Я знаком с прекрасной семьей, в которой подрастают уже шестеро детей. Когда женщина была беременна третьим ребенком, она обратилась к одному очень опытному и известному священнику с вопросом: как многодетной матери следует выстраивать свою духовную жизнь? Ответ бы примерно таким: «Вы должны сами думать, что для вас важнее — духовная жизнь или дети». Как понять слова этого батюшки? Означают ли они, что рождение ребенка непременно разрушает духовную жизнь? Думаю, либо моя знакомая неверно его поняла, либо он сам не сумел доходчиво сформулировать свой ответ.

Действительно, когда в семье появляется первый ребенок, у его родителей неизбежно изменяется отношение к молитве.

Молитвенный опыт приходит с годами, и говорить, что духовное начало, наполнявшее семью до рождения ребенка, вдруг рушится с появлением на свет нового существа, неверно. Конечно, внешние формы в любом случае претерпевают изменения, однако им на смену должно прийти что-то другое.

К сожалению, мы не всегда осознаем эти метаморфозы и вообще редко о них задумываемся, прежде всего потому, что привыкли воспринимать истину, опираясь на некие застывшие установки. К этому нас приучает сложившаяся практика воцерковления — даже сам этот термин, на мой взгляд, понимается несколько однобоко. Воцерковлением называют сегодня в основном приобщение к каким-то четко очерченным формам. Якобы чем охотнее новообращенный осваивает эти формы, тем успешнее и быстрее он воцерковляется. Однако если форма становится для человека преградой, затеняющей, а то и подменяющей собой смысл происходящего, то настоящего воцерковления не происходит, его истинная суть оказывается обойденной. Потому-то и молитва начинает восприниматься нами как сформулированные когда-то без нашего участия правила, которые мы выполняем с большей или меньшей степенью усердия.

Понятно, что с появлением в семье нового человека эти правила не устоят. Сам круг церковной жизни, в который до того были вовлечены молодые родители, никогда не сохранит прежней цельности, потому что ребенок — это живое существо, живущее не по форме и не по распорядку. Он неизбежно разрушит любые предписания и регламенты. Однако именно в этом и следует искать драгоценное духовное зерно: ни один дар Божий не может разрушить или обесценить другое Его благодеяние. Присутствие Господа в нашей жизни через ребенка никак не может изгнать Его из нашей молитвы; если же нам вдруг начинает казаться, что это происходит, значит, наша молитва просто не была наполнена настоящим содержанием и мы до сих пор довольствовались лишь имитацией молитвы. Да, совершался определенный молитвенный труд, было понуждение на правило[1] и, главное, возникало чувство исполненного долга. Именно эти успокаивающие ощущения, которые мы чаще всего принимаем за духовную жизнь, — исполненный долг, уверенность в том, что все у нас совершается правильно, по-христиански, — с появлением в доме ребенка рушатся.

Теперь нам предстоит учиться молиться заново, приняв как данность изменившиеся житейские обстоятельства и осознав, что даже несколько слов, обращенных молодой матерью к Богу ответственно и от чистого сердца, — это, оказывается, и есть ее настоящая молитва. Молитвенные переживания отца за ребенка, за свою жену — это и есть его молитва к Господу. Кротость, терпение, преодоление супругами раздражительности, их смирение друг перед другом, умение найти силы и время оказать помощь — например, мужу встать ночью к ребенку вместо жены, покормить его; навести порядок в квартире, даже если он этим никогда прежде не занимался, — все это и есть наша молитва, только выраженная не словами, а действиями.

Задумаемся: а что такое молитва вообще? Только ли установленный кем-то набор славословий и прошений и их строгая очередность? Конечно же, нет! Молитва — это прежде всего выражение нашей любви к Богу. Действия — это всего лишь другая форма молитвы!

И ребенок, разрушающий так называемое воцерковление, воспринятое исключительно формально, — величайшее благо для семьи. Его появление должно побудить родителей к продолжению духовной учебы, а не стать очередным поводом для уныния — дескать, наша жизнь в Господе и в Церкви не удалась…

Довольно часто встречаются такие семьи, в которых, с одной стороны, молодые супруги освящают свой брак таинством Венчания, пытаются создать семью как малую церковь, а с другой стороны, установки семейной жизни у них совершенно светские, отделенные от церковного сознания. Вместо доверия Богу — планирование семьи. В таком случае ребенок мыслится как некое удобное для родителей создание, которое им принадлежит: «Когда хочу, тогда и рожу. В удобное для меня время. Сделаю его удобным для меня».

Одно дело — семьи нехристианские, в которых желание пожить для себя и спланировать рождение ребенка в удобный момент своей жизни — уже необсуждаемые вещи. Это стало почти нормальным, и родственники советуют: «Подождите, пока закончите институт, найдите хорошую работу, с жильем вопрос решите, и вообще — поживите для себя!» И вот в христианских современных семьях — вдруг неожиданно то же самое.

Если с самого начала в основание супружеских отношений закладывается то, что мы хотим именно для себя, то первый и главный вопрос в этом случае: «А мне это нужно?» Это относится и к ребенку, который по сути является созданием Божьим и родительским одновременно, потому что родители зачинают ребенка в сотворчестве с Богом. И Отцом ребенка всегда будет Бог, а не только папа с мамой. Если мы христиане и это понимаем, то зачатие ребенка, рождение его на земле, рождение его бессмертной души — это творческий акт, синергия Бога и родителей.

Знак сего времени — успешность, настроенность на успех. Для православных родителей одна из составляющих успеха — церковная жизнь. Многие современные родители сами не воспитывались в православии, не имеют опыта духовной преемственности — семейной, церковной. Они прочитали хорошие книжки — Шмелева или Никифорова-Волгина (эдакий XIX век, все умилительно-православное) — и начинают воспроизводить прочитанное в собственной семье. Может оказаться, что такие родители ждут от своих детей хорошо разыгранного спектакля. Ребенок должен правильно вести себя в храме, должен молиться, поститься, не грешить и от сердца каяться. А взрослые будут смотреть на него и переполняться умилением: «Ах, что за дитя — ангел!» Именно это происходит во время любимого родительского шоу «Младенец на исповеди». Трех-четырех-пятилетнего ребенка толкают на исповедь: «Иди к батюшке, поисповедуйся!» Малыш послушно идет к священнику, а родители чуть ли не плачут от гордости.

Так главным родительским чувством становится тщеславие. И когда ребенок начинает делать что-то не так и не то, что запланировано родителями, их это возмущает. Как же так! Они дали ребенку установку, а он ее не выполняет! Эти установки могут полностью свести на нет родительскую любовь.

Бывает так, что родители пытаются совместить стремление к успешности с церковной жизнью. Сначала они ищут православную няню. Потом православную школу, предполагая, что можно преподать православие как один из предметов. У них нет возможности вместе с детьми молиться, читать Евангелие, вместе причащаться святых Христовых Таин. Конечно, они имеют это в виду — православные родители хотят, чтобы все было хорошо. Но все-таки главное для них — успешность. И они считают почему-то, что православная школа должна восполнить то, чего им не хватает в их семейной жизни, то, чему они сами не могут научить. А вера не может быть передана по-другому, как только от родителей к своему чаду. Вере нельзя научить в православной гимназии.

Нередко родители, которые хотят вырастить ребенка и православным, и успешным, ищут не просто православную школу, а очень хорошую, престижную православную школу. Выясняют, есть ли у школы аккредитация, в какие вузы поступают выпускники, есть ли среди учеников дети знаменитых людей или знаменитых священников. Все это для них очень важно.

И вот в православной гимназии ребенок с хорошим компьютером и продвинутым телефоном начинает хвалиться всем этим перед одноклассниками, задирать их, демонстрировать им свои «богатства»… На ребенка начинают смотреть косо, в православной гимназии так себя вести не принято…

Но как часто бывает, вся эта модная оболочка жизни — только лишь некий эквивалент любви, компенсация родителей ребенку за то, что они с ним не проводят время. И ребенок на самом деле не хвастун и не задира, просто он оказался заложником родительского тщеславия. И еще ему очень хочется доказать другим детям, что родители его любят.

Но бывает, что родители, изобретая способы, как быть успешным не во внешнем, а в духовном, начинают своего ребенка встраивать в некое клише, некий трафарет. Берут, например, житие святого, какого-нибудь преподобного, где написано, что в детстве святой в игры не играл, детей сторонился, в тишине на коленях молился, конфеты не ел, а, наоборот, строго постился. И начинают морить детей строгими постами, нагружать их молитвенными правилами, водить на длинные службы, запрещать играть с детьми не из православных семей, строго ограничивать дружбу. Родители хотят видеть своих детей благочестивыми и не запятнанными грязью мира сего, а на самом деле лишают главного — любви и понимания.

А ребенок начинает прилагать все силы к тому, чтобы оправдать родительские амбиции. Это и неудивительно: дети хотят нравиться своим папам и мамам, хотят, чтобы те их почаще замечали, любили, гладили по головке и одаривали подарками. Но оказывается, что любовь и внимание следует еще заработать, и способом заработка в данном случае становится благочестие. До какого-то момента такая тактика может срабатывать, но в конечном итоге она непременно приведет к затяжному конфликту, взаимному непониманию и отчуждению.

Однажды подростки перестают соответствовать родительской мечте, разрушая идеальный мир, придуманный для них взрослыми, и отказываются следовать по указанному им пути. Наоборот, дети начинают вести себя крайне неблагочестиво, отходят от Церкви, впадают в тяжкие грехи и принимаются жить совершенно неправильно — маятник резко уходит в противоположную сторону. В ответ родители отчуждаются и замыкаются в себе, полагая, что отныне дети потеряны для них навсегда. Внутренне они говорят себе: «Мне такой ребенок не нужен!» — и в этот момент перестают быть родителями, а ребенок остается совершенно один. Теперь он должен самостоятельно, без помощи близких людей, справляться с искушениями, к которым оказался совершенно не готов. Ведь родители в детстве все решали за него, не помогали сформировать критическое мышление, умение думать, рассуждать, не научили противостоять духовным нападениям. Все давалось «готовеньким». Откуда же может появиться самостоятельная вера? Ребенок становится игрушкой в руках страстей, и помочь ему некому. Даже если такие дети, повзрослев, и возвращаются в Церковь, ни взаимопонимания, ни тесной связи между ними и родителями, как правило, все равно уже не возникает.

Всем известны ценности, которыми должны руководствоваться родители при религиозном воспитании детей, — они точно такие же, как и при любом другом воспитании. Это — любовь, свобода и взаимопонимание. Религию, как и любую другую систему, можно направить и на зло — неслучайно существуют многочисленные секты, в которых религиозные компоненты используются для манипуляции личностью, для подавления свободной воли человека.

Правильное воспитание предполагает глубокое знание своего ребенка, понимание его души, состояния его психического здоровья, его интересов, радостей, огорчений и устремлений. Это — прописные истины, хорошо знакомые каждому любящему родителю. Здесь нет каких-то эксклюзивных религиозных элементов. Если же создана атмосфера не любви, а подавления и «встраивания в трафареты», то и самые прекрасные идеи рискуют подвергнуться искажению и принести нелепые и даже ужасные плоды.

Если родители упустили в воспитании что-то существенное и между ними и детьми уже возникло взаимное непонимание и отчуждение, в первую очередь я бы посоветовал взрослым запастись терпением. Даже если, как им кажется, ребенок уже их совершенно не слушает, его все равно не нужно оставлять своей заботой, вниманием и молитвами. Родители должны понять, что происходит с ребенком, тогда придет и понимание того, что делать дальше.

Нужно оставаться реалистом и видеть своего ребенка таким, какой он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть, — и не ужасаться увиденному. Надо остановиться и подумать: кого же я люблю на самом деле — ребенка или свое представление о нем? Когда понимание придет, наше раздражение постепенно сойдет на нет, уступив место теплой родительской молитве.

Любимое занятие родителей — бесконечное сравнение своих детей с другими: когда ребенок пошел, когда заговорил, когда перестал носить памперсы и т. д. Это тоже показатели успешности. Хотя умные родители понимают, что все эти показатели ровно ничего не значат.

Я вспоминаю один давний случай, когда мы с прихожанами еще во времена советской власти собирались вместе с детьми, устраивали детские спектакли, дети выступали с концертом. И вот я помню, как один папа толкает на сцену четырехлетнего мальчика и с замиранием сердца ждет, как его сыночек прочтет стихи Пастернака «Рождественская звезда», чтобы все просто упали. Ребенок стоит, сказать ничего не может, а папа шепотом подсказывает: «Стояла зима. Дул ветер из степи…»

Ребенок молчит-молчит, потом от папы отворачивается и начинает читать другой стишок: «Шел по улице малютка… „Боже, — говорит малютка, — я замерз и есть хочу…“»[2]. И так он это прочитал со слезой! Все аплодировали бурно, а папа был в негодовании. А зря, потому что у него замечательный ребенок, который в тот момент не дал своим родителям возможности его изуродовать. Здесь он был победителем!

Детская религиозность не связана с осознанием духовных понятий, не связана с глубокими духовными переживаниями. Она связана с поверхностными, очень чистыми или очень радостными, или, может быть, сентиментально-трагическими чувствами. Дети просто искренне и горячо переживают — на своем детском уровне — Страстную неделю, Распятие Господа, Пасху. Требовать от них подвигов — это безумие.

Бывают, конечно, случаи особого вмешательства Божия в жизнь Его избранников в детском возрасте, как в житии преподобного Сергия, например, — и это вещи совершенно достоверные. А бывают моменты, которые переписываются в житии святого, как извод его жизни, потому что праведника люди обычно узнают на склоне его лет, когда он уже стяжал плоды Духа Святого. А что с ним было в детстве — никому не известно, и вряд ли кто-то из подвижников рассказал бы кому-либо о своем детстве, к примеру, в таких тонах: вот, мол, я был такой подвижник благочестия, что только в храм ходил, а с детьми в глупые игры не играл…

Надо воспитывать ребенка на хорошей музыке, на хорошей литературе, на хороших фильмах. А все эти низкосортные книги про «православных ежиков» — это псевдоправославное, то, что выросло из схемы. И если детям перед сном не читать хорошую литературу, подменяя сказки житиями святых, то они и к житиям будут относиться, как к сказкам.

