много работаю, плохо молюсь, а больше ничего и не делаю для Господа. А живу я так: встану, помолюсь с утра, выгляну из двери — идут мимо меня люди, кто куда, все спешат по своим делам, а я любуюсь на них, приговаривая: «Какие же прекрасные соседи окружают меня! Всем им уготовано спасение, кроме меня грешного!» Проходит день, я тачаю башмаки, а вечером снова молюсь Богу. Работники возвращаются к своим очагам, а я смотрю на них и восхищаюсь: «Какие же люди здесь замечательные живут, все они спасутся, а я нет!» Антоний ушел, потрясенный услышанным.
Вспомним замечательные строки Булата Окуджавы (1924–1997):
Смирение начинается с того, что человек может увидеть: другой — лучше, достойнее его. При этом себя унижать совсем не обязательно; не надо считать себя хуже других, но можно считать их лучше себя. Понять и принять это сразу же непросто. Понимание придет позже, со временем.
Я спрашиваю у мальчиков: как должен вести себя человек, призванный в армию? Он — «молодой», а там всем заправляют «деды». И вот подходит к нему кто-нибудь из них, протягивает зубную щетку и требует начистить его сапоги до блеска, да еще и плюет на них. Как следует поступить в такой ситуации смиренному человеку? Подчиниться, свыкнуться с глумлениями? На самом деле смиренный человек должен отказаться выполнять издевательские требования, а для этого важно понять, что же в действительности означает слово «смирение». Ведь мы часто читаем в житиях о том, что кто-то осознанно терпит унижения, смиряясь перед братией. Так какое же унижение можно терпеть, а какое — ни в коем случае нельзя?
Когда человек оказывается в армии или, не дай Бог, попадает в тюрьму или в какое-нибудь другое место, где в нем начинают унижать, калечить образ Божий — понимаете, образ Божий! — ему предлагают выбор: либо мы тебя сейчас жестоко изобьем, либо сломаем духовно, и ты сделаешься нашим рабом в самом отвратительном смысле этого слова, зато через некоторое время уже другие станут твоими рабами. Ты раб, и будешь отыгрываться на других за свое былое унижение, будешь порабощать других, а те, в свою очередь, — следующих… Вот ведь какая альтернатива предлагается!
Когда человека понуждают к трусости, он должен преодолеть себя и совершить подвиг. Смиренный человек не позволит унижать в себе образ Божий, а вот унижение в себе всего человеческого, недостойного, грешного он с готовностью стерпит.
Следователи, жестоко пытавшие священно-мученика Фаддея (1872–1937), на допросах не раз предлагали ему: предай! продай! отрекись! Но владыка Фаддей сохранил главное — не помрачил в себе образ Божий, сберег свою истинную кротость и остался самим собой. Он не отвечал злом на зло, но при этом сломать его оказалось невозможно. Архиепископ претерпел такие мучения, по сравнению с которыми измывательства уголовников выглядели детскими шалостями!
Следует отличать
Наша личность — это образ Божий, нас формирующий, и мы не вправе отдавать его на поругание. Когда пытаются ломать и калечить личность, надо найти в себе смелость восстать, даже если это чревато тяжкими последствиями. Не надо прикрываться лукавыми фразами о смирении, когда следует проявить мужество и героизм!
К сожалению, ныне в головах у многих представления сместились настолько, что смиренный человек представляется им жалким и безответным существом, на котором верхом ездить можно. Это не так: истинное смирение начинается с того, что человек никому никогда не позволит унижать в себе образ Божий, никому не станет рабом. Господь попускает испытания для совершенных людей: кого-то братья в монастыре били, над кем-то в лагере глумились уголовники, но совершенного человека не сломить! Быть самим собой — значит нести в себе образ Божий и в любых ситуациях оставаться личностью.
Обратимся к шестому поучению преподобного аввы Дорофея, в котором идет речь о том, почему не следует осуждать ближних.
В «Добротолюбии» приведены слова аввы Исаии Отшельника (начало IV — вторая половина V века): «Прежде всего, братья, нам нужно смиренномудрие, чтобы каждому человеку на всякое дело мы были готовы сказать: „Прости!“».
На самом деле сказать: «Прости!» — достаточно сложно. Почему же этим словом, по утверждению аввы Дорофея и аввы Исаии, сокрушаются все козни и отвращаются все стрелы врага?
Представьте себе, что было бы с дьяволом, если б он смог попросить прощения? В тот же момент он стал бы ангелом, к нему вернулось бы его изначальное достоинство.
То же самое происходит и с нами: состояние гордыни, помраченности и озлобленности вдруг исчезает и мы приобщаемся к жизни ангельской. Тем самым мы побеждаем сатану, потому что хотя тот и не может сказать: «Прости!» — но против этого слова оказывается бессилен. Все хитроумные сети, которые он расставляет перед человеком, разрываются обычной просьбой о прощении.
Мы молимся: «И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим…» Проблема заключается в том, чтобы, попросив прощения, одновременно оказаться способным простить самому. Если же мы не прощаем или же стремимся получить от своего прощения какие-то дивиденды, то о чем же тогда мы просим в молитве Господней? Получается, всякий раз мы просим для себя суда и осуждения…
Только Господь может прощать или не прощать. Суд принадлежит Богу. Этой властью Христос наделил апостолов, сказав им:
Спасителем сказано:
Почему это происходит? Потому что у нас есть критерий некоего суда, некой оценки — совершенно естественный критерий для человека. В нас самих есть совесть, наш основной судия — Божественный помысел, который, как говорит авва Дорофей, несет свет и теплоту и который дает нам возможность понять, что есть добро и что есть зло. Ужасно лишь то, что мы часто видим в другом то, чего не видим в себе, и суд, который должен прилагаться к нам самим по всей строгости, по самоукорению, мы через наше искаженное восприятие, через нашу грехом искаженную природу переносим на ближнего и впадаем в тяжкий грех осуждения.
Еще раз хочу подчеркнуть: быть судьей — естественное свойство человека, дарованное ему Богом. Вспомните, апостол Павел спрашивает:
Всем нам доступны критерии добра и зла, и при этом мы сталкиваемся с дилеммой: как же поступить, чтобы, с одной стороны, избежать греха осуждения, а с другой — не смириться со злом и не приобщиться к нему? Ведь если человек поступает скверно, не станем же мы утверждать, что он поступает хорошо! Здесь действительно очень многое переплетено, очень многое перепутано… Нам следует понять, как христианину следует относиться ко злу и вообще, что такое зло? Откуда оно появилось? Где его первоисточник?
Существует восточная, а впоследствии и оккультная модель восприятия мира, называемая дуализмом. Согласно ей, двойственность мира определяется взаимодействием двух полярностей, стоящих за сотворенной вселенной (света и тьмы, добра и зла). Эта мировоззренческая система отражена в многообразной символике. Наиболее известна даосская монада, изображающая так называемую концепцию «инь-ян»: круг разделен плавной изогнутой линией на две равные части, одна из которых — черная, а другая — белая. В светлой части расположен темный кружок, а в темной — светлый:
Вот модель равновесия доброго и злого начал, причем добро, согласно этой концепции, содержит в себе зло, и наоборот; они взаимопроникающи. Такая модель мира весьма популярна в современном обществе, она-то и определяет отношение многих к происходящему вокруг них. Однако если бы так все обстояло на самом деле, зло было бы безотносительно и действовало бы изначально. Приверженцы этой концепции не могут определить, что такое добро и что такое зло, не в состоянии четко разделить и разграничить их, поскольку, по их мнению, они равновелики, по сути, тождественны и плавно перетекают друг в друга.
Во всех восточных религиях посмертное существование и спасение — вовсе не пребывание в добре, а состояние, которое выводит человека за пределы добра и зла. Скажем, нирвана — это не бытие; просто человеку наконец удалось вырваться из мучительного круга перевоплощений. А в христианстве смысл спасения заключается именно в том, чтобы приникнуть к источнику добра и, сочетавшись с ним, жить вечно.
По большому счету, зла нет, потому что то, чего Бог не сотворил, существовать не может. Не существует того, чему Бог не сказал бы: «Да будет!» В противном случае Бога следует признать творцом зла, потому что в мире творится очень много жестокого и бессмысленного. Все мы сталкиваемся с гибелью безвинных жертв или, по крайней мере, едва ли не ежедневно слышим об этом. Но Бог ни в коем случае не является источником зла, Он его не сотворил. Господь по природе Своей благ, Он — источник всякого добра.
Тогда что же такое зло? Мы должны вспомнить его историю, хотя она и не имеет четкого отражения в Священном Писании, что придает ей несколько мифологическое звучание (мифологическое — не в смысле неправильное, придуманное или ненастоящее, но — сверхобразное, поддающееся очень широкому толкованию и не поддающееся конкретному пониманию). Речь идет об истории отпадения от Бога Денницы — ангела, который изначально был сотворен светлым и добрым. На это есть только неясные намеки в Книге Исаии и в Апокалипсисе.
Можно привести такую аналогию: а что такое тьма? Всего лишь отсутствие света. Тьме не присуще самостоятельное бытие. Точно так же и зло — всего лишь отсутствие добра, его искажение; добро, отпавшее от Бога и исказившее свою изначальную природу, но при этом оказавшееся бессильным обрести и структурировать новую. Как это ни парадоксально, оно все равно связано с Богом, потому что Богом ограничивается и Богом побеждается.
Да и в самом носителе этого зла, возненавидевшем добро, нет абсолютного зла. Самое парадоксальное, что даже сатана при всей своей злобности по природе добр, просто природа его искажена, хотя и не настолько, чтобы он смог противопоставить себя Богу до конца, как бы он к этому ни стремился.
И постольку-поскольку абсолютное добро существует, а абсолютного зла нет, зло всегда оказывается бессильно, оно не имеет ни собственного бытия, ни собственной силы, ни собственного продолжения, а пользуется только тем, что может захватить и на чем может паразитировать. Добро вечно, а зло — нет.
Следовательно, каждый христианин располагает всеми возможностями противостоять злу. Оно должно было быть посрамлено еще в раю; одна из целей сотворения человека состояла именно в том, чтобы человек победил сатану. Христос воплотился и победил сатану как человек, хотя к этому был призван еще ветхий Адам. Как мне кажется, плоды древа познания добра и зла потому изначально и не предназначались для человека, что он, прежде утвердившись в добре, познав его истинный источник, должен был познать зло иначе и победить его именно как сотворенный свободным. По своей тварной природе мы гораздо теснее сопричастны добру, нежели искажены злом.
Как же человек может противостоять злу? Господь обращается ко всем нам:
Эти слова известны всем, именно на них ссылался Л.Н. Толстой, проповедуя принципиальное непротивление злу. Что же они означают для нас? Следует ли нам вовсе не бороться со злом, а если все-таки бороться, то каким образом?
Апостол Павел предостерегает:
Вспомним, как Сам Господь относился ко злу. Он ему противился, в том числе и силой, например изгоняя торговавших из храма:
Гневался и Иоанн Креститель, называя приходивших к нему фарисеев порождениями ехидны и сурово спрашивая у них:
Это — безгрешный гнев, порожденный чувством любви и сострадания к согрешившему, обусловленный боязнью его погибели и стремлением его спасти. Надо раз и навсегда все расставить по своим местам, чтобы в дальнейшем эти слова ни у кого не вызывали смущения и соблазна. Что значит «не противиться злому»? Злу не следует противопоставлять зло, вместо этого его необходимо побеждать добром. Не противьтесь злу злом, не вставайте на его позиции, не говорите со злом его же языком! Никогда не боритесь со злом на его территории! Лучше подставьте другую щеку, лучше отдайте последнюю рубаху, но одолейте его иными средствами! В тот момент, когда человек начинает говорить на одном языке с грехом, даже пытаясь ему противоречить, он побеждается этим злом и сам становится его частью, его проводником в этом мире.
В конечном итоге зло побеждается мужеством и смирением: человек вырастает над своим обидчиком настолько, что оказывается способным даже полюбить его. Разумеется, дорасти до такой духовной высоты удается далеко не каждому, но зло в любом случае никогда не должно властвовать над нами.
Все это чрезвычайно важно для понимания того, как нам разграничить понятия осуждения человека и оценки самого зла. Как говорят святые отцы, «люби грешника и ненавидь грех». Иными словами, осуждай грех, но оправдывай согрешившего ближнего. На самом деле сделать это очень и очень непросто: так уж получается, что мы, прежде всего, спешим осудить не поступок, а человека, его совершившего.
Авва Дорофей рассказывает о том, как в каком-то городе продавали рабов. На невольничий рынок заглянули две женщины: одна — монахиня, а другая — блудница. Они увидели, что продают двух пятилетних сестер-близняшек. Монахиня купила одну из них и решила воспитать ее в страхе Божием, благочестии и чистоте. Вторую девочку купила блудница и сделала ее сосудом греха в сотню раз худшим, чем была сама. Спрашивается, если эти две девицы, повзрослев, согрешат одним и тем же грехом, например блудом, неужели
Господь будет их судить одинаково? Конечно же нет! Но ведь только Бог может знать, что кому было дано, в какой ситуации каждый жил и каким образом оплакивал потом свой грех.
Авва наставляет: «Вот ты осудил брата своего, который преткнулся, но ты же не знаешь, сколько слез брат твой пролил до этого падения, сколько пролил пота и крови, прежде чем преткнулся? И может быть, само падение этого брата Бог не просто оправдал, а во спасение ему вменил? Потому что иногда падение доводит человека до глубочайшего смирения, и это смирение приравнивается к тем трудам, которые возводят человека на очень высокую духовную ступень. Он покаялся, и это падение его обернулось еще большим подвигом. А ты брата своего осудил! Как же ты можешь знать то, что ведомо одному Господу?»
Мир, в котором живем мы с вами, все настойчивее подталкивает нас к осуждению. Зло, творящееся вокруг, всячески преподносится нам и навязчиво рекламируется, как некое блюдо, которое мы непременно должны попробовать. Многочисленные телевизионные шоу, посвященные судебно-правовой тематике, призывают нас стать судьями и вынести свой «непредвзятый» вердикт. При этом всегда получается так, что мы как бы возвышаемся над преступлением и подозреваемым в его совершении человеком.
