© А. Лившиц. Литобработка, 2016,

© А. Власова. Иллюстрации, 2016,

© ЗАО «ЭНАС-КНИГА», 2016

Тальбот Бейнс Рид (Talbot Baines Reed, 1852–1893) — некогда популярный английский писатель, автор целого ряда «школьных повестей» для мальчиков, внесший значительный вклад в развитие этого жанра литературы для детей и подростков.

Он родился на окраине Лондона в семье успешного издателя и был третьим сыном сэра Чарльза Рида. Отец мальчика в течение многих лет возглавлял школьный совет в Лондоне, а некоторое время спустя стал даже членом парламента от лондонского района Хакни.

Одиннадцатилетний Тальбот, закончив начальные классы, поступил в Лондонскую городскую школу для мальчиков. Окончив ее в 17 лет, юноша продолжил семейный бизнес и до конца жизни занимался издательским делом.

Литературная карьера Рида началась в 1875 году, когда он, чтобы немного развлечь жену, написал пару небольших школьных рассказов. Один из них под названием «Мой первый футбольный матч» был напечатан в популярной газете для мальчиков «The Boy's Own Paper». После первого успеха эта работа была продолжена — и появилась целая серия рассказов «Мальчики в английской истории».

В августе 1879 года Рид написал свою первую настоящую повесть «Неприятности одного лентяя», за ней последовало еще около десяти произведений, принесших автору славу и признание. Умение взглянуть на жизнь глазами подростков и положить в основу своих повестей весьма жизненные сюжеты сделало писателя кумиром нескольких поколений английских школьников.

Повесть «Капитаны школы Виллоуби» была написана в 1884 году. Ее действие разворачивается в тот самый момент, когда эту легендарную школу, вырастившую немало государственных мужей, покидает главный капитан.

Кто же теперь будет отвечать за порядок в классах и отделениях? Эту ответственную должность по традиции должен занять первый ученик и отличный спортсмен — то есть лидер, пользующийся безусловным уважением товарищей. Однако у директора на этот счет иное мнение: он выдвигает, казалось бы, совсем неподходящую кандидатуру…

На русский язык повесть была переведена М. А. Шишмаревой в 1906 году и вышла в свет под названием «Старшины Вильбайской школы». Настоящее издание представляет собой литературную обработку указанного текста.

В школе Виллоуби происходило нечто необычное. Классные комнаты пустовали, над старой, увитой плющом школьной башней гордо развевался английский флаг. Издали доносились звуки оркестра, а вдоль большой лужайки, именуемой на школьном жаргоне «главной площадью», тянулся двойной ряд экипажей.

Воспитанники бегали на воле, одни во фланелевых куртках с бантами на рукавах, другие — в праздничных костюмах. Многие вели под руку своих сестер или кузин, присутствие которых придавало еще большее оживление праздничной картине. У старухи Гэллоп, продавщицы сластей и фруктов, не было отбою от покупателей.

Но из всех юных «вильбайцев», как издавна называли себя воспитанники школы Виллоуби, самый торжественный вид на сегодняшнем празднике был у маленького Кьюзака из отделения мистера Вельча. Он величаво выступал рука об руку со своим отцом.

Со дня своего поступления в Виллоуби мальчуган надоедал всем и каждому бесконечными рассказами о своем отце, капитане королевского флота, и теперь, когда у него наконец была возможность предъявить товарищам своего знаменитого родителя, он не помнил себя от гордости. Мальчик устремился вперед, точно маленький пароходик с большим линейным кораблем на буксире. Ему так не терпелось поскорее похвастаться своим отцом, что он даже забывал отвечать на его вопросы.

Капитан Кьюзак, кроткий, добродушный мужчина, покорно следовал за своим проводником. Ему было приятно видеть сына таким веселым и счастливым и сознавать, что причиной радости мальчика является он сам. Правда, отправляясь в Виллоуби, капитан не знал, что попадет на праздник. Он рассчитывал всего лишь повидать своего Гарри и посмотреть школу, в которой тот учится. Поэтому он был несколько удивлен, когда обнаружилось, что показывать будут его самого. Но моряку не хотелось огорчать сына, и он решил не подавать виду, что предпочел бы попасть в Виллоуби в менее шумный день.

Между тем Кьюзак-младший тащил отца мимо здания школы к главной площади, ни на минуту не замолкая.

— Вот это отделение мистера Вельча, наше отделение, — трещал он, указывая отцу на правое крыло длинного здания. — В середине — отделение мистера Паррета, а налево — директора. В саду на старых вязах про́пасть грачиных гнезд, только Падди не позволяет нам лазить за ними.

— Кто такой Падди? — спросил отец.

— Падди? Это директор Патрик, — ответил сын таким тоном, точно хотел сказать: «Неужели это не ясно?» — Ты увидишь его на площади — и его, и директоршу, и…

— А что написано над той дверью? — капитан указал на герб над подъездом.

— Не знаю. Какое-то латинское изречение… Однако, папа, нам надо спешить, а не то мы прозеваем «препятствия»!

— Что за «препятствия»?

Капитан так долго был в море, что успел отстать от новейшего школьного словаря.

— Это такая игра. Сегодня у нас два больших состязания: «препятствия» и «миля». А в обоих против нас — Раусон, член Лондонского клуба спортсменов. Он специально приехал, чтобы участвовать в наших играх. Но я буду болеть за Виндгама из выпускного класса: он отличился на мартовских бегах…

— Виндгам — воспитанник вашей школы?

— Да. Он у нас во всем первый. Сегодня его последнее торжество, потому что завтра он покидает школу… Ну что, братцы, начались «препятствия»?

Это обращение относилось к двум запыхавшимся мальчикам, которые попались им навстречу и остановились рядом.

— Кстати, это мой отец, он только что вернулся из плавания! — гордо объявил Кьюзак-младший.

Мальчики, одетые во фланелевые куртки и легкие башмаки (костюм для бега), застенчиво раскланялись с важным посетителем и застыли в замешательстве, не зная, бежать им дальше или подождать.

— Должно быть, и вы участвуете в играх? — ласково спросил капитан, оглядывая их костюмы.

Он не мог выбрать более удачной темы для разговора. Мальчики мгновенно оживились.

— Как же, мы участвуем в беге для младших классов, всего на сто ярдов[1], — выпалил один из них. — Вы поспели как раз к последнему кругу! В первом круге победа осталась непонятно за кем — за мной или за Уоткинсом. Нас бежало трое: Уоткинс, Филберт и я. Филберту дали пять шагов вперед — и, по-моему, совершенно несправедливо. Правда, Тельсон? На мартовском беге он прибежал вторым после меня. Нас следовало поставить рядом. Но я все-таки перегнал его и прибежал вместе с Уоткинсом, а Тельсон прибежал вторым в своем круге!

— Я думал, что прибегу первым, но этот медведь Уэйс чуть не сбил меня с ног, и я отстал, — вставил Тельсон.

— А теперь должен победить один из нас, — продолжал первый мальчик, по фамилии Парсон, — нам дано пять шагов вперед против Уоткинса. Все остальные не опасны, так что победа будет или за мной, или за Тельсоном.

— Я готов поставить на тебя, дружище, — великодушно заявил Тельсон.

— Ну, не знаю. Ты бегаешь не хуже меня, — возразил Парсон.

— Все зависит от того, как я начну. Гулли отвратительно командует и всегда сбивает меня с толку. Не понимаю, почему бы не командовать Паррету!

И мальчики побежали дальше, тут же забыв о своем товарище и его отце, видимо вполне уверенные в том, что все эти флаги и банты красуются единственно в честь «бега для младших классов», в котором оба они участвуют.

Капитан Кьюзак с улыбкой проводил их взглядом и спросил сына:

— Гарри, кто эти мальчики?

— Они не из моего отделения, это «мартышки», — презрительно скривился Гарри.

— Я хотел бы посмотреть, как они будут бежать.

Но Кьюзак-младший вовсе не был намерен тратить время на такие пустяки, как бег учеников младших классов. Они уже дошли до главной площади, кишащей толпами воспитанников и гостей, поэтому мальчику было легко пропустить мимо ушей пожелание отца.

Главная площадь явно только что была свидетельницей какого-то важного события. Все общество толпилось за веревкой, натянутой на кольях вокруг лужайки. Воспитанники, учителя, гости — мужчины и дамы — смешались в одну пеструю толпу, так что даже юный Кьюзак, несмотря на всю свою ловкость, остановился в затруднении, не зная, куда и как провести отца.

В беседке играла музыка. Со стороны палаток слышалось дружное «ура!», а вокруг стоял такой оглушительный шум и смех, что бедный капитан перестал понимать, где находится. Ему хотелось засвидетельствовать свое почтение директору Патрику и его жене, а также наставнику отделения, в котором учится его сын. А еще он был бы не прочь посмотреть бег для младших классов. Но Кьюзак-старший понимал, что сегодня не он главный, и придется делать то, что скажет сын.

Между тем Гарри поминутно окликал в толпе своих знакомых и каждому объявлял, что к нему приехал отец. Но все вокруг были заняты, и представление ограничивалось тем, что вежливый капитан дружески кивал всей толпе, потому что при всем желании не мог различить, какие из окружающих его юных лиц принадлежат к друзьям сына.

Вдруг Гарри схватил одного из мальчиков за рукав: — А, Пил, это ты! Я тебя искал. Вот мой отец.

— Как поживаете, капитан? — вежливо поклонился мальчик.

Он уже слышал от Гарри, что сегодня должен приехать его родитель, и заранее приготовил приветствие, чтобы встретить такого важного гостя, как капитан королевского флота.

Капитан улыбнулся и хотел уже вступить в беседу с другом своего Гарри, но это ему не удалось: оказалось, что Пил (его полная фамилия — Пилбери) очень спешит.

— Бегу домой за лентой, — объяснил он. — Я где-то потерял свой бант! Но еще успею вернуться к «миле».

— Разве «препятствия» уже кончились?

— Давно!.. Где же вы были? Знаете, кто взял приз? — И кто же? — с нетерпением спросил Гарри.

— Виндгам! Не можешь себе представить, какое было торжество! После третьего препятствия в круге оставалось только пятеро: Виндгам, Блумфильд, Гейм, Типпер и Раусон. Гейм и Типпер не взяли четвертое препятствие и вышли из круга. Блумфильд перепрыгнул и очутился впереди, за ним Виндгам, а лондонский спортсмен ярдов на пять позади Виндгама. Лондонский-то себе на уме: он не спешил, потому что берег силы для пятого препятствия… Пятое все трое перепрыгнули почти разом, но Блумфильд споткнулся и упал. Если бы ты видел, Кьюзак, что было после этого! Лондонский, должно быть, воображал, что шутя возьмет приз. Как бы не так! Виндгам не отставал от него ни на шаг, а после шестого препятствия обогнал на целый ярд и добежал до финиша первым. Правда, здорово? Ну, однако, мне пора. Увидимся на «миле»!..

И Пилбери убежал.

Славная победа школы в «препятствиях» (то есть в беге с препятствиями) была столь же неожиданна, сколь и приятна для школьников: они побаивались приезжего спортсмена. Зато теперь они, видимо, надеялись, что и в «миле» победа будет на их стороне. Радостное возбуждение было написано на всех лицах.

Гарри внезапно сообразил, что, если он хочет показать отцу «милю», то есть забег на дистанцию в милю[2], ему следует поторопиться, чтобы занять место у веревки. И мальчик потащил отца на другой конец лужайки, к столбу, обозначающему финиш, где толпа была немного пореже. Гарри, вовсю работая локтями, протиснулся к самой веревке. Отсюда им с отцом был виден почти весь круг.

До начала «мили» оставалось полчаса, и Гарри продолжал раскланиваться на все стороны и представлять своего отца публике.

Круг еще не был очищен для бега, и перед обоими Кьюзаками мелькала смешанная толпа гостей и школьников. Среди последних они узнали неразлучных Тельсона и Парсона, беспокойно оглядывающихся, очевидно, в поисках места.