Наши дети — нормальные дети. Они должны играть в разные игры, в том числе и в глупые, они должны смеяться, они должны плакать, они должны уметь преодолевать обиды. Они любят сладкое, они любят веселое, они любят мультики — и это совершенно естественно. Если детей лишить их детства, у них никогда не будет юности, у них никогда не будет взрослости, у них никогда не будет настоящей, истинной, полной духовной жизни, потому что духовная жизнь человека складывается, как и жизнь вообще, по-разному в различные периоды. Сначала он младенец, потом он отрок, потом юноша, потом уже муж, потом старик, и затем он с этой жизнью расстается, принося в Вечность свои земные плоды. Нельзя переступить через эти этапы, но все они складываются правильно, только если проходят через воспитание в любви, а не в жестких схемах каких-то идеологем.

На раннем этапе дети от родителей хотят только одного — чтобы родители были. Были родителями. Не теми, кто кормит, покупает вещи, водит куда-то, то есть выполняет родительские обязанности. А чтобы они просто были родителями. И хотя родителям кажется, что они делают все, что необходимо, их детям, оказывается, часто не хватает одного — сердечного тепла. Им нужно внимание — то, которое от слова «внимать», а не такое, когда мы на секундочку раздраженно отвлекаемся от телефона: «Ну что тебе надо?» Маленькие дети нуждаются в том, чтобы к ним было приковано внимание папы и мамы. И когда они болтают какую-то чепуху, и когда задают нелепейшие вопросы, и когда затевают драку с братьями-сестрами — они просят только родительского внимания. В этот период дети не понимают, успешны их родители или нет, большая у них зарплата или маленькая, есть у них проблемы с карьерным ростом или нет — им это все абсолютно не важно. Дети смотрят на родителей как на пример отношений с миром. Как родители ведут себя по отношению друг к другу, как родители ведут себя по отношению к другим людям, как родители ведут себя в метро, в магазинах, в театре, как родители ведут себя в церкви? Как родители отвечают на грубость, как родители отвечают на добро, как они реагируют на нищего или бомжа, который сел рядом с ними?

Затем ребенок начинает сравнивать свой опыт с тем, чему его учат родители. Он может обнаружить странное расхождение между словами и поступками взрослых. И тогда у него возникает вопрос: «А почему?» Дети хотят правды, и они должны ее получить в достаточно раннем отроческом возрасте, когда уже способны исповедоваться, различать добро и зло, слышать в себе голос совести.

Бывает, что в ответах родителей на свои вопросы ребенок не находит правды. И тогда он перестает доверять родителям, перестает задавать им вопросы и начинает свой собственный поиск правды. Доверие подростка можно сохранить только в том случае, если в жизни родителей нет расхождения между словами и делами. А если такое расхождение и есть, то, по крайней мере, ребенок должен видеть, что родители признают эту свою слабость и борются с ней. Родители должны откровенно говорить с подростком даже о том, что у них не получается. Жить не по лжи — это самое главное.

Следует признать: разделяемого всеми понимания того, что означают слова «духовное развитие», нет; в это понятие каждый вкладывает свой смысл. Тем не менее многие родители серьезно занимаются духовным развитием детей, поскольку сами живут духовной жизнью и желают, чтобы их ребенок шел по этому пути вместе с ними.

Другие родители, не являясь людьми церковными, тем не менее хотят как-то приобщить ребенка к православию и поэтому записывают его в воскресную школу или православную гимназию.

Но может ли ребенок научиться духовной жизни самостоятельно? Духовное развитие юного человека — это очень хрупкая сфера, существование которой практически невозможно, если самые близкие люди — родители — пребывают за ее пределами. Это как родной язык: мы же с вами не учим ему детей специально, не отдаем их с рождения в особые «русские школы для младенцев». Дети начинают говорить по-русски именно потому, что на этом языке говорят их родители.

Точно так же мы не учим ребенка каким-то особым правилам приличия: дети, как губки, впитывают их, глядя на нас. Неудивительно, что у людей культурных и дети говорят на литературном языке, любят серьезные книги и слушают хорошую музыку, потому что такую музыку слушают их родители. Духовное развитие ребенка складывается по тому же принципу. Духовную жизнь можно только воспринять сердцем, как саму жизнь.

Родители должны помнить, что духовная жизнь — это не свод жестких и незыблемых правил, которые дети должны беспрекословно выполнять, и не комплекс аскетических упражнений, накачивающих «духовные мышцы». До тех пор, пока родители сами по-настоящему не ощутят сладость жизни духовной, они будут стремиться передать детям лишь представление о ее обертке. Тогда не стоит удивляться тому, что поначалу ребенок будет воспринимать утренние молитвы и воскресные походы в храм только как занятную ролевую игру, а потом эта игра ему надоест.

Для ребенка гораздо важнее вещи содержательные: например, он должен понимать, что такое молитва, понимать смысл богослужений и церковных таинств, осознавать, что такое связь человека с Богом. Наши объяснения этих непростых вещей должны быть доступны ребенку и соответствовать детскому восприятию мира. Если ребенок идет к Причастию, он должен понимать, Кого принимает в себя, какое великое таинство совершается в его присутствии и при его участии.

Все это призваны объяснить ребенку именно родители, а значит, они сами должны знать это и уметь поделиться своим знанием с малышом, исходя из своего опыта и возможностей его восприятия. Мы же не цитируем Уголовный кодекс, объясняя ребенку, что такое хорошо и что такое плохо. Мы говорим с ним о добре и зле своими словами. То же самое правило применимо и к духовной жизни. Чем меньше кодексов и чем больше живых слов — тем лучше.

Трудно однозначно сказать, какой язык лучше использовать для обучения детей молитве — русский или церковнославянский, однако поскольку Церковь все-таки использует церковнославянский язык и, по всей видимости, он еще долгое время будет оставаться основным языком богослужения, то, конечно же, надо приучать к нему ребенка, чтобы происходящее в Церкви было для него понятным. Не только красивым и таинственным, но прежде всего понятным. Ну и, наверное, следует дополнять молитвы на церковнославянском языке какими-то молитвами на русском. Возможных вариантов много.

Вовсе не обязательно учить детей молиться своими словами. Вполне можно использовать молитвослов, но при этом родителю придется объяснить ребенку каждое слово молитвы, а не просто подсунуть ему книжку и распорядиться: «Читай от сих и до сих!» Надо разобрать с ребенком каждую молитву, прежде всего «Отче наш». Я однажды спросил у одного восьмилетнего мальчика, как он понимает эту молитву. Он ответил: «Очи — это глаза. Наши глаза на небесех». Это мне сказал ребенок из православной семьи! Он с младенчества причащается, регулярно приходит в храм со своей семьей. Но родители не удосужились объяснить своему ребенку, изучающему иностранные языки в престижной школе, смысл молитвы, которую он давно уже читает наизусть и поет со всеми в храме.

Если дети не справляются с церковнославянским текстом, обратитесь к русскому переводу. Для ежедневного молитвенного правила достаточно выбрать несколько коротких молитв и объяснить детям смысл каждой из них. Этого хватит на достаточно долгое время.

Иногда родители считают, что домашняя молитва должна быть каким-то торжественным мероприятием, собирающим вместе всю семью. Я не думаю, что к этому непременно нужно стремиться. Можно, конечно, делать и так, но не обязательно ежедневно. Единение в молитве уместно и желательно, например, если родители не смогли поучаствовать в Литургии вместе с детьми. В этом случае им предоставляется прекрасная возможность собраться в этот день за столом и отметить праздник небольшой семейной молитвой, объяснив детям: «Сегодня день Божий, воскресенье. Так получилось, что в храм мы не пошли. Давайте вместе помолимся дома, перед семейными иконами. Давайте вместе поблагодарим Господа!» Пять минут радостной общей молитвы помогут зафиксировать в душах главное, а это гораздо благотворнее ежедневной обязаловки: «Непременно всей семьей встанем на утреннее и вечернее правило!» — ведь кто-то может оказаться к этому не готовым. Получится переламывание себя «через колено», и эта искусственность почувствуется всеми.

При этом понуждение детей к молитве, конечно же, допустимо. Важно, чтобы оно не превышало разумной меры, не превращалось в «духовное членовредительство».

Для взрослых пост — это прежде всего духовное усилие. Если меняется только рацион блюд, а жизнь остается прежней, это постом назвать нельзя. А вот когда пост становится другой формой жизни, тогда отказ от определенных видов пищи только сопутствует тому, чтобы человек к себе был очень внимателен: следил за своими словами, мыслями, чувствами, был всячески сосредоточен на постоянном желании быть с Богом и очень сильно горевал, если у него это не получается.

И детский пост тоже ни в коем случае не должен превращаться в пустую, но обременительную формальность. Необходимо доходчиво объяснить ребенку, ради чего он будет поститься, вместе с ним подумать, какие именно действия окажутся для него посильной жертвой (но именно жертвой!), которую он сможет принести Богу. «Великий пост — это путь к Пасхе, Пасха — день Воскресения Христа, день Его искупительного подвига. Христос за нас страдает на кресте, Он за нас умирает, даруя нам вечную жизнь. Ты идешь в этот пост, чтобы вместе с Христом нести свой крест. Подумай и реши сам, что ты принесешь Христу? Что ты сделаешь для него? От чего ты можешь отказаться? Как ты можешь себя исправить? С чем ты попробуешь справиться в своей жизни ради Бога?»

Мне кажется, это самое важное — вложить в ребенка знание, что пост — это движение, это путь ко Христу. Через это понимание жизнь ребенка может быть немножечко осмысленной. И тогда другие элементы поста: еда, стояние на молитвах, исповедь, причащение — будут восприниматься им как его собственный путь несения креста. Если пост будет прожит таким образом, то радость, которая откроется ребенку на Пасху, отразится в его душе, и знание о Воскресении Христовом станет его личным опытом веры. У ребенка очень мало опыта веры, он в основном копирует своих родителей. А пост может стать личным опытом его общения со Христом. Если личный опыт общения со Христом в жизни человека был, он не забудется никогда. И даже если потом в жизни ребенка будут какие-то сложности — подростковый негативизм, уход из церкви, — эта память о Боге обязательно как-то проявится, потому что, как говорит авва Дорофей, «семена добродетели неистребимы».

Вся жизнь ребенка всегда сопряжена с жизнью семьи, и детский пост не может быть сам по себе, он всегда находится в контексте поста родителей. Пост — это элемент общей жизни семьи во Христе. Если семья постится не формально, а всерьез, то в семье будут традиционные внешние ограничения. Но при этом для каждого человека в семье пост остается его личным подвигом, потому что даже члены одной семьи не могут поститься одинаково: у одного ограничения по здоровью, у другого специфические условия работы. Тем не менее наступление поста в семье должно быть четко обозначено. Должно быть понятно: что-то поменялось в жизни семьи на этот период. Так же как чувствуется это в храме: приглушенный свет, изменение тональности песнопений, иной строй богослужения, хотя то же самое всенощное бдение, та же самая Литургия, но при этом какие-то элементы поста создают в душе особенный настрой. Например, когда звучит молитва Ефрема Сирина с поклонами или поется «Покаяния отвези ми двери, Жизнодавче» (покаянный тропарь Великого поста). Все это очень серьезно настраивает человека на особенный лад. Эти же элементы могут обозначить и пост внутри семьи. Например, семейное чтение вместе с детьми молитвы Ефрема Сирина с поклонами должно быть каким-то особенным элементом поста, которое дает детям почувствовать, что сейчас особое время.

Если в семье на пост выключается телевизор, то это должно быть каким-то образом обусловлено и понятно для всех. Конечно, хорошо, когда вся семья отказывается от чего-то. Но если родители исключают телевизор, который привычен для детей в остальное время года, это опустевшее пространство должно быть чем-то заполнено. Иначе пост будет восприниматься детьми как тяжелое, невыносимое время жизни, когда их лишают каких-то приятных вещей.

С детьми Великим постом надо чем-то заниматься: либо читать вместе с ними книги, либо подбирать полезные фильмы, которые были бы и элементом какого-то развлечения, потому что дети не могут не развлекаться, но чтобы эти книги и фильмы давали и какую-то пищу для ума и сердца. Этот момент родители обязаны продумать.

Еще раз хочу обратить внимание на то, что пост хоть и идет для всех в один и тот же период, но для всех он всегда очень разный. Для каждого человека пост является его личным подвигом, а мера личного подвига у всех разная. Поэтому детский пост очень сильно отличается от взрослого. При этом есть четкие элементы поста, например, отказ от чрезмерных сладостей и удовольствий. Посещение аквапарка во время Великого поста может быть исключено, но посещение музеев, концертов — это допустимо, потому что для ребенка это не развлечение, а элемент его развития. А все, что развивает, полезно Великим постом так же, как и во все остальные дни.

Очень важно, чтобы у ребенка во время Великого поста присутствовало богослужение, хотя бы немного. Перегружать богослужениями нельзя, но вместе с тем надо, чтобы ребенок почувствовал особый настрой Великого покаянного канона. Можно приводить детей только на чтение Покаянного канона (он звучит в церкви всего 20 минут) и уводить домой во время великого повечерия.

Очень важно, чтобы ребенок с детства полюбил атмосферу Великого поста в храме, почувствовал ее небесность, прозрачность, особенную благодать. Тогда с каждым годом для него все больше и больше будет открываться радость Пасхи. И чем больше ребенок будет взрослеть, тем в большей степени ему надо давать возможность почувствовать, что такое Великий пост: через Великий покаянный канон, через Страстную неделю, через празднование Входа Господня в Иерусалим, через Лазареву субботу. Все эти элементы по-разному раскрывают пост и дают возможность почувствовать праздник.