Это очень опасное ощущение! Авва Дорофей утверждает, что, как и другие грехи, осуждение порождается «небрежением в малом». Не зря Господь говорит в Нагорной проповеди:
Как только человек вглядывается в глубину собственной души, он начинает видеть своего ближнего совершенно по-иному. Осознав, что такое грех, он воспринимает его как проявление страшной болезни, и это заставляет его пожалеть своего брата и помочь ему. Авва Дорофей приводит слова апостола Павла:
Далее авва Дорофей рассказывает: игумен услышал о том, что в келью одного из его монахов зашла женщина. Иноки сообщили ему: брат наш заперся с блудницей, иди и посмотри! Когда настоятель монастыря вошел в келью, он увидел, что монах спрятал женщину в бочке. Тогда он уселся на кадку и сказал братии: «Ну, ищите!..» Братья, поискав в келье, никого не нашли и ушли посрамленные, а игумен подошел к согрешившему, взял его за руку и сказал: «Брат, подумай о своей душе!» И тот, придя в умиление и сокрушение, покаялся и сразу же радикально изменил свою жизнь. Вот что значит вынуть сучок из глаза брата своего!
Авва Дорофей говорит и о том, что грех осуждения можно разделить на несколько степеней: одно дело — злословить или порицать, другое — осуждать и третье — уничижать ближнего.
Злословие свойственно каждому из нас без исключения. Осуждать — это тоже с каждым случается. Злословим мы очень часто и даже не видим в этом греха; правда, иногда его может и не быть, если злословим мы без порицания. Порицать — значит с пристрастием говорить о брате своем. Если мы просто говорим: «этот солгал», «этот украл» или совершил какой-то иной неблаговидный поступок, то сказанное может вызываться не пристрастием, а, наоборот, сокрушением и жалостью. Тогда это не будет грехом, просто, придя к своему ближнему, мы скажем: «Знаешь, этот человек поступил очень плохо, давай вместе подумаем, как ему помочь! Может быть, помолимся о нем, может быть, поговорим с ним…»
Страшный период истории, пережитый нашим народом в XX столетии, поставил перед каждым из нас проблему отношения к «стукачеству». Существует учение Церкви о том, как следует поступать в данном случае. Если согрешит перед тобою твой ближний, сходи и выговори ему за это, и если он покается, то приобретешь ты брата своего. Если же он не послушает, возьми с собой одного или двоих свидетелей и скажи все при них, вместе поговорите с ним. Если же он и их не послушается, тогда скажи Церкви, то есть раскрой это перед другими, перед обществом. А если уж и Церкви не послушает, то отвернись от него, порви с ним всякие отношения. Для всего этого, конечно, требуется мужество, о котором мы с вами все время говорим. Если человек найдет в себе мужество, помолившись, с любовью и смирением подойти к брату своему и подыскать верные слова, это станет первым этапом его борьбы не только со злом внутренним, которым порабощена его собственная душа, но и со злом внешним, со злом в своем окружении, в обществе.
Итак, порицание может быть безгрешным, а может стать и грехом, если мы говорим о плохом поступке с пристрастием, без любви, без сострадания к ближнему. Осуждению же мы предаемся, когда, например, называем человека блудником, лгуном или негодяем. В этом случае мы говорим уже о самом человеке, характеризуем состояние его души и даже в какой-то мере берем на себя дерзость определять его дальнейшую участь.
Авва Дорофей приводит историю об одном святом, который сказал как-то о своем брате: «Ах, худо он поступил!» Сказал кротко, по-монашески, но внутренне, видимо, все-таки осудил брата. А тот вскоре умер. И вот этому святому является ангел с душой почившего брата и говорит: «Господь послал меня к тебе, чтобы спросить, что же делать с этой душой? Куда отправить ее — в рай или в ад?» Старец ужаснулся своему поступку и все оставшееся время жизни провел в слезах, стенаниях и безмерных трудах, молясь Богу, чтобы Он простил ему этот грех. Лишь после этого, пав к ногам ангела, он наконец получил прощение…
Третья, наивысшая степень осуждения — это уничижение ближнего. При этом человек не только осуждает брата своего, но гнушается им и отвращается от него, как от мерзости. Это намного хуже осуждения и гораздо пагубнее для нашей души.
Все эти степени последовательно сменяют друг друга в душе человека; сначала он привыкает к одному, потом к другому, раз от разу переходя все в худшее состояние. Но осуждение таит в себе и другую грозную опасность: этот грех, как гнойник, рано или поздно непременно прорывается наружу и как зараза распространяется между людьми. Осуждение требует публичности, поэтому мы всегда судим коллективно, испытывая величайшее искушение поделиться со всеми размышлениями о том, какие скверные люди нас окружают, мешая нам жить по-человечески!
Люди, заразившиеся грехом осуждения, встречаясь друг с другом, после первых слов приветствия, как по команде, начинают осуждать других. Даже сознавая, что поступают скверно, остановиться они не могут. Это один из симптомов того, что грех глубоко укоренился в их сердцах.
Святые отцы отмечают, что обычно мы в других осуждаем, прежде всего, то, что присуще нам самим. В себе же мы не видим этого в силу нашей духовной слепоты и греховности. Если человек по своей природе целомудрен и чист, он никогда в другом нечистоты не заметит. Его не коснется никакой нечистый взгляд; он не смутится и не обратит внимания, если кто-то посмотрит на него «не так». Более того, блудник никогда не остановит свой взгляд на человеке, не подверженном порче.
Тот, кто осудил другого, в следующий раз сам вряд ли удержится перед таким же искушением: он лишил себя власти над самим собой, перестал собою владеть. Право суда, дарованное ему Богом с тем, чтобы судить себя самого, он употребил на осуждение другого.
Известна афонская история о нерадивом монахе, который долго прожил в монастыре, ничего не делая: на правило не ходил, посты не соблюдал, послушания исполнял абы как. И вот лежит он на смертном одре, и все окружающие тяжко вздыхают:
— Как же ты, бедненький, предстанешь пред Господом?
А монах — весел и радостен. Ему говорят:
— Ты хоть покайся, поплачь о себе!
А он отвечает:
— А что мне плакать? Я нисколько не боюсь смерти, потому что знаю: Господь простит меня.
— Как же тебя простить, если ты жил неблагочестиво?
— Господь же сказал:
Монах умер с просветленным лицом, и было возвещено братии, что он попал в рай. Только благодаря тому, что никогда никого не осуждал…
Авва Дорофей говорит, что всякое замеченное нами прегрешение должно покрываться нашей любовью, нашим снисхождением. В противном случае нашей участью становится взаимное осуждение. Поверьте, этот суд гораздо страшнее того, который мы называем Страшным… Авва Дорофей учит, что человеческий суд — всегда неправеден. Как только мы вынесли свой вердикт, будьте уверены: мы ошиблись!
В книге аввы Дорофея впервые приводится знаменитая схема. Авва говорит, что мы должны представить себе круг, олицетворяющий Вселенную, в центре которого находится
Господь — Сердцевина Мироздания. Если на окружности мы расположим некие точки, обозначающие нас самих, а от этих точек проведем радиусы к центру круга, то увидим, что чем ближе человек к Богу, тем ближе он становится к другим людям, и наоборот, удаляясь от Господа, он тем самым удаляется и от своих ближних…
Размышляя о грехе осуждения, мы обратили внимание на то, что замечаем в ближних прежде всего те пороки, которым подвержены сами. По словам отца Александра Ельчанинова, когда Христос говорит:
Заповедь не прикасаться к древу познания добра и зла была дана Адаму не случайно. Сам Господь постоянно общался с ним, предоставляя ему возможность возрастать в добре. Ведь добро и зло познаются по-разному: если добро познается причащением ему, вкушением его, приобщением к нему, соединением с ним, то зло таким образом познаваться не должно. Зло должно нами познаваться исключительно для того, чтобы мы могли с ним бороться. Адаму, еще не вкусившему добра, не приобщившемуся к нему во всей полноте, нельзя было познавать зло в любом его виде, и уж тем более посредством вкушения этого зла. Человек для того и был создан, чтобы зло победить. Именно для этого и воплотился Христос в полноте Своей человеческой природы. Ведь Господь и так всесилен, Он мог бы победить зло, попросту отменив его…
Это древо познания добра и зла можно было бы назвать древом различения добра и зла и древом победы добра над злом. Ведь «нельзя» еще не означает «плохо». Нож остер, молоток тяжел, но из этого отнюдь не следует, что они плохи, просто эти предметы представляют опасность для тех, кто не умеет ими правильно пользоваться.
Зло существует, и сатана должен был быть побежден свободным творением Божиим, потому что и сам он является творением, наделенным свободной волей и осознанно избравшим зло. Победу над ним призван был одержать человек, но не сделал этого, и за него этот подвиг совершил Сам Господь, воплотившийся Богочеловек Иисус Христос.
Пытаясь познавать добро и зло, в равной степени приобщаясь к ним, мы искажаем собственную природу, в результате чего добро исчезает, а торжествует зло. То, чем побеждается зло в человеке, называется самоукорением.
Авва Дорофей пишет: «Исследуем, братия, отчего происходит, что иногда кто-либо, услышав оскорбительное слово, не обращает на него внимания и переносит оное без смущения, как будто вовсе и не слыхал его; иногда же, как только услышит, тотчас смущается. Какая причина такого различия? И одна ли причина этого различия или многие? Я нахожу, что это имеет многие причины, но есть одна <…> рождающая все другие причины. И скажу вам, как [это бывает]. Во-первых, случае тся, что иной после молитвы или доброго упражнения находится <…> в добром расположении духа и потому снисходит брату своему и не смущается [его словами]. Случается также, что иной имеет пристрастие к кому-нибудь и потому без огорчения переносит все, от него наносимое. Бывает также, что иной презирает желающего оскорбить его и потому не обращает внимания на его обиды, не считает его за человека и потому не вменяет ни во что все, что тот говорит или делает. <…>
В общежитии, прежде моего удаления оттуда, был один брат, которого я никогда не видал смутившимся, или скорбящим, или разгневанным на кого-либо, тогда как я замечал, что многие из братии часто досаждали ему и оскорбляли его. А этот юноша так переносил [оскорбления] от каждого из них, как будто никто вовсе не смущал его. Я же всегда удивлялся чрезвычайному незлобию его и желал узнать, как он приобрел сию добродетель. Однажды отвел я его в сторону и, поклонившись ему, просил его сказать мне, какой помысл он всегда имеет в сердце своем, что, подвергаясь оскорблениям или перенося от кого-либо обиду, он показывает такое долготерпение. Он отвечал мне презрительно, без всякого смущения: „Мне ли обращать внимание на их недостатки или принимать от них [обиды], как от людей? Это — лающие псы“».
Если человек лишь внешне демонстрирует мирное устроение души, а внутри наполнен такой гордыней, что и людьми не желает назвать укоряющих его, он всегда найдет оправдание любому своему поступку. Действительно, стоит ли обращать внимание на «лающих псов»? Но если человек искренне считает себя ниже других и укоряет лишь самого себя, тогда ему действительно присуще мирное устроение.
Беседу о мирном духе авва Дорофей начинает с разговора о молитве. Тот, кто хорошо помолится или сделает доброе дело, у того и дух мирен, и его оскорбить очень трудно. Кроме того, в таких случаях следует внимательно всмотреться в самого себя: а так ли уж меня оскорбили на самом деле? Может быть, и мое поведение не столь уж безупречно? Возможно, окружающие видят во мне нечто такое, что я обязан исправить?
Преподобный пишет: «Случается также, что иной, как кажется ему, пребывает в мире и безмолвии: но когда брат скажет ему оскорбительное слово, то он смущается и потому полагает себя вправе скорбеть на него, говоря: если бы он не пришел и не смутил бы меня своими словами, то я не согрешил бы. Вот смешное суждение! Вот обольщение диавольское! Разве тот, кто сказал ему слово, вложил в него страсть? Он только показал ему ту, которая уже была в нем, для того чтобы он, если хочет, покаялся в ней».
Действительно, если человек будет винить не того, кто его возмутил, а саму муть, злость, ненависть и непрощение, поднявшиеся вдруг из глубины его души, если он осознает, что перед ним — его собственные грехи, а не грехи обидчика, это и станет истинным самоукорением. Мы должны быть даже благодарны тем, кто наносит нам оскорбления, тем, кто каким-то образом задевает нас, давая нам понять, что мы представляем собой на самом деле, — ведь в этом случае у нас появляется возможность непредвзято и нелицеприятно взглянуть на себя со стороны, прийти на исповедь и попытаться стать другими.
Авва Дорофей говорит о том, что если мы обижаемся настолько, что оказываемся не в силах простить нанесенную нам обиду, то происходит это лишь по одной-единственной причине: мы не считаем нужным укорить самих себя. Ведь человек всегда может сказать: я никому не желаю зла, я человек добрый, хороший; это они злые, это они меня обижают, а я просто возмущаюсь несправедливостью!
Представим, что на дно стакана насыпан мел или мука, а сам он залит водой. Отстоявшись, вода сделается чистой, если же ее вновь взболтать, со дна опять поднимется муть. При душевном возмущении муть точно так же поднимается из глубин наших душ. Теша себя иллюзиями, что вообще-то мы хорошие и добрые, но нам постоянно мешают скверные люди, мы допускаем роковую ошибку: даже если муть, содержащуюся в нас, никто не возмущает, но она есть, мы не можем назвать себя чистыми, поскольку наши поступки в таком случае определяются внешними обстоятельствами. А Господь постоянно сталкивает нас с самыми разными обстоятельствами именно для того, чтобы мы поняли наконец: эту муть не следует в себе накапливать, от нее надо решительно и последовательно избавляться!
Господь считает нужным нас возмущать, как стакан с лежащим на дне мелом, иначе мы никогда так и не очистимся. Ведь если его не трогать, вода будет обманывать нас своей прозрачностью, но, перемешав, мы непременно ее отфильтруем, перед тем как выпить. Для того чтобы наши души были чистыми, нам необходимо видеть, какие мы есть на самом деле. Возмущаясь, мы можем увидеть в себе много нового и, укоряя себя, просить у Бога помощи.
Люди находятся на разных ступенях духовного развития. Кто-то оказывается не в состоянии ответить на зло из-за своего мирного устроения — это очень высокое духовное состояние, это значит, что в душе нет никакого «осадка». Но если человек попросту боится ответить, это уже совсем другое дело. Трусость — скверное качество; в этом случае ни о каком мирном устроении речи идти не может, потому что трус будет втайне ненавидеть своего обидчика и никогда за него молиться не станет.