— Ну что, кто из вас взял приз? — весело окликнул их капитан.

Сконфуженные лица мальчиков были весьма красноречивым ответом на его вопрос.

— Приз взял Уоткинс, — вздохнул Парсон. — У меня перед самой целью развязался башмак, и я упал.

— А мне Уоткинс подстроил каверзу! — пожаловался Тельсон. — Мы бежали рядом, и он задел меня плечом, как будто нечаянно. Я сбился с ноги и отстал.

— Дело в том, — подхватил Парсон, пролезая под веревку (к великому негодованию других мальчуганов), — дело в том, что Уоткинса не следовало допускать бегать с маленькими. Ему же, наверное, больше тринадцати лет. Правда, Тельсон?

— Конечно, больше, — кивнул Тельсон, также успевший протиснуться в первый ряд. — К тому же он в «чистилище», а этот бег — только для младших классов!

— Что такое «чистилище»? — поинтересовался капитан у сына.

— Право, не знаю, как это объяснить, — буркнул Гарри не слишком любезно, ему было досадно, что Тельсон и Парсон заняли лучшие места. — «Чистилище» — это… Ну, словом, «чистилище»!

— «Чистилищем» школьники называют средние классы, — пояснил Кьюзаку-старшему стоящий с ним рядом незнакомый мужчина.

— Вот так название! — расхохотался капитан.

Он завязал оживленный разговор с соседом. Оба мужчины так увлеклись воспоминаниями о собственном детстве и о старых школьных порядках, что не заметили, как пролетело время до начала бега.

Участникам соревнования предстояло обежать круг три раза. Всего их было четверо, причем трое уже отличились в беге с препятствиями. Высокий красивый юноша в красной полосатой куртке, занимающий позицию с внутренней стороны круга, — Виндгам. Рядом с ним — Эшли, в такой же полосатой форменной куртке. Между Эшли и другим воспитанником, Блумфильдом, готовился к старту Раусон — опытный лондонский спортсмен, которого так боялись вильбайцы. Его мужественное, обросшее бакенбардами лицо резко контрастировало с юными, почти детскими лицами соперников.

— Настал черед Эшли постоять за школу: он со свежими силами! — важно заметил Тельсон.

И действительно, сразу было видно, что Эшли в хорошей форме: не успели подать знак к старту, как он стремительно бросился вперед. Но это была всего лишь хитрая тактика, чтобы сбить с толку и утомить лондонца. И она возымела свое действие! Раусон, испугавшись смелого броска Эшли, тоже пустился со всех ног, стараясь не отстать.

Блумфильд и Виндгам особенно не спешили, к концу первого круга они отстали от лидеров ярдов на пятнадцать. Лондонец, видимо, никак не мог решить, держаться ему рядом с Эшли или поберечь силы для следующих кругов. Если немного замедлить бег, то, чего доброго, Эшли добежит до финиша первым. Если же держаться наравне с Эшли, то хватит ли потом сил на последний круг, когда задние начнут «припускать»?

Видимо, Раусон все-таки склонился к последнему, потому что продолжал бежать рядом с Эшли.

Из толпы раздались громкие крики поощрения, и громче всего — с того места, где стояли Парсон с Тельсоном.

— Молодец, Эшли! Держись! Не сдавайся!.. Лондонец запыхался!.. Припусти, Виндгам!.. Так, так, молодец! Ура! За школу!..

Состязающиеся пробежали мимо. Начался второй круг. К его концу Эшли начал выказывать признаки усталости, а Блумфильд ускорился.

— Эге! Кажется, не Эшли, а Блумфильд вывезет школу! — заметил Тельсон.

— Лондонец все еще впереди… Ничего! Блумфильд бежит, точно рысак!.. Эшли, голубчик, продержись еще чуточку! — подпрыгивал от нетерпения Парсон.

Но Эшли отставал все больше и больше и наконец сошел с круга, с честью выполнив черную работу на общую пользу.

Теперь все взгляды с тревогой обратились на троих оставшихся бегунов. Лондонец все еще возглавлял гонку, и расстояние между ним и Блумфильдом почти не уменьшалось, а между тем до финиша оставалось не более четверти мили. В толпе воцарилось зловещее молчание. Вильбайцы упали духом…

Но вдруг раздался единодушный радостный крик: Блумфильд и Виндгам начали нагонять лондонца. Крик перешел в такой неистовый рев, что перепуганные грачи вылетели из гнезд и закружились в воздухе.

Главная площадь Виллоуби еще никогда не видела такого великолепного бега. Шаг за шагом вильбайцы сокращали расстояние, отделяющее их от соперника. Раусон, видя опасность, тоже прибавил ходу. Несколько секунд неопределенности — и наконец лондонец стал сдавать позиции.

— Смотрите! Смотрите! Наши сейчас его догонят! — закричал Тельсон.

— Великолепно! Виллоуби! Ура! Поравнялись!.. Виндгам впереди! Оба впереди! Молодцы наши!..

Виндгам достиг финиша первым, за ним пришел Блумфильд, а последним — Раусон, окончательно посрамленный.

Веревка полетела на землю, и толпа зрителей бросилась к победителям. Все спешили поздравить героев дня, подхватить их на плечи и торжественно пронести по площади под восторженные крики и аплодисменты.

Так закончились майские бега 18… года. В тот день не было в Виллоуби ни одного мальчика, чье сердце не переполняла бы гордость за победу школы.

Виллоуби недаром славилась на всю округу своим искусством во всех спортивных играх и насчитывала в списке своих питомцев множество отличных бегунов, гребцов и игроков в крикет. Но чтобы школа смогла победить даже лондонского спортсмена, да еще два раза подряд, — на это могли надеяться разве только самые смелые, да и те были очень удивлены, когда их ожидания оправдались.

События этого достопамятного дня менее всех взволновали, наверное, самого героя дня. Виндгам — «старый капитан», как его теперь называли, потому что сегодняшний день был для него последним в школе, — отличался большой скромностью и сдержанностью. Он ненавидел всякие чествования и потому тотчас же по окончании бега скрылся в своей комнате, где необычно долго провозился с умыванием.

Толпа вильбайцев упорно ломилась в дверь, требуя, чтобы Виндгам вышел принять поздравления. Но он преспокойно продолжал заниматься своим туалетом. Тогда, видя, что здесь они ничего не добьются, школьники отправились чествовать Блумфильда, который, как всем было известно, относился к своим лаврам не столь равнодушно.

Впрочем, и «старому капитану» не удалось полностью избежать предназначавшихся ему почестей. Виндгам не мог не выйти к парадному обеду, всегда проходившему в этот день в большом школьном зале. Когда по окончании обеда директор, согласно обычаю, предложил тост за здоровье бывшего главного капитана школы, который, по его словам, был у них не только лучшим «классиком», но и первым во всех спортивных играх, то, право, можно было подумать, что старая крыша Виллоуби провалится от грома рукоплесканий.

Виндгам охотно отказался бы от обязанности отвечать на речь директора, если бы это было в его власти. Но школа скорее согласилась бы пожертвовать целой неделей каникул, чем остаться без речи в столь торжественном случае, как этот.

Когда «старый капитан» встал, оглушительные крики «Браво!» долго не давали ему заговорить. Неизвестно, сколько времени простоял бы Виндгам таким образом, если бы классные капитаны не приняли должные меры для водворения тишины.

Тогда Виндгам сказал следующее:

— Я очень благодарен нашему директору за ту доброту, с какой он отозвался обо мне. Конечно, все вы отлично знаете, что школа ничего не теряет с моим уходом. (Послышались крики: «Нет, нет, многое теряет!») Для такой школы, как наша, один человек ничего не значит, и те, кто сказал «нет», сказали это, не подумав.

Тут аплодисменты совершенно заглушили голос оратора. Те, кто кричал «нет», почувствовали себя пристыженными.

— Годы, которые я провел здесь, всегда будут лучшими годами моей жизни, — продолжал Виндгам. — Я горжусь тем, что был вашим капитаном. Я не гордился бы этим, если бы не считал, что наша школа — очень хорошая школа. А хороша она, как мне кажется, тем, что вильбайцы всегда ставили интересы школы выше своих собственных. До тех пор, пока так и будет, школа останется на прежней высоте. Благодарю вас, мистер Патрик, и вас, джентльмены!

Таковы были прощальные слова главного капитана школы Виллоуби.

На следующий день он уехал, и только гораздо позже вильбайцы поняли, как много они потеряли с его отъездом.

Почему они это поняли и как им впоследствии пришлось не раз припомнить прощальные слова своего «старого капитана», будет рассказано в следующих главах нашего повествования.

На следующее утро после знаменитых бегов школа приняла свой обычный, будничный вид. Тем не менее всякий, кто взглянул бы в это утро на высокий холм, увенчанный зданием старой школы, согласился бы, что трудно найти более живописное место.

Было ясное летнее утро, одно из тех, когда все принимает какой-то особенно радостный вид. Утренний ветерок приносил из-за холмов свежий морской воздух, а вдали, от мыса до мыса, сверкали и искрились на солнце зеленоватые волны бухты. По эту сторону холмов, вдоль речки, рощи оглашались пением только что проснувшихся птиц, на лугах мягко волновалась молодая трава. Среди величественных вязов возвышалось увитое плющом старинное здание школы. Так стояло оно два столетия тому назад и так простоит, вероятно, еще не один век.

Утро было прелестное, но Фредерика Парсона, когда он, вынув из-под подушки часы и взглянув на них, лениво сбросил с себя одеяло, красота природы не радовала. Парсон был фагом Блумфильда, классного капитана из отделения мистера Паррета, и в это утро он находился в чрезвычайно дурном настроении.

Все были в заговоре против него. Вчера на беге младших классов он не взял приза, — ни он, ни Тельсон. Им с Тельсоном вечно не везло. За последние два года они участвовали во всех бегах и ни разу не выигрывали. Мало того, вчера после ужина, пробираясь к Тельсону через двор (Тельсон принадлежал к отделению директора), Парсон наткнулся на Котса, одного из классных капитанов, и Котс в виде штрафа за отлучку из школы в неположенное время велел ему написать восемь французских глаголов. «Неужели желание навестить друга уж такое преступление? Наверное, у Котса нет друзей, а то он не придрался бы ко мне за такой пустяк», — рассуждал Парсон.

Но и этим его несчастья не исчерпывались. Ведь он еще не заглядывал в своего «Цезаря», а на последнем уроке Вартон, учитель латинского языка, пригрозил, что пожалуется на Парсона директору, если тот еще раз явится в класс, не приготовив урока.

Пожалуй, Парсон еще успел бы списать заданный перевод у Тельсона (Тельсон списал его у кого-то еще к прошлому уроку), да вот беда: Блумфильд с Геймом вздумали сегодня кататься на лодке, и само собой разумеется, что ему, Парсону, придется править для них рулем. Конечно, править рулем нетрудно, и если служить кому-нибудь, то почему же не Блумфильду? Тем более, что теперь, после ухода Виндгама, Блумфильд, по всей вероятности, будет новым капитаном.

Но когда же, скажите на милость, ему приготовить перевод из Юлия Цезаря и написать эти несчастные французские глаголы? Не может же он взять книгу в лодку! Остается одно: смириться с возможными последствиями жалобы учителя. Нет сомнений, что директор его накажет. Парсона постоянно наказывают, гораздо чаще, чем Тельсона. Тельсону-то хорошо: он фаг Ридделя, и ему никогда не приходится катать в лодке своего патрона. Кроме того, Риддель всегда помогает ему готовить уроки. А от Блумфильда такой любезности не дождешься!..

Все эти мысли сильно портили настроение Парсона в это ясное летнее утро. Но хуже всего то, что он должен сию минуту встать с постели, чтобы разбудить Блумфильда, иначе ему достанется. А Блумфильда Парсон боялся гораздо больше, чем самого директора…

Мальчик угрюмо сбросил с себя одеяло и спустил одну ногу с кровати. Парсон не выспался: ему всю ночь снился вчерашний неудачный бег, и сон ничуть не освежил его. Если бы не это несвоевременное катание, как славно он мог бы приготовить свои уроки в постели!