Есть замечательная традиция — выпекать всевозможные традиционные постные блюда: на Крестопоклонную — кресты, на Сорок мучеников — жаворонков, на Иоанна Лествичника — постные булочки в виде лестницы. Если эти маленькие радости с детства закладываются в семейную традицию, они очень хорошо детской душой воспринимаются и отзываются в ней. Дети начинают любить пост и ждать его, потому что наряду с ограничениями в чем-то тут же наступает награда за подвиг, ответ на этот маленький детский шаг.

Детский пост должен быть ослаблен. Если кто-то по неразумию заставляет детей поститься по строгому афонскому уставу, заставляет выстаивать длинные богослужения, это может только очень сильно навредить. Грустно на таких детей смотреть, они практически все потом из церкви уходят, воспринимают веру родителей как страшную ложь и лицемерие. Потому что родители пытаются научить детей тому, чего сами никогда в жизни не знали, — и это самое страшное. Например, родители в детстве никогда не постились, а стали поститься год или два назад, и тут же пытаются наверстать упущенное на своих детях. Необходимо смотреть на устроение своего ребенка: может ли он жить с такими ограничениями или для него это непосильная ноша?

Если ребенок учится в светской школе, родители не должны запрещать ему есть школьную пищу. Во-первых, таким образом ребенок ставится в неравные условия с другими детьми, во-вторых, он целый день ходит голодный. Мое мнение такое: если дети ходят в обычную школу, они должны есть то, что им дают. А дома пусть постятся.

В Рождественский пост у православных родителей часто возникает вопрос, как относиться к празднованию Нового года. Есть такое явление в нашей жизни, никуда нам от него не деться. Новый год будет праздноваться, хотим мы этого или нет. Надо жить в этих условиях. Если неверующие дедушка и бабушка хотят увидеть своих внуков на Новый год, как им в этом отказать? Если они приготовили салат оливье, разве может ребенок от него отказаться и этим огорчить бабушку? Любовь выше поста.

Родители сами должны определить, с какого возраста их ребенок может начать поститься. Начинать нужно с малого, с того, что ребенку безусловно по силам, а то и с еще меньшего, постепенно увеличивая нагрузку. Это гораздо разумнее, чем сразу же задать высокую планку, а потом ее вынужденно снижать. Помните: духовная жизнь должна доставлять ребенку радость. А когда ребенка «постят» насильно, можно сказать, что им манипулируют. Причем инструментом манипуляции являются очень важные, истинные, глубокие вещи, которые в этот момент лишаются своего смысла. Вся история богоборчества связана с такими жесткими семьями. Богоборцы вышли из детей, которых в свое время «постили», которых заставляли стоять по струночке, не заботясь о том, что в это время происходит в их душе. Главные противники Церкви, главные хулители Христа и самые жестокие гонители христиан в период советских гонений на Церковь — это бывшие учащиеся семинарий, нередко дети священников, то есть те, кто очень хорошо все знал изнутри и понимал, как можно ударить побольнее.

Пост не должен вводить человека в фарисейское состояние: мы постимся, мы ничего не едим, мы такие строгие, неприступные, телевизор не включаем, даже по телефону меньше разговариваем, все так строго-престрого… А по сути своей, если мы во время поста не войдем в Евангелие, не увидим, не ощутим себя в евангельских событиях, то и весь наш пост будет путем в никуда. Взять шестую неделю поста — она еще не Страстная, но она уже называется, начиная с понедельника, Неделя Ваий, неделя Вербного воскресенья. Господь идет воскрешать Лазаря, шаг за шагом, день за днем приближается к Вифании, к Марии и Марфе. И вот во время Вербного воскресенья наступает кульминация, и мы должны стать «яко отроцы, победы знамения носяще»[3]. Мы идем за Христом, и мы сейчас примем на себя вместе с Ним все поношения. Если человек ни разу этого не пережил, ни разу не вошел в Евангелие, он никогда не сможет своих детей привести ко Христу, он никогда их не сможет воспитать христианами, даже если он будет их «постить».

Иногда требование, чтобы дети непомерно строго постились, исходит не от родителей, а от священника. Скажем, у ребенка малокровие, врач назначает усиленное питание, молоко, мясо, а священник накладывает прещения, не допускает непостившихся детей к Причастию. Здесь я могу посоветовать только одно: если вы один раз столкнулись с непосильными для ребенка требованиями — ищите другой приход.

Конечно, в провинции, где один храм на маленький город и на все окрестные села, выбирать священника не приходится. Тогда не надо стесняться после службы подойти к священнику и с ним по этому поводу серьезно поговорить. Ведь в конце концов не священник, а родители отвечают за здоровье ребенка. Священник — это не какая-то неприкасаемая личность, которому родители не могут выразить свое сомнение, с которым не могут обсудить какие-то острые вопросы. Если же священник не воспринимает слова родителей, то правильно будет, если родители обратятся к благочинному с просьбой разрешить эту проблему.

Не стоит превращать чтение Евангелия в обязательное семейное мероприятие. Все-таки Новый Завет не рассчитан на коллективное восприятие, если, конечно, речь идет не о богослужебном прочтении Евангелия или проповеди священника на евангельские темы. Благая Весть всегда адресована человеку лично. Гораздо важнее, чтобы родители сами перечитывали Евангелие и понемногу читали его детям, хотя бы перед сном, выбирая притчи или те места, которые связаны с предстоящим церковным праздником, и непременно всякий раз отвечая на их вопросы.

К сожалению, многие родители сами не любят читать Библию. Евангелие у нас почитаемое, но не читаемое. Мы с благоговением целуем Евангелие, а что там внутри, не всегда нас интересует. «Как вы молитесь?» — спрашивает священник. «Батюшка, я прочитала вечерние молитвы, одну главу Евангелия и две главы Апостола». Это одна из форм, так сказать, вычитывания молитв. То есть я прочел какую-то там главу Евангелия, неважно, какую именно, я ее прочел — значит, я с Богом расплатился. А просто читать Евангелие, чтобы с Богом пообщаться, чтобы вообще Бога услышать — такую потребность мало кто испытывает.

Способность нашего сердца откликаться на евангельские слова — верный признак того, что мы всерьез относимся к своей вере. Может быть, лучше читать не по главе в день, будто исполняя послушание, как мы привыкли это делать, а как-то иначе, — читать пусть совсем понемногу, но с распахнутым сердцем, чтобы, помолившись, расслышать обращенный именно к нам живой голос Божий. Ведь читая Евангелие, начинаешь лучше понимать самого себя. И тогда становится по-настоящему стыдно, а значит, можно отправляться на исповедь.

Старинная традиция читать детям вслух перед сном должна войти в плоть и кровь родителей. В школе не изучают Диккенса, но практически всего Диккенса в раннем подростковом возрасте дети воспринимают на ура. Дети плохо знают Чехова, а рассказы Чехова перед сном — это совершенно замечательное чтение. И много других прекрасных книг можно читать с детьми. Читать вслух очень важно до самого взросления.

Можно давать детям маленькие литературные задания. Однажды мы в гимназии прочитали с девятым классом главу о самоукорении из аввы Дорофея. Поговорили о том, как не отвечать на обиду, простить ее, как обратить внимание на самого себя, если ты поссорился, а прощать тебе никак не хочется. И я предложил детям задание — написать свой собственный вариант повести Гоголя «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», что произошло бы, если бы герои повести прочитали седьмую главу аввы Дорофея. Они замечательно это восприняли и написали отличные эссе. Мне кажется, очень важно, чтобы литература входила в жизнь ребенка через какую-то реальность.

Если дети учатся не в православной, а в светской школе, родители должны быть готовы к тому, что дети могут услышать там нечто противоположное тому, чему их учили в семье. Например, современный ребенок может повергнуть в шок родителей такой школьной новостью: «Сегодня нам рассказывали, что дядя плюс дядя — это семья». Если ребенок приходит с такими заявлениями, нужно не бояться говорить с ним, причем достаточно открыто и по возможности позитивно. Можно, конечно, объяснить и так: все вокруг враги и только мы всегда правы. Это очень удобно! Если человек, начитавшись псевдоревнительской литературы, впитывает такое сектантское сознание — своего рода «богословие» вражды, то он начинает воспринимать мир как во всем враждебный ему, воспринимать ближнего как врага.

Видеть в ближнем врага — это ненормальная жизненная позиция. Заповедь молиться за врагов лишает нас возможности создать образ врага, на которого можно было бы все свалить и который был бы всегда хуже тебя. Евангелие уничтожает образ врага. Если есть враг, то за него надо молиться — и он перестанет быть врагом… Евангелие не дает возможности кого-то назвать не ближним, кого-то, так сказать, выключить из рамок любви. Ближними в Евангелии, кстати, оказываются совсем не ближние люди. Например, самарянин, который по всем параметрам самый что ни на есть чужой.

Поэтому в борьбе с безнравственными идеями, которые дети могут «принести» из школы, ни в коем случае не нужно создавать образ врага. Надо понимать, что есть истина, и не отталкиваться от врага, а опираться на истину. В чем заключена истина, что такое грех, как грех может поменять сознание человека, как грех может обманывать, как может прельщать, как грех может облачаться в одежды правды — это очень важные и серьезные вопросы.

Если родители считают, что учитель не прав, не нужно бояться говорить детям об этом. Можно сказать, что в этом случае учитель ошибается, потому что он не знает Бога, не знает Священного Писания, это не его вина, это проблема сегодняшнего дня, о нем можно помолиться, а в спор с ним не надо вступать. Он хорошо знает свой предмет, но, когда говорит о вещах духовных, может ошибаться.

Проблемы отцов и детей характерны для всех времен и народов. Их специфика и острота могут варьироваться в зависимости от эпохи и отношений, сложившихся между членами той или иной семьи, но суть их от этого не меняется.

Разделение между людьми, непонимание между ними начались давным-давно, еще со времени грехопадения. Люди потеряли связь между собой. Рассказ о Вавилонском столпотворении[4] — яркий пример этому. Строители башни неожиданно начали говорить на разных языках, и это выражение употребляется с тех пор и в переносном значении. Мы, носители одного языка, можем говорить «на разных языках» даже с самыми близкими нам людьми внутри семьи.

Разобщенность и взаимное непонимание являются характерными признаками повреждения грехом человеческой природы. Церковь противопоставляет этому прискорбному состоянию принципиально иное единство — единство во Христе и праздник святой Пятидесятницы в качестве обратной перспективы: люди, говорившие прежде на разных языках, вдруг начинают прекрасно понимать друг друга. Ведь, по слову святого апостола Павла, во Христе нет ни еллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Кол. 3: 11).

Так Дух Святой собирает всех воедино. И у нас нет иного пути к единству, как только во Христе, только через Христа, через Евангелие, через слышание правды Божией, через развитие своего сердца.

Нам дана заповедь: Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе (Исх. 20: 12). Обратите внимание: о любви в заповеди не говорится ни слова, потому что не всякого родителя, к величайшему сожалению, дети могут любить. Да и не всякий родитель сам любит по-настоящему. Если мать с отцом не готовы в любую минуту отдать жизнь за своего ребенка, значит, в этой семье что-то происходит не так.

Каждому из нас не раз доводилось слышать родительские сетования: «У меня проблема с сыном» или «У меня проблема с дочерью». Оказывается, это не у моего ребенка возникли проблемы, а у меня с ним, и местоимение «я» неслучайно стоит здесь на первом месте. Это означает, что ребенок воспринимается родителями как житейская проблема, которую следует каким-то образом если не кардинально решить, то хотя бы минимизировать, сделав присутствие ребенка в своей жизни как можно более удобным и комфортным. Да, если позволяют средства, такие родители прекрасно обеспечивают своих детей в материальном плане: они могут нанять няню или устроить их в престижную школу. Но при этом у родителей будет своя жизнь, а у детей — своя.

Выросшие дети нередко мучаются неразрешимым противоречием. С одной стороны, человеку изначально свойственно любить своих родителей, и, даже если сами родители не связывают себя с ребенком настоящей любовью, жажда любви у ребенка все равно остается. Потенциал его любви не исчерпан, и ребенок переживает непростое состояние: он не может связать свою жизнь с жизнью тех, кого он хочет любить и любить обязан. Настоящей встречи не происходит, и любить оказывается некого. Родители вроде бы и рядом физически, и в то же время их как будто нет.

Люди, которым трудно полюбить своих родителей, рассуждают приблизительно так: «Мы ведь даже врагов своих должны любить[5], а уж тем более — собственных родителей!» Но на самом деле нам никто не отдавал приказ любить врагов. Да, у нас есть заповедь, но соответствие заповеди — это очень высокое состояние, к которому человек должен уметь подойти. Любить врагов предстоит еще научиться, и далеко не каждому христианину это оказывается по силам. Впрочем, из сказанного вовсе не следует, что стремиться к этому не обязательно. Просто мы должны понять, что Христова заповедь о любви к врагам — заповедь сверхчеловеческая. Она ставит человека в один ряд с Богом. Это — высочайший ориентир, путеводная звезда.

Никто из детей не может сказать: «Я не обязан любить своих родителей». Обязан. Но если настоящих родителей нет, то кого любить?

Недавно мне довелось причащать девочку-подростка, которая через день умерла от рака. Девочку (ее звали Поля) приемная мать взяла из детского дома, куда она была определена после того, как от нее отказались родители. По воспоминаниям Поли, отец ее умер, хотя впоследствии выяснилось, что умер не отец, а какой-то мужчина, с которым в то время жила ее мать. Приемной маме удалось разыскать биологического отца Полины; он оказался жив, просто какое-то время сидел в тюрьме. Женщина хотела порадовать больного ребенка встречей с «ожившим» отцом, но тот решил, что все, чего от него добиваются, это выплата алиментов, и потребовал: «Докажите, что она моя дочь!» Кровные братья и сестры девочки тоже не захотели с ней встретиться.