Человек, отвечающий ударом на удар, не может быть мирным. В старину на воинов, защищавших Отечество на поле брани, налагалась епитимья, они отлучались от Причастия на три года. Да, они сражались за своих ближних, но от этого грех не переставал быть грехом.
Следует понимать, что есть существенная разница между состоянием, когда человек защищает свое достоинство и когда он не думает о нем, потому что уже достиг высокого духовного устроения. Прийти к этому возможно. Мирный дух стяжается тогда, когда мы всякое действие воспринимаем как посещение Божие; приучаем себя видеть в том, что с нами случается, прежде всего, изволение Господне.
Авва Дорофей говорит, что главное — приобрести навык, потому что духовная жизнь человека складывается от навыка либо к доброму, либо к злому, а навык, в свою очередь, приобретается в результате пусть незначительных, но регулярно совершаемых поступков. В данном случае, если оскорбленный человек начинает анализировать ситуацию и переключает свое сознание на мирное устроение, он понимает, что возмущение предоставило ему возможность увидеть свои грехи и укорить себя за них. Но как можно укорить самого себя? Поставить себя на место обидчика, представить, как в этой ситуации поступил бы ты сам. И если мы будем честны перед собой, то обнаружим, что часто поступаем ничуть не лучше, а то и хуже.
Авва Дорофей рассказывает об одном замечательном случае. У старого монаха был келейник, который, подавая старцу еду, несколько раз вместо меда заправлял кашу льняным маслом. Старец страдал желудком, но, не говоря ни слова, ел эту кашу. Когда келейник обнаружил свою ошибку, он спросил у старца: «Авва, почему же ты молчал?» И старик ответил ему: «Брат, если бы Господу было угодно, чтобы ты вливал мне мед, ты бы так и делал».
Авва Дорофей задается вопросом: ну какое дело Богу до того, мед или масло будет добавлено в кашу? Но строй внутренней жизни у этого монаха был настолько высок, что он с радостью, нисколько не возмущаясь, принимал отвратительную пищу с благодарением.
Мы не в силах переносить скорби именно из-за того, что в нас нет навыка самоукорения, между тем именно этот навык приводит человека в смиренное устроение, и тогда даже в том случае, если нас постигают несчастья и Господь вручает нам настоящий крест, мы начинаем воспринимать все, что с нами происходит, как происходящее по воле Божией. Это состояние свидетельствует о том, что человек в самом себе победил всякое зло и может побеждать бесов своей молитвой, самим своим житием. Он стяжал дух мирен, и, по слову преподобного Серафима Саровского, тысячи вокруг него спасутся.
Человек может прогневаться. Но когда он возмущается, его гнев не может быть чистым; он всегда будет основан на лжи. Это будет гнев, лишенный любви, замутненный самолюбием и обидой. Важно понять следующее: мы хотим правды и часто укоряем ближнего, считая, что иначе и быть не может. Но если мы пребываем при этом в возмущенном состоянии, то наши укоры приносят не пользу, а вред.
Гнев и возмущение — вещи разные. Гнев — одно из свойств Божиих, которым Господь, как искусный хирург скальпелем, отсекает греховные наросты с человеческих душ, тем самым спасая их. Однако
Мы не смеем обличать другого в грехе, которому подвержены сами. Не можем обличать лжеца, будучи лжецами, не можем обличать гордеца, оставаясь гордыми. Это будет бессмысленно и ничего хорошего не принесет. Потому-то возможность обличения так опасна, и ею надо уметь пользоваться. Педагогический дар заключается в том, что человек умеет наказывать, сохраняя в себе абсолютную невозмутимость и любовь к тому, кого он обличает.
Однако не следует забывать, что наша боль, возмущение, уныние, отчаяние, тяжесть на душе свидетельствуют о том, что мы еще живы, если у нас что-то болит. У мертвого не болит ничего…
Все мы не раз перечитывали евангельский текст о десяти прокаженных:
Очистились все, но лишь один из них понял, как следует любить и беречь в себе нового человека, чтобы он не исчез, не погиб сразу же. А мы относимся к этому очень легкомысленно, как к само собой разумеющемуся.
Человек устает от самого себя; и более всего человек устает от себя ветхого, как к весне устает носить шубу и теплые сапоги, и, как только солнышко начинает пригревать, пусть еще совсем робко, он надевает что-то полегче. Так и в духовной жизни очень важно сбросить с себя ветхие одежды. Апостол Павел говорит:
Иными словами, когда я немощен, Господь пребывает со мною, а я с Ним. А мы все не перестаем сетовать на свою немощь! Почему же, если мы немощны, у нас ничего не получается? Мы должны были бы, наоборот, горы передвигать своей немощью! Ведь сказал Господь:
Мы замечательно ориентируемся в этом мире, умеем в нем жить и к нему приспосабливаться, но, когда речь заходит о самых обыденных вещах: утреннее правило исполнить, пост выдержать, доброе дело совершить, кому-то позвонить и осведомиться о здоровье, — сил никаких нет. Почему? Потому что ветхий наш человек заставляет нас быть немощными в решении самых простых духовных вопросов.
Надо очистить себя от этих наростов, чтобы увидеть, в каком месте мы находимся, где наше сердце лежит, над чем мы должны по-настоящему потрудиться. А нам страшно, мы все время чего-то боимся, потому что не привыкли верить Богу, не привыкли верить в то, что Он не оставит нас без пищи, не оставит без Своей заботы наши семьи. Но Господь говорит нам:
Поговорим о девятом поучении аввы Дорофея: о том, что не должно лгать.
В той или иной степени каждый из нас причастен ко лжи, поэтому призывать других не лгать несколько странно, ведь, по слову Псалмопевца,
Ложь — это искажение истины. Мы уже говорили о том, что зло не имеет бытийности, не принадлежит бытию; это утверждение полностью относится и ко лжи, которая также бытию не принадлежит. Ложь без правды невозможна, она существует лишь постольку, поскольку существует истина.
Священное Писание учит нас, что сатана—
Как же нам исправить искажение собственных душ? Авва Дорофей из главы в главу, из поучения в поучение непрестанно твердит о том, что человек может приобрести навык как к доброму, так и к злому. Самое главное в жизни — это навык, который вырабатывается от внимания или невнимания к малому, от радения или нерадения. При этом навык лжи по понятным причинам приобретается легче всего, а искореняется с большим трудом.
Каким образом мы можем его искоренить? Только приобщением к правде — по-другому ложь не победишь. Господь сказал о Себе:
Евангельский текст, читающийся на Богоявление, повествует о том, как Христос приходит к Иоанну креститься на реку Иордан. Предтеча видит: Господь идет через толпу грешников — людей, действительно искаженных, отпавших от правды Божией. Они пришли, чтобы каким-то образом себя исправить. По слову пророка:
Люди ощущают свою внутреннюю неправду, свой грех, свое искажение и приходят на Иордан с тем, чтобы через покаяние принять в сердца Мессию. Свидетельствуя это покаяние, Иоанн омывает их водой. Вода становится символом отпущения грехов. И вдруг среди этих людей оказывается Господь — Сама Истина и Правда, Который приходит к Иоанну и тоже просит крестить Его вместе с людьми, которые пришли, чтобы исправиться. Узнавший Его Иоанн в смущении
Господь говорит об исполнении всякой правды. Но о какой правде, о какой справедливости может идти речь, если безгрешный Христос берет на Себя грехи мира? Справедливость заключается в том, чтобы грешник расплатился за свои многочисленные долги, ответил за свою неправду, воздал за нее. Здесь же такого нет. По той правде, которая присуща нашему взгляду на мир, по нашей человеческой справедливости это никакой правдой и никакой справедливостью быть не может. Господь возлагает на Себя всю неправду мира, всю его ложь, все его искажения, чтобы Самим Собой и Своей жертвой даровать людям истину и исправить их.
Так же происходит и наше приобщение к правде. Только Сам Господь, только Сама Истина может восполнить нашу неправду. Поэтому Он призывает нас не руководствоваться привычными человеческими критериями в поисках справедливости, а указывает путь милости и покаяния. Господь показывает нам, как можно исполнить всякую правду через Свое явление миру, через Богоявление.
Авва Дорофей объясняет, почему это происходит, говоря, что кривое правило и прямое делает кривым. Кривое правило, то есть наше собственное искажение, искривляет даже прямое! Церковнославянское слово «правило» можно перевести на русский язык и словом «линейка». Французы и англичане в данном случае прибегают к омографам[46], в обоих случаях используя соответственно слова «regie» и «rule». Итак, наша линейка, которой мы измеряем ближнего и его поступки, вынося свой поспешный приговор, как это ни страшно, все делает кривым…
Следует поговорить о том, как же выправить свое правило, каким образом оно исправляется. Исповедь и искреннее покаяние — единственный способ исправления души, потому что Спаситель берет на Себя нашу неправду, восполняя ее Своею благодатью, призывая нас потрудиться над собой, приобрести навык правды и стремления к исправлению. Для этого человек должен, прежде всего, осознать свою ложь, увидеть, в чем он грешит против истины.
Привычка лгать обусловлена рядом совершенно очевидных предпосылок, о которых упоминает авва Дорофей. Сначала он говорит о разновидностях лжи: обычно человек лжет либо словом, либо мыслью, либо всей своей жизнью. При этом ложь тоже является следствием трех причин. Всякий грех совершается или от славолюбия, или от сластолюбия, или от сребролюбия. Человек лжет либо для того, чтобы не укорить себя и не смириться, либо для того, чтобы добиться исполнения своих желаний, либо ради приобретения каких-то благ. Эти три причины и прививают нам навык ко лжи.
Приведу простейший пример. Всем нам случалось опаздывать на работу или на заранее оговоренную встречу. Нежелание укорить себя заставляет нас подыскивать всевозможные оправдания: «Автобус застрял в дорожной пробке и не пришел вовремя»; «Не прозвонил будильник»; «Жена забыла разбудить»… Можно сослаться на массу причин. Эти отговорки позволяют нам оправдать себя, не сказав о себе правды: «Я попросту поленился встать вовремя!»
Человек живет самооправданием. Это — самое существенное препятствие на пути к исповеди, то есть на пути приобщения к правде. И хотя корнем слова «оправдание» является слово «правда», самооправдание — основная причина лжи.
В чем беда самооправдания, главный его вред? Дело в том, что, оправдывая самого себя, человек не дает возможности сделать это никому другому. Что происходит на исповеди? Господь нас оправдывает, то есть покрывает нашу ложь Своей правдой. Оправдываясь, мы, пусть и невольно, отказываемся от Божией помощи. Господь может оправдать нас только в том случае, если мы сами в состоянии себя укорить, обвинить и наказать.
Вторая причина лжи: человек говорит неправду для того, чтобы поступить по своей воле, исполнить собственные желания. Здесь мы тоже должны отдавать себе отчет в том, что и это связано с исповедью. Правда Божия и воля Божия — это в общем-то одно и то же. Человек, стремящийся жить по воле Божией, постоянно прислушивается к Его правде. Мы же с вами пребываем в столь искаженном состоянии, что слышать и видеть не можем. Об этом состоянии замечательно писал Иосиф Бродский (1940–1996):
Вспомним евангельское повествование о слепом:
Если бы мы были по-настоящему зрячими, то видели бы образ Божий в каждом ближнем, тяжелые житейские обстоятельства принимали бы как милость Божию, во всей своей жизни ощущали бы непрестанную заботу Творца. При ясном духовном зрении Господь пребывает рядом с нами, совсем близко, и в этом случае никакие нестроения нас бы не смущали, не раздражали, не приводили в уныние. Но мы же не просим об этом у Бога, а значит, судя по всему, в этом не нуждаемся…
Иногда можно услышать в ответ: «Почему же не просим? В утренних и вечерних молитвах регулярно просим об этом…» Да разве мы так просим, как просил тот слепой? Его молчать заставляли, а он продолжал кричать: «Господи, помоги мне прозреть!..»
Понимаете, насколько важны и глубоки эти слова? Они красноречиво свидетельствуют о том, что человек все увидел по-настоящему, не искаженно. Мы на это, к сожалению, не способны, поэтому послушание, то есть избавление от желания жить по своей воле, от нашего неслышания Бога, от невидения Его, и является путем, ведущим к освобождению от этого рода лжи.
Третья причина лжи — стремление человека приобрести нечто такое, что по праву ему не принадлежит. С чего все начинается? Человек постепенно привыкает жить, пользуясь чужими заслугами. Мы приобретаем скверную привычку потреблять то, что нашим не является, то, что достается легко, без труда, принимать вознаграждения, не потрудившись. Даже наша церковная жизнь порой превращается в цепь лжеприобретений. Мы приходим в Церковь, чтобы что-то взять, ничего не отдавая взамен. Даже Причащение Святых Христовых Таин является для многих не общецерковным деланием, не отданием себя Богу, а желанием «приобрести благодать», понимая под благодатью благополучие. Человек получает возможность что-то унести с собой: просфорочку, свечечку, немножко здоровья, выпрошенного на молебнах… А жизнь духовная складывается через жертву и никак иначе складываться не может, потому что, когда Христос приходит
Навык ложной духовности — одна из основных трагедий церковной жизни, потому что Церковь никогда не станет истинной Церковью до тех пор, пока все люди, приходящие в храм, не поставят своей целью духовное соединение друг с другом и со Христом, не обретут решимость взять на себя крест и тяготы ближнего. Но, поскольку люди привыкли к тому, что главное место в храме — это церковный ящик, многие стоят спиной к алтарю и общаются исключительно с этим ящиком. Главное действо для них совершается именно там, потому что за ящиком подаются записки, продаются свечи, заказываются молебны, панихиды и отпевания…
Мне, как священнику, приходится часто с этим сталкиваться и видеть, как все это происходит, несмотря на то что Москва — ни с чем не сравнимый город и духовная жизнь здесь — совершенно иная, нежели где бы то ни было еще. Но возьмите какой-нибудь небольшой провинциальный городок — там жизнь людей складывается именно таким образом. Даже многие батюшки видят свое служение в первую очередь в требоисполнительстве. К сожалению, когда человек привыкает к такой жизни, храм становится для него источником благодати и приобщенности к Богу настолько, насколько это ему нужно в данный момент. В этом тоже можно усмотреть ложь ради приобретения.