Случайный взгляд на часы, все еще зажатые в руке, немедленно положили конец дальнейшим размышлениям. Парсон вскочил как ошпаренный, наспех оделся и со всех ног бросился по коридору в комнату своего повелителя.

По правде сказать, классному капитану так же мало хотелось вставать, как и его фагу. Парсону пришлось долго трясти Блумфильда, прежде чем тот начал подавать признаки жизни.

— Который час? — спросил он наконец сонным голосом.

— Шесть, то есть две или три минуты седьмого, — ответил Парсон.

— Почему же ты не разбудил меня ровно в шесть, как я тебе велел? — пробормотал Блумфильд, поворачиваясь на другой бок.

— Да ведь всего три минуты седьмого! — обиженно воскликнул Парсон.

— Ну хорошо. Сходи разбуди Гейма.

Парсон отправился будить Гейма, зная наперед, что не успеет он выйти за дверь, как Блумфильд опять захрапит. Так и случилось. Кое-как добившись от Гейма обещания, что он сейчас встанет, фаг вернулся к своему патрону и застал его спящим крепчайшим сном.

Пришлось проделать ту же процедуру, что и две минуты назад. Но Блумфильд так разоспался, что теперь на него уже не действовали ни толчки, ни встряхивания. Парсону очень хотелось бросить его и приняться за французские глаголы, но его останавливало предчувствие возможных неприятностей. Он решился на последнюю отчаянную меру и, сдернув с Блумфильда одеяло, крикнул ему в самое ухо:

— Блумфильд, вставайте, половина седьмого!

Это подействовало. Блумфильд мгновенно принял сидячее положение, точно автомат на пружинах, и спросил, протирая глаза:

— Как половина седьмого? Что же ты не разбудил меня в шесть?

— Я вас будил.

— Не лги. Если бы ты будил меня в шесть, так я и встал бы в шесть.

— Говорю же, что я вас будил! — проворчал Парсон. — Ну хорошо, мне некогда с тобой разговаривать… Посмотри, встал ли Гейм, и узнай, готова ли лодка. Да поживей!

Теперь Блумфильд окончательно проснулся, и Парсон мгновенно присмирел.

— Вот что, Блумфильд, у меня к вам просьба, — кротко заговорил он. — Можно мне сказать сторожу, чтобы он поехал с вами вместо меня? Я не успел приготовить перевод, а еще мне надо написать восемь французских глаголов для Котса.

— Делай, что тебе сказано! Если ты не умеешь выбирать время для уроков, да сверх того еще попадаешься на нарушении правил, так уж это не моя вина, — отозвался неумолимый Блумфильд.

— Но я только шел к Тельсону, чтобы…

— А вот поговори-ка у меня еще!..

Блумфильд сделал движение в сторону своего фага, и тот мгновенно исчез.

Разумеется, Гейм спал, но с ним Парсон мог не церемониться. Обмакнув в воду полотенце, мальчик положил его на лицо спящего, потом, отбежав к двери, крикнул во весь голос:

— Гейм, вставайте! Блумфильд ждет вас в лодке!

С этими словами он устремился в другой конец коридора — предосторожность далеко не лишняя, потому что Гейм показался в дверях своей комнаты со щеткой в руке, видимо в поисках нарушителя своего покоя…

Катание по реке вышло более чем удачное. Мальчики невольно поддались очарованию раннего утра. Даже Парсон, сидя на корме и прислушиваясь к веселой болтовне двух шестиклассников, забыл о Цезаре и французских глаголах и радовался, что старшеклассники взяли его с собой. Однако целью этой прогулки было отнюдь не только удовольствие — по крайней мере, для Блумфильда и Гейма. На 20 июня были назначены шлюпочные гонки, на которых три четырехвесельные лодки трех отделений школы должны были состязаться в первенстве на реке, и сегодняшнее катание было началом подготовительной программы.

День гонок был не за горами, и Блумфильд, как опытный гребец, понимал, что, если он хочет привести свою команду в надлежащую форму, тренироваться нужно как можно чаще. По всем расчетам лодка отделения Паррета должна выиграть, поскольку в этом году у них особенно хороший подбор гребцов. К тому же с уходом Виндгама отделение директора, можно сказать, осиротело. Теперь лучший гребец в школе — Блумфильд, и если только ему удастся как следует погонять Гейма на гребле — «спустить с него лишний жир», да приучить Типпера сильнее загребать, а Эшли отучить от скверной привычки зарывать весла в воду, то у него получится прекрасная команда.

В это утро он взялся за Гейма, и бедный толстяк уже начинал находить, что процесс «спускания лишнего жира» в жаркое летнее утро не доставляет большого удовольствия.

— Хотел бы я знать, придут ли на реку Эшли с Типпером, — проворчал между тем Блумфильд, который греб на носу, чтобы лучше наблюдать за своим учеником. — Они обещали прийти. Дело в том, что Эшли… Ну же, Гейм, не отставай! Не может быть, чтоб ты уже устал… Дело в том, что Эшли слишком легок, так же как ты слишком тяжел… Приналяг-ка на весло: тут поворот! Лево руля, Парсон!.. Но если он перестанет зарывать весла в воду, то… Ты опять отстаешь, Гейм! Тебе жарко? Ну да, так и надо: тебе необходимо попотеть, а то не сбавишь вес. Я того и добиваюсь… Так вот, если он перестанет зарывать весла, то станет вполне приличным загребным… А, вон и директорская лодка! Это Портер с Ферберном… Греби, Гейм, не зевай: надо показать им себя!.. Вот уж не думал, что они возьмут гребцом Портера! Это все равно, что взять Ридделя. Значит, они нуждаются в людях… Здравствуйте, джентльмены! — приветствовал Блумфильд поравнявшуюся с ними лодку.

Директорская лодка подвигалась вперед как-то неуклюже. Мальчики гребли неровно: они конфузились под критическим взглядом первого гребца школы. Между тем Гейм объявил, что он уже решительно не в силах держать весла, и так как он добросовестно греб целую милю, то Блумфильд согласился пристать к берегу.

— Вот сюда, к ивам! Мы с тобой искупаемся и дойдем назад пешком, а Парсон отведет лодку, — сказал он Гейму.

Парсону этот план нисколько не понравился. Он рассчитывал, что если они вернутся так, как и выехали, втроем, то ему удастся урвать четверть часа перед утренней молитвой для подготовки уроков. Но если ему придется грести одному, он, разумеется, не только уроков не приготовит, но еще, пожалуй, и на молитву опоздает. А разве ему поверят, что он опоздал не по своей вине?..

А тут еще Блумфильд крикнул с берега, точно в насмешку:

— Живее, Парсон! Да, вот еще что: как отведешь лодку, зайди к сторожу и скажи ему, чтобы он растянул во дворе сетку для крикета. Только смотри, не копайся!

«Стоит ли жить после этого?» — подумал Парсон. Попробуй он только ослушаться Блумфильда и не зайти к сторожу, выйдет целая история. А зайти — непременно опоздаешь на молитву. Теперь половина восьмого. Утренняя молитва начинается в восемь, а сторожка в пяти минутах ходьбы от шлюпочного сарая. А тут еще перевод и глаголы… Думай не думай — все равно не поможешь… И искупаться не удалось, да уже и не успеть… После обеда разве? Нет, после обеда ему наверняка предстоит провести очень неприятные полчаса в кабинете директора. Какое уж тут купание…

На этом размышления Парсона были прерваны. Он услышал сзади громкий смех и плеск весел: его догоняла лодка с тремя второклассниками. Парсон сразу узнал их: это были три известных буяна из отделения Вельча. На руле сидел наш знакомый — Пилбери. Узнав Парсона, он весело крикнул ему:

— Берегись! Сокрушим!.. Навались на весла, ребята! Раз, два, три! Засади его носом в песок! Попался, брат, не уйдешь!.. Четыре, пять, шесть!.. Ура!

И неприятельская лодка с победным кличем налетела на свою соперницу. В следующий миг несчастный Парсон уже лежал на спине под скамьей, его лодка стояла у берега, зарывшись носом в песок, а торжествующие противники плыли вниз по реке, оглашая воздух веселым хохотом.

Это маленькое приключение, как легко поймет читатель, отнюдь не успокоило взволнованные чувства Парсона. Не говоря уж о смешном положении, в каком он оказался по милости этих буянов, мальчик долго провозился с лодкой, прежде чем удалось столкнуть ее в воду. Конечно, теперь нечего было и думать заходить к сторожу: он боялся, что и без того опоздает на молитву.

Высвободив лодку, Парсон налег на весла и пристал к шлюпочному сараю без семи минут восемь. К счастью, он догадался передать поручение Блумфильда сыну сторожа, принявшему от него лодку, посулив ему два пенса[4], если он аккуратно передаст поручение своему отцу. Затем Парсон бегом пустился к школе и успел как раз вовремя, чтобы незамеченным втиснуться в толпу молящихся.

Нельзя сказать, чтобы в этот раз Парсон усердно молился. Чувство неудовлетворенной мести за только что произошедшее и неприятное предчувствие того, что ожидало его в ближайшем будущем, совершенно поглощали его мысли, не позволяя вникать в смысл слов, которые он слышал. Однако в течение получаса, пока продолжалось чтение молитв, мальчика никто не погонял, и это само по себе уже было для него некоторым облегчением и утешением.

Семь часов с четвертью было временем, назначенным в школе для чтения утренних молитв на все месяцы, кроме мая, июня и июля, когда ввиду раннего купания и катания по реке молитвы читались на три четверти часа позже. При этом пропадал обычный получасовой промежуток между первым завтраком и первым уроком.

Такое распределение времени было неудобно для Парсона. Будь у него свободные полчаса перед уроком, он успел бы еще наскоро приготовить перевод, написать французские глаголы (разумеется, с чужой помощью), и даже — кто знает! — нашел бы время поквитаться с Пилбери за его утреннюю проделку. Теперь же у него не было на это времени. Сейчас зазвонят к урокам…

Парсон вошел в класс довольно спокойно, как человек, который знает, что участь его решена. Впрочем, оставалась еще одна надежда — на Тельсона, его соседа в классе. Парсон знал, что Тельсон выручит его, если только это будет в его власти.

— Тельсон, я не приготовил перевод, — прошептал Парсон, как только уселся возле своего друга.

Тельсон тихо присвистнул:

— Вот так так! Задаст же тебе Вартон!

— Кажется, ты списал этот перевод к прошлому уроку. Где он у тебя? Я мог бы им воспользоваться.

Тельсон сконфузился и сказал:

— Видишь ли, Риддель поймал меня за списыванием и отобрал у меня перевод.

— Какое дело Ридделю, кто у кого списывает? С какой стати он сует свой нос в эти дрязги? — в негодовании воскликнул Парсон.

Разумеется, Парсона огорчало не столько поведение Ридделя, сколько то, что рухнула его последняя надежда.

— Собственно говоря, Риддель не отбирал у меня перевод, он только уговорил меня отдать ему, — честно признался Тельсон, оправдывая своего повелителя.

— И ты имел глупость его послушаться?

— Он сказал, что нечестно списывать уроки у других.

— Ну, Тельсон, не думал я, что ты размазня! — проворчал Парсон.

— Да ведь я не знал, что перевод может тебе понадобиться, — возразил пристыженный Тельсон и вдруг, просияв, прибавил: — Ничего, я буду тебе подсказывать!

— Спасибо. Только вряд ли это мне поможет, — уныло отозвался Парсон.

Трудный день выдался для Парсона. Ему не везло с самого утра. Но хуже всего он чувствовал себя сейчас. Мальчик сидел ни жив ни мертв, ожидая, что учитель сейчас его вызовет… И вдруг счастье ему улыбнулось! Первый же ученик, которого мистер Вартон заставил переводить, запутался в синтаксическом разборе какой-то очень сложной фразы.