Причастив Полю, я долго беседовал с ее приемной мамой. Она очень переживала из-за того, что не рассказала дочери о существовании родственников, все-таки «родная кровь». Я успокоил ее, заверив, что она поступила правильно, потому что встреченные ею люди — никакие не отец, не брат и не сестра. Симулировать в этой ситуации несуществующие отношения — значит еще раз ударить по несчастному ребенку. Отношения между родителями и детьми не придумаешь, имитировать их не удастся. Они либо есть, либо их нет.

Конечно, описанную мной ситуацию нельзя назвать типичной, хотя, к сожалению, очень многие люди руководствуются в своих действиях прежде всего сугубо эгоистическими соображениями. В этом случае заповеданное Господом почитание родителей человеком, осознающим, что они, по сути, вышвырнули его за ненадобностью из своей жизни, может рассматриваться как серьезный духовный подвиг.

Ко мне обратилась одна из моих прихожанок, воспитывающая детей-школьников. Сама она росла без отца; мать говорила, что тот был летчиком и погиб, выполняя задание. И вдруг выясняется, что он вовсе не погиб, у него есть другая семья и другие дети, просто в течение почти сорока лет человек не хотел ничего знать о своей дочери, а тут вдруг объявился и желает общаться.

— А я не хочу! Как мне теперь быть? Как к нему относиться? — спрашивает прихожанка.

Я ответил ей:

— Если этот человек будет в беде, в нужде, окажется в каких-то тяжелых обстоятельствах, вы должны будете ему помочь. Но если все у него идет хорошо, если он живет, окруженный другими детьми и внуками и даже не думает каяться, то смысла в вашем общении я не вижу. Выстроить какие-либо семейные отношения заново, с чистого листа все равно не получится. Это будет заведомой ложью.

Человек, не любящий родителей, которые его вырастили, выглядит противоестественно. Но любить-то практически невозможно, если не любили тебя самого. Растили, но не любили. Кормили и одевали, но не любили. Лечили, пусть даже самыми дорогими и дефицитными медикаментами, но не любили, а значит, самого главного не давали.

Конечно, родители вправе рассчитывать на то, что дети, воспитанные таким образом, поддержат их в старости материально, не оставив без еды и лекарств. А вот любви, в которой так нуждаются люди на склоне лет, взять будет неоткуда, если ее не было раньше. Любовь между родителями и детьми — особенная, ее не отложишь «на потом».

Можно и нужно методично пестовать в себе доброе, сочувственное отношение к незнакомым людям, которых мы случайно встречаем на улице. Можно и нужно понуждать себя прощать обидчиков, любить людей неблизких или даже совсем чужих. Но любовь между детьми и родителями имеет слишком долгую предысторию, беря свое начало еще в материнской утробе и закрепляясь в самом раннем детстве. Дефицит родительской любви — источник многочисленных жизненных конфликтов, предпосылка крушения судеб, непонимания себя, сложных психических расстройств.

Допустим, оставила мать трех-четырехлетнего малыша на полгода с бабушкой и дедушкой, решив заняться устройством собственной судьбы, и этим нанесла ребенку тяжелейшую травму, от которой он, может быть, так никогда и не оправится. Или на глазах у ребенка вдруг распалась семья, развелись любимые родители. Не может эта катастрофа не проявиться впоследствии в судьбе человека. Многие вещи калечат детскую душу, оставляя в ней незаживающие раны на всю жизнь. Об этом надо говорить, потому что дефицит любви — самая главная, самая острая проблема, стоящая перед современным человечеством.

Чтобы преодолеть детские психологические травмы, взрослому человеку необходимо понять, что с ним происходит на самом деле, определить, где лежат истоки его проблем и как с этими проблемами можно справиться. Дело это долгое и непростое. Думаю, что во многих случаях нелишней окажется помощь хорошего психолога. Я специально не говорю здесь о Церкви. Участие христианина в церковной жизни само собой разумеется.

Подросток внешне кажется нам почти взрослым. Но это во многом иллюзия взрослости — он еще плохо понимает, что такое ответственность, он по-прежнему несамостоятелен. Мы замечаем, что его поступки часто направляются чужой волей, причем воля эта — отнюдь не родительская. Однако во многом вина за это лежит именно на родителях: они перестарались, окружив своего ребенка гипертрофированной опекой, не научили самостоятельно принимать решения и отвечать за их последствия.

Между тем выросшие сын или дочь в силу объективных обстоятельств теперь окружены совсем другими людьми и от родителей отдалены институтом или новыми друзьями. Родители по-прежнему кормят и одевают своего ребенка, продолжают давать ему деньги, но основное влияние на него оказывает теперь общество, которое его окружает. У большинства молодых людей не сформировано критическое мышление. В детстве они воспринимали все хорошее, окружавшее их, как данность, поэтому ничего по-настоящему своего они в православии не имели. Они принимали даруемое без рассуждений, без переживаний, без осознанного внутреннего выбора. У них не было повода задуматься о том, что вера — это их личное сокровище. Именно поэтому они вдруг начинают с такой готовностью прислушиваться к совершенно иным речам. Совсем другие вещи становятся для них ценностью, заменяя и вытесняя ценности прежние.

Как бы много мы ни вкладывали в наших детей, как бы ни воспитывали их, в том числе в вере, в их жизни все равно наступит период, когда они должны будут эту веру заново обрести. Мы не должны питать иллюзии, что наши дети автоматически впитают настоящую веру «с молоком матери». «В храм водим, причащаем, всё наши дети знают, молятся, с удовольствием посещают воскресную школу», — все это ровно ничего не значит. То хорошее, что старались заложить родители, иногда улетучиваются так быстро, как будто ничего и не было.

Выбор веры, ответ на все евангельские слова Христа должен быть произнесен каждым лично. Ребенка крестили в младенчестве, и за него крестный произносил такие слова: «Верую Ему, яко Царю и Богу»[6]. Повзрослев, ребенок должен произнести эти слова сам!

Кризис веры переживают не все, но очень многие юноши и девушки. Они сталкиваются с миром, о котором еще очень мало знают. Этот мир живет по совсем другим законам, у этого мира совсем другие ответы на те вопросы, которые задает молодой человек. Сопоставление известных и неизвестных ответов может очень сильно смутить любую юношескую душу. И тогда начнется процесс — возможно, через падение, через какие-то серьезные жизненные ошибки — осознания того, кто ты есть на самом деле. Насколько то, что в тебя было вложено, истинно? И здесь родительское терпение, родительская вера тоже будут испытывать очень большие искушения. Но если истинные семена добродетели были в детстве заложены — не фарисейские, не внешние, а настоящие семена живой искренней веры, — они обязательно прорастут!

Этот мир будет очень сильно испытывать детей. Очень сильно будет разворачивать в свою сторону. Приманки самые примитивные, но действенные. Потому что, по большому счету, нашим православным детям много чего нельзя — а там все можно. И возникает вопрос: а почему мне нельзя? Если родители смогут на этот вопрос правильно ответить, то они от многого своего ребенка в его юности избавят. Потому что запреты по внешним параметрам — «такую музыку слушать нельзя!», «это смотреть нельзя!», «таких друзей иметь нельзя!» — могут привести к плачевному результату. Нужно понять, чего действительно нельзя, и аргументированно объяснить почему.

Родители часто боятся излишней назидательности в разговорах с подросшими детьми и полагают, что повторять им одно и то же по многу раз бессмысленно и даже вредно. Я не думаю, что назидательность может обесценить истину. Необходимо лишь подчеркнуть: к этой истине родители должны иметь самое непосредственное отношение. Если сентенции не сопряжены напрямую с твоей личной жизнью, слова твои — медь звенящая или кимвал звучащий (1 Кор. 13: 1). Если же ты говоришь от сердца и сам соответствуешь задаваемой тобой высокой духовной планке, слова твои не пропадут втуне.

А вообще педагогика — это в том числе и повторение пройденного. Некоторые базовые установки и ценности должны быть своевременно заложены нами в подсознание растущего человека, чтобы в дальнейшем он руководствовался ими, уже не задумываясь, почему поступает в той или иной ситуации именно так, а не иначе.

Родители должны вовремя понять: их ребенок взрослеет! Не стоит бояться в какой-то момент оставить его одного лицом к лицу с непростыми житейскими обстоятельствами и дать возможность принимать собственные решения, которые вполне могут оказаться ошибочными.

Я двадцать лет преподаю в православной гимназии. Мне приходилось много раз видеть, как подросшие дети из православной семьи в какой-то момент вдруг меняются на глазах: наносят какие-то татуировки на тело, начинают курить, выпивать, попадают в откровенно дурные компании.

Безусловно, это момент трагичный для родителей. Зато как радостно бывает потом, когда дети возвращаются повзрослевшими! Ребенок возвращается, как блудный сын из дальней стороны[7], и вера для него наконец оказывается именно его верой. Конечно, риск существует. Возвращаются дети не сразу. И не все. Но большинство, набив себе шишки, осознает, что такое молитва, что такое покаяние и что такое вера.

Да, страшно отпускать ребенка, но, пожалуй, еще страшнее, если ему уже за двадцать, а родители все еще держат его за руку. В ответ он все делает наперекор и демонстративно грешит, чтобы родители поняли: он имеет право жить своей жизнью! Он и в двадцать лет по-подростковому протестует, эпатируя их, а они всё не оставляют попыток его переломить.

Внутренне сломленный человек может внешне остаться в лоне Церкви, может жить «по послушанию», но он все равно не будет с Богом, потому что никогда не станет по-настоящему взрослым, самостоятельным и ответственным. Хочешь не хочешь — а приходится рисковать.

Родителям в этой ситуации можно дать лишь один совет: усердно молиться за своего ребенка. Иного способа спасти детей я не вижу. Я уповаю на то, что Господь любит наших детей гораздо больше, чем мы сами, какой бы горячей ни была наша любовь. Я уповаю на то, что Господь будет вести их к спасению, если мы будем вкладывать в свои молитвы все силы сердечные.

Редкая семья в наше время сможет полностью сформировать молодого человека так, чтобы он, повзрослев, оставался полностью верен родительским традициям и поступал исключительно в духе их наставлений. Я и сам не могу похвастаться тем, что в моей семье все выверено по линеечке. Смотрю на своего взрослеющего сына с огромной тревогой, мне бывает очень страшно за него. И сын прекрасно знает об этом. Я как-то сказал ему: «Ты уже взрослый человек; мы с мамой, конечно, будем за тебя молиться, но серьезные решения ты теперь должен принимать сам». Мы с женой поняли, что если сейчас не отпустим сына, то непременно потеряем его уже по-настоящему.

Предоставляя детям определенную степень свободы, важно сделать так, чтобы они осознали: свобода — это дар, полученный в данном случае от родителей. Ребенок не должен воспринимать полученную свободу как родительское равнодушие: мол, у них просто опустились руки и ничего сделать они все равно больше не могут, разве что молиться. Нет, вместе с обретенной свободой ребенок должен ощутить безграничную любовь и высокое доверие, которое ему оказывается, лишь тогда он сможет ответить родителям тем же. Тогда он будет гораздо более открыт для них и перестанет бояться говорить с ними о допущенных им ошибках и промахах.

Свобода дается как дар любви. Мы не можем обеспечить оранжерейные условия для личности ни в семье, ни в церковном приходе, но нам вполне по силам заложить в юные души самые важные, основополагающие смыслы. Мы можем постараться быть предельно честными по отношению к нашим детям, но нам не дано прожить за них жизнь. Нам не удастся не отпустить любимого ребенка в опасное плавание по бушующему морю житейскому, важно лишь, чтобы он знал: у него есть спасательный круг и надежная рука, за которую он всегда сможет ухватиться.

Те люди, которым сейчас по двадцать лет, — это во многом люди другой формации. Та литература, живопись, музыка, которые являлись основой нашего детства и жизни наших родителей, им уже непонятны.

Это совершенно непонятные, зашифрованные слова для двадцатилетних. Не знают они, что такое глотать рыбий жир, а потом заедать его кусочком черного хлеба с солью.

Они отличаются от людей моего поколения, как отличается виниловая пластинка от CD-дисков, пленочная фотография — от цифровой. Это тяжело признавать, но это так. Способ мышления, к которому мы приходим сегодня, — это цифра, яркая, четкая, совершенно понятная и абсолютно определенная, это математика, а не физика. Физика — это когда тепло и холодно, светло и темно. А математика — это когда можно все отфотошопить, оцифровать, привести в порядок. Есть программы, есть способы моделирования, и, соответственно, пути решения проблем оказываются такими же упрощенно-компьютерными. И тогда любая твоя деятельность превращается в моделирование: моделирование отношений с женой, с начальником, со своими детьми. Все становится моделью, и нет там никакой жизни.

Наши дети привыкли к этому способу мышления, который, мне кажется, катастрофически отделяет так называемый миллениум. Это жесткая граница между тем миром, в котором мы родились, и тем миром, в котором родились наши дети. Сегодняшним родителям надо это очень хорошо понять и постараться не дать цифре возобладать над словом, не дать математике возобладать над физикой.

Я считаю, что запретить ребенку вообще пользоваться интернетом невозможно. Но родители должны осознавать, что это может привести к проблемам, ведь часто пристрастие к компьютеру и социальным сетям порождено действиями самих родителей. Им гораздо удобнее оставить ребенка с телевизором или компьютерной игрой, чем отдать ему свое время. И нередко мы замечаем, что дети увлекаются компьютером чрезмерно, когда уже слишком поздно.

К сожалению, мы живем в век урбанистический, век перегрузок, постоянной настроенности на опережение, когда надо все время куда-то спешить. Даже если торопиться некуда и делать особенно нечего, оказывается, что человек уже не способен остановиться, оглянуться вокруг себя. Родителям кажется, что им не хватает времени на общение с ребенком. А на самом деле им не хватает настроенности. И действительно, в наше время настроиться и подарить ребенку время живого общения — это настоящий подвиг для родителей, целая перестройка мышления и всех отношений.