Да и общая исповедь практикуется ныне только из-за того, что мы приступаем к покаянию, в сущности внутренне не меняясь, надеясь как-то «проскочить» на общем фоне: «Грешен, батюшка… Грешен во всем…» Человек не может по-настоящему исповедаться; он причащается Святых Христовых Таин раз или три раза в год, полагая, что исполняет таким образом какую-то обязанность перед Богом, и принимает то, что, как он думает, по праву заслужил, соблюдая посты и прочитывая каноны перед Причастием. Но ни каноны, ни посты не являются условием для Причащения; нигде не сказано, что чтение канонов и говение дает нам право причащаться Святых Таин. Можно и не поститься, и канонов не читать, но испытывать при этом искреннее сокрушение сердечное. В сущности, только это и нужно, только это сокрушение и является обязательным условием нашего участия в Таинстве. Мы ведь к Самому Богу приобщаемся, а приобщиться к Нему, соединиться с Ним можно, только полностью вверив себя Ему. Другое дело, что мы не в состоянии этого сделать из-за нашего искажения. Но Господом принимается и наша решимость.
Мы причащаемся Христова Тела
Все это порождает у верующих ложные представления, которые обличал Христос:
Молебны, которые часто служатся после Литургии, — явление того же рода. Это — далеко не лучшая, хотя и весьма укоренившаяся традиция. Нередко прихожане оживляются лишь во время водосвятия. Еще бы, дождались: «Теперь я и
Еще и еще раз зададимся вопросом: зачем мы приходим в Церковь? В поисках какой правды? Неужели же только ради того, чтобы выпросить что-то и чем-то воспользоваться?
Не стоит служить молебны после Литургии — в этом состоит мое глубочайшее убеждение! Эта порочная практика обесценивает смысл нашего пребывания в Церкви. Ничего больше и выше того, что уже совершилось во время Евхаристии, нет и быть не может, поэтому человек, пришедший на Литургию лишь за тем, чтобы, отстояв ее и «отмучившись», наконец-то приступить к
То же самое относится и к панихидам, если только они не были отслужены в память о каких-то событиях, связанных именно с этим днем. Ведь было уже поминовение усопших на Литургии, чего же еще нам недостает? Все уже совершилось во время проскомидии[47], имена наших близких были прочитаны перед жертвенником, за каждого из них была вынута частичка. Эта частичка — сам человек, принесенный ко Христу. Так же как расслабленного принесли к Господу и положили у Его ног, так и эти частички лежат возле Агнца Божия, который становится на Литургии Телом Христовым.
Все принесено, вся Церковь собрана воедино, и Матерь Божия, и частички из Девятичинной просфоры[48], вынутые в честь святых апостолов,
Для проскомидии употребляется пять просфор в воспоминание о чудесном насыщении Господом пятью хлебами более пяти тысяч человек. Собственно для Причащения необходима одна просфора, по слову Апостола:
Обычай служить молебны после Литургии зародился в советские времена, он не распространен в других православных странах. Действующих храмов в России тогда почти не осталось, большинство из них были насильственно и безжалостно закрыты. Люди могли прийти в Церковь, может быть, раз в году: пока дойдешь, пока доедешь… Верующие были вынуждены просить соседей и знакомых передавать священнику свои записочки. Так и сложилась эта традиция. Люди привозили в храмы целые мешки записок, и в каждой из них содержалась чья-то мольба. Разумеется, священники не могли отказать в такой просьбе, и им приходилось после Литургии совершать эти заочные требы.
С тех пор многое изменилось: храмы открыты, но в руках у батюшки по-прежнему куча записок, а людей, которые их подали, на молебне нет! Почему происходит такое? С одной стороны, молебны приносят Церкви дополнительные средства, но главной виной тому — наше глубокое духовное невежество и нежелание отдавать себя Богу и людям.
Лишь маловерие заставляет нас заказывать молебны после Литургии, а вовсе не нужда в какой-то особой требе, ведь если человек хочет возблагодарить Бога за оказанную ему милость, то вполне достаточно Евхаристии —
Если в семье случилось радостное событие, например долгожданный ребенок родился или сын вернулся из армии живым и здоровым, то правильнее было бы собрать близких у себя дома или в храме и отслужить всем вместе благодарственный молебен, а потом сесть за стол, возрадоваться и возвеселиться. Если же стряслась беда — попросить батюшку отслужить молебен о болящем. Раньше так и было: священник брал из храма особо чтимую икону, отправлялся домой к больному и служил там водосвятный молебен. Впрочем, в те времена священникам было куда проще: всех своих прихожан они знали в лицо и по именам…
В каждом храме есть икона, перед которой совершаются акафисты. Пожалуйста, приходи и молись! Это действие не
Спору нет, никаким спущенным сверху «декретом» молебны, совершаемые после Литургии, не отменишь; положение можно и должно исправить только просвещением, методично осуществляемым в рамках приходской жизни. Но если люди не начнут регулярно и осознанно причащаться Святых Христовых Таин, над ними непременно будет довлеть чувство какой-то недостаточности и неполноты, их будет обуревать желание чего-то еще попросить у Бога, и такая практика не исчезнет.
Авва Дорофей замечает: человек лжет либо мыслью, либо словом, либо самой своею жизнью.
Мыслью лжет тот, кто верит своим помышлениям, своему мнению, отдается во власть своей мнительности, которая порождает неуверенность в себе и, как следствие, непреходящее уныние. Порой мнительность подталкивает человека к клевете. Всем известно выражение: «испорченный телефон». Мы все более начинаем доверять пересудам, сплетням, намекам и недомолвкам. Характерная особенность лжи — искажать и без того уже искаженное. Так запускается порочная цепная реакция.
Что означает «ложь словесная», понятно всем. Вместо того чтобы укорить себя и сказать правду, человек предпочитает оправдываться, лишь бы не признавать собственную греховность, рассчитывая на то, что в конечном итоге ложь поможет ему избежать наказания и позволит и в дальнейшем поступать так же. Дело заканчивается тем, что не лгать такой человек больше просто не может.
Как избавиться от этой скверной привычки? Прежде всего, посредством исповеди. Для того-то и дарована нам возможность самоукорения.
Порой, оправдывая себя, люди вспоминают о так называемой лжи во спасение. Авва Дорофей соглашается с тем, что иногда случается так, что человек просто не в силах не солгать, а малая ложь действительно предоставляет возможность избежать большего несчастья. Многие из нас оказывались в таких ситуациях, но к ним надо подходить крайне осторожно и осмотрительно, как к яду, который в гомеопатических дозах мы вынуждены принимать ради исцеления от болезни. Авва подчеркивает: даже если случится тебе отступить от правды ради того, чтобы спасти кого-то, то и тогда не переставай укорять себя, потому что ты все равно наносишь вред своей душе.
В связи с этим родители нередко задают вопрос: а если дети вместо школы идут в храм, а учителя спрашивают: «Где ты был?» Как следует отвечать?
Действительно, некоторые батюшки призывают детей на все двунадесятые праздники[51] бывать на службе. Хорошо бы, конечно… Но тогда это касается и взрослых, в этом
Хочу заметить, что и до революции не все из этих дней были выходными. Православные ходили на раннюю обедню, которая совершалась в 5–6 часов утра, а затем отправлялись на работу. При этом учтите: в те времена субботы были днями рабочими.
Прекрасно, если есть возможность пойти на службу в двунадесятый праздник, но что поделаешь, когда такой возможности нет? На мой взгляд, если мы действительно испытываем настоятельную внутреннюю потребность участвовать в богослужениях в эти дни вместе с нашими детьми, нам следует заранее оговаривать это с учителями и работодателями. Можно, например, сказать: я готов в течение нескольких дней приходить на работу раньше, а уходить позже, а ребенок выполнит все задания дома. Только так можно избежать неправды.
Наконец, третий вид лжи: человек лжет всей своей жизнью. Блудник выдает себя за целомудренного и призывает окружающих хранить целомудрие, негодяй и подлец славит честь и благородство… Лицемер прекрасно понимает, что вовсе не таков, каким хочет казаться, сознает, что на самом деле он плох, но своей ложью соблазняет на грех других. Это самая страшная степень лжи: человек, подобно сатане, стремится принять облик ангела света, чтобы искусить ближнего, начинает пользоваться ложью, чтобы духовно убивать других. Как пишет авва Дорофей, «ни одна злоба, ни одна ересь, ни сам дьявол не может никого обольстить [иначе], как только под видом добродетели».
Обратимся к десятому поучению аввы Дорофея: «Как до́лжно разумно и внимательно проходить путь Божий».
Авва вновь и вновь повторяет: человек, желающий научиться добродетели, прежде всего, должен выработать в себе навык к ней. «Навык» — действительно ключевое слово, и, размышляя о духовной жизни, о преодолении страстей, мы должны вспоминать о нем как можно чаще.
Приобрести навык — означает взять что-то за правило и неукоснительно это правило исполнять. Если в начале духовного пути человек совершенствуется в добрых навыках, то, продолжая подвизаться, он мало-помалу укрепляется в добродетели. Преподобный Иоанн в знаменитой «Лествице» пишет в том числе и о том, что всякой страсти следует противопоставлять добродетель в качестве ее противоположности.
Попытаемся определить для себя, что такое «стяжать добродетель» и кого можно назвать добродетельным человеком? Того, кто творит добро? Но разве мы с вами никогда не совершаем добрых поступков?
Дело в том, что добродетельность — качество непреходящее. Если человек милосерден, то он останется милосердным, как бы ни складывались его жизненные обстоятельства; если целомудрен, то целомудрен, несмотря на любые искушения; если смиренен, то смиренен всегда; если добр, то добр ко всем; если честен, то каждую минуту своей жизни.
Добродетель делает человека постоянным, незыблемым. Ну а мы в добре непостоянны. Мы стремимся к добру, искренне желаем добра, мы считаем себя добродетельными, потому что это душевное качество нам нравится, мы считаем его возвышенным и хотели бы им обладать. Но первый признак отсутствия добродетели — это отсутствие постоянства. Человек, не стяжавший добродетель по-настоящему, ни за что не преодолеет искушений. Даже если в духовном порыве ему удастся достичь некоторой высоты, дальше он не пойдет, да и на ней не удержится. Наша жизнь такова, что добродетель для нас — скорее внезапная случайность, а не характер нашего существа, не способ существования. А достигается истинная добродетель только путем приобретения добрых навыков.
Авва Дорофей приводит пример из своего детства. Поначалу ему с трудом давались науки. Однако в конце концов плохой ученик' не просто становится хорошим, но приобретает жажду познания, которая превращается в добродетель, то есть в качество постоянное, без которого человек не живет. Состояние навыка, благой привычки можно назвать добродетелью. Это замечательная привычка делать добро, без чего человек обойтись не может. Он не в силах забыть об этой привычке, потому что она действует уже помимо его воли, сверх его сознания.
К величайшему сожалению, по такому же принципу в человеке действуют и страсти, таков же путь приобретения пороков, которые постепенно становятся господствующими. Они полностью подчиняют волю, и человек уже не владеет собой — эти страсти действуют помимо его рассудка, помимо его желаний.
Авва Дорофей говорит, что по устроению души люди делятся на три типа: одни действуют по страсти, другие пребывают в борьбе со своими страстями, третьи искореняют в себе страсти, побеждают их.
Когда авва рассуждает о том, как человек впадает в страсть, как зло начинает в нем действовать, он опять говорит о природе зла, о том, что зло не имеет самостоятельной природы, не может существовать автономно, не обладает собственным бытием, потому что всякое зло — есть уклонение от добродетели. Это болезнь души, лишившейся естественного состояния, потому что наше естественное состояние — добродетель.
Когда человек дышит, пьет воду или ест хлеб, он делает это естественно, неосознанно, не оценивая, хорошо это или плохо, правильно или нет. Добродетель — тоже естественное состояние, только не для тела, а для души. Лишаясь естественного состояния добродетели, мы погружаемся в состояние неестественное. Зло совершенно неестественно для человека; оно является мукой, и всякий грех как проявление зла тоже становится мукой.
Встает вопрос о том, что же мучает грешника в аду. Так вот, грех и есть та самая мука. Это та страсть, через которую человек фактически соединяется с адом, тот недуг души, то искажение и противоестественность его состояния, из-за которых он не может наследовать Царство Небесное, потому что все, что неестественно, искривлено, должно быть выпрямлено и уврачевано покаянием. Если этого не сделано, то прикоснуться к Истине невозможно. Но поскольку зло не имеет собственного бытия, так как по сути своей лишено абсолютной силы, то конечно же у человека, который естественным образом призван к добру, который естественным образом сотворен добродетельным, всегда достанет сил победить в себе зло. Мы не можем оправдать себя, не можем утверждать, что не в состоянии с собой справиться. Каждому дается столько помощи Божией, сколько необходимо для преодоления любого греха.
Важно вспоминать об этом, впадая в отчаяние от грехов, с которыми нам никак не удается справиться. В такие минуты нужно собраться с мыслями и понять, какая же страсть над нами господствует, как называется этот недуг души, какой диагноз мы можем поставить себе посредством исповеди. Потом следует подумать, какая добродетель противостоит этой болезни и как нам победить самих себя. Каждый должен составить для себя план, проложить духовный маршрут, следуя по которому возможно победить свою страсть.
Что такое действовать по страсти? Это значит потакать ей, постоянно себя оправдывая, не каясь и не укоряя себя. Обычно поначалу речь идет о каких-то «мелких» проступках; человек не сразу погружается в состояние губительных адских страстей, описанных в романах Достоевского.
Чаще всего нас одолевают гневливость и раздражительность. Мы не просто обижаемся, но подолгу вспоминаем неприятный разговор, думаем, что еще должны были сказать, что еще могли бы сделать. Это значит, что наш гнев уже превратился в навык, потому что мы ничего не сделали для того, чтобы себя самоукорить, чтобы найти возможность что-то противопоставить этому греховному устремлению. Мучительно ли это? Мучительно. Тяжело ли? Очень тяжело, потому что грех испепеляет человеческую душу.
Авва Дорофей констатирует горькую истину: всякая страсть, насколько бы малой она ни казалась, принадлежит аду. Это значит, что, коль скоро мы себя приучили к какой-то страсти, этим уголком нашей души мы уже пребываем в аду. Даже искренне захотев покаяться, мы не сможем преодолеть свою страсть, не получив помощи от святых угодников Божиих. Только когда человек это поймет и по-настоящему испугается, когда действительно захочет избавиться от греха, он вступит на первую ступень страха Божия и начнет бояться адских мук.