Надо сказать, что мистер Вартон как раз в это время писал книгу о латинском синтаксисе, и место, на котором запнулся ученик, оказалось превосходным грамматическим примером, на который преподаватель раньше не обратил внимания. В восторге от своего открытия он пустился в длиннейшие объяснения разных грамматических тонкостей, стал приводить примеры, уже подобранные им для своей книги, сравнивать их между собой и вообще разобрал чуть не весь синтаксис…

С каким восторгом слушал Парсон эту лекцию! Какой благодарностью к учителю было переполнено его сердце! Мальчик не понял из лекции ни слова, но для него дело было не в этом: наблюдая исподтишка, как часовая стрелка медленно передвигается к десяти, он молил Бога только об одном: чтобы кто-нибудь не прервал учителя.

— Однако пора заканчивать, — сказал мистер Вартон, взглянув на часы. — Сегодня мы увлеклись грамматикой и забыли о переводе. Впрочем, ничего: то, что я объяснил сегодня, пригодится вам впоследствии. Урок окончен.

Он и не подозревал, как обрадовался Парсон его последним словам!

— Вот так удача! — говорил он своему другу, прогуливаясь с ним под руку по коридору. — Если бы мне теперь написать глаголы, прежде чем Котс меня хватится! Тельсон, ты когда-нибудь видел, как пишут тремя перьями одновременно? Вставляют как-то три пера в одну ручку и пишут сразу по три строчки. Знаешь такую штуку?

— Я как-то пробовал, да только эта игра не стоит свеч, — ответил Тельсон. — Перья то и дело вываливаются, и вставлять их такая возня, что гораздо проще три раза написать одно и то же обычным способом. Да ты не переживай, я напишу за тебя половину.

— Вот спасибо, дружище! Надеюсь, Риддель не сочтет нечестным с твоей стороны то, что ты выполняешь за другого часть его работы?

— Пожалуй, что сочтет. Но я ему не скажу… Эге! А вон и Котс.

Классный капитан в своей форменной четырехугольной фуражке подошел к ним и спросил Парсона:

— Парсон, вы приготовили то, что я вам задал?

— Н-не совсем, — нерешительно ответил Парсон.

— Много ли вы сделали?

— Да пока еще ничего. Я как раз собирался начать, — краснея, пробормотал Парсон.

— Теперь уж поздно. Утром я видел вас на реке. Если у вас есть время для прогулок, вы можете выбрать время и для уроков. Пойдемте со мной к школьному капитану.

Идти с классным капитаном к капитану школы означало, что дело довольно серьезное. Дисциплина в школе целиком лежала на классных капитанах, которые вместе с главным капитаном школы отвечали перед директором за внутренний порядок. Редко случалось, чтобы дело доходило до школьного капитана — обычно власти классных было вполне достаточно.

Парсону в первый раз предстояло столь грозное судилище. Он струсил не на шутку и уже почти пожалел о том, что не был наказан Вартоном и не избежал тем самым своей теперешней участи. В этот момент в коридоре показался другой классный капитан — Эшли.

Он подошел к Котсу со словами:

— Котс, помоги мне, пожалуйста, наладить удочки. Ты в этом мастер, а я не знаю, как взяться за дело.

— Сейчас приду, только отведу к капитану вот этого молодца, — ответил Котс.

— К какому капитану? Ведь, кажется, еще никто не выбран на место Виндгама.

— В самом деле, я не подумал об этом! Можете идти, Парсон. Да смотрите, к завтрашнему утру приготовьте уже двенадцать французских глаголов и принесите в мою комнату.

Так Парсон опять спасся и вдобавок узнал интересную новость, которой и поспешил поделиться со своим классом: школа остается пока без главного капитана.

Кто будет школьным капитаном? Этот вопрос никому не приходил в голову до тех пор, пока не уехал Виндгам. Школьники до того привыкли к старому порядку вещей, продолжавшемуся целых два года, что мысль о подчинении кому-нибудь другому, кроме «старины Виндгама», казалась им просто дикой. Но так или иначе, а с отъездом Виндгама пришлось примириться с этой мыслью и решить вопрос, кому занять его место.

С незапамятных времен капитаны в Виллоуби были тем, что называется «на все руки мастер». Должно быть, в местном воздухе было что-то такое, что одинаково способствовало как развитию мускулов, так и успехам в науках, потому что три последних капитана соединяли в своем лице первого ученика и главу клуба спортивных игр — две совершенно разные роли.

Лучшим из троих бесспорно был Виндгам: он далеко опережал своих товарищей и по древним языкам, и по математике. А такого гребца, такого игрока в крикет не было во всей школе! Оба его предшественника тоже были первыми учениками. И хотя в спортивных играх они не первенствовали, их мастерство давало им право на столь почетное место. Таким образом, в памяти настоящего поколения капитаны школы целых пять лет были первыми во всем. И вдруг оказалось, что этот порядок вещей может нарушиться…

Вторым учеником после Виндгама считался Риддель, юноша сравнительно неизвестный, приехавший в Виллоуби из другой школы два года тому назад. О нем знали только, что он очень застенчив, слаб физически и редко принимает участие в спортивных играх, а также что у него очень мало друзей и что он никогда не вмешивается в общественные дела школы. Злые языки уже давно окрестили его «святошей».

Вообще говоря, Ридделя в школе не любили. Таков был юноша, которому, согласно «букве закона», то есть как первому ученику, принадлежало теперь лидерство. Вряд ли нужно говорить, с каким отчаянием встретила школьная молодежь это известие.

— Не может быть, чтобы директор назначил Ридделя! Риддель — капитан школы? Ведь это курам на смех! Уж лучше сразу закрыть школу, — сказал Эшли, когда вечером того же дня в своей комнате обсуждал этот вопрос с Котсом.

— Назначение капитана не зависит от личного вкуса директора, — возразил Котс.

— Как не зависит? Разве есть такой закон, по которому первому ученику должно принадлежать капитанство, даже если он не умеет держать весла и не может пробежать и сотни ярдов?

— Положим, что нет. Только… кто же будет главным, если не Риддель?

— Как кто? Понятно, Блумфильд! Он самый подходящий парень. Все хотят, чтобы он был капитаном.

— Но он чуть ли не последний в своем классе…

— Что ж за беда? Фельтон ничего не смыслил в гребле, однако, пока он был главным, он же командовал и школьной флотилией…

Тут в комнату вошел третий классный капитан.

— Послушай-ка, Типпер, что тут несет Котс! Он уверяет, что Риддель будет школьным капитаном, — обратился к вошедшему Эшли.

Типпер расхохотался:

— Вот было бы забавно! Представь себе Ридделя, отстаивающего интересы школы на июньских шлюпочных гонках или на мартовских бегах!.. Верно, Котс так думает, потому что он из отделения директора. Напрасно, друг мой Котс! Увидишь, что скоро мы, парретиты, победим вас, директорских…

— Уж не метишь ли ты в главные? — спросил Котс Типпера с язвительной улыбкой.

Типпер рассердился. Он отлично играл в крикет и хорошо бегал, но учился плохо. Всем было известно, что он с трудом перешел в шестой класс. Поэтому слова Котса сильно его задели, и он ответил с раздражением:

— Что ж, я думаю, что в должности капитана я был бы не хуже любого из вас, директорских. Но если хочешь знать правду, то я говорил не о себе, а о Блумфильде.

— Вот и я говорю то же самое, — подхватил Эшли. — Но Котс доказывает, что Блумфильд не может быть капитаном, потому что он плохой ученик.

— Вздор! — отрезал Типпер. — Не все ли нам равно, будет капитан первым или двадцатым в своем классе? Лишь бы он был первым во всем остальном! Я не понимаю, как директор может даже колебаться в своем выборе…

К такому выводу пришли вильбайцы почти на всех советах, собиравшихся в этот день повсеместно. К этому заключению пришел и сам Блумфильд.

— Вы понимаете, друзья, что меня нисколько не интересует капитанство само по себе, — говорил он своим ближайшим товарищам в тот же вечер после уроков. — Я знаю, как нелегко быть капитаном: все к тебе лезут со всяким вздором, а ты за все отвечай. С одними «мартышками» хлопот не оберешься: того накажи, этих помири… Но, разумеется, я займу эту должность, если все найдут, что это требуется для пользы школы.

— Я надеюсь, что если директор сам не догадается, до какой степени Риддель и капитанство не вяжутся между собой, то у Ридделя хватит ума отказаться. Я не думаю, чтобы это его особенно привлекало, — заметил Портер.

— Конечно, нет, — подхватил Блумфильд. — Однажды я слышал, как он говорил, что очень жалеет Виндгама и ни за что не хотел бы оказаться на его месте, особенно в те дни, когда идет подготовка к экзаменам.

— По-моему, проще всего пойти к Ридделю, сказать ему прямо, что мы обо всем этом думаем, и попросить его, чтобы он отказался от должности, — предложил Гейм.

— Конечно, это будет очень прямо, но нельзя сказать, чтобы вежливо, — засмеялся Портер.

— Какая тут вежливость, когда дело идет о судьбе школы! — проворчал Гейм. — Риддель не обидится: он сам должен понимать, что как капитан никуда не годится. Его ни в грош не будут ставить!

— Это правда, — согласился Блумфильд и добавил со скромной улыбкой: — Надеюсь, никто из вас не считает меня хвастуном, но мне кажется — говорю это по совести, — что я уж во всяком случае лучше Ридделя сумел бы сохранить в школе дисциплину и порядок.

Блумфильду очень хотелось попасть в школьные капитаны, хотя он тщательно скрывал это не только от других, но даже от себя самого.

— Еще бы! Недаром все в один голос называют тебя и говорят, что не хотят никого другого! — сказал Вибберли, известный подлипала, который в последнее время сильно заискивал перед Блумфильдом.

— Воображаю, как хорош будет Риддель в роли верховного судьи! — со смехом заметил Гейм. — Хотел бы я взглянуть, с каким лицом он будет наказывать кого-нибудь из «мартышек». Я думаю, он первым делом в обморок упадет!..

— Или возьмет преступника в свою комнату и вместе с Ферберном и всей этой компанией святош начнет его отчитывать. Бедные «мартышки»! — с комическим вздохом отозвался Джилкс, классный капитан из отделения директора, не слишком приятный юноша с кошачьими манерами.

— Да уж! Я предпочел бы, чтобы Блумфильд поколотил меня раз двадцать, чем выслушать одну проповедь этого плаксы Ридделя, — поддакнул Вибберли.

— Я думаю, что никто не имеет права называть Ридделя плаксой, — вмешался вдруг Портер. — Он хороший малый и, наверное, сумеет постоять за себя не хуже каждого из нас. А что он не силач и не любит физических упражнений, так он этого и не скрывает, и, наконец, в этом нет никакого преступления.

— Ай да Портер! Настоящий проповедник! — не вполне естественно захохотал Вибберли.

— Портер прав, — нахмурившись, сказал Блумфильд. — Ридделя не за что бранить. Я только нахожу, как и остальные, что он слишком мало известен, чтобы стать капитаном, и что на эту должность нужен человек, который… которого все знали бы и уважали… Однако хватит об этом! Скоро все решится. А пока, Гейм, не прокатиться ли нам еще разок по реке? Утром ты не слишком много наработал. Что ты на это скажешь?

Гейм вздохнул и покорно ответил:

— Ладно.

Друзья принялись разыскивать своего рулевого — нашего знакомца Парсона. Но это оказалось делом нелегким. Мальчика не было ни в классных комнатах, ни в коридорах. Никто не видел его после окончания уроков…

Не найдя Парсона в его собственном отделении, Блумфильд и Гейм, естественно, отправились в отделение Тельсона. Но и там его не было, и — странное дело — не было и самого Тельсона. Но еще более странным было то, что, как показали розыски, кроме Парсона и Тельсона, недоставало еще пятерых мальчуганов из отделения мистера Паррета. В результате Блумфильд и Гейм пошли на реку вдвоем, взяли рулевым сына сторожа и перестали думать о Парсоне и его компании.