Социальные сети — это открытая возможность общения даже с теми, с кем ты в жизни не знаком. Но это и возможность для некоторых людей скрыть свое «Я» и выступить под маской, совершенно в другом качестве, разыграть иную роль. В этом и таится главная опасность.

Мне кажется, если личная страница ребенка в соцсети закрыта для взрослых — это очень серьезный симптом. Если ребенок не включает родителей в свою френд-ленту — это беда.

А вот если вы находитесь рядом с ребенком в соцсетях — это дает замечательные возможности обмениваться мыслями, вступать в дискуссии, и это становится способом общения, литературного в том числе. Мы давно потеряли такие вещи, как личный дневник, мы перестали писать друг другу бумажные письма — и социальные сети могут стать настоящими дневниками, местом, где можно будет написать о своих впечатлениях, чувствах, эмоциях, что вообще-то очень важно. В школах сейчас почти не учат детей писать сочинения, выражать свои чувства и мысли, и эту функцию частично выполняют социальные сети. И если рядом находится взрослый — в качестве друга, а не в качестве проверяющего и отслеживающего (отслеживать тоже надо, но очень аккуратно), — мне кажется, соцсеть можно использовать во благо.

На темы пола и секса столько всего написано и сказано, при этом почему-то считается, что говорить об этом — значит нарушать целомудрие. А с другой стороны, совсем не говорить не получается. В гимназии, где я преподаю, был смешной, но в то же время грустный случай. Дети младшей школы начали обсуждать в раздевалке слово «секс». Девочка пришла домой и рассказала родителям, что новый мальчик, который пришел недавно из другой школы, говорил про секс. Родители в ужасе: «Мы отдали детей в православную гимназию, а там их развращают!» Вызвали директора, меня, начали разбираться, что же случилось. А случилось то, что тот мальчик от других мальчиков именно в православной гимназии услышал слово «секс», и они ему объяснили, что это такое в их представлении: «Секс — это голая женщина». А когда он узнал, что такое «секс», то решил поделиться этим с другими.

Разразился страшный скандал. Хотя было бы гораздо полезнее, если бы родители задумались: вопрос пола, секса вообще-то интересует детей, как интересовал он и нас, когда мы были детьми. Мы тоже искали ответы на эти вопросы, стесняясь, естественно, спрашивать у своих родителей, и родители нам ничего не говорили, но мы все же эти сведения получали, и, может быть, не самым лучшим путем.

Всегда кто-то будет говорить на темы пола и секса. Всегда эта тема будет возникать, всегда будет на слуху. А уж в нашем современном мире далеко ходить не надо, вообще можно из дома не выходить — просто не успеть вовремя выключить телевизор.

Надо понимать, что дети ищут это знание, ищут его самостоятельно. И дальше определенной черты, если их специально кто-то не развратит, они не пойдут. Они по-другому смотрят на мир, и слово «секс» для них звучит совсем не так, как для взрослых. Оно, конечно, запретное, таинственное, опасное, оно означает что-то, куда очень хочется заглянуть, но ровно настолько, чтобы сразу отвернуться. А потом хвалиться другим детям, какой я смелый. Я, типа, стоял на краю очень высокого обрыва и смотрел вниз. Примерно так.

В этом отношении должна быть сформирована правильная позиция. Не позиция ужаса, запрета: «Не сметь об этом говорить, это бездуховно! Это нарушение седьмой заповеди!» И потом объяснять ребенку, что такое седьмая заповедь, что такое прелюбодейство, чтобы ребенок был в шоке. А нужно говорить совсем иначе. Половые отношения естественны для этого мира. Ребенок видит, как кот бегает за кошечкой, петух бегает за курицей. То есть в мире животных это часто происходит на его глазах. Если ребенок уезжает в деревню на лето, он не может не увидеть, как это происходит в животном мире. И когда ребенок задает вопросы, на них надо отвечать, но аккуратно и спокойно, не пугаясь.

— Откуда бывают дети?

— От папы и мамы.

— А почему?

— Потому что папа и мама любят друг друга, и от этой любви рождаются дети.

— А как это происходит?

— Это происходит таинственно. В таинственном соединении папы и мамы.

Не стоит заводить этот разговор заранее, пока ребенок ни о чем не спрашивает. Но и прятать отношения мужчины и женщины в какую-то потаенную страшную комнату тоже бессмысленно, потому что всякая потаенность будет заставлять ребенка искать путь к замочной скважине, чтобы при случае туда посмотреть.

Мне кажется, одним из самых хороших способов выявления этих отношений всегда могут быть отношения папы и мамы. Как папа обнимает маму, как папа целует маму, не страстно и пылко, а по-доброму, когда между ними проявляются отношения теплой нежности и близости друг к другу. Как родители встречаются после работы, как они разговаривают по телефону, если кто-то из них уезжает, как они вообще общаются — это тоже прежде всего отношение полов, любви, покрытое благородством и целомудрием, но по сути своей это влечение между мужчиной и женщиной, которое внешне проявляет себя как нежность, как забота, как теплота, как ласка, как стремление друг к другу. И это откладывается в сознании ребенка с самого раннего возраста как стереотип правильных отношений. Это самый главный момент в половом воспитании.

Каждый родитель должен очень хорошо чувствовать своего ребенка, наблюдать за ним, избегать опасных моментов в его поведении, пользоваться любой возможностью, когда ребенок начинает слишком далеко заглядывать и это становится явным, — и как раз в этот момент нужно его остановить и начать с ним на эту тему разговаривать. Главное — не пропустить момент, и именно в этот момент обязательно говорить, потому что ребенок к разговору созрел, время пришло. Если правильно выбрать интонацию, то достаточно одного разговора на эту тему, чтобы все расставить на свои места.

Курение подростков — проблема в первую очередь педагогическая. В российской околоцерковной среде сложилось отношение к курению как к серьезному нравственному проступку. Такой взгляд неверен. Курение — не грех, а скверная привычка. Безусловно, вредная для физического здоровья человека, но нравственно она никак человека не изменяет. Курильщик не становится безнравственнее из-за того, что курит, равно как и некурящий не становится нравственнее лишь только благодаря тому, что не приобщился к этой привычке или оставил ее. Хотя, конечно, нельзя забывать, что курение — это пристрастие, а всякое пристрастие лишает человека дарованной ему Богом свободы.

При этом, например, в Греции, вполне можно увидеть курящих священников и даже епископов. Более того, есть прославленные Церковью святые, о которых доподлинно известно, что они были курильщиками. Все это, конечно же, нисколько не оправдывает курение как таковое. Я лишь хочу сказать, что мы порой демонстрируем преувеличенное неприятие курения и при этом снисходительно относимся к злоупотреблению алкоголем. Когда русские паломники видят греческого священника за чашечкой кофе с сигаретой в руке, их это шокирует, когда же встречают подвыпившего русского батюшку, то чуть ли не умиляются: «Устал, сердешный…»

Мне кажется, тестировать школьников на курение бессмысленно, точно так же, как ругать их или читать занудные лекции о вреде курения. Почти никого это не остановило и вряд ли когда-нибудь остановит. За пределами школы и после ее окончания большинство курильщиков продолжали и продолжают придерживаться своей пагубной привычки.

Гораздо эффективнее, на мой взгляд, семейное решение проблемы. Когда в восьмом классе я начал курить, родители поговорили со мной серьезно, но без угроз. Они пообещали разрешить мне курить, однако только после окончания средней школы. Больше я не курил, но история повторилась уже с моим сыном. В старших классах он тоже закурил; я ему рассказал о своем опыте, и он дал слово не курить, пока не закончит учиться. Слово свое сдержал, но сейчас покуривает, хотя периодически бросает.

Почему дети курят? Чтобы самоутвердиться в собственных глазах и в глазах сверстников. Для этого же они пьют пиво и дерзят напоказ. Не стоит забывать об этой главной причине. И о том, что самооценка ребенка и его уверенность в себе очень сильно зависят от того, как родители строят с ним отношения.

Часто приходится слышать о том, что многодетность плохо вписывается в городские реалии. Однако многодетность не обязана куда-то «вписываться», она просто существует как полнокровная реализация брака. Конечно, современные мегаполисы во многом ограничивают возможности семьи, но я не думаю, что когда-либо в истории нашей страны большим семьям предоставлялись какие-то особенные жилищные и бытовые условия.

Многодетные семьи бывали богатыми, бывали и бедными — точно так же, как и сейчас. Не оттого люди рожают детей, что у них большая квартира. Если в семье есть настоящая любовь, есть взаимопонимание, есть физические силы, чтобы рожать детей и ими заниматься, — тогда возможна и многодетность. А квартира, дом, город, деревня — все эти обстоятельства принципиального значения не имеют.

К примеру, когда в съемной квартире приходится жить вчетвером в одной комнате, детям вполне может быть как плохо, так и хорошо. Все зависит не от жилплощади, а от семьи. Если в ней верно выстроены отношения, если детям есть чем заняться, если эти занятия родители контролируют, при этом и внимания, и любви каждому ребенку уделяют достаточно, то и вчетвером в комнате оказывается не тесно. Но если отец многодетного семейства из последних сил бьется над тем, чтобы заработать детям на кусок хлеба и возвращается домой раздраженный и злой, если мать постоянно пребывает в послеродовой депрессии и ей уже не до старших детей, то, конечно, в такой семье детям будет плохо вне зависимости от количества комнат.

Депривация[8] вполне может наступить и при единственном ребенке. Вопрос в том, понимают ли родители, что происходит в семье? Видят ли беспристрастно они себя и детей, объективно ли оценивают свои отношения или им уже не до этого? Знают ли они, кому из детей сейчас особенно необходима их помощь?

Приведу лишь один недавний пример: родители уехали отдыхать, оставив до того совершенно нормально развивавшегося ребенка с чужим человеком. Вернулись через месяц, а их трехлетний сын перестал разговаривать, практически впав в аутизм. Теперь перед родителями стоит непростой вопрос: могут ли они позволить себе еще одного ребенка в ситуации, когда их первенцу жизненно необходимо все их внимание? Конечно, эта семья мечтает о появлении новых детей, но что будет с этим, особым ребенком? Нелегко отвечать на такие вопросы.

Родители должны видеть, чувствовать, понимать, в какой ситуации растут их дети, все ли у них в порядке. В конце концов, не так уж и важно, что им не хватает собственной комнаты, что они не имеют возможности щеголять в модной одежде и у них нет мобильных телефонов престижных марок. Родители должны помнить, ради чего они создавали семью, почему в их семье есть дети и какими эти дети должны вырасти.

По-настоящему важны не квадратные метры, а состояние ребенка, состояние матери, состояние отца, их активная включенность в общесемейную жизнь. Если этого нет, не будет и нормальных детей ни в многодетной семье, ни в семье с единственным малышом.

Мне приходилось сталкиваться с такими семьями, где мама беременна, к примеру, седьмым ребенком, а остальные дети совершенно вычеркнуты из ее жизни. Казалось бы, она делает все, что должна делать: моет, стирает, готовит, проверяет уроки, — но по-настоящему в детскую жизнь не включена. Возвращается с работы отец, начинает что-то требовать от детей, и это было бы хорошо, если бы мать взяла на себя функцию психологического противовеса. Дети не боялись бы наказаний строгого отца, не чувствовали бы эмоционального перенапряжения в присутствии доброй, всепрощающей матери. Но матери не до них, а отец все наказывает и наказывает — то за плохое поведение, то за неудовлетворительные оценки.

Часто говорят, что в больших семьях дети оказываются менее развитыми из-за того, что у родителей не остается времени ими заниматься, водить их по кружкам и секциям. Мне кажется, что какой-то определенной закономерности здесь нет. Я вижу в нашей гимназии детей из некоторых многодетных семей, где все они от мала до велика — замечательные. А есть немногодетные семьи, в которых растут «проблемные» дети.

Некоторые многодетные отцы и матери искренне убеждены в том, что им обязаны помогать все вокруг. Взгляд, конечно, неверный и иждивенческий, но в значительной мере обусловленный тем положением, которое, к сожалению, такие семьи занимают в нашем обществе. Подвиг многодетности, впрочем, как и любой подвиг, дается человеку нелегко, иначе бы он не считался подвигом.

Бывает, что какие-то поведенческие или даже психические расстройства у детей родители принимают за духовные проблемы. Нередко можно услышать совет причащать их в таких случаях как можно чаще. Беседуя с родителями, приходится сталкиваться с глубоким непониманием того, что на самом деле дает человеку Церковь. Проблемы, которые могут и должны быть устранены медицинскими мерами, не лечатся одними лишь таинствами, и советовать в этом случае только причащаться, откладывая визит к врачу, — вопиющее невежество.

Православные родители не должны бояться врачей и психологов; проблемы нужно своевременно обнаружить и квалифицированно лечить. Религиозный фактор, используемый не по назначению, может только усугубить ситуацию. К сожалению, и в Церкви сейчас присутствует безграмотность. Но Господь на то и даровал нам разум, чтобы мы пользовались им.

Я могу сказать, исходя из моего опыта, что сотрудничество психолога, психиатра и священника необыкновенно плодотворно. Разумеется, при условии, что речь идет о специалистах, разделяющих христианский взгляд на человека, осмысляющих психологию или психиатрию как христианскую антропологию прежде всего. Если специалист вооружен профессиональными знаниями и одновременно понимает, что он без помощи Божией, без таинств Церкви, без погружения в евангельскую жизнь сделать ничего не может, тогда союз врача и священника, союз психолога или психиатра и священника начинает приносить очень хорошие результаты.

К сожалению, сегодня неполная семья стала скорее обыденностью, чем трагедией. На что опираться одинокой матери в воспитании ребенка? Как и через что восполнить отсутствие отца в жизни ребенка? Полностью это не удастся, но какая-то компенсация все-таки возможна.