Вслед за этим кающийся достигает второго устроения души, называющегося борьбой со страстями. В этом состоянии, я надеюсь, пребывает большинство христиан. Человек еще действует по страсти, но уже сознает, что им движет страсть, внутренне ей противостоит и борется с ней покаянием. Эта борьба и есть истинный путь к добродетели. Человек еще не добродетелен, он еще не стал хорошим, но сама внутренняя борьба и противостояние страстям выводят его из ада.
Порой мы гневаемся и обижаем ближних, но потом скорбим и миримся с ними, признавая свою вину. Так может продолжаться долго, тем не менее человек уже осознал нависшую над ним страшную угрозу и получает благодатные утешения от Бога, придающие силы продолжать духовную брань. Как мы видим, это состояние определенным образом соответствует второй ступени страха Божия, когда мы уподобляемся наемникам, работающим за плату.
Наконец человек искоренил в себе страсти и живет одной добродетелью. Этот этап можно сопоставить с третьим состоянием души, когда мы усыновляемся Отцу.
Авва Дорофей приводит такой пример: если представить, что вокруг летят стрелы, то те, кто под эти стрелы подставляются, то есть действуют по страсти, сами пронзают свои сердца. Тот же, кто борется со страстями, умеет исторгнуть стрелы из своего сердца и направить их во врага, поразив и победив его. Это состояние добродетели, и ему нет конца, оно уходит в бесконечность.
Давайте подумаем, как через приобретение малого навыка нащупать путь от страсти к добродетели. К примеру, существует смирение, а есть гордыня. Отыщем маленький мостик, по которому мы смогли бы отодвинуться от одного полюса и приблизиться к другому. Например, попробуем справиться с ленью. Я предлагаю всякий раз мысленно произносить: «Надо взять себе за правило…» Что, например, следует взять за правило ленивому человеку? Ту малую добродетель, которую и ленивый может понести.
Однажды старец послал послушника выпалывать сорняки, и тот без труда выполнил поручение. Так продолжалось в течение нескольких дней, а потом юноша подумал: зачем мне ежедневно отправляться в любую погоду в поле? Схожу туда через недельку-другую и за пару часов управлюсь с работой! Так он и поступил, однако поле к тому времени заросло настолько, что справиться с сорняками ему оказалось уже не по силам. Послушник вернулся к духовному отцу и смущенно проговорил:
— Прости меня, отче! Научи, как мне быть теперь?
— Каждый день пропалывай хотя бы небольшую полоску длиной в собственный рост, — посоветовал ему старец.
Послушался юноша, превратил малое дело в навык и со временем очистил поле от терний.
Каждый может найти то малое, чего должен придерживаться в любом случае, например выполнять посильное молитвенное правило, но постоянно, ходить каждое воскресенье на Литургию и причащаться. Человек, непрестанно работающий над собой, прибавляет на каждом этапе нечто такое, что становится потребностью его души.
Таким образом, с помощью Божией мы мало-помалу преодолеваем страсть, называемую ленью, и приобретаем добродетель хоть малого, но трудолюбия. Главное — не впадать в отчаяние при неудаче.
Говоря об исполнении молитвенного правила, я подчеркиваю, что само по себе оно не является непременным условием для Причастия. Святитель Игнатий (Брянчанинов; 1807–1867) писал о том, что не человек для правила, а правило для человека.
Поучение одиннадцатое: «Как до́лжно стараться скорее отсекать страсти, прежде нежели они обратятся в злой навык души». Это поучение продолжает десятую главу, потому что относится, в сущности, к той же теме.
Авва Дорофей также пишет здесь о приобретении навыка и повторяет, что у всякой страсти есть противостоящая ей добродетель. Давайте выберем несколько пар: «празднословие — молитвенность», «сребролюбие — бескорыстие», «осуждение — самоукорение».
Начнем с празднословия. В основе празднословия, как и всякого другого греха, лежит небрежение в малом: ну что произойдет, если я произнесу какое-то слово? Что случится, если я посмеюсь над чем-то?
Так же как и всякий грех, празднословие укореняется в человеке незаметно. Господь предупреждает:
Какие пороки неразрывно связаны с празднословием? Осуждение, тщеславие, скабрезные разговоры, сальные шутки и ложь. Человек чаще всего обнаруживает в себе эту страсть, сталкиваясь с величайшей душевной опустошенностью. Обычно это случается после принятия Святых Христовых Таин, после совершения хорошего, доброго дела, после встречи с чем-то истинным и главным, то есть с тем даром, который Господь посылает нам. Если мы заражены празднословием, то ничего доброго в себе не храним, то и дело оскверняясь праздной и бессмысленной болтовней. Осознав это, человек должен ужаснуться и осудить себя. Это приведет его к покаянию — к первому шагу на пути борьбы с грехом.
Мы пришли на исповедь, мы глубоко, от сердца покаялись в том, что из-за празднословия лишаемся благодатных даров, но с чего мы начнем борьбу с ним? Авва Дорофей подчеркивает, что в брани духовной важно постоянство, побеждающее злой навык и порождающее добрый. Но для постоянства необходим соразмерный силам подвиг, потому что мы можем постоянно нести только то, что не является для нас тяготами тяжелыми и неудобоносимыми[52].
Допустим, человек хочет прекратить празднословить. Он по опыту знает, что празднословие чаще всего нападает на него после совершения определенных поступков. Полбеды, если он просто бесцельно часами болтает по телефону, но когда дело доходит до того, что он лишается благодатных даров сразу же после Причастия, вот это — настоящее горе! Приобщился, а потом такого наговорил, такого наслушался…
Нам следует осознать, что после молитвы, и особенно после Причащения Святых Христовых Таин, на нас непременно будет совершено духовное нападение. Надо положить себе за правило в таких случаях немного помолчать или просто никуда не торопиться, то есть исключить фактор беспамятства и суеты, и тихонько, но со вниманием прочесть пятьдесят раз Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», чтобы как можно дольше сохранить в себе достигнутое чувство. Если мы будем придерживаться этого правила в течение длительного времени, то достигнем состояния, называемого благоговением.
Что еще надлежит сделать для этого? Давайте поразмышляем.
Апостол Павел пишет:
Итак, мы приучили себя к ежедневному чтению Евангелия. По завершении Литургии свято храним в себе память о том даре, который Господь послал нам после Причастия. Но вот человек стоит дома на молитве, а в этот момент ему позвонили. Что он делает в таком случае? Чаще всего — оставляет молитву и бежит к телефону. Почему? Потому что молитва для него не является наивысшей, основополагающей ценностью. У него ведь масса житейских забот… Значит, надо положить себе за правило на молитве ни на что не отвлекаться, ни на что не реагировать. Время молитвы должно быть посвящено исключительно Богу!
Бывает так, что человек не подвержен празднословию, поэтому может на какой-то момент отвлечься без вреда для своей души. Но, желая исцелиться от злого навыка, превратившегося в страсть, мы должны относиться к себе особенно строго.
Часто празднословие оправдывают вроде бы добрыми помыслами. Дескать, у меня спрашивают о чем-то важном, например о Церкви или о вере, вот я и стараюсь объяснить все как можно доходчивее и подробнее. При этом мы даже не замечаем, что из-за нашего многословия нас перестают слушать. Нужно приучить себя отвечать только на заданный вопрос, не растекаясь мыслью по древу.
Будем помнить, что наша с вами цель состоит в стяжании добродетели, и начали мы с покаяния. Мы храним в себе тишину после Причастия, не несемся по улице сломя голову сразу же после Литургии, не начинаем немедленно с кем-то болтать, читаем вслух Евангелие, на молитве стараемся ни на что не реагировать, а именно молиться, взвешенно отвечаем на поставленные вопросы.
Заметьте, в нас уже образовалось некоторое устроение, которое позволит нам стяжать настоящую молитву и сделаться такими, чтобы наши сердца пребывали в Боге. Для этого необходимо усердно и благоговейно исполнять молитвенное правило, подобранное в соответствии с нашими силами и возможностями.
Правило приведет человека к настоятельной внутренней потребности молиться, а если возникает желание молитвы, значит, тяга к празднословию исчезает. Это признак того, что человек исцелился или, по крайней мере, находится на пути к исцелению. Полюбивший молиться не станет попусту чесать языком; это совершенно исключено. Самое главное — с этой ступени не сходить, пока молитвенное состояние не сделается внутренним правилом. Подчеркну: нужно не скакать по ступенькам, а упорно продвигаться от простого к сложному.
При этом иногда у человека может развиться гордыня, которая у некоторых вполне сочетается с молитвенностью. Но причина гордыни состоит вовсе не в молитвенности, она появилась не от того, что мы искоренили в себе празднословие.
Гордыня преодолевается смирением. Опять же начнем с покаяния. Прежде всего, обозначим болевую точку. В чистом виде гордыня свойственна, пожалуй, лишь бесам. У людей же она проявляется по-разному: у кого-то — раздражительностью на все окружающее, у кого-то — деспотизмом по отношению к ближним, у кого-то — болезненной обидчивостью, у кого-то — величайшим самомнением… Как бы то ни было, гордец почитает себя выше других, даже не всегда себе в этом признаваясь.
Что же надлежит делать в этом случае? Для начала приучим себя не доверять своему суждению о людях. Ведь многие из нас представляют этот мир так: я нахожусь в центре, а все прочие занимают те или иные места вокруг меня. Но ты — гордый человек, и твое кривое зеркало даже прямое искривляет. Гордость искажает человека, а значит, следует исходить из того, что во всем происходящем виновен ты сам. Гордый человек хорошим видит только себя и восхваляющих его льстецов. Все прочие люди хорошими для него быть не могут по определению, поэтому он не любит их, не доверяет им, обижается и раздражается на них. Гордец, прежде всего, начисто лишен терпения, а потому никогда не медлит с судом и сразу же рубит сплеча. Такой человек должен положить себе за правило не спешить и, прежде чем что-либо сказать или сделать, в тишине помолиться Богу, хотя бы несколько раз повторив: «Господи, помилуй!» — и, разумеется, попросить прощения у ближних.
Впрочем, это — всего лишь начало пути. Авва Дорофей пишет о необходимости послушания — духовнику, родителям, мужу. Лучшее лекарство от гордости — быть послушным. Еще один испытанный способ врачевания гордыни — служение окружающим.
Авва говорит, что смирение воспитывается служением больным и несчастным. Необходимо
Надо научиться укорять себя, почаще просить прощения, не доверять себе и нести послушание. Тогда искушения, которые обычно нападают на человека, начинающего служить ближнему (потому что больного все раздражает, ему все «не так», от него благодарности не дождешься!), переносятся значительно легче.
Следующий этап — приучить себя никогда не ждать благодарности за свой труд. Обычно обида возникает из-за того, что человека не благодарят, а если не ждешь благодарности, то и не обижаешься, тогда становится возможным великодушно сносить несправедливые упреки.
Порой спрашивают: а как относиться к гордецу? Как вразумить его?
Человек в гордыне слепнет и теряет разум. Преподобный Иоанн Лествичник писал, что гордого может исправить только Бог; человек это сделать не в силах. Пребывающий в состоянии гордыни — безумен, он лишен рассудка. Умных надо обличать, а не дураков. Безумный не поймет укора, а только тебя возненавидит. Поэтому лучше не обличай.
Иногда мы все же обязаны что-то сказать, но важно учитывать: кому, где, когда и какими словами. Впрочем, гордых увещевать бесполезно; таких Господь смиряет не словами, а жизнью: болезнями, несчастьями и скорбями. К сожалению, они врачуются только такими средствами…
Каждый из нас может заглянуть в свое сердце, выявить главную проблему, понять, что действительно превратилось в страсть, в душевный навык, подумать над собой, сделать первый шаг и начать бесконечное восхождение по лестнице добродетели. По-иному грех победить невозможно.
Коснемся одного конкретного вопроса, связанного с осуждением. Меня как-то спросили: как следует относиться к героине французского Сопротивления матери Марии (Скобцовой)?[53] Вроде бы и курила, но принесла столько добра людям…
По-моему, ответ очевиден: она пошла в газовую камеру потому, что пожертвовала собой, спасая жизнь другого человека и исполнив закон любви до конца. Прах ее развеяли над полем… Человек настолько расточил себя в этой любви, что от него и пылинки не осталось!
Курение, как и всякое другое пристрастие, конечно же помеха на нашем пути к свету. Священник Александр Ельчанинов пишет своему духовному сыну так: «Курение и всякий наркоз затмевают наше чувство чистоты, целомудрия.
Первая папироса — первое падение, потеря чистоты. Не ложное пуританство, а непосредственное чувство и глубокое убеждение в этом побуждают меня это тебе сказать. Спроси всякого курящего — несомненно, начало курения было для него в каком-то смысле падением».
Кстати говоря, курение подростков — проблема, прежде всего, педагогическая; однако в российской околоцерковной среде сложилось отношение к курению как к серьезнейшему нравственному проступку. Полагаю, такой взгляд не вполне верен. Курение — скорее не грех, а скверная привычка. Безусловно вредная для физического здоровья человека, нравственно она никак его не изменяет: курильщик не становится безнравственнее из-за того, что курит, равно как и некурящий не становится нравственнее лишь только благодаря тому, что не приобщился к этой привычке или оставил ее.
Во всем православном мире, за исключением России, курение вообще не считается грехом; там нередко можно увидеть курящих священников и даже епископов. Все это конечно же нисколько не оправдывает курение как таковое. Я лишь хочу сказать, что мы порой демонстрируем преувеличенное неприятие курения и при этом снисходительно относимся, например, к злоупотреблению алкоголем. Действительно, когда русские паломники видят греческого священника за чашечкой кофе с сигаретой в руке, их это шокирует, а когда встречают подвыпившего русского батюшку, то чуть ли не умиляются: «Утомился, сердешный…»
Мне кажется, тестировать школьников на курение абсолютно бессмысленно, точно так же, как ругать их или читать им занудные лекции. Почти никого это не остановило и вряд ли когда-нибудь остановит. За пределами школы и после ее окончания большинство курильщиков продолжали и продолжают придерживаться своей пагубной привычки.