Между тем таинственное исчезновение семерых мальчиков объяснялось очень просто. Наступившее в школе временное междувластие, послужившее причиной чудесного избавления Парсона от рук правосудия, подало ему и его верному другу блестящую мысль достойным образом отпраздновать это редкое в школьной хронике событие. А отпраздновать было чем. Уже давно младшие воспитанники отделения мистера Паррета жаждали свести кое-какие счеты с младшеклассниками отделения мистера Вельча.

Долг был давнишний: еще в середине Великого поста вельчиты ни с того ни с сего поколотили парретитов, да и сегодняшнее оскорбление, нанесенное Парсону на реке, нельзя было спустить им с рук. Надо сказать, что парретиты гордились своей аккуратностью в счетах. Поэтому их очень огорчало то, что до сих пор обстоятельства, над которыми они не были властны (другими словами — страх перед Виндгамом), мешали им расквитаться с обидчиками.

И вот наконец представился прекрасный случай свести счеты. Главного капитана нет, значит, они ничем не рискуют (потому что самое большее, что может сделать классный капитан, — оштрафовать пятью-шестью страницами стихотворений, а ведь это сущие пустяки!). А раз они ничем не рискуют, то, разумеется, грешно терять драгоценное время.

Поэтому Парсон и еще пятеро фагов из отделения мистера Паррета, с подкреплением в лице Тельсона из директорского отделения, не откладывая в долгий ящик отправились с деловым визитом в отделение мистера Вельча. По этой причине Блумфильд и Гейм и не смогли найти себе рулевого в отделении мистера Паррета…

Мы сейчас узнаем, что делали юные парретиты в отделении мистера Вельча. Но прежде следует дать краткую характеристику этого отделения.

Отделение мистера Вельча считалось самым буйным во всей школе. Младшие его воспитанники, когда поднимали шум, шумели так, как не смогли бы оба других отделения, вместе взятые. Все самые непозволительные шалости в школе исходили из отделения мистера Вельча. Вельчиты систематически досаждали и учителям, и товарищам. Сами они считали себя обиженными. Действительно, за последние пять-шесть лет ни одна награда, ни один приз не попадали в отделение мистера Вельча. Почему — этого вельчиты не понимали и считали, что весь мир ополчился против них, а потому воевали со всем миром. Впрочем, это им не мешало ссориться и между собой. Все отделение распадалось на враждебные кучки, раздорам не было конца. Старшие воспитанники вечно грызлись между собой и не обращали внимания на младших, а те делали, что хотели.

В описываемый вечер в отделении мистера Вельча, в комнате, занимаемой Кьюзаком и Пилбери, шел пир горой. Накануне вечером капитан Кьюзак, прощаясь с сыном, подарил ему пять шиллингов[5]. Само собой разумеется, что на следующий день во время большой перемены Кьюзак-младший сбежал из школы в Шеллпорт — местечко в полумиле от школы, — захватив с собой пустую картонку, и вернулся с той же картонкой, битком набитой всевозможными лакомствами. Тут были и мятные пряники, и орехи, и засахаренные сливы, и баночка с шербетом, и леденцы, и копченые сельди. Весть о покупке Кьюзака мигом разнеслась по всему отделению, и в результате Кьюзак внезапно приобрел необыкновенную популярность среди товарищей. С большим трудом ему удалось благополучно донести картонку до своей комнаты.

Там, посоветовавшись предварительно со своим другом Пилбери, Кьюзак решил в тот же день после уроков устроить вечеринку и пригласить на нее четверых своих приятелей: Куртиса, Филпота, Моррисона и Моргана.

Разумеется, эти четыре счастливца приняли приглашение с восторгом. Понятно также, что все остальные, не удостоившиеся этой чести, очень обиделись на Кьюзака и сочли его скаредом.

Если точность есть признак вежливости, то в этот вечер Куртис, Филпот, Моррисон и Морган оказались самыми вежливыми молодыми людьми во всей школе. С последним ударом колокола, возвестившего об окончании уроков, они уже были в комнате Кьюзака.

— Очень мило с твоей стороны, дружище, что ты позвал нас, — сказал один из гостей, с нежностью наблюдая за распаковкой картонки. — Что у тебя тут?

— Разные разности: орехи, пряники, засахаренные сливы…

— Сливы! Ах, какая прелесть! Где ты их достал?

— В новой лавке. В старой ничего нет, кроме изюма с миндалем и тому подобной ерунды.

— И сельди! Вот это славно! — заметил Морган, любивший основательно закусить.

— Нельзя же без существенного, — деловым тоном отозвался хозяин. — Только вот горе — сковородки-то у нас нет. Не знаю, на чем мы их будем жарить.

— А на твоей грифельной доске разве нельзя? — придумал Куртис.

— Оно бы можно, да у меня на ней записано решение геометрической задачи, которое я еще не успел переписать в тетрадку, — ответил Кьюзак.

— Досадно… Как же нам быть с селедками?

— Я придумал, друзья! — воскликнул вдруг Филпот. — В лаборатории есть чудесная кастрюлька — та, в которой разводят фосфор и всякую всячину для опытов. Лаборатория сейчас не заперта — я видел, там занимаются шестиклассники. Так я мигом сбегаю и притащу вам эту кастрюльку!

— Но ведь она грязная! Отравишься еще, чего доброго, — заметил благоразумный Пилбери.

— Пустяки! Мы ее вымоем и выжжем.

С этими словами Филпот скрылся. Остальные, чтобы не терять времени, занялись растопкой камина.

Прошло пять минут, потом десять, а Филпот не возвращался. Это было очень странно, так как лаборатория была на том же этаже, в конце коридора. Камин горел ярким пламенем, угощение было разложено по тарелкам.

— Куда он запропастился? — не выдержал Куртис. Ему не так хотелось селедки, как мятных пряников, но он понимал, что нельзя приниматься за десерт до основного блюда.

— Уж не наделал ли он какой беды в лаборатории и не досталось ли ему от шестиклассников? — пришло в голову Кьюзаку.

— Да что нам его ждать? Начнем без него! — предложил Куртис, умильно поглядывая на пряники.

И начали бы, если бы было на чем поджарить сельдей.

— Давайте съедим их сырыми. Не все ли равно? — Куртису было, конечно, все равно, так как сельди были для него делом второстепенным, но Морган, любитель серьезной еды, решительно воспротивился такому варварскому предложению.

— Нет, это не годится, — заявил он. — Уж лучше я схожу к экономке и попрошу вилки. Насадим рыбины на вилки и поджарим прямо на огне — еще вкуснее будет!

И он вышел. Прошло еще несколько минут. Гости стояли вокруг стола, нетерпеливо постукивая об пол каблуками и глядя жадными глазами на аппетитно разложенные на столе яства.

Хозяин достал откуда-то из угла однозубую вилку и стал было жарить селедку, но вилка оказалась слишком коротка. Кьюзак обжег себе руку, уронил селедку в огонь, рассердился и наконец воскликнул:

— Да что с ними приключилось, в самом деле? Таких молодцов только за смертью посылать, право! Пойду-ка я сам…

Кьюзак вышел — и тоже пропал.

— Однако это становится скучным, — объявил Куртис после трех минут общего тягостного ожидания. — Не приняться ли нам за пряники? В сущности, ведь все равно, с чего начинать — с селедки или с пряников. Жаль будет, если пряники зачерствеют…

Ему ничего не ответили. Пилбери задумчиво отломил кусочек пряника и положил в рот. Моррисон зевнул.

— Претяжелая, должно быть, эта кастрюля — трое донести не могут! — пошутил Куртис.

— Погоди, кажется, идут, — прервал его Моррисон. Куртис выскочил в коридор, Моррисон за ним.

Пилбери услышал за дверью топот нескольких пар ног, шум борьбы и крик Куртиса:

— Сюда, Пил! Выручай!

Пилбери высунулся за дверь, недоумевая, что могло случиться с его товарищами. Вдруг чьи-то цепкие руки схватили его за плечо и выдернули из комнаты с такой силой, что он стукнулся головой о противоположную стену коридора. Затем мимо него в пустую комнату прошло несколько фигур. Пилбери узнал в лицо только Парсона и Бошера, но, разумеется, догадался, кто были остальные.

Дверь с треском захлопнулась, щелкнул замок. Прощайте, пряники, шербет и сливы!

Пилбери, Моррисон и Куртис, очутившись втроем в темном коридоре, не сразу пришли в себя. Вдруг с трех разных сторон они услышали три знакомых голоса. Филпот кричал из лаборатории: «Отоприте!» и неистово стучал в дверь. Морган кричал из собственной комнаты, где тоже сидел взаперти, а голос Кьюзака слабо доносился откуда-то издали — как потом оказалось, из умывальной.

Только тут бедные вельчиты поняли всю глубину своего несчастья. Однако у них хватило присутствия духа освободить товарищей и напасть на неприятеля объединенными силами.

Но осада не увенчалась успехом: враги прочно засели в крепости. Осаждающие тщетно ломились в дверь, грозили, даже просили — в ответ раздавался лишь вызывающий смех.

— Не стесняйтесь, друзья, будьте как дома, — говорил в комнате чей-то знакомый голос, но у говорившего рот был так набит, что трудно было сказать точно, кому именно он принадлежит. — Чудесные сливы! Бошер, возьми себе еще, не стесняйся!

— И сельди недурны. Кьюзак, почем ты платил за селедку?

Этот голос несомненно принадлежал Парсону.

— Жаль только, что мы доску твою немножко испортили, — продолжал первый голос. Говоривший успел проглотить то, что у него было во рту, и осаждавшие узнали голос Тельсона. — Очень уж спешили к тебе в гости и не успели захватить сковородку. Прости, друг любезный!

Громкий хохот осажденных встретил эту шутку. Осаждавшие же принялись в бессильной ярости колотить кулаками в дверь. Кьюзак наклонился к замочной скважине и закричал дрожащим от гнева голосом:

— Воры! Негодные мальчишки! Сейчас же выходите из моей комнаты!

— Погоди, неловко вставать, не закончив ужин, — ответил ему Тельсон.

— Смотри, Тельсон, доберусь я до тебя!

— Ха, когда это еще будет! А вот до твоих селедок мы уже добрались…

Наступила короткая пауза. Вдруг Пилбери закричал испуганным голосом:

— Директор идет!

— Напрасно, голубчик! Не попадемся мы на эту удочку. Директор уехал в Шеллпорт, я сам видел, — послышался в ответ спокойный голос Парсона.

— А раз так, я сейчас же иду жаловаться на вас капитану! — объявил выведенный из терпения Кьюзак.

— Сделай милость! Только вот беда — капитана-то у нас нет! — соболезнующим тоном ответил Парсон и дружелюбно прибавил: — Да вы не волнуйтесь, джентльмены: мы не все съедим, и вам немного останется…

Убедившись, что переговоры ни к чему не приведут, осаждающие затихли. Распростившись с мечтой о вкусном ужине, они перешли к выжидательной тактике, утешаясь тем, что когда-нибудь неприятель должен же будет выйти из крепости, и тогда настанет их черед действовать.

Но осажденные продумали свой набег во всех деталях и заранее позаботились об отступлении. План был прост: часть войска отвлечет внимание неприятеля, то есть будет болтать, стучать посудой, вообще делать вид, что ужин все еще продолжается. А остальные тем временем потихоньку отставят стол и скамью, загораживающие дверь, а затем по сигналу все бросятся в коридор и пробьют себе дорогу кулаками.

Сказано — сделано.

Ужин затянулся, поэтому у осаждающих уже ныли ноги от усталости. Вельчиты прислонились к двери, в угрюмом молчании ожидая конца пира.