Отцовство представлено, например, в настоящем духовничестве. Оно выражается в ответственности, которую берет на себя духовник за человека, и в руководстве. Ведь в обычной семье глава — мужчина, он руководит всем. А в неполной семье руководить приходится женщине. И здесь духовник может оказаться тем человеком, который примет некоторую меру ответственности и явит для подрастающего ребенка правильный образ отечества — в прощении, в совете, в наказании, в строгости и милости. Полностью возлагать все заботы на духовника нельзя ни в коем случае, но ориентироваться на него мать может. И здесь очень важен поиск такого духовного руководства, которое хотя бы частично заменит отношения с отцом. Священник будет слушать ребенка, разговаривать с ним, вникать в его проблемы, с ним ребенок может пооткровенничать.

В какой-то степени компенсировать отсутствие отца может крестный. К сожалению, у нас выбор крестных часто превращается в формальность. Но если мать изначально понимает, что у нее будет проблема с отечеством, то в этом смысле она должна очень внимательно относиться к тому, кто будет восприемником, кто войдет в жизнь ребенка как крестный отец. Это наиболее сложно решаемая задача, потому что такого человека найти нелегко.

Мне кажется, очень важную роль наряду с духовником может играть православный детский психолог. Обращение к психологу важно и для матери, ведь исповедальные разговоры ребенка со священником остаются для нее тайной, а с психологом она может обсудить проблемы воспитания и получить совет.

Бывает, семья распалась, но отец в жизни ребенка все-таки присутствует. И тут могут возникать самые разные конфликтные ситуации. Например, неверующий отец, противопоставляя себя верующей матери, пытается разрушить духовный мир ребенка: «Посмотри, как люди живут! Вот тебе деньги, купи себе то, что хочешь! Будь круче!» То есть отец хочет видеть сына в рамках своих представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. Мать от этого в ужасе, но она ничего не может сделать. Ребенок, особенно мальчик, тянется к отцу, для него очень важно получить от отца какое-то жизненное наставление. И здесь также крайне важно прибегнуть к авторитету священника — доброго, мягкого, который сумеет поговорить с ребенком, не осудить отца и одновременно уберечь подростка от ложного пути. Это очень сложно, но только так можно решить проблему духовного развития ребенка.

Если умирает кто-то из родных людей, то на отпевание в храм детей брать, конечно же, нужно. Не уверен при этом, что нужно их брать и на погребение, потому что наши русские похороны с пьяными гробовщиками, рыдающими родственниками, с ритуалом рытья могилы — зрелище не для детских глаз. О поминках я и вовсе умолчу. Детское сознание в любом случае не должно травмироваться. Да и заводить с детьми разговоры на тему смерти, пока они сами об этом не спрашивают, по-моему, совершенно необязательно.

Причастие представляется некоторым родителям такой «духовной таблеткой», от приема которой ребенку должно стать хорошо. Почему это непременно должно произойти, никто не знает, зато все слышали, что существует в Церкви великое таинство Причастия, участие в котором даруется детям без каких-либо усилий с их стороны, как говорится, «на халяву»: правило молитвенное читать им не надо, поститься тоже, исповедоваться еще рано. Как же не причастить ребенка на столь льготных условиях? Но такая тактика не срабатывает, она по определению бесплодна.

Иногда родители спрашивают: почему наши дети перестали ходить в Церковь? Но вопрос надо ставить иначе: а в какую Церковь они перестали ходить? Может быть, они просто не увидели и не узнали той Церкви, которую Господь основал на земле как место богообщения, той, о которой Он сказал апостолу Петру: Врата ада не одолеют ее (Мф. 16: 18)? Впрочем, этот вопрос следует адресовать уже самим родителям.

Я не сторонник непременного причащения грудных детей на каждой Литургии. Ведь как это обычно происходит? Приехали папа с мамой в храм «перед раздачей», причастили ребенка и сразу же убежали. На Литургии не были, к службе не готовились. Всю эту суету и суматоху мы пытаемся оправдать желанием во что бы то ни стало причастить малыша. Но такое стремление представляется мне опасным: Причастие Святых Таин в этом случае выстраивается как механическое действие — мы, видите ли, хотим, чтобы наше чадо причащалось еженедельно, и все тут! Но почему? Зачем? Такие вопросы у родителей вообще не возникают.

Бывает, что из-за желания причащать ребенка каждое воскресенье родители приехали раздраженными, а то и озлобленными, и малыш не может этого не чувствовать. На мой взгляд, пусть лучше Причастие будет происходить реже, зато участие в таинстве окажется осмысленным и благоговейным.

Вопрос о том, нужно ли причащать детей еженедельно, должны задавать себе лишь папы и мамы, сами живущие Евхаристией. В противном случае получится, что уже осознающего себя пятилетнего ребенка причащают по настоянию не причащающихся родителей. К чему это может привести? Будет ли детское сознание воспринимать это великое таинство как неизреченную радость, как дарованную нам возможность единения с Богом? Каким образом такая практика может воспитать в ребенке благоговение к таинству?

Мне кажется, главное — не в том, как часто мы причащаем наших детей, а в атмосфере, царящей в наших семьях. Вопрос о том, должны ли маленькие дети каждое воскресенье бывать в храме, вообще неверно поставлен. В этом смысле дети ничего и никому не должны. По большому счету не должны и родители.

Неудивительно, что ритм семейной жизни с появлением новых детей меняется. Ничего страшного не произойдет, если родители станут при этом причащаться реже, зато будут подходить к Чаше вместе, в мире, любви и согласии. Даже хорошо, если они окажутся относительно свободными не в воскресный день, а в будний, когда в храме не так много народа и нет толчеи, а священник не перегружен праздничными службами и молебнами. Поверьте, ощущение общей радости от совместного участия в Литургии, от того, что весь день удалось провести в мире душевном, гораздо важнее, чем очередной забег с препятствиями.

Надо быть честными: у нас крайне низкая евхаристическая культура и нередко очень странные представления о том, что такое Церковь вообще и в чем состоит смысл нашего причащения в частности. Хотя об этом прямо и не говорится, но негласно подразумевается, что Церковь призвана осуществлять и определенные земные функции. Предполагается, например, что человек через Церковь получает некие благодатные дары, которые должны кардинально улучшать его жизнь, поэтому всякое таинство, всякое молитвенное и богослужебное действие понимается как очередной шаг к качественному улучшению жизни.

Скажем, зачем мне, грешнику, исповедь? Для того, чтобы грехи мои были мне прощены и я из грешного человека на какой-то момент превратился бы в человека безгрешного. Зачем мне нужно соборование? Для того, чтобы у меня были силы для жизни в этом мире. Зачем мне нужна молитва? Для того, чтобы Бог меня слышал и мне помогал. Получается, что основная задача Бога и Церкви — неотложная помощь человеку. И тогда оказывается, что все таинства, в которых мы принимаем участие, призваны улучшать наше пребывание на Земле с тем, чтобы потом мы плавно перешли отсюда в Царство Небесное, где, как нам думается, продолжится та же самая жизнь, только очень хорошая, где не будет «ни болезни, ни печали, ни воздыхания». Потому-то главное пожелание новопреставленному — чтобы земля ему была пухом и чтобы все у него «там» было хорошо. При этом что такое «хорошо», где это «хорошо» находится и как оно выглядит, никто толком объяснить не может, потому что личного опыта жизни в Царствии Небесном у нас с вами нет. Сам Христос говорил о нем апостолам исключительно притчами, поскольку это знание — выше земного разумения.

И нередко наша религиозная жизнь превращается в функцию: ты исполняешь какие-то предписания, а Бог тебе за это дает то-то и то-то. Ты накрепко вызубрил, как надлежит себя вести, как правильно одеваться, когда следует приходить на службу, что ты должен вычитывать, когда должен поститься и что ты за это получишь. Ты яростно клеймишь и сокрушаешь врагов, которые не соответствуют твоему представлению о правде, и восхваляешь тех, кто, на твой взгляд, поступает правильно. Так Церковь в наших глазах превращается в духовно-бытовую корпорацию по удовлетворению наших нужд, а священники становятся обслуживающим нас персоналом.

На самом деле вопрос состоит в том, правильно ли мы понимаем свое место в Церкви? Верно ли понимаем обращенные к нам слова Христовы? Отдаем ли себе отчет в том, что Церковь существует без малого две тысячи лет совсем не для того, чтобы сделать нашу земную жизнь максимально комфортной, а для того, чтобы мы через Церковь уже здесь, на земле, обрели опыт Царства Небесного? Такой опыт обретается лишь в общении со Христом, и приходим мы в храм именно для того, чтобы научиться этому общению, а вовсе не за тем, чтобы заказывать молебны и участвовать в диспутах на тему «Какая вода благодатнее — крещенская или богоявленская?».

Истинная Церковь — это не просто собрание верующих, а таинственный Богочеловеческий организм, Тело Христово, живущее Святым Духом. О Христе сказано, что Бог-Отец все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его (Еф. 1: 22–23). Апостол Павел пишет о доме Божием, который есть Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины (1 Тим. 3: 15).

Дети посещают храмы вместе с родителями в основном потому, что хотят нравиться им, хотят, чтобы родители их одобряли. Это если и не единственная, то по крайней мере важнейшая мотивация. Ни о какой особой детской духовности речь в данном случае не идет. Примерно с такими же настроениями многие дети отправляются в музыкальные школы. Им сольфеджио поперек горла, но они будут продолжать заниматься хотя бы ради того, чтобы папа в очередной раз воскликнул: «Какая у меня чудесная девочка!»

К сожалению, схожие психологические механизмы сопряжены и с посещением церкви, тем более что там старушки нередко смотрят на детей как на маленьких угодников Божьих. Раздающееся со всех сторон сюсюканье тешит родительское тщеславие, а дети, чутко подметив их реакцию, начинают играть на этих струнах. Верующие родители наивно усматривают в таком поведении ребенка проявление какого-то особенно глубокого религиозного чувства, какой-то особой восприимчивости к присутствию Бога в церкви. Нет, это значит лишь то, что дети, как правило, в эмоциональном плане намного богаче нас, взрослых. Попадая из типовых городских квартир в храмовое пространство с его сказочной архитектурой, непривычной музыкой и живописью и волнующим ароматом ладана, они вдруг оказываются в совершенно другом, волшебном и таинственном мире, в котором и себя осознают несколько по-иному.

Религиозная жизнь иррациональна, поскольку свидетельствует об иной реальности, говорит о вещах невидимых. Дети, подрастающие в церковной среде, даже если они ведут себя не совсем так, как хотелось бы их родителям, постигают истину, закладывают основы своих отношений с ближними, миром и Богом. Происходит глубокий, серьезный процесс. Они действительно обращаются к Господу, молятся Ему, приобретая собственный, пусть пока еще и скромный духовный опыт. Главное — чтобы родители не превратили этот опыт в игру.

Конечно, дети учатся через молитву и церковные таинства, но особенности их духовной жизни нам неведомы, а способы их общения с Богом неясны. Если нам удастся обуздать свою гордыню, если мы перестанем видеть в своих детях «маленьких святых», если перестанем выдумывать какую-то особенную детскую духовность, какую-то особую силу детской молитвы или особую глубину детского покаяния, то все встанет на свои места — дети будут охотно приобщаться к Церкви, а родители сумеют проследить за тем, чтобы малыши не зевали в храме, когда их скромная духовная мера окажется переполненной.

Если вдруг кто-то из детей скажет, что не хочет идти на службу, в каждом конкретном случае этот вопрос может и должен решаться по-разному. В каких-то обстоятельствах следует настоять на своем, а в каких-то нет. Мы же чаще всего видим свою задачу в том, чтобы загнать ребенка в храм во что бы то ни стало, а представление о храме как о месте радости, как о месте света, как о месте, пребывание в котором еще следует заслужить, никак нами не формируется.

Владыка Антоний [9] описывает, как отец с сыном собираются в храм, при этом ребенок капризничает и ведет себя так, что папа говорит ему: «В таком состоянии ты просто не имеешь права заходить в церковь! Будешь наказан, в церковь не пойдешь и останешься дома один». Это замечательный пример того, как воспитать в ребенке желание посещать церковные службы. Но много ли найдется родителей, которым удается превратить их в поощрение и в праздник? Для многих детей поход в храм изначально сопряжен со стрессом. Родители мало задумываются о том, что само посещение Церкви Божией должно быть определенным образом эмоционально и эстетически подготовлено, вернее сказать, они вовсе об этом не думают. Например, собираясь на день рождения к друзьям или в театр, мы достаем лучшие духи и начищаем до блеска ботинки, в то время как в храм с ребенком готовы отправиться чуть ли не в тренировочных штанах. Будьте уверены: дети перенимают наши манеры! Опоздание на поезд для нас — событие исключительное, в аэропорт мы приезжаем за три часа до вылета, в храм же вполне можем прийти с опозданием минут на сорок. До Херувимской успел — уже хорошо, к Причастию появился — и ладно, значит, не опоздал. О том, чтобы прийти заранее, и речи не идет. Но если таково наше представление о Церкви, то каким оно будет у наших детей?

Культура прошлых веков хранила базовые, незыблемые этические и эстетические ценности, хранит она их и теперь, правда, в основном на Западе. Я не раз обращал внимание на то, как люди в западных странах идут на мессу — они всегда надевают при этом нарядную одежду, они как-то особенно торжественны, стройны и подтянуты. А у нас зачастую — что в храм, что в хозяйственный магазин. И что с этим делать, неизвестно, как неизвестно и то, возможно ли каким-то образом восполнить этот страшный культурный и духовный провал.

Почему вообще стало возможно относиться к церковной службе не как к празднику и торжеству, а как-то иначе? Потому что она переживается многими как взятие какой-то высоты — сродни прыжку с трамплина или подъему штанги: главное — установить личный рекорд.

В данном случае я говорю и о себе: когда сын был маленьким, я успел наделать немало ошибок, в результате так и не сформировав у него до конца представление о храме как о месте радости. Он вполне может прийти на службу в рваных джинсах, в кедах и с серьгой в ухе, и я ничего уже с этим поделать не могу. Поздно, время упущено.