Гораздо эффективнее, на мой взгляд, общесемейное решение проблемы. Когда в восьмом классе я начал курить, родители поговорили со мной серьезно, но без угроз. Они пообещали разрешить мне курить, однако только после окончания средней школы. Впредь я к сигаретам не притрагивался, но история повторилась уже с моим сыном. В старших классах православной гимназии он тоже закурил; я рассказал ему о своем опыте, и он дал слово не курить, пока не закончит учиться. Слово свое он сдержал, но сейчас, к сожалению, покуривает, хотя периодически и бросает…
Почему дети курят? Курильщику с многолетним стажем курение может доставлять определенное удовольствие, например после сытной еды, кроме того, он может прибегать к сигарете для снятия стресса или еще в каких-то ситуациях… Но подростку, только начинающему курить, само по себе это занятие нравиться никак не может. Дети закуривают, подражая взрослым, — так они пытаются самоутвердиться в собственных глазах и в глазах сверстников. По этой же причине они начинают пить пиво и дерзить напоказ.
Конечно, курение — это пристрастие, а всякое пристрастие лишает человека дарованной ему Богом свободы. Но, пожалуй, для души было бы спасительнее, если бы мы отказались от «Фейсбука»[54], нежели от сигареты…
Некоторые люди любят крепкий чай. Это тоже страсть, без удовлетворения которой они, как им кажется, не могут жить полноценной жизнью. Другие превращают в пристрастие любовь к кофе, третьи становятся игроманами… Но само по себе курение не препятствует человеку возлюбить ближнего своего, помогать и служить ему. Оно мешает ему чувствовать себя свободным, оскверняет его, поскольку он не может приступать к Причастию, потому что не удержался и с утра покурил. Это болезненная, дурная привычка, но все-таки не тот грех, который отлучает человека от Бога.
Древний патерик содержит замечательную притчу. Некий инок отправился Великим постом в пустыню, чтобы найти там настоящих аскетов. В одной из пещер он встретил пожилого монаха и попросился к нему жить. А у старца был послушник, который стелил ему мягкую постель. Старец тот хоть и подвизался в пустыне, но питался отнюдь не акридами. И смутился молодой инок, похоже, последние времена наступают: старцы в пустыне хлеб с маслом едят, им подушки мягкие набивают! И было ему вразумление. Явился к нему ангел и спросил:
— Ты до монастыря кем был?
— Погонщиком ослов.
— И как же ты питался?
— Впроголодь жил. Впервые наелся в обители — там трапеза каждый день!
— Ну а этот старец прежде был царем…
Все дело в том, от чего ты ушел. В этой связи пример матери Марии весьма показателен. Она жила в совершенно ином, богемном мире, ей Александр Блок стихи посвящал! Позже она примкнула к эсерам, потом участвовала в Белом движении. А после этого ушла в монастырь, но ушла с тяжким грузом прошлого, от которого до конца, может быть, избавиться так и не смогла. Но для нее самым главным было исполнить завет Христов, полностью отдав себя Богу и ближнему. Она это сделала так, как мало кто другой, и вспоминать о папироске в ее пальцах или о том, что она не признавала «сытого монашества»… Ну, не могла она понять, зачем люди живут в монастырях в то время, когда гибнет мир, не могла понять, как можно спасаться в чистенькой келье, когда люди сгорают в катаклизмах XX века!
Да, она не разделяла
Преподобный Макарий Великий (ок. 300–391) спрашивает: «С чего начать нам, никогда не занимавшимся исследованием сердец наших?» И сам же отвечает на свой вопрос: «Стоя вне, будем стучаться молитвою и постом, как Господь повелел:
Часто новообращенные задают такой вопрос: «Почему я должен молиться чужими словами, да к тому же на незнакомом мне языке?» Вопрос, надо сказать, небезосновательный. Действительно, почему, открывая молитвослов, мы читаем слова других людей, причем многие из них либо не совсем нам понятны, либо непонятны вовсе?
К молитвенному правилу следует относиться как к способу приобретения молитвенного навыка. Правило — это выправление, исправление нашей духовной жизни, потому-то оно и необходимо, и только в этом его необходимость и состоит. Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Душа, начинающая путь Божий, погружена в глубокое неведение всего божественного и духовного, хотя бы и была богата мудростью этого мира. <…> Для вспомоществования младенческой душе святая Церковь установила молитвенное правило. Цель правила — доставить душе недостающее ей количество молитвенных мыслей и чувств, причем мыслей и чувств правильных, святых, Богу угодных».
Часто мы машинально произносим слова молитвы, совершенно не осознавая, что в это время разговариваем с Богом. А слово — это не пустой звук, оно живо и действенно! Когда человек приступает к Богу и начинает что-то говорить Ему — это уже великое дерзновение. Для того чтобы высказать Господу настоящие, искренние, живые слова, надо иметь для этого определенное основание. Ведь с пустыми, бессмысленными, ничего не стоящими словесами к Богу не обратишься!
Открывая молитвослов, мы читаем удивительное, простое и мудрое обращение: «Прежде, чем начинаешь молиться, постой немного, помолчи, сделай так, чтобы все твои душевные чувства успокоились, умирились, и тогда только из молчания произнеси: «Боже, милостив буди мне, грешному», представив себя сейчас стоящим перед Богом».
Не Бога надо представить себе, потому что Господа никто никогда не видел и вообразить Его невозможно. Опасности подвергает себя человек, который, настраиваясь на молитву, пытается моделировать в уме образ Божий. Только себя можно представить перед Богом; это и надо сделать — предстать перед Невидимым и Живым Творцом, в присутствии Которого ты находишься, и из глубины души начать говорить.
А что ты можешь Богу сказать? Оказывается, сказать-то и нечего, кроме как: «Боже, милостив буди мне, грешному». И поэтому для того, чтобы научиться с Господом разговаривать, Церковь предлагает нам молитвы, написанные святыми отцами, — живые, от сердца исходящие слова.
Внутренний духовный инструмент святого человека настроен очень тонко и гармонично, поэтому их слова созвучны с Богом. Это — настоящая песнь духовная.
Дзола каждого человека подобна музыкальному инструменту, она всегда поет Богу. Мы призваны восхвалять Господа, только наш инструмент расстроен и то и дело звучит фальшиво. Казалось бы, терпеть такую какофонию невозможно, а Господь все равно терпеливо слушает нас. Мы не умеем расслышать друг друга так, как Господь нас слышит. Но, когда мы читаем, скажем, молитву Василия Великого, происходит нечто поистине удивительное: душа наша настраивается на высокий молитвенный лад, если слова святителя мы пытаемся принять в свое сердце и сделать своими. Дается это очень и очень нелегко, это — величайшее
Святые отцы отмечают, что нет ничего более трудного, чем молиться. Приступая к молитвенному правилу, человек настраивает свой душевный инструмент. Это происходит в течение многих-многих лет и достигается не только одной молитвой, но также покаянием, участием в богослужении и добрыми делами. Лишь в этом
Святитель Игнатий писал: «Путь к Богу — молитва. Научись молиться Богу правильно. Научившись молиться правильно, молись постоянно — и удобно наследуешь спасение».
Молитвенное правило призвано нас исправлять, а не становиться для нас препятствием к молитве. Мы вычитываем большое количество молитв, не понимая, что делаем и зачем это нужно, и тем самым, по словам святителя Игнатия, становимся рабами молитвенного правила. Исполнение правила, не осмысленного нами, не понятого, не воспринятого в меру наших духовных сил, приводит к тому, что то, что должно служить человеку для спасения, превращается в причину духовного умирания.
Впрочем, отвергающих опыт молитвы святых отцов святитель Игнатий сурово предостерегает: «Не дерзни произносить Богу многоглагольных и красноречивых молитв, тобою сочиненных, как бы они ни казались тебе сильны и трогательны. Они — произведение падшего разума и, будучи жертвой оскверненной, не могут быть приняты на духовный жертвенник Божий. А ты, любуясь изящными выражениями сочиненных тобой молитв и признавая утонченное действие тщеславия и сладострастия за утешение совести и даже благодати, увлечешься далеко от молитвы в то самое время, когда тебе будет представляться, что ты молишься и уже достиг некоей степени богоугождения».
А вот святитель Феофан Затворник (1815–1894) утверждает, казалось бы, нечто прямо противоположное, сравнивая молитвы, основанные исключительно на молитвенном правиле, с общением с Господом при помощи разговорника. И с этим тоже не поспоришь. Неужели же мы не в силах найти свои собственные слова для Спасителя? Можем ли, веря в Бога, ограничивать свою молитвенную жизнь правилами? Следовательно, мы не должны упускать из виду и второй путь, непрестанно подыскивая верные слова, выражающие нашу потребность в общении с Богом.
Для того и существует духовная жизнь, чтобы было о чем с Господом побеседовать! Но случается, к сожалению, и так, что, прочитав утреннее правило, человек облегченно вздыхает: теперь о Боге можно до вечера не вспоминать! Это ужасно… Христианин, живущий настоящей духовной жизнью, не может ни минуты не вспоминать о Господе. Он должен постоянно пребывать в общении с Ним, чем бы ни занимался. Не случайно апостол Павел призывает:
Разумеется, речь не идет о том, чтобы, едва дочитав правило, сразу же приниматься за акафист, потом взять в руки Псалтирь и так далее, по кругу. Говоря о непрестанной молитве, Апостол имеет в виду, прежде всего, состояние человеческой души, то, насколько она пребывает с Богом. Если у нас не оказывается слов для Господа… это очень опасное явление! Тревожно, если человек посты соблюдает, в храм ходит, исповедуется, причащается, а для Бога слов так и не находит.
Жизнь духовная, прежде всего, состоит в приобретении навыка молитвы. Цель молитвенного правила — сделать все для того, чтобы желание молиться в человеке не иссякало, чтобы молитва присутствовала в нем всегда, в любой форме, даже не выраженная словами (существует и такая форма молитвы). Молясь
«Всегда необходимо помнить, что нам нужно не только просто молиться, но молиться так, чтобы быть услышанным», — отмечал святитель Иоанн Златоуст.
Для многих молитвенное правило становится проблемой потому, что им трудно различить правило и саму молитву. Совпадают ли они? Каким образом сделать так, чтобы совместить в себе возможность и молиться, и исполнять то, что положено каждому христианину? Святитель Игнатий говорит, что, пока у человека нет молитвенного правила, ему невозможно выстроить свою духовную жизнь. Оно является домостроительством внутреннего человека. Можно сказать, что с молитвенного правила начинается выстраивание храма Божия внутри себя.
Мы должны понимать, что грех исказил природу каждого из нас. Хотя мы знаем, что в крещении грех прощается человеку, но последствие его исправляется лишь самой жизнью. Всякий дар Божий, будь то приобщение к какому-то Таинству или молитва, дается постольку, поскольку мы способны его принять, но он не преображает нас механически в момент принятия. Дар Божий таков, что человек в принципе не способен его вместить. Любое благодатное посещение бесконечно больше самого человека.
Порой нас не оставляет ощущение того, что нам чего-то «недодали». Вот мы исповедовались, как могли, и, кажется, что-то опять от Бога «недополучили». Мы причащаемся и всякий раз ждем чего-то необыкновенного, но ничего экстраординарного в себе не замечаем. Нам кажется, что, может быть, мы как-то «не так» исповедовались, как-то «не так» причастились… На самом деле виной всему — наша глубочайшая слепота и непонимание того, что происходит вокруг. Даже самая малая крупица, падающая со стола Христова, неизмеримо больше человека, бесконечно больше всего мира. Дары Божии даются нам с тем, чтобы мы смогли к ним приобщиться, чтобы смогли стать частью их природы, чтобы ничего не растеряли по пути. С нами же то и дело происходит так: Господь дает, а мы не берем! Взять не можем, а думаем, что нам «не дали»… Мы или не взяли предложенное, или взяли, но сразу же потеряли.
Это в полной мере относится и к молитвенному правилу, к тому великому дару, приобщение к которому должно принципиально изменить нас. Он подается нам как возможность все это невместимое, непосильное, то, что больше нас, сделать своим. И когда правило таким образом входит в человека, оно преобразует, выправляет его. Тогда правила уже не существует, оно само становится молитвой.
Однако до слов, которыми молились Василий Великий и Иоанн Златоуст, надо дорасти. Такой уровень духовной жизни, такая всепоглощающая богоустремленность, заложенная в их молитвах, нам неведомы. Молитвенное правило — это наука, постоянное упражнение, школа духовной жизни, то, что учит нас молитве и в свою очередь само становится молитвой. Нам дается счастливая возможность пользоваться теми же словами, которыми говорил с Богом Василий Великий. Иногда случается и нам сказать Богу от сердца такое, что принадлежит только нам и Ему. И это найденное слово так крепко соединяет нас с Господом, что мы совершенно забываем о себе, забываем даже, молимся мы в этот момент или нет. Этим и определяется настоящая молитва: человек совершенно не помнит себя, о себе помыслить не может, не может увидеть себя со стороны. В минуты настоящей молитвы человек «блаженно исчезает» и начинает говорить Богу настоящие слова.
Молитвы нашего правила — это как раз те самые настоящие слова, которые нашел Василий Великий, исчезнувший в Боге. Этому мы и должны научиться. «Надобно иметь молитвенное правило немощи ради нашей, чтобы, с одной стороны, лености не давать хода, а с другой — ревность держать в своей мере», — учил Феофан Затворник.
Молитва как дар Божий дается лишь тому, кто употребляет усилия. Только в этом случае молитва станет тобой, а ты станешь молитвой. Но если мы не понуждаем себя на молитву, не прилагаем должных стараний, а ждем, что она родится сама по себе без пролития пота и крови, то никогда не обретем молитву. Это не тот дар, который дается случайно и внезапно, в результате стечения обстоятельств.
Для того чтобы правило стало не препятствием, а настоящим трамплином на пути человека к Богу, необходимо, чтобы оно оказалось соразмерно его духовным силам, соответствовало бы его духовному возрасту и состоянию души.
Многие люди, не желая себя отягощать, сознательно выбирают слишком легкое молитвенное правило, которое из-за этого становится формальным и не приносит плодов. Иногда и расширенное правило, выбранное из неразумной ревности, тоже превращается в кандалы, ввергая в уныние и мешая духовному росту. Правило — не застывшая раз и навсегда форма; в течение жизни оно обязательно должно меняться и качественно, и внешне. Человек может увеличивать или сокращать правило в зависимости от обстоятельств, например во время путешествий или болезней. Святой праведный Иоанн Кронштадтский писал в дневнике о том, что иногда, когда человек болеет, он просто не может молиться. Ну и не надо! По этому поводу следует не унывать, а молиться, как можешь, или занять себя другим делом, например чтением, — в этом не будет никакого греха.