Филпот и Куртис уже подумывали, не сесть ли им на пол, как вдруг дверь распахнулась (надо сказать, что она отворялась внутрь) и трое из осаждающих — Кьюзак, Куртис и Пилбери — повалились на пол, прямо под ноги осажденным. Те, перепрыгнув через распростертые тела, выскочили из крепости плотной кучкой — по всем правилам военного искусства — и пустились бежать к своему лагерю.

Моррисон, Филпот и Морган попытались перерезать им путь, но были отброшены с потерями. С торжествующим смехом парретиты добежали до лестничной площадки, и их преследователи имели удовольствие наблюдать, как они один за другим съехали по перилам и как ни в чем не бывало попарно отправились в свое отделение.

Описанный в предыдущей главе смелый подвиг фагов из отделения Паррета не остался незамеченным, хотя и не имел таких последствий, какие были бы неизбежны в другое время. Потерпевшая сторона со всеми подробностями изложила дело старшему классному капитану своего отделения. Но результат этой жалобы только доказал предусмотрительность, с какой маленькие сорванцы выбрали момент для своего предприятия.

Старший капитан отделения мистера Вельча передал жалобу своих фагов Блумфильду, но тот едва успевал наказывать за проступки, совершаемые в его собственном отделении, а потому посоветовал своему коллеге обратиться к главному школьному капитану. Капитан отделения мистера Вельча указал Блумфильду, что в настоящий момент в школе главного капитана нет. На это Блумфильд ответил, что это «не его забота». Тем дело и кончилось.

Было ясно, что, пока школа остается без капитана, закон будет бездействовать. Такое положение не могло долго продолжаться, и все ждали скорых перемен. И действительно, классные капитаны получили от директора приказание собраться в библиотеке следующим утром.

Все понимали, что значило такое приказание, а когда в тот же день прошел слух, что Риддель приглашен к директору на чай, то всей школе стало ясно, куда дует ветер.

— Здравствуйте, Риддель! Как поживаете? — встретил Ридделя директор, когда тот после долгих колебаний решился наконец переступить порог страшной гостиной. — Это Риддель, моя милая. Кажется, ты его уже видела у нас… С моей свояченицей, мисс Стринджер, вы тоже, полагаю, знакомы…

Риддель покраснел и с внутренней дрожью подошел сначала к хозяйке, потом к другой даме, ее сестре. Обе со снисходительным видом протянули ему руку.

— Надеюсь, мистер Риддель, ваши родители в добром здравии? — деловым тоном обратилась к юноше миссис Патрик.

— Благодарю вас, они здоровы, — ответил Риддель и вдруг, спохватившись, что от смущения сказал неправду, поспешил поправиться: — То есть отец здоров, а мать хворает, — и еще больше сконфузился.

— Очень жаль это слышать, — заметила хозяйка тем же тоном, пронизывая гостя строгими глазами. — Надеюсь, по крайней мере, что нездоровье вашей матери не слишком серьезно?

— Надеюсь, что нет. Благодарю вас, мэм, — пробормотал Риддель, не замечая, что выражается не совсем точно.

— Извините, как вы сказали? — произнесла хозяйка с полуулыбкой, слегка подаваясь вперед и склонив голову набок.

— Виноват, я хотел сказать: «надеюсь, что да», — ответил Риддель, заметив свою ошибку и окончательно теряя голову.

— Вы хотите сказать, что думаете, что нездоровье вашей матушки серьезно? — неожиданно заговорила мисс Стринджер, подаваясь вперед так же, как ее сестра, и тем же тоном, только с более глубокими басовыми нотами в голосе.

— О нет, вовсе нет… надеюсь, что нет, — забормотал несчастный Риддель.

— Очень рада это слышать, — усмехнулась мисс Стринджер.

— И я тоже, — поддержала ее хозяйка.

Тут Риддель начал всерьез подумывать о бегстве. Неизвестно, на что бы он решился, но в этот момент в комнату вошла служанка с подносом, и его мысли приняли более спокойное направление.

— Садитесь к столу, Риддель, и займитесь чаем, — ласково сказал ему директор, догадавшись, должно быть, что пора прийти на выручку бедному юноше. — Расскажите мне, что говорят в школе о предстоящих шлюпочных гонках. Чья лодка должна выиграть? Как думает школа?

— Кажется, большинство стоит за лодку Паррета, — ответил Риддель, благодарно взглянув на своего избавителя.

— По всей вероятности, мистер Риддель хочет сказать «за лодку мистера Паррета», — заметила миссис Патрик самым мягким тоном, но подчеркивая слово «мистера».

— Виноват, я ошибся, — поспешил поправиться Риддель.

— Полагаю, нам будет очень недоставать Виндгама, — продолжал директор, делая вид, что не слышал замечания жены.

— Нам и теперь его недостает.

Удивительно, как Риддель сумел произнести такую связную фразу, если принять во внимание, что в этот момент он лавировал перед мисс Стринджер, которая, стоя напротив него, торжественно ждала, чтобы он пропустил ее к чайному столу. Юноша почувствовал облегчение, когда чай был разлит и он смог заняться своей чашкой и не видеть обращенных на него пристальных взглядов хозяек.

— Кажется, вы не любитель общественных игр? — спросил Ридделя директор после небольшой паузы.

— Вы правы, сэр, — ответил Риддель, упорно избегая смотреть на дам.

— Я нахожу, что физические упражнения принесли бы вам большую пользу.

— Глядя на мистера Ридделя, можно предположить, что он слишком много времени уделяет умственным занятиям, — заметила хозяйка.

На эту фразу, которая могла бы служить комплиментом, но по тону больше походила на выговор, Риддель уже решительно не нашел, что ответить, и от смущения чуть не захлебнулся горячим чаем.

— Не говоря уже о вашем здоровье, — продолжал директор. — Я думаю, что и ваши отношения с товарищами были бы лучше, если бы вы принимали больше участия в их развлечениях.

— Я сам это иногда чувствую, сэр, — согласился Риддель, в его голосе звучали искренние нотки.

— Надеюсь, мистер Риддель, что не боязнь за свое здоровье мешает вам принимать участие в этих столь полезных упражнениях? — обратилась к Ридделю хозяйка.

— Виноват, мэм, боюсь, я не понял вашего вопроса, — вновь растерялся Риддель.

Миссис Патрик не любила, чтобы ее переспрашивали. Она была уверена, что ее речь всегда ясна и не нуждается в повторениях. Она повторила свою фразу несколько медленнее и в тех же выражениях:

— Надеюсь, что не боязнь за свое здоровье мешает вам участвовать в этих столь полезных упражнениях?

Риддель подумал немного и ответил с торжествующим видом человека, с успехом вышедшего из трудного испытания:

— Благодарю вас, мэм, я совершенно здоров.

— Очень рада это слышать, — произнесла хозяйка весьма холодно, потому что фраза Ридделя показалась ей суховатой и произнесенной не к месту.

— И я тоже, — отозвалась из-за чайника сестра хозяйки.

Наступило молчание. Риддель желал бы, чтобы оно длилось до его ухода. Не будь в комнате дам, он с удовольствием поговорил бы с директором о делах школы, но в нынешних обстоятельствах оставалось только молчать и терпеливо ждать конца испытания. Он едва сумел скрыть свою радость, когда пробило одиннадцать часов и он смог встать и уйти.

В этот вечер Риддель лег спать с жестокой головной болью. Но, прежде чем он ушел, директор успел шепнуть ему в передней:

— Риддель, мне нужно переговорить с вами кое о чем. Приходите ко мне в кабинет завтра утром.

Юноша ответил, что обязательно придет, и от души пожалел, что директор раньше не догадался позвать его в свой кабинет и тем самым избавить его от напрасной пытки.

Риддель, конечно же, догадался, что ждет его завтра и почему его сегодня пригласили к чаю, однако нельзя сказать, чтобы он обрадовался тому, что его ожидало.

Как и большинству школьников, мысль о необходимости назначения нового главного капитана не приходила ему в голову до тех пор, пока Виндгам не уехал из школы. Только когда это случилось, Риддель начал догадываться, кому предстоит стать преемником Виндгама, и им овладел ужас. Он знал, что не может быть капитаном, что не годится для этой роли.

Риддель прекрасно знал, что думают о нем товарищи. Они смеялись над ним за его нелюдимость, подозревали в трусости, многие вообще презирали его. Как же при всем этом он может быть их капитаном? Уж лучше ему сразу уйти из школы…

— Пожалуйста, сэр, назначьте кого-нибудь другого, — сказал Риддель директору, когда тот на следующее утро объявил, что выбрал его главным капитаном школы. — Я не гожусь для этой должности.

— Как вы можете это знать? Ведь вы еще не пробовали, — возразил директор.

— Товарищи не любят меня…

— А вы заставьте их полюбить вас!

— Это очень трудно… Они и раньше меня недолюбливали, а если я стану капитаном, просто возненавидят…

— Откуда вы знаете? Ведь вы не пробовали, — повторил директор.

— Я не умею ничего из того, что делал Виндгам. Он был превосходным капитаном!..

— А знаете почему?

— Он во всем был первым и участвовал не только в общих занятиях, но и в играх. Кроме того, он во всем подавал хороший пример.

— Вы и правы, и неправы, — усмехнулся директор. — В нашей школе много прекрасных гребцов и игроков в крикет, которые тем не менее были бы плохими капитанами. Что же касается участия в школьных забавах и хорошего примера, то все это в вашей власти.

Ридделю стало очень неловко. Выходило, будто он старается отделаться от возлагаемых на него трудных обязанностей. «А что, если это и на самом деле так?» — пришло ему в голову. Однако он попытался привести еще один аргумент:

— Среди моих одноклассников есть несколько, которые, мне кажется, гораздо больше меня подходят для этой роли. Например, Блумфильд…

Директор остановил его жестом:

— Об этом не будем спорить. Будьте уверены, что я и мои помощники всесторонне обсудили этот вопрос. Наш выбор остановился на вас. Теперь дело за вами, и, по-моему, вы обязаны принять капитанство. В жизни вам часто будут встречаться обязанности, которые будут противоречить вашему характеру. Однако вы, как честный человек, не позволите себе от них уклониться. Сейчас вам представился случай начать эту трудную борьбу с самим собой. Я не скажу, что вас ожидает приятный и легкий труд, не стану уверять, что дело быстро пойдет у вас на лад, особенно вначале. Но если я в вас не ошибаюсь, вы не испугаетесь. Разумеется, вам придется поработать над собой. Вы знаете, чего требуют школьники от своего капитана: отнюдь не одной только физической силы. Если сможете, постарайтесь обрести и это качество. Но главное — постарайтесь завоевать любовь и уважение товарищей. Если они увидят, что вы по-настоящему защищаете их интересы, что в ваших силах сохранить порядок, что для вас важнее всего процветание школы, то поверьте: они сами пойдут вам навстречу. Право, Риддель, стоит попытаться…

Юноша ничего не ответил, но лицо его просветлело, и когда он поднял на директора глаза, в них было уже гораздо больше уверенности.

В это утро Риддель пребывал в странном состоянии духа. В его душе тяжелые сомнения боролись с надеждой, и настоящее казалось ему каким-то странным сном. Когда он медленно проходил к своему месту между рядами школьников, на него со всех сторон обращались любопытные взгляды, вслед слышался полушепот и сдержанный смех. Одни смотрели на него с неприязнью, другие с презрением. Все вспоминали Виндгама и думали: «Что-то будет теперь с нашей школой?»

Даже одноклассники Ридделя не высказывали ему сочувствия, не один недружелюбный взгляд скользнул по нему, когда он садился на свое место. Только двое или трое смотрели на него участливо, но и те сомневались, справится ли он со своими новыми обязанностями.

К счастью для Ридделя, он не замечал всего, что происходило вокруг, полностью поглощенный теми новыми ощущениями, которые вызвали в его душе последние дружеские слова директора.

Совсем другие мысли занимали его фага Тельсона. Того внезапно осенило, что если Ридделя назначат, то он, Тельсон, станет фагом главного капитана, и он недоумевал, радоваться ли этому обстоятельству или огорчаться. Он поделился своими соображениями с верным другом Парсоном.