Тем же, у кого еще есть пока такая возможность, не стоит тратить времени даром. Пусть уж лучше ваше совместное с детьми участие в воскресных богослужениях будет происходить не еженедельно, но зато все члены семьи придут в церковь в нарядной одежде, а после службы соберутся вместе за праздничным столом. Пусть каждый такой день запомнится вашему ребенку как праздник, как настоящее семейное торжество: с тортом, мороженым и прогулкой в парке. Только так сформируются его представления о хорошем и плохом, о прекрасном и безобразном. Лишь после этого запрет на участие в таинствах может в исключительных случаях использоваться в качестве воспитательной меры: «Твои братья и сестры пойдут с нами в храм, а ты останешься дома».

Церковь должна прежде всего стать для детей местом обретения радости, а не площадкой для реализации родительского честолюбия. Когда это чувство радости будет закреплено в душе ребенка, вопрос о том, заставлять или не заставлять его идти в храм, отпадет сам собой.

Если же жизнь детей в Церкви основывается на фарисействе, ничего хорошего не произойдет. Да, некоторые дети непременно выйдут в «отличники» и будут все делать хорошо и правильно. Только есть опасность, что в результате из них вырастут какие-то все понимающие, обо всем знающие, всех назидающие законники. К этому ли мы стремимся?

На мой взгляд, ничего страшного не случится, если подросток будет читать не так много молитв или не так строго поститься. Гораздо важнее, чтобы он сохранил на всю жизнь благодатное детское ощущение: в храме ему хорошо, здесь его искренне любят!

Бывает, конечно, и так, что повзрослевшему ребенку в храме становится скучно оттого, что многое в богослужении ему просто непонятно. В этом случае ему призвана помочь приходская воскресная школа.

Создать в храме атмосферу, дружественную детям, — задача не только родителей, но прежде всего священника, приходской общины и воскресной школы. При этом воскресная школа ни в коем случае не должна копировать и без того опостылевшую урочную систему, когда пять или даже шесть дней в неделю дети учатся, а в день седьмой[10] после Литургии еще три часа занимаются за партами, но теперь уже в школе воскресной. Им точно так же ставят оценки, они еще и экзамены потом сдают… Представляю, с какими чувствами ребенок ходит в такую школу: его приятели играют во дворе в футбол, а ему историю Церкви зубрить!

Конечно, так быть не должно: обычные, формально организованные занятия могут лишь отвратить ребенка от храма. Здесь главным должно стать общение со сверстниками, совместные поездки, походы и игры. Подросток должен убедиться: по-настоящему верующей молодежи много, и это отнюдь не какие-то «лузеры» и «белые вороны». Воскресные школы и детские православные лагеря необходимы для того, чтобы ребенок взрослел среди единомышленников, жил в Церкви полноценной жизнью: дружил, сотрудничал, спорил. А когда занятия в воскресной школе превращаются в принудительную систему, нужно поскорее бежать оттуда. Ребенку не нужно тяжести в церкви. Духовная жизнь и так тяжела. Будет радость — будет и желание.

Случается и так, что родители, записав своего ребенка в воскресную школу, сами при этом в храм не ходят. Такие дети оказываются в странном положении: то, чему их учат в церкви, не получает подтверждения и развития дома. Впрочем, и в этом случае посещение воскресной школы нельзя назвать бессмысленным: иной раз и дети приводят в Церковь своих родителей.

Для того чтобы родители с детьми могли включиться в общеприходскую жизнь, сама жизнь прихода должна быть ориентирована на детей. На прихрамовой территории нелишней окажется детская площадка, где малыши смогут поиграть и подышать свежим воздухом после или даже во время долгой службы. В приходском доме можно организовать занятия с детьми младшего школьного возраста, например, до Херувимской, а с дошкольниками — и до «Отче наш». В конце концов, не стоит забывать о том, что Литургия рассчитана на взрослых.

Преподаватели должны заниматься с небольшими, подобранными по возрастам группами, например читая им детское Евангелие. Дети могут лепить, рисовать или рассказывать своим товарищам истории из житий святых. Когда приходят родители с детьми разного возраста, то младший может отдохнуть с мамой в детском городке, средний позаниматься со сверстниками, в то время как старший с отцом будет участвовать в богослужении.

Таким образом, пока взрослые молятся на Литургии, дети тоже участвуют в жизни общины. Если приход живет, руководствуясь семейными принципами, то любая семья сможет легко и органично влиться в него.

Родители, приводящие детей к началу Литургии, должны следить за ними, потому что нередко получается, что тот, который пока покоится на руках у мамы, безусловно, присмотрен, а вот остальные — как получится. Заскучавшие малыши принимаются бегать, шуметь, заниматься своими делами и задирать друг друга, прихожане начинают их успокаивать, а родители возмущаются: как это нашему ребенку делают замечание?!

Во время службы родители нередко устраиваются в дальней части храма, поближе к притвору, потому что там не так душно и можно отдохнуть на лавочке. Однако при этом дети не видят Литургии, она заслонена от них спинами прихожан, а это неправильно. Наоборот, нужно продвигаться вперед, к алтарю — именно там место для детей.

Может так получиться, что заходит семья в центральную часть храма, а там стоит какой-нибудь благочестивый господин, который считает, что это его место. Это может ребенка напугать. Родители не должны смущаться, не должны бояться отодвинуть такого человека, сказав, что это место для инвалидов и для женщин с детьми. Детей в храме надо уметь защитить.

Если вы хотите быть с детьми в храме и при этом молиться, то скорее всего получится, что молиться будете вы, а окружающим придется успокаивать ваших детей; если же вы будете заниматься детьми, тогда, возможно, немножко помолятся ваши дети, но вам помолиться не удастся наверняка, и ничего с этим не поделаешь. На какое-то время, пока дети маленькие, молитва в храме должна уступить место терпению и смирению по отношению к детям и ближним, что, собственно говоря, равноценно молитве.

Когда вы в храме вынужденно отвлекаетесь от службы и занимаетесь своими детьми, не бойтесь: Господь вас видит, Он знает, чем вы сейчас заняты. А заняты вы очень важным делом — вы заботитесь о том, чтобы ваши дети предстояли перед Богом. Если они устали, вы можете выйти вместе с ними из храма, а спустя какое-то время вернуться. Именно дети должны оставаться первостепенным объектом вашего внимания — будет гораздо хуже, если они этого внимания лишатся. Поэтому приходите с детьми в храм, опекайте их и присматривайте за ними. Поверьте, сейчас это — самое главное!

В каком возрасте детям начинать исповедоваться, решать родителям. Все зависит от психологического состояния ребенка. Не всем детям с семи лет следует непременно исповедоваться, некоторые к этому не готовы. Есть дети, которые ведут себя на исповеди очень замкнуто — значит, они еще не созрели.

Первая исповедь — очень важное событие в жизни семьи. К нему надо подготовиться — в простых, доступных словах сказать ребенку, что Господь его любит, рассказать, что такое исповедь, в чем смысл этого таинства. Родители, которые ходят регулярно в храм, должны попросить священника о специальном времени для первой беседы с ребенком.

Работа по подготовке к исповеди должна вестись родителями постоянно. Это беседы о поступках ребенка. Как он провел сегодняшний день? Как он общался с родителями, с близкими? Если что-то есть на совести, предложите ему встать перед иконой, попросить прощения у Бога и извиниться перед тем, кого он обидел.

Нельзя пугать детей Богом. «Бог тебя накажет, ты за это получишь от Бога» — это не метод. Взгляд Божий — это совесть, которая в нас говорит. Бог нам подсказывает, Бог нас направляет, Бог нас любит, Бог желает нашего изменения, покаяния. Ребенку стоит объяснить, что все творящееся с человеком Бог использует не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы спасти человека, вывести его на Свет.

При этом не стоит опасаться накануне исповеди подсказать ребенку что-то такое, чего он в силу возраста пока в себе не замечает. Детям необходимо объяснять, что хорошо, а что плохо. Нужно учить их каяться, но для этого придется найти верную интонацию.

Обычно дети, в отличие от взрослых, мало что умеют о себе сказать, они не умеют себя анализировать. Это естественно и правильно. Дети в этом смысле лучше взрослых, они не очень собой увлечены. И обычно их исповеди сводятся к простым вещам, очевидным внешним ситуациям. Они исповедуют не помыслы, не движения души, а поступки, являющиеся для них очевидно плохими. А причин этих плохих поступков они не видят. Поэтому очень важно, чтобы духовник не просто выслушал детскую исповедь, но и побеседовал с ребенком. Даже очень простые слова священника могут оказать сильное влияние на ребенка. Именно священник может своими вопросами настроить ребенка на осмысление каких-то вещей: «А когда тебе в последнее время было стыдно? А что тебя особенно расстроило?» Беседа — это очень важно. Нельзя просто выслушать, что сказал ребенок, и прочесть над ним молитвы. Задача взрослых — воспрепятствовать формализации детской исповеди, чтобы не шла она по накатанной колее: сообщил батюшке о своих «мелких злодействах» — дескать, братика обижал, маму не слушался, одноклассницу обзывал, — а затем вышел из храма и как ни в чем не бывало продолжил жить точно так же, как и прежде.

Желание вместо искренней исповеди подать списочек с подробно записанными по схеме грехами напоминает то, как подают заполненную квитанцию в прачечную: грязное белье взял, чистое белье получил. Такого ни в коем случае не должно быть с ребенком. У него не должно быть бумажек, даже если он пишет их своей собственной рукой, а уж тем более ни в коем случае рукой родительской. Достаточно того, что ребенок осознал одно-два события из своей жизни, чтобы с ними прийти к Богу.

Исповедь — это поиск болевых точек совести. Только на это, как мне кажется, родителям и следует обращать внимание.

Бездумное, бесчувственное повторение на исповеди заученного перечня грехов связано в том числе и с тем, что мы заставляем детей исповедоваться перед каждой Литургией, мы приучили их к этому, а сказать-то им оказывается нечего, потому что совесть их молчит. В результате дети перестают верить в Исповедь как в таинство, очищающее их душу, они привыкают относиться к ней всего лишь как к одному из непременных этапов подготовки к причащению: ты должен подойти к священнику, заверить его в том, что ты плохой, получить разрешение причаститься — и все, твоя миссия выполнена.

Мне кажется, детям вполне достаточно исповедоваться раз в месяц. Если же они не исповедуются перед службой, пусть просто подойдут под иерейское благословение. В любом случае ребенок должен осознать: право приблизиться к Чаше со Святыми Дарами следует заслужить!

Но требовать от ребенка, чтобы он начал серьезную духовную работу в себе, не стоит. Достаточно того, что ребенок будет искренен на исповеди и будет честно вспоминать свои собственные проступки.

Некоторые родители ошибочно полагают, что исповедь сама по себе способна исправить их ребенка. Дескать, сейчас он такой-сякой, а как только исповедуется, все сразу же наладится. Такое отношение к покаянию в корне неверно. Главную цель детской исповеди я вижу в пробуждении совести — не менее, но и не более того. Серьезное раскаяние и кропотливая работа над собой могут прийти позже, лишь вместе с духовным опытом. Если взрослый человек какие-то изъяны в себе может самостоятельно обнаружить, осмыслить и исправить, руководствуясь Заповедями Божьими и собственным нравственным чувством, то есть подключив разум и волю, то детское покаяние сопряжено исключительно с совестью.

Я считаю, что духовник должен быть один и у родителей, и у детей. Иначе духовник не будет знать проблем семьи, не будет в курсе того, что происходит. Это, на мой взгляд, будет не на пользу родителям.

Отдельный духовник может появиться, если родители не хотят заниматься ребенком. «Кому бы его передать? Мы всего боимся, мы ничего не знаем! Батюшка все знает! Пусть батюшка им занимается!»

Ребенок никогда не раскроется перед каким-то взрослым незнакомым дядей. Духовника в семью вводят родители. Они приходят к священнику со своими духовными проблемами, и он берет всю семью на себя. Духовник семьи не тот, с кем встречаются на исповеди, а который бывает в доме, которого приглашают на праздники или просто чаю попить. Духовник понимает атмосферу в семье, когда он приходит в комнату ребенка и видит, какие у него игрушки, книги, когда он общается с ним вне храма.

Конечно, для священника это тяжело, но без этого невозможно. Важно, чтобы ребенок увидел духовника не в облачении, не с крестом в руках, а сидящим за столом, шутящим, кушающим суп, который приготовила его мама, и говорящим, как прекрасно его мама готовит. Священник начинает общаться с ребенком как человек. Конечно, статус священника уже есть, но он отделен в сознании ребенка от реальности, он где-то далеко-далеко на небесах, а маленький ребенок вообще священника как Бога воспринимает. И здесь важно, чтобы священник стал земным, чтобы он пришел в дом, пошутил, поиграл, поинтересовался, мультфильмы посмотрел. Это, может быть, надо сделать всего один-два раза, но чтобы этот контакт установился. А потом, когда ребенок приходит к священнику в храм, то у него совмещаются эти два образа — авторитетного человека, но при этом и знакомого, как бы домашнего.

А есть такие замечательные священники, у которых побольше сил и опыта, которые вместе с детьми выезжают куда-то, лагеря устраивают. Общие дела, поездки ставят все сразу на свои места. Священник выходит за рамки храма, становится другим, более доступным. Но и тут тоже важно, как ребенок может слушать и как священник может донести до него свое слово.

Для того чтобы исповедь, особенно детская, не превращалась в пустую, ничего не значащую формальность, священнику предстоит проделать кропотливую работу. Дело в том, что и дети, и взрослые исповедуются у нас вместе, в едином потоке, и у батюшки часто просто нет времени на то, чтобы откровенно и вдумчиво поговорить с ребенком, задать ему нужный вопрос, сосредоточить его мысли на какой-то проблеме. Ему гораздо проще отстраненно выслушать ребенка, накрыть его голову епитрахилью и обратиться к следующему в очереди.