Молитва — это дыхание жизни, и должна жизни соответствовать. В молитве, с одной стороны, страшна формальность, а с другой — нерегулярность. Казалось бы, эти две вещи друг другу внутренне противоречат: регулярность так или иначе приводит к формальному исполнению, однако молитва не может родиться по-настоящему, если человек непостоянен в делании.
Как соблюсти баланс между внутренним постоянством и живостью молитвы? Эта задача и является существом молитвенного труда. Человек, встающий на молитву, должен к ней подготовиться. Молитва начинается с состояния внутренней тишины, с осознания того, что сейчас начнется самое важное дело всей жизни — твой разговор с Богом. Получится он или не получится, уже другой вопрос. Главное же сейчас — это начальный страх Божий, когда человек берет себя в руки и ставит на место перед Господом. С Ним же разговаривать очень непросто, ведь мы обращаем слова к Тому, кто в Священном Писании Сам назван Словом Божиим[56].
Для новоначальных христиан представление о правиле начинается с того, что они, прежде всего, оценивают свое внутреннее стремление быть с Богом и говорить с Ним всерьез. Достаточно выбрать из утреннего или вечернего правила те молитвы, которые лежат у нас на сердце, чтобы они стали по-настоящему нашими. Со временем человек начинает чувствовать молитвенный голод, когда этих слов уже не хватает и хочется сказать что-то еще. Так молитвенное правило неуклонно развивается. При этом оно не обязательно растет, оно может оставаться небольшим, но делаться со временем все лучше и чище. У человека расширяется душа, которая жаждет молитвы.
Молитва узнается по результатам. Если молитва плода не приносит, следует серьезно задуматься о нашем отношении к ней. Когда человек начинает любить богослужения, не тяготится их продолжительностью, молится вместе со священником и с хором, когда он стремится как можно чаще бывать в храме, а свое вынужденное отсутствие переживает как тяжкую болезнь, когда человек, в силу житейских обстоятельств не успевший прочитать утренних молитв, целый день чувствует себя не на своем месте — налицо признаки того, что настоящая молитва рождается, движется и сама начинает подталкивать человека вперед.
Иногда молитва рождается в нас с великим трудом, но если мы не предпримем должных усилий, то и не спасемся. Дело в том, что в Царствии Небесном ничего нет, кроме молитвы, наполняющей жизнь и соединяющей собою все сущее. Там не может быть отдыха от молитвы, нет возможности спрятаться от нее. Царство Небесное — это непрерывное общение с Господом, непрестанная молитва.
Молитва доходит до Самого Бога. По слову преподобного Ефрема Сирина (ок. 306–373), «когда молитва с любовью возносится к Богу, чтобы собеседовать с Ним, тогда открыты для нее небесные врата, и никто не воспрепятствует ей войти в них. Не задержат ее Ангелы, не остановят Огнезрачные, как только пожелает она войти и получить от Бога исполнение просимого. Поэтому всякий возлюби молитву, и бодрственно упражняйся в ней — и день и ночь».
«Благодать Божия дает силы Любимого любить; и влечется душа к молитве непрестанно, и не может забыть Господа ни на секунду», — писал преподобный Силуан Афонский.
Давайте откроем молитвослов и проверим, хорошо ли мы понимаем слова, которыми каждый день обращаемся к Богу.
Наше утреннее правило начинается с обращения к Духу Святому: «Царю Небесный…» В этой молитве есть такие слова: «Иже везде сый и вся исполняяй…» «Исполнение» — церковнославянское слово, часто встречающееся в богослужении и означающее полноту. То есть Дух Святой все Собой наполняет, а вовсе не исполняет все наши прихоти. Когда мы молимся Святому Духу, мы просим, прежде всего, о том, чтобы Он
С этого вообще все начинается — мы живем и в Церкви, и в молитве только в том случае, если Дух Святой в нас действует. В самом деле, если мы эту молитву прочитаем по-настоящему, то исполним все, заложенное в правиле. Но если, начиная с этой молитвы свое утреннее правило, мы ее не осмысливаем, то Дух Святой приходит к нам, а вселиться в нас не может. Не может, потому что на самом деле мы не очень этого хотели, да, собственно, и не очень об этом просили, не уделили должного сердечного чувства, не вложили настоящего желания. И вот, если первые слова были нами не осознаны, если мы на них не проснулись, то и все последующие молитвы лишаются всякого смысла. Правило неизбежно становится формальным, потому что сначала Дух должен был в нас вселиться, а дальше молитва должна была продвигаться в соответствии с тем, как Дух Святой действует в нас и в нашем правиле.
Приступая к утренним молитвам, мы порой не подходим к этому с должной серьезностью, не понимаем вообще, с Кем мы разговариваем. А разговариваем мы со Святым Духом — Третьей Ипостасью Святой Троицы, с Тем, с Кем постоянно встречаемся в церковных Таинствах, с Тем, с Кем соединяемся через Святую Евхаристию, с Тем, Кто отпускает наши грехи на исповеди, — с Самим Богом!
Мы очень мало знакомы с Третьей Ипостасью Святой Троицы, которая должна быть к нам ближе всего, потому что именно Духа Святого Господь послал в мир в день Пятидесятницы, именно Дух Святой вместе с нами сейчас пребывает, действует в нас, все открывает и все Собой наполняет. Это особенно подчеркивается во время празднования Дня Святой Троицы, когда мы читаем удивительные молитвы и ектеньи[57] и призываем, чтобы Дух Святой сошел на нас.
Преподобному Силуану Афонскому принадлежит много замечательных размышлений о Духе Святом, о том, как познается нами Он Сам и как через Него мы познаем окружающий мир. Однако Третья Ипостась практически не осознается нами в этой жизни. Мы знаем Господа нашего Иисуса Христа, потому что Он представим посредством евангельских притч, посредством Своего учения, посредством великого искупительного подвига, в Своем Богочеловеческом воплощении. Мы еще как-то можем обращаться к Богу Отцу, потому что Божественное отечество нам до определенной степени тоже понятно. А вот Духа Святого мы знаем менее всего. И это весьма прискорбно, потому что, по слову преподобного Серафима Саровского, «истинная цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого». Именно поэтому так важно, чтобы каждый христианин стремился бы к Его познанию. Тем и бедна наша духовная жизнь, что мы Духа Святого не знаем…
«Господи Вседержителю, Боже сил и всякия плоти, в вышних живый и на смиренныя призираяй, сердца же и утробы испытуяй и сокровенная человеков яве предведый, Безначальный и Присно-сущный Свете, у Него же несть пременение, или преложения осенение; Сам, Безсмертный Царю, приими моления наша, яже в настоящее время, на множество Твоих щедрот дерзающе, от скверных к Тебе устен творим, и остави нам прегрешения наша, яже делом, и словом, и мыслию, ведением или неведением согрешенная нами; и очисти ны от веяния скверны плоти и духа. И даруй нам бодренным сердцем и трезвенною мыслию всю настоящаго жития нощь прейти, ожидающим пришествия светлаго и явленнаго дне Единороднаго Твоего Сына, Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, воньже со славою Судия всех приидет, комуждо отдати по делом его; да не падше и обленившеся, но бодрствующе и воздвижени в делание обрящемся готови, в радость и Божественный чертог славы Его совнидем, идеже празднующих глас непрестанный, и неизреченная сладость зрящих Твоего лица доброту неизреченную. Ты бо еси истинный Свет, просвещаяй и освящаяй всяческая, и Тя поет вся тварь во веки веков. Аминь».
«Господи Вседержитель, Боже сил бесплотных и всякой плоти, на высотах небесных живущий и озирающий долы земные, наблюдающий сердца и помыслы и ясно ведающий тайны человеческие, Безначальный и Вечный Свет, Который не имеет изменений в силе и не оставляет затененного места на Своем пути. Ты Сам, Бессмертный Царь, приими моления наши, которые мы в настоящее время, надеясь на обилие сострадания Твоего, приносим Тебе из нечистых уст; и прости нам прегрешения наши, совершенные нами делом, словом и мыслью, сознательно или несознательно, и очисти нас от всякой нечистоты плоти и духа. И дай нам с бодрствующим сердцем и трезвенною мыслью прожить всю ночь здешней земной жизни, в ожидании наступления светлого и славного дня Второго Пришествия Единородного Твоего Сына, Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, когда общий Судия придет со славою воздать каждому по делам его. Да найдет Он нас не лежащими и сонными, но бодрствующими и поднявшимися среди исполнения заповедей Его и готовыми войти с Ним в радость и Божественный чертог славы Его, где непрестанные голоса торжествующих и невыразимая радость видящих несказанную красоту лица Твоего. Ибо Ты истинный Свет, просвещающий и освящающий весь мир, и Тебя воспевает все творение в веки вечные. Аминь».
Стержень этой молитвы — мысль о Страшном суде, о том, как человек на нем предстанет. Василий Великий называет жизнь ночью, ведь настоящий день наступит лишь с пришествием в мир Христа Спасителя. Это молитва эсхатологического[58] звучания, призывающая Царство Небесное.
Священное Писание заканчивается возгласом:
Василий Великий начинает молитву рассуждениями о свойствах Божиих. Существует апофатическое[59] и катафатическое[60] богословие. Приверженец апофатического метода святой Дионисий Ареопагит, бывший, согласно церковному преданию[61], учеником апостола Павла, говорил: «Божественный мрак есть тот неприступный Свет, в котором живет Бог». Это утверждение, в свою очередь, основывается на словах Псалмопевца:
Все ветхозаветное богословие указывает на предел человеческого познания Сущего, нисходящего к человеку в непроницаемом облаке, среди огня[62], утверждает, что нельзя видеть Бога и при этом остаться в живых[63]. Ветхозаветный образ Моисея, приближающегося к Богу в Синайском мраке, становится распространенным образом непознаваемости Божественной природы для человеческого опыта.
Мы знаем о Господе лишь то, что окружает Его. Чем ближе подвижник подступает к Богу, тем очевиднее для него становится, что он не может сказать ничего определенного, его охватывает «Мрак Божественного неведения».
Святой Дионисий пишет: «Как горю я желанием достичь этого Мрака, дабы неведением и не-видением узреть и познать Того, Кто превосходит созерцание и познание даже в невидении и в неведении!» По слову Спасителя,
И все же некоторые Свои сущностные качества Господь от нас не утаил. Например, нам ведомо, что Он вечен, известно, что Он вездесущ. С этих утверждений и начинается молитва. Далее следуют далеко не всеми понимаемые слова: «…у Него же несть пременение, или преложения осенение». Перед нами — характерный пример апофатического богословия; таким образом Василий Великий приоткрывает для нас часть Божественных свойств.
Из текста этой по-настоящему поэтичной молитвы со всей очевидностью следует, что христианин каждое утро должен бодрственно встречать пришествие Господне, поскольку каждый день может оказаться для него днем Страшного суда, временем, когда ему придется предстать пред лицом Великого Судии, Который воздаст каждому по делам.
Вечерние молитвы призывают нас, прежде всего, к тому, чтобы мы ежечасно помнили о смерти. Действительно, мы нередко ведем себя так, как будто предполагаем жить вечно, хотя единственное, о чем нам известно с абсолютной достоверностью, это то, что однажды мы непременно умрем. Мы ничего не знаем о своей судьбе, не ведаем, что случится с нами даже через десять минут, но знаем наверняка, что когда-нибудь оставим этот мир, «присоединившись к большинству». Единственное, что от нас скрыто, это время нашего ухода.
Иисус сказал ученикам:
Павел. Одни в ожидании скорого конца жизни, пожалуй, начали бы руководствоваться единственным принципом:
Казалось бы, какой смысл жить, если знаешь, что все равно рано или поздно умрешь? Однако оказывается, что память смертная, добродетель, о которой говорят святые отцы в «Добротолюбии», сама по себе является одним из мощнейших творческих потенциалов. Неправда, что человек, часто задумывающийся о смерти, рискует рано или поздно сойти с ума. На самом деле люди страшатся таких мыслей и гонят их от себя прочь именно потому, что, по большому счету, боятся не только смерти, но, прежде всего, самой жизни. Люди в наш век приспособились «проводить» время и даже «убивать» его, но никак не жить. Перед нами — парадоксальная ситуация: с одной стороны, совершить важные и добрые дела мы не успеваем, а с другой — свободного времени оказывается у нас так много, что нам становится скучно…
Однако, именно обретя память смертную, человек вынужден кардинально изменить свое отношение к собственной жизни. Он начинает дорожить каждой минутой, с максимальной отдачей использует каждый отпущенный ему час. Он смотрит на ближнего, сознавая, что, возможно, говорит с ним в последний раз.
Глупо грешить человеку, живущему памятью о смерти (вот почему отцы Церкви говорят, что, имея память смертную, вовеки не согрешишь!). Глупо тратить время на разгадывание кроссвордов и чтение детективов. Глупо ругаться и спорить. Бессмысленно обижаться на окружающих. И действительно, какой смысл обижаться, если, возможно, доживаешь последний день? Лучше уж простить, лучше наполнить оставшееся время добром, любовью и милосердным прощением! Тогда и жизнь вдруг сделается совершенно иной. Если человек и согрешит, то не станет тянуть с покаянием, а сразу же попросит прощения. И так день за днем, до самого смертного часа…
Жизнь обретает новый творческий импульс, становится по-настоящему счастливой и насыщенной, а человек в это время молится или беседует с другими людьми, потому что это тоже великое счастье. Он может сочинять музыку или стихи или писать картины, может строить дом или вскапывать огород, исходя из того, что ему в последний раз предоставлена возможность потрудиться своими руками для ближних. Все вокруг обретает для такого человека совершенно новый, доселе неведомый смысл.
Вот что такое память смертная. Собственно говоря, и наши молитвы вечерние носят тот же самый характер — характер смиренного покаяния и глубокого примирения с Богом и людьми.
Иногда прихожане спрашивают: как отличить бесстрастие, к которому мы призваны стремиться, от того состояния, которое святитель Феофан Затворник называет «окамененным нечувствием»?
На самом деле бесстрастие и бесчувствие — суть совершенно разные вещи. Бесстрастие — это очищенные чувства, чувства, не зараженные грехом. Бог обладает всей полнотой чувств. Когда мы говорим, что человек бесчувственен, это значит, что его чувства настолько поражены грехом, что сердце превратилось в камень. В то же время бесстрастие — активное проявление любви.