— Ты со мной не шути: теперь я фаг главного капитана, важная особа! — говорил он. — С завтрашнего дня буду записывать в тетрадку всех, кто опоздает на молитву. Смотри не попадайся, а то и тебя запишу!

— А приятно быть фагом главного капитана? — спросил Парсон.

— Как тебе сказать?.. С одной стороны — приятно, а с другой… Ведь чтобы записать всех опоздавших, нужно быть на месте первым. Шутка ли!

— Что ж? Прикажи, чтобы не звонили на молитву до твоего прихода, и дело в шляпе. Ведь ты теперь такая важная персона!..

— Смейся, смейся! А я, право, начинаю серьезно задумываться над своим новым званием. С одними классными капитанами сколько хлопот наживешь: ведь все приказания от Ридделя будут идти через меня, а еще неизвестно, придется ли это им по вкусу.

— Да, брат, трудно тебе будет… Однако тише! Надзиратель смотрит на нас…

И друзья притихли.

Классные капитаны собрались в библиотеке, как велел директор. Они знали, о чем он с ними будет говорить, и их вид ясно показывал, что они недовольны его решением.

Большинство из них искренне желали пользы школе и были убеждены, что, вручая Ридделю бразды правления, директор делает серьезную ошибку. Каждый думал, что имеет достаточные основания для такого мнения и что в его нежелании видеть Ридделя капитаном личная неприязнь не играет никакой роли. Многие были уверены, что они сами могли бы занять эту должность с куда большей пользой для школы, и обвиняли директора в пристрастности.

Речь директора была краткой.

— Наверное, джентльмены, все вы догадались, зачем я созвал вас, — начал он. — Виндгам, которого все мы любили и уважали и который много сделал для школы, уехал, и вы остались без главного капитана. Издавна повелось, что в главные капитаны школы выбирается первый ученик старших классов. Закона такого нет, это только обычай, и если бы возникли особые причины, по которым следовало бы нарушить этот обычай, он легко мог бы быть нарушен…

Тут присутствующие вздохнули с облегчением и стали слушать внимательнее. Последние слова директора очень походили на предисловие к приятному известию, что будет назначен не Риддель, а кто-нибудь другой. Но те, кто так подумал, скоро осознали свою ошибку.

— В данном случае я не вижу таких причин, — продолжал директор. — Риддель, первый ученик старшего класса, вполне понимает свои новые обязанности и, я уверен, сумеет их выполнять. Надеюсь, что все вы поддержите его усилия сохранить порядок и достойное положение нашей школы. Я убежден, что если вы будете дружно делить между собой как труд, так и досуг, то ни вам, ни мне нечего бояться за дальнейшее процветание школы.

Эта речь была встречена гробовым молчанием, не нарушенным даже тогда, когда директор вышел из комнаты. К немалому облегчению всех присутствующих, но больше всех Ридделя, в этот момент зазвонили к завтраку, и все направились в столовую.

Наш старый знакомый Парсон и его друзья — Тельсон (он хоть и числился в отделении директора, но все свое свободное время проводил в отделении Паррета), Кинг, Бошер и Лаукинс — после обеда, между последними уроками и перекличкой, затеяли маленькую прогулку по реке.

Рассевшись по местам в «Ноевом ковчеге» — так называлась большая лодка, отданная в распоряжение младших воспитанников отделения Паррета, мальчики принялись болтать, и понятно, что главным предметом их беседы был новый капитан.

На реке было полно катающихся школьников, как всегда в это время дня, а так как парретиты взяли себе за правило задевать команду каждого судна из других отделений, то их беседа оживлялась разными интересными приключениями.

— Неужели нашим капитаном так и останется эта баба Риддель? — говорил Парсон, стоя управлявший рулем, чтобы лучше видеть. — Право, он гребет даже хуже старины Бошера.

«Старина Бошер» делал как раз неимоверные усилия, чтобы сохранить равновесие и высвободить свое весло, которое зарывалось в воду, поэтому сравнение Парсона было особенно наглядно.

— Риддель мало того что баба, он еще и ябедник. В прошлом году он пожаловался на меня Виндгаму за то, что я щелкал хлопушками в постели, — отозвался Лаукинс со своего места на носу лодки.

— Фу, какая низость! Это никуда не годится! — раздался сочувственный хор.

— И знаете, что еще? — начал было Кинг, но тут Бошер, сидевший впереди, упустил весло и опрокинулся навзничь, прямо на Кинга. Поэтому осталось неизвестным, что тот собирался сказать.

После продолжительного маневрирования упущенное весло было поймано, и компания весело продолжила путь. Вскоре их обогнала ладная четырехвесельная шлюпка, тоже принадлежавшая отделению Паррета. Эта лодка предназначалась для будущих гонок, и гребцами на ней были Блумфильд, Гейм, Типпер и Эшли.

— Браво! Молодцы наши! Да здравствует Блумфильд! Да здравствует наш настоящий капитан! Ура! — приветствовали юные парретиты свою шлюпку, и разговор перешел к доблестям Блумфильда.

— Ну, не молодчина ли наш Блумфильд? Вот это так капитан! — слышались восторженные возгласы.

— Не чета этому святоше Ридделю, — заметил Лаукинс.

— Однако вы потише насчет директорских, я же сам из отделения директора! — вдруг возмутился Тельсон.

— А все-таки Блумфильд молодец, — продолжал Лаукинс.

Но Парсон не дал ему договорить:

— Берегись, ребята, неприятель близко! Навались на весла, а то они перережут нам курс! — закричал он в неописуемом волнении. — Эй, вы, держитесь крепче! Паррет идет на Вельча! Защищайтесь, если посмеете!.. Да где вам, трусам! Вы только лакомства припасать умеете, да и те у вас выхватывают из-под носа!..

Последние восклицания относились к неприятельской лодке, команда которой не нуждалась, впрочем, в поощрении, чтобы завязать борьбу, так как и сама пылала жаждой мести. И немудрено: она состояла из Кьюзака, Пилбери и трех других жертв недавнего хищнического набега парретитов.

Несколько взмахов весел — и враги сошлись. Последовало морское сражение. Обе стороны выказали немало храбрости и самоотверженности, никто не жалел ни себя, ни своей одежды. Весла мелькали в воздухе, брызги дождем летели во все стороны, лодки раскачивались, как в сильную бурю.

Битва прекратилась только тогда, когда все сражающиеся промокли до нитки. Непонятно, кому досталась победа, но Парсон, сделав вид, что победила его лодка, пустил вдогонку удаляющемуся неприятелю насмешливый вызов:

— Вот вам! Жалуйтесь теперь капитану!

— Если бы капитаном был Блумфильд, задал бы он вам! — ответили с другой лодки.

Это замечание неприятно подействовало на наших героев. До сих пор им не приходило в голову, что Блумфильд мог бы быть гораздо более строгим капитаном, чем Риддель, и что, пожалуй, при нем им пришлось бы проститься с такими развлечениями, как сегодняшнее.

Впрочем, эта маленькая неприятность вскоре была забыта: все-таки Блумфильд несомненно молодец, а главное — свой. Другая неприятность была посерьезнее: мокрые воины страшно озябли. К тому же было уже много времени, и пора было возвращаться к перекличке. Друзья уже собирались разворачивать лодку, как вдруг услышали сзади голоса и плеск весел.

К ним подходила другая четырехвесельная шлюпка, тоже готовившаяся к гонкам, но с флагом отделения директора на носу. Команда шлюпки состояла из Ферберна, Портера, Котса и Джилкса, на руле сидел Кроссфильд. Команда директорской шлюпки в первый раз появилась на реке в полном составе.

Шлюпка шла хорошо, но, конечно, ей недоставало того шика, которым отличались приемы гребцов шлюпки Паррета, — так, по крайней мере, думали наши герои. На «Ноевом ковчеге» заволновались: неужели они, парретиты, дадут обогнать себя этой шлюпке? О возвращении домой уже не было и помину. Гребцы налегли на весла.

Трудно было даже предположить, что «Ноев ковчег» способен развивать такую скорость. Парсон подбадривал своих, пересыпая речь колкостями по адресу нагонявшей их лодки:

— Ах вы бедненькие! Фагов обогнать не могут, а еще к гонкам готовятся! — кричал он. — Прошли те времена, когда ваше отделение брало призы!..

— Парсон, если ты еще раз так скажешь, я тебя поколочу, — заметил Тельсон.

— Прости, дружище, я забыл, что ты директорский. Дружнее, ребята! Долой Ридделя! Да здравствует Блумфильд!.. Ура! Мы их обогнали!..

Директорская шлюпка замедлила ход. Гребцы притворялись, что работают веслами изо всех сил, и, посмеиваясь над расходившимися мальчуганами, делали вид, что никак не могут их обогнать. А те пыхтели, дружно сгибаясь над веслами, и гордились воображаемой победой. Гонка продолжалась минут десять.

Когда команда «Ноева ковчега» окончательно выбилась из сил, Кроссфильд вынул часы и сказал, обращаясь к своим:

— Пора домой: пять часов.

Шлюпка круто развернулась и полетела вниз по течению, оставив «Ноев ковчег» далеко позади. Тут только наши мореплаватели поняли, что старшие просто посмеялись над ними. Но хуже всего было то, что они опоздали на перекличку.

— Пять часов! А перекличка в четверть шестого! Ох и будет же нам сейчас! — ужаснулся Парсон.

— Мне больше всех достанется: на этой неделе я уже два раза опаздывал. Теперь классный капитан уж точно пожалуется на меня главному, — уныло сказал Тельсон.

— И на меня. Я тоже не первый раз опаздываю, — поддержал его Бошер.

— Они это нарочно сделали, чтобы подвести нас, а теперь сами на нас и пожалуются. Как мы сразу не догадались!

Предпринимать что-либо было уже поздно. Оставалось только поторопиться: чем скорее они вернутся в школу, тем лучше. Друзья развернули лодку.

Путь домой был невеселым: гребцы утомились и расстроились, все молчали. За милю до школы они услышали звон большого колокола: это звонили к перекличке. Теперь в школе уже известно, что они опоздали. Мальчики молча переглянулись. Один Парсон не только сам не унывал, но еще и старался приободрить павших духом товарищей:

— Что вы приуныли? Опоздали так опоздали, эка важность! Ведь не съедят нас, в самом деле! Самое большее — оштрафуют страницей-другой греческих стихотворений. Да и опоздали-то мы немного, вот-вот будем дома. Греби дружней, ребята!

Но им не суждено было скоро попасть домой. Их ждало еще одно приключение.

Навстречу им шел ялик. Узнать гребца было невозможно, потому что он сидел к ним спиной. Парсон заметил, что у него на шляпе светло-голубая лента. Этого оказалось достаточно: голубой был цветом отделения директора. Вот когда они расквитаются со своими врагами или, по крайней мере, с одним из них!..

Парсон тихонько скомандовал, чтобы «сушили весла», и дал время ничего не подозревавшему гребцу подойти поближе. Когда тот был уже совсем близко, Парсон махнул рукой, и в два взмаха весел большая лодка очутилась рядом с яликом. Удивленный внезапным шумом, гребец быстро обернулся. О ужас, это был мистер Паррет!..

Избежать столкновения было уже невозможно, «Ноев ковчег» всей своей тяжестью налетел на ялик. У мистера Паррета вышибло из рук весло, легонькая лодочка накренилась, зачерпнула воды и опрокинулась вместе с гребцом.

Сначала мальчики совершенно растерялись и сидели неподвижно, бледные от испуга. Первым опомнился Парсон: он, как был, в одежде, бросился в воду, а за ним Тельсон и Лаукинс. Остальные двое остались в лодке.

Река была глубокая и течение быстрое, но опасность пловцам не угрожала. В Виллоуби все воспитанники умели плавать, а так как их учителем в этом искусстве был мистер Паррет, то вряд ли он нуждался в помощи своих учеников. Вскоре все четверо благополучно вылезли на берег.