Исповедь превратилась в звено «поточной системы». Для многих одним из ее звеньев сделалось даже Причастие. Ну какая видимая польза от того, что ты причащаешься распятого Христа? Ровным счетом никакой, если говорить о житейском благополучии. Но именно житейских благ, здоровья и успехов ждем мы от Бога и Церкви, желаем родным и друзьям.

На самом деле и в Евангелии, и в Литургии речь идет не о земном, а о небесном. К сожалению, не все это понимают и мало кто слышит, потому что евхаристические молитвы читаются в алтаре. Во время Литургии Василия Великого священник так молится о предстоящих людях: «Господи, даруй им вместо земного небесное, вместо временного вечное, вместо тленного нетленное». Так происходит полная девальвация всех тех ложных ценностей, за которыми человек по своему невежеству обычно и приходит в храм. Он-то пришел для того, чтобы ему тут, на земле, жилось хорошо, а Церковь молится о том, чтобы ему вместо земного было даровано небесное, вместо временного — вечное, вместо тленного — нетленное. А что означает это «небесное», «вечное» и «нетленное»? Это — хождение за Христом, это — молитва о врагах, это — терпение и кроткое прощение обид. Это такие вещи, которые человек в общем-то не приемлет, потому что настроен совершенно на другое. Нам бы хотелось молиться примерно так: «Дай нам наше земное, улучшенное Твоим небесным, наше временное, приправленное Твоим вечным, а тленное наше сделай таким, чтобы оно как можно дольше не тлело!» Вот только к христианству такие упования никакого отношения не имеют.

Я выше уже упоминал, что считаю совершенно неправильным, если родители, причащая своих детей, не причащаются сами. Действительно ли мы осознаем, для чего подносим ребенка к Святой Чаше? Для того, чтобы он соединился со Христом, чтобы Сам Христос участвовал в его жизни, чтобы Христова жизнь и жизнь ребенка слились воедино. Мы совершаем в общем-то рискованный поступок, вверяя жизнь своего ребенка Богу и делая его участником Евангелия, однако при этом себя в руки Божии отдавать не спешим.

Важно осознать: если мы не приходим к Причастию вместе с ребенком, то в наших действиях кроется какое-то лукавство. Наверное, удобнее, если дети причащаются отдельно от взрослых, не мешая родителям сосредоточиться на участии в таинстве. С другой стороны, мы можем сколь угодно долго и убедительно объяснять детям, что Причастие — это истинное Тело и Кровь Христовы, но вера без дел мертва (Иак. 2: 20), а дел наших ребенок в данном случае не видит. Стать причастником — значит разделить свою жизнь со Христом. Но донести эту мысль до сознания ребенка, не став участником таинства, практически невозможно.

Дети остро нуждаются в нашей эмоциональной поддержке, они требуют, чтобы на них обращали внимание, чтобы близкие люди сопереживали им. И вдруг в этот важнейший, торжественнейший момент родители оказываются всего лишь «сопровождающими лицами»! Они не могут в полной мере разделить радость ребенка, и эта общая семейная радость не согревает дом.

Конечно же, всем нам приходится иногда идти на компромиссы. Интенсивность и длительность предпричастной подготовки у детей и взрослых различны, а значит, и частота причащения вполне может быть разной. Очевидно, что родители не всегда смогут причащаться вместе с детьми, но к этому следует стремиться; ради этого можно несколько ослабить пост и сократить подготовку к Причастию, разумеется, сохранив в душе благоговение и состояние страха Божия.

Многодетным семьям из нашего прихода мы рекомендуем приезжать не к началу Литургии, но, разумеется, и не в последний момент. Можно прийти ближе к концу службы, но все-таки не к самому Причастию. Мы считаем чрезвычайно важным, чтобы дети вместе с родителями приняли участие в Литургии без беготни и нервотрепки, чтобы они увидели красоту иконописи, вслушались в проникновенные православные песнопения, чтобы это, пусть и недолгое, время, проведенное ими в стенах храма, стало для всей семьи временем благоговейного молитвенного состояния.

Как известно, общая скорость эскадры определяется по самому медленно идущему кораблю. Самое слабое звено в семье также должно стать доминирующим, именно по нему должен вымеряться строй жизни всей семьи: если младший устал — остальным тоже придется сделать передышку.

Я знаю семью, где ребенок с удовольствием ходит в храм на литургии и всенощные, охотно посещает воскресную школу, но в школе общеобразовательной хронически отстает. Родители мечтают о том, чтобы их ребенок стал образцом христианского благочестия. И он изо всех сил старается быть хорошим, понимая, насколько это для них важно, но сил его хватает только на воскресный день, а в дни будние он ни собраться, ни учиться уже не может.

Не нужно превращать наших детей в экспериментальные площадки по достижению святости. Если восьмилетний ребенок три часа отстоит на всенощной и два часа на Литургии, а потом еще отправится в воскресную школу — хватит ли после этого ему сил всю неделю учиться в школе общеобразовательной? Дети, конечно, будут стараться ради вас, но стоит ли это их невероятных усилий? Не скупитесь на выходные для своих детей, особенно если речь идет о младших школьниках. Позвольте им как следует отоспаться, сходите с ними в музей, в парк, на лыжах покатайтесь. Заодно и сами отдохните вместе с ними…

Готовиться к Причастию надо. Ребенок должен настроиться на то, что ему предстоит. Молитвы перед Причастием дети с определенного возраста должны читать самостоятельно, а задача родителей — доходчиво объяснить их смысл. Уже с раннего возраста можно читать: «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими…», молитву Иоанна Златоустого «Верую, Господи, и исповедую…», а впоследствии добавить еще две молитвы из правила — четвертую: «Владыко Господи Иисусе Христе Боже наш, едине имеяй власть человеком оставляти грехи…» и пятую: «Вем, Господи, яко недостойне причащаюся Пречистаго Твоего Тела и Честныя Твоея Крове…» — все они достаточно просты для понимания. Можно добавить и отдельные тропари из канона, хотя они воспринимаются не так легко.

Пожалуй, такого небольшого правила вполне достаточно. Остальные молитвы, составляющие последование к Причащению, дети вряд ли смогут применить к своей жизни.

Считается, что начиная с четырех лет ребенка перед Причастием можно не кормить. Но опять-таки давайте не забывать о том, что все дети разные, и если служба начинается в десять часов, а Причастие происходит около двенадцати, то выдержать столько времени без еды сможет не каждый малыш.

Я считаю, что после Причастия, как бы ни сложился потом день, детей наказывать ни в коем случае нельзя! Всякое бывает: в храме было тесно и душно, все устали, но именно ребенок оказывается при этом «виноватым». Как бы плохо дети себя ни вели, как бы они ни капризничали — все непременно должно кончиться миром. Даже если ребенок неправ, родительские любовь, мудрость и терпение должны одержать верх!

Пусть в этот день дома будет обязательно устроено маленькое торжество, а на столе окажется что-нибудь вкусненькое. Пусть с самого раннего детства человек будет воспринимать воскресный день как праздник, а не как долгое и обременительное хождение непонятно куда и зачем.

Хорошо хотя бы в двунадесятые праздники[11] всей семьей прийти в храм по-настоящему нарядно одетыми. Эти праздники обязательно должны отмечаться дома. Зафиксируйте их в детской памяти какой-то особенной радостью, ярко выделив из череды будней.

Мы здесь уже говорили о том, что нередко дети верующих родителей, учившиеся и в воскресной школе, и в православной гимназии, со временем перестают ходить в церковь, испытывают охлаждение к вере. Это трудное время для подростка: молиться совсем не хочется, на исповеди вроде бы и сказать особенно нечего, причащаться — непонятно зачем. И никто не объяснит подростку его состояние, поскольку он сам ни о чем никого не спрашивает. В храме он тоже не находит ответы на свои вопросы, потому что видит там то, что с окружающей его реальностью практически никак не соприкасается. Да, там красиво, но суть и смысл происходящего остаются по-прежнему непонятны, причем непонятны они не только подростку, но и очень многим взрослым людям, и прежде всего его собственным родителям. В их интерпретации церковь до сих пор предстает этаким сказочным домиком, в который приходят за «вкусненьким». Иногда во время Евхаристии можно услышать, как мамы сюсюкают: «Сейчас тебе батюшка даст сладенького, сейчас он тебя медком угостит!» Так мы сами превращаем церковную жизнь в подобие какой-то слащавой сказки. Вместо этих фальшивых и по сути кощунственных посулов ребенку с младенчества следует объяснять: он сейчас будет причащаться истинных Тела и Крови Христовых!

Сущность веры для многих — это хождение по церковному кругу. Да, у нас разработан прекрасный круг богослужения от Пасхи до Пасхи, от поста до поста. Привычно и комфортно следовать календарю, ни о чем не задумываясь. Но церковный годовой круг — это далеко не самое главное в Церкви. Главное — это следование за Христом. И когда это главное отступает на задний план, начинаются серьезные духовные проблемы.

Ходить по кругу молодому человеку совсем не хочется. Это взрослым замкнутый круг дает иллюзию стабильности. А подростку нужно главное — ему нужна суть, которой он не видит. Не видит хождения за Христом, не слышит Его голоса, не ощущает Господа в своей жизни.

Мы живем в достаточно уютном и внешне более или менее благополучном мирке, в котором легко оказаться без Христа. Шествуя от Пасхи до Пасхи, от исповеди к исповеди, от воскресенья к воскресенью, мы, христиане, решаем какие-то локальные, частные проблемы, в том числе проблемы служения, миссионерства и благотворительности, но главное при этом вполне можем упустить из виду.

Нам недостает обостренного желания следовать за Христом. Надо очень серьезно вживаться в евангельский текст, вдумываясь в каждое сказанное Господом слово, и очень глубоко переживать Евхаристию. Если этого не будет, то, увы, останется лишь церковный круг. Но он — только посох при хождении за Христом.

Христа надо постоянно искать в жизни. Тогда найдешь. А если не будешь искать Христа — будешь все время проходить мимо Него.

Нельзя забывать, что мы — Церковь Бога Живого. При этом наиболее жарко дискутируются почему-то исключительно обрядовые традиции. Посмотрите, вокруг чего ломаются копья: на каком языке следует служить в начале XXI века — на русском или на церковнославянском? Какой календарь предпочтительнее — «новый» или «старый»? Что лучше — монархия или демократия, державность или либерализм? Как следует читать евхаристические молитвы — вслух или тайно?

Но какое все это имеет отношение к жизни со Христом? Господь говорит ученикам: Отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16: 24). Вот чего Он от нас ждет.

Несколько десятилетий назад на Валааме монахи годами не разговаривали друг с другом только потому, что одни из них приняли григорианский календарь[12], а другие — нет. В XX столетии люди сотнями миллионов умирали от войн, от эпидемий, от голода, от ужасных катаклизмов, гибли в сталинских и нацистских лагерях, а в монастыре тем временем решали календарные вопросы! И до сих пор одни не поминают других, потому что те — «старокалендарники», а эти — «новокалендарники».

Есть масса третьестепенных по значимости вопросов, на которых, как нам ошибочно кажется, зиждется наша Церковь. Но все это — вещи внешние, отношение к которым неизбежно меняется с годами. А ведь мы только о них и говорим. Зато слова Христовы Последуй за Мною, взяв крест (Мк. 10: 21) оказываются на периферии нашего сознания. Жизнь по Евангелию, подражание Христу отступают на второй план. Вот что по-настоящему страшно.

Вспомним слова Христовы: Все Мое Твое, и Твое Мое (Ин. 17: 10). Те же слова говорит и отец блудного сына своему первенцу[13]. То же самое Христос говорит и нам, а значит, и мы должны сказать Господу в ответ: «Все мое — Твое!» Однако мы не готовы к такой жертве, для нас гораздо привлекательнее жить по принципу «Все Твое — мое, и все мое — мое». Но если у христианина есть все, что его душе угодно, если у него все идет благополучно — это тревожный звонок. Тогда-то мы и начинаем терять своих детей. Родители искренне недоумевают: что происходит? Почему они от нас отдаляются? Почему перестают ходить в храм? Мы ведь все силы положили на их воспитание, сделали все для того, чтобы все у них было хорошо. А происходит это именно оттого, что жизнь наша складывается слишком успешно. Настолько хорошо, что нам даже Спасителю, оказывается, сказать нечего. Все у нас есть: храмы открыты, на службы мы ходим, утренние и вечерние молитвы вычитываем, посты соблюдаем, посильной благотворительностью занимаемся. Ну чего еще недостает, если мы все уже сделали? Но мы не сделали главного — мы не сказали Богу этих слов: «Все мое — Твое!» Мы так и не смогли полностью доверить Ему себя, чтобы не бояться жить по Евангелию, не бояться креста, не бояться того, что в любой момент в нашей жизни может произойти крутой поворот и даже случиться несчастье. Не бояться того, что вдруг не удастся чего-то добиться, что из рук вырвут какой-нибудь особенно лакомый кусок.

По большому счету мы, христиане, проживаем жизнь так же осторожно и боязливо, как и язычники. Мы в этом смысле не слишком отличаемся от них: точно так же боимся потерять обретенное, точно так же страшимся смерти. Вдумайтесь: мы, христиане, так же боимся смерти, как и люди неверующие! Выходит, нет существенной разницы между нами, разве что мы ходим по церковному кругу, а они нет.

Я часто думаю об этом в последнее время, ведь для очень многих из нас, священников, катехизация[14] и воцерковление людей заключаются именно в том, чтобы направить их на этот путь бездумного соблюдения правил. И мы хорошо научились это делать, не научившись, к сожалению, самому главному. Главное же — помочь духовным чадам понять, что нет ничего выше звания христианина, и призывать их приложить все силы к тому, чтобы этому званию соответствовать, памятуя слова апостола: Вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет; некогда не народ, а ныне народ Божий; [некогда]непомилованные, а ныне помилованы (1 Пет. 2: 9–10).