Чувства — не помеха для духовной жизни. Когда Лазарь умер, Господь прослезился[64]. Человек может испытывать радость, любовь, гнев и скорбь бесстрастно. Пребывая в возмущенном состоянии духа, мы блуждаем в тумане и не можем принять правильное решение, а оставаясь бесстрастными, гораздо отчетливее слышим голос Божий и можем совершить подвиг во спасение души, не наломав при этом дров.
Мне кажется, что бесстрастный человек как раз более уязвим скорбями мира сего. Преподобный Силуан Афонский был бесстрастен, но не мог не плакать о мире, не мог не молиться о нем «до крови». Он говорил: «Молиться — значит кровь проливать». Его любовь была подобна открытой незаживающей ране. Правда, ему довелось пройти через многочисленные искушения, прежде чем это наконец произошло…
Новый Завет[65] повествует о том, как некто из начальствующих (в Евангелии от Матфея говорится, что это был юноша[66]) подошел ко Христу и спросил Его:
И действительно, те нравственные правила, которые мы знаем как десять заповедей, данные Моисею на святой Синайской горе, по сути своей являются основой жизни любого человека. Вряд ли любой из нас может называться человеком, если ворует и убивает, если не почитает своих родителей, если живет в непрестанном блуде и делает это целью своей жизни, если лжет и лжесвидетельствует… Более того, огромное количество людей, даже не знающих Бога, соблюдают эти заповеди как непреложные законы человеческой нравственности и морали. Мы, христиане, собирающиеся в храмах, тоже их соблюдаем: они являются основой основ нашей жизни. И вот оказывается, что сами по себе эти заповеди еще не приводят нас к спасению!
Соблюдая элементарный нравственный закон, человек может посчитать, что ничего сверх того ему и не нужно, что это и есть цель, к которой он призван стремиться. «Я хорош, у меня все есть. Куда мне еще идти и что еще мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Казалось бы, все уже обозначено и решено: мы знаем, что можно и чего нельзя, знаем, как стать благочестивыми людьми. Мы действительно веруем, что нет иных богов ни на небе, ни на земле. Мы не поминаем Имя Божие всуе. Мы молимся Ему. Почитаем день седьмой. Все мы делаем по распорядку! Более того, у нас есть четко обозначенная норма жизни: наш день начинается утренней молитвой и заканчивается вечерней, мы соблюдаем пост по средам и пятницам, помним и все другие посты в году, исправно ходим на богослужения, исповедуемся и причащаемся Святых Христовых Таин. У нас есть полнота жизни в Церкви. Не это ли есть путь к спасению? Не это ли и есть то, что делает христианина христианином — человеком, идущим за Богом?
И вот оказывается, что все это прекрасное, основательное, мощное, доброе, нравственное может, вместо того чтобы стать путем ко Христу, превратиться в «хождение по кругу», когда человек из года в год, из месяца в месяц совершает одни и те же вроде бы благочестивые и правильные поступки и этим удовлетворяется, успокаивая себя. Ему хорошо и радостно быть благочестивым. Ему удобно пребывать в сообществе христиан, чувствовать, что все вокруг очерчено, определено, понятно и, главное, гарантировано. У него все правильно, все хорошо… Так же хорошо, как у того евангельского юноши.
Но какое-то беспокойство этого юношу все-таки гложет. Он понимает, что, должно быть, существует на свете что-то еще, пока что ему неведомое. С этим вопросом он и обращается ко Христу:
Это очень серьезно и очень важно для каждого человека — научиться с Богом разговаривать, научиться задавать Ему вопросы напрямую и в какой-то момент наконец всерьез озаботиться: что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Потому что вопрос о вечной жизни, вопрос о наших отношениях с Богом очень часто у нас, «благочестивых христиан», отходит на второй план, как будто нам и не о чем спросить у Бога! Нам вроде бы и так все ясно. У нас на все заранее заготовлены свои ответы…
Давайте задумаемся сейчас хотя бы немного о том, как можно беседовать с Богом… Как можно задавать Ему вопросы… Как можно вдруг получать от Него ответы… Ведь с Господом разговаривать — это величайшая ответственность! Настоящая ответственность — молиться Ему. Не просто правило вычитывать, а по-настоящему обращаться к Богу с вопросом, со словом. Это и есть настоящая молитва.
Мы не привыкли ожидать от Господа ответы на наши воздыхания. Разве надеемся мы, что Он ответит нам на наши утренние и вечерние молитвы? Нет, мы лишь привычно исполняем правило. А это очень важно человеку — слышать Бога…
И вот евангельский юноша вдруг получает от Бога неожиданный ответ, нисколько не ободряющий и не утешающий его, не гарантирующий ему ничего. Господь говорит: «А теперь все раздай, отрешись от своего богатства, и иди за Мной». А что значит: «Иди за Мной»? По силам ли это нам?
Ответы на эти вопросы мы снова находим в Евангелии.
Вот что значит следовать за Христом! В какой-то мере это значит «идти туда, не знаю куда». Это значит — пойти за Ним, не ожидая, что Он будет вести нас за ручку, как мама водила нас, маленьких, только начавших ходить. Путь за Господом не будет пролегать по широкой освященной дороге, нам придется шагнуть в неизвестность, как однажды это сделал апостол Петр, когда он, увидев Христа в буре, во мгле и мраке, сказал:
И когда вдруг наступит момент решительного выбора — надо доверить свою жизнь Богу до конца. Надо осмелиться пойти за Христом, не видя Его, не слыша Его, а только зная Его и веря Ему.
Евангельский юноша уходит опечаленный, потому что нет у него решимости, нет мужества, нет веры, чтобы идти за Спасителем. А их и не может быть. Апостолы не зря спросили Христа:
Трудно было слышащим вместить слова Господни. Однажды так уже было в жизни апостолов, когда Христос говорил о Себе как о Хлебе, сошедшем с небес[67]. И очень многие после таких слов Спасителя ушли от Него. Тогда Господь обратился к Своим ученикам и спросил:
И вот сейчас они спрашивают о том же: «Господи, кто же может исполнить эти глаголы вечной жизни, которыми Ты мучишь нас, которыми
Ты нас призываешь? Кто?» И Христос отвечает: «Никто. Людям это невозможно».
Человеку невозможно своими силами исполнить Евангелие. Это действительно книга не человеческая, апостол Павел так и говорит:
Проходят дни Богоявления, дни Боговоплощения, Пришествия Сына Божия во плоти. Они проходят, как дни церковного календаря, но они не проходят в существе своем, потому что Господь всегда остается с нами. Сегодня и всегда Он тот же, сегодня Он так же приходит к нам, как пришел к апостолам, и так же, как Он отвечает этому благочестивому молодому человеку, отвечает
Господь и нам на наши вопросы. Оказавшись одним из нас, восприняв на Себя всю полноту человеческой природы со всеми человеческими чувствами, проблемами, горестями, со всем человеческим «алканьем и жажданьем» воды, хлеба и правды, Он доверяет Себя человечеству, отдает Себя нам до конца. Но происходит это только тогда, когда человек действительно понимает, что следование за Богом — это вовсе не исполнение определенных действий и следование «добрым и благочестивым традициям», которые могут принести нам какие-то блага.
Христос зовет нас за Собой. Он ждет от нас определенной решимости. Но прежде всего Он ждет вот этого честного вопроса, для которого каждый из нас должен дорасти. Ведь, задавая такой вопрос, надо быть готовым получить на него ответ. Но если мы не зреем, если нас устраивают только формальные правила, мы никогда никуда не придем. Мы продолжим хождение по кругу. Мы остаемся на месте, останемся со своим человеческим естеством, а все человеческое рано или поздно оскудевает и заканчивается. Желая наше человеческое сделать вечным, мы должны помнить, что добиться этого можно, лишь доверив себя Богу до конца. И только тогда, услышав слова Христа о том, что
Нагорная проповедь Спасителя известна даже тем людям, которые никогда Новый Завет не читали. Христос говорит о небесных птицах, которые не сеют и не жнут, и в житницы не собирают, но Господь питает их. Спаситель говорит о полевых лилиях, которые не трудятся, не прядут, а одеты при этом лучше, чем одевался Соломон во времена своей славы. Он твердит о том, что каждый из нас должен выбрать для себя самое главное и, сделав этот выбор однажды, следовать ему до конца.
Мы с вами сделали этот выбор. Мы знаем, Кто наш Господь, нам ведомо Его имя. Его имя — Любовь. Его имя — Отец. Но, сделав этот выбор однажды, мы не всегда оказываемся ему верными, потому что очевидные законы этого мира и правила жизни, которые мир предлагает, противоречат тому, что говорит нам Христос.
Ну, как же может человек жить и не думать о том, что ему есть? Как можно жить и не думать, во что одеться? Человечество перестало бы существовать, стал бы невозможным прогресс, вообще какое-либо развитие… Можно ли так жить? Неужели Христос говорит неправду и Евангелие не имеет к нам отношения?
Действительно, Евангелию в нашей жизни места зачастую не остается. Но не потому, что оно не содержит в себе истину, а потому, что наша собственная жизнь исковеркана грехом и далеко отстоит от правды Божией. Каждый раз, когда мы знаем, что надо поступить по Евангелию, а мир предлагает совсем другие варианты, мы предпочитаем выбрать пути мира сего, понимая: поступи мы по-евангельски, обязательно в этом мире проиграем.
Вот и получается, что мы живем как-то двояко. Читаем Евангелие и думаем: «Какие удивительные слова говорит Христос! Как хочется в это верить, как хочется этим жить…» А потом выходим в мир и начинаем решать свои проблемы совершенно другими методами. И происходит это по одной простой причине: мы не верим Евангелию. Мы не верим до конца в то, что
И только потому, что вера наша противоречива, что мы хотим поработать одновременно Богу и мамоне[69], Евангелие оказывается для нас безжизненным. Ничего у нас не получается. Где нет настоящей веры, там не бывает и чудес. Там законы этого мира, жесткие и, как нам кажется, абсолютные, всегда будут побеждать евангельские заповеди, потому что законы этого мира могут быть побеждены только настоящей верой и упованием на Бога.
Мы слышали слова апостола Павла о том, что упование на Бога никогда не может посрамиться:
Надежда во Христе неотъемлема еще от двух удивительных добродетелей, о которых также говорит апостол Павел — веры и любви[70]. Когда есть вера и настоящая любовь к Богу, крепкое упование на Него, тогда слова, завершающие это евангельское чтение:
Нет ничего более важного для каждого из нас, чем стремиться в Царство Небесное, стараясь жить по правде Божией. А если мы все время выбираем какую-то другую, мирскую правду, то сможем, пожалуй, устроиться в этом мире, но надежды и упования у нас не будет никогда. Потому что нет надежды там, где царит расчет. Нет надежды там, где работают только бездушные «законы рынка».
Надежда есть там, где, казалось бы, нерушимые и вечные законы падшего мира вдруг отменяются, и оказывается, что ты уже не сам идешь, а Господь тебя ведет. В этот момент ты понимаешь, что именно это и есть правда. Это и есть тот путь, который однажды за тебя и для тебя уже проложил Христос. Путь, который не укладывается ни в какие рамки законов, потому что это — дорога в Царствие Небесное, в Царство правды Божией, так непохожей на правду этого мира.
Когда кому-то из нас вдруг удается по-настоящему услышать слова, которые говорит нам Христос, и, несмотря ни на что, начать искать правду Божию и ставить ее на первое место, тогда сам человек становится другим. Все в нем выстраивается правильно, по-евангельски. Там, где на первом месте стоит правда Божия, все остальное Господь обязательно даст. При этом Он даст именно то, что нам нужно, а не то, что нам хочется в настоящий момент. Господь подарит нам Самого Себя, Свою жизнь и нашу, человеческую жизнь выстроит по ее образцу. Уже здесь, на земле, она будет наполнена Царствием Небесным, которое мы провозглашаем в начале Божественной литургии: «Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».
См.: Ефес. 1: 23.
См.: Мф. 16: 15-19
См.: Деян. 9: 10–18.
См.: Мф. 22: 1-14.
См.: Мф. 28: 20.
См.: Мф. 25:14–30.
См.: Лк. 23: 32–43.
См.: Лк. 7: 11–17.
См.: Мф. 9: 18–26; Мк. 5: 21–43; Лк. 8: 41–56.
Речь идет о периоде гонений на святителя Иоанна Златоуста, столичного епископа Византийской империи начала V в. Борьба за воплощение в жизнь аскетических идеалов и острая критика несправедливости, царившей в обществе, сделали Константинопольского епископа популярным в народе, но восстановили против него влиятельные круги двора и высшего клира. В результате изощренных интриг недругам святителя удалось созвать так называемый Собор под дубом (403), на котором Иоанну Златоусту были поставлены в вину вмешательство в дела чужих епархий и некоторые политические высказывания. Один из участников собора, святитель Александрийский Кирилл (в то время — диакон), поддерживал осуждение Иоанна. Впоследствии оба они — и епископ Константинопольский Иоанн, и епископ Кирилл — были прославлены Церковью в лике святых.
См.: 1 Кор. 2: 2.
См.: Мф. 22:1-14.
См.: Мф. 25:1-13.
См.: Мф. 25: 32–33.
См.: Лк. 10: 30–35.
См.: Ин. 4: 5–42.
.
См.: Мф. 19: 16–22.
См.: Мф. 14: 15–21; Мк. 6: 34–44; Лк. 9: 12–17; Ин. 6: 1–13.
См.: Деян. 5:1-11.
См.: Мф. 7: 13–14; Лк. 13: 24.
См.: Быт. 17: 19–20.
См.: Мф. 26: 26–28.
В славянском переводе: «злую и горькую пажить».
Для проскомидии употребляется пять просфор в воспоминание о чудесном насыщении Господом пятью хлебами более пяти тысяч человек. Собственно для Причащения необходима одна просфора, по слову Апостола:
См.: Мф. 23: 4.
См.: Мф. 7: 7; Лк. 11: 9.
См.: Ин. 1: 1.
См.: Деян. 17: 34.
См.: Исх. 19: 21.
См.: Суд. 6: 22; 13: 22; Ис. 6: 5.
См.: Ин. 11: 35.
См.: Лк. 18: 18–27.
См.: Мф. 19: 16–22.
См.: Ин. 6: 47–68.
См.: Еф. 2: 7.
См.: Мф. 6: 24; Лк. 16: 13.
См.: 1 Кор. 13: 13.