Для троих мальчуганов настала тяжелая минута. Мокрые, дрожащие, они имели очень плачевный вид. Учитель ничего не сказал им, только крикнул двум мальчикам, оставшимся в лодке, чтобы они поскорее приставали к берегу и привели с собой его ялик. Стуча зубами, Парсон, Тельсон и Лаукинс тревожно переглядывались и искоса посматривали на учителя — не скажет ли он чего-нибудь. Но тот упорно молчал.

— Мое весло сломано? — только и спросил он, когда лодка подошла к берегу.

— Нет, сэр, — ответили ему.

Оказалось, что ялик не поврежден. Мистер Паррет сел в него и отчалил.

Тут Парсон не вытерпел:

— Ради бога, сэр, простите нас! — крикнул он с отчаянием в голосе. — Мы не знали, что это были вы!

— Простите нас, сэр! Мы очень сожалеем, что так случилось, — раздались еще четыре робких голоса.

На это мистер Паррет лишь спокойно заметил:

— Возвращайтесь скорее в школу и переоденьтесь, — и взялся за весла.

«Лучше бы он побранил нас», — подумали мальчики.

Когда они наконец вернулись в школу, товарищи встретили их известием: за отсутствие на перекличке главный капитан велел им передать, чтобы завтра утром они явились к нему в комнату для объяснений.

А вечером им пришли сказать, что мистер Паррет незамедлительно требует их к себе.

Мистер Паррет был любимым наставником в школе. Он окончил Кембриджский университет, где, как известно, спортивные упражнения в большом почете. Благодаря именно его влиянию вся школа и в особенности его собственное отделение имели отличную подготовку во всех гимнастических и спортивных играх.

Он был самым терпеливым из «дрессировщиков». Все свое свободное время учитель отдавал любимому делу. Каждый день после обеда его, одетого в костюм для гимнастики, можно было встретить или на берегу реки, где он громким голосом давал наставления неопытным гребцам, или на лугу — играющим в крикет, или на руле лодки — управляющим школьной эскадрой.

Нельзя сказать, что школьники отдавали должное своему наставнику за то самопожертвование, с каким он принимал участие в их развлечениях. Он умел делать вид, будто сам наслаждается добровольно взятым на себя трудом, поэтому даже самые безнадежные из лентяев, с которыми он бился, не подозревали, что возня с ними доставляет ему, в сущности, не так уж много удовольствия.

Впрочем, мистер Паррет был вполне вознагражден за свой труд общей любовью учеников, которую он высоко ценил, и нигде он не был так популярен, как среди младших воспитанников своего отделения. Поэтому легко представить, сколь искренним было раскаяние пятерых мальчуганов после приключения на реке и с какими вытянутыми лицами они явились в назначенный час в комнату учителя.

Мистер Паррет сидел за чаем.

— Войдите, — сказал он, услышав стук в дверь. — А, вот это кто!.. Я вас встретил на реке сегодня после обеда. Все, кроме одного, из моего отделения, как я вижу.

— Да, сэр, все, кроме меня, из вашего отделения, — кивнул Тельсон и торопливо добавил: — Это моя вина, что так случилось, это я вышиб у вас весло и…

— Нет, вина моя — я же правил рулем, — перебил его Парсон.

Учитель едва сдерживал улыбку, глядя на серьезные, умоляющие лица маленьких преступников.

— Быть может, это моя вина, что я вовремя не обернулся и потому наткнулся на вас? — спросил он.

— Нет, сэр! Если бы вы и обернулись, это не помогло бы: мы опрокинули вашу лодку нарочно, — признался Тельсон.

— Нарочно? — переспросил учитель, не поверив своим ушам.

— То есть мы не знали, что это вы, — поспешил поправить товарища Парсон. — Мы думали, что это кто-то из отделения директора. Мы не сделали бы этого, если бы знали, что это вы…

— Это правда, сэр, мы бы этого не сделали, — хором поддержали его остальные.

— За кого же вы меня приняли?

— За воспитанника из отделения директора.

— За кого именно?

— Ни за кого конкретно, просто за кого-то из директорских.

— Гм, любопытно… За что вы так рассердились на отделение директора? Что оно вам сделало? — спросил заинтригованный учитель, откидываясь на спинку стула и отодвигая от себя чашку.

Вопрос был непростым, однако отвечать было нужно. Парсон покраснел и сказал не вполне твердо:

— Отделение директора… Там все мальчишки такие дрянные, сэр!

Тут Тельсон больно ущипнул своего друга. Тот принял предостережение и поспешил поправиться:

— То есть не то что дрянные, а только они нас не любят… И мы их не любим.

— Почему же вы считаете, что они должны вас любить? — спросил учитель.

Мальчики стали в тупик. Они ни разу не задавали себе этот вопрос и, не имея готового ответа, молчали.

— Выслушайте меня, — сказал мистер Паррет. — Я недоволен вами и накажу вас. Я сержусь на вас не за то, что вы меня опрокинули. Вы говорите, что сделали это по ошибке, и я вам верю. Я накажу вас и не за то, что вы опоздали к перекличке, — это дело капитана. Я накажу вас за то, что вы ссоритесь с товарищами. Мальчиков, которые сами всем надоедают, а потом жалуются, что их не любят, не должно быть в порядочной школе. Счастье еще, что ваша глупая выходка закончилась так благополучно, — могло выйти гораздо хуже. Вот вам наказание: всю следующую неделю я запрещаю вам кататься по реке, а до конца учебного года вы будете ходить на реку только с разрешения капитана или с кем-нибудь из старших. Можете идти!

Мальчики повернулись было к двери, как вдруг учитель прибавил:

— Тельсон, Парсон и Лаукинс, задержитесь-ка.

Три мальчика стояли у стола, недоумевая, зачем их оставили. Учитель обернулся к ним с каким-то новым выражением лица и спросил другим, «добрым», как подумал Парсон, голосом:

— Если не ошибаюсь, это вы трое бросились за мной в воду?

— Мы, сэр. Парсон прыгнул первым, — ответил Тельсон.

Учитель встал с места и, ни слова не говоря, пожал руку каждому из мальчиков — к их величайшему удивлению.

— Теперь можете идти. Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, сэр, — и мальчики вышли.

Идя вдвоем по длинному коридору, Парсон и Тельсон долго не находили слов для выражения своих ощущений. Наконец Тельсон сказал:

— Какой странный этот Паррет!

— И добрый, — прибавил Парсон.

— Да. А с катанием по реке придется-таки проститься на целую неделю… Ужасно досадно!

— Да. А потом изволь всякий раз спрашивать разрешения. Уж лучше совсем не кататься, — заметил Парсон.

— Что-то скажет нам завтра Риддель? Побранит только или расправится тростью, как делал Виндгам? — спросил Тельсон.

— Где ему! Не решится… Скорее всего, просто оштрафует проклятыми стихотворениями. Ох, уж эти мне штрафы! На этой неделе я целых четыре заработал.

— А я три… Ну, да что вперед загадывать! Авось все обойдется. Утро вечера мудренее.

На этом философском замечании друзья расстались. Парсон прошел в свою комнату, а Тельсон отправился в свое отделение через двор, где ему пришлось пустить в ход всю свою ловкость, чтобы не попасться на глаза двум классным капитанам, которые ходили по двору «нарочно», как был уверен Тельсон, чтобы проследить за ним.

В этом он, однако, ошибался: классные — Джилкс из отделения директора и Силк из отделения Вельча — вышли просто подышать воздухом и потолковать на свободе. Они вовсе и не думали о Тельсоне.

— Я его ненавижу, — заявил Джилкс.

— Кого только ты не ненавидишь! — засмеялся Силк.

— Это правда, я многих не люблю, но ни к кому не чувствую такой антипатии, как к Ридделю.

— Положим, Риддель действительно не слишком симпатичен, но не знаю, можно ли его ненавидеть — он такой смирный…

— В том-то и беда, что он смиренник! Я дорого бы дал, чтобы подметить за ним хоть какой-нибудь грешок и отплатить ему за его отвратительное важничанье… Как ты думаешь, что он сделал как-то раз, когда еще и не думал, что будет капитаном? Он прочел мне проповедь перед целым классом!

— За что?

— За то, что я бранился… Положим, довольно крепко, но вовсе не с ним, а с другим. Какое ему дело до того, как я выражаюсь?

— Но ведь и Виндгам не позволял браниться, — заметил Силк.

— Правда. Но Виндгам имел на это право.

— Что же сказал тебе Риддель?

— Да я уж не помню. Он сказал… Ну, словом, сделал мне форменный выговор, как какому-нибудь мальчишке!

— Ха-ха-ха! Это на него похоже, — засмеялся Силк. — Я согласен с тобой: в сущности, он нахал, хоть и тихоня.

— Ну, я приму меры, чтобы это не повторялось, — сказал Джилкс. — Пусть только попробует еще раз сунуть нос в мои дела, уж я его проучу!

— Как же?

— Поколочу его.

— И сделаешь глупость. Если хочешь расквитаться с ним, то лучше его же монетой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вот что: следи за ним хорошенько, пока не поймаешь его на чем-нибудь таком… Словом, на чем-нибудь недозволенном, и тогда…

— В том-то и дело, что этого тихоню не поймаешь — он страшно осторожен! — перебил приятеля Джилкс.

— Конечно, с его стороны очень невежливо не давать нам случая подкараулить его, когда нам этого хочется! — расхохотался Силк. — Но ничего! Каким бы добродетельным он ни был, не может быть, чтобы за ним не водилось каких-нибудь грешков. Ты только следи в оба. Тебя он не заподозрит, так как ты в одном с ним отделении. Рано или поздно мы все-таки подставим ему ножку!

— Пожалуй, ты прав. С этого дня я начинаю караулить. Кстати, Ферберна я тоже недолюбливаю: ты ведь знаешь, они с Ридделем друзья, одного поля ягодки!

— А Ферберн-то чем тебя обидел?

— Он на меня злится. Как тебе известно, он сейчас капитан нашей шлюпки, и я знаю, что он решил исключить меня из числа гребцов.

— За что?

— Он говорит, что я ленюсь!

— Я слышал, что на вашей шлюпке сильные гребцы, у вас есть все шансы выиграть гонки, несмотря на отсутствие Виндгама, — заметил Силк.

— Это правда. Только если я останусь в команде, то постараюсь, чтобы приз она не взяла, — ответил Джилкс.

— А, понимаю! Верно, ты, как и я, держишь пари на деньги за шлюпку Паррета?

— Нет, пари я не держу, но все-таки хочу, чтобы выиграла шлюпка Паррета, потому что в ней Блумфильд. Если шлюпка Паррета возьмет приз, то будет больше шансов, что на будущий год Блумфильда назначат главным капитаном. А при нем нам, классным капитанам, будет сущее раздолье.

— Да, Блумфильд малый покладистый.

— Его легко водить за нос — стоит только польстить ему вовремя, — подтвердил Джилкс.

— Эге! Да мы с тобой, я вижу, пара! Умеем обделывать свои делишки, — усмехнулся Силк.

И это была чистая правда: оба они были на дурном счету как у учителей, так и у товарищей, и недаром, как скоро увидит читатель.

На следующий день между классными капитанами происходил такой разговор.

— Знаете, джентльмены, кажется, я нашел выход из этого трудного положения! — радостно воскликнул Эшли. — Если нам велят называть главным капитаном Ридделя, ничто не мешает нам в действительности считать капитаном другого.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он хочет сказать — и, по-моему, это недурная мысль, — что если Блумфильд согласится взять на себя обязанности капитана, то мы будем обращаться к нему со всеми школьными делами. И если это будет признано всей школой, то все пойдет так, как будто бы Блумфильд и был назначен директором, — объяснил Гейм.

— Конечно, я готов быть полезным школе, но навязываться в капитаны мне не хотелось бы, — сказал Блумфильд, до сих пор молчавший.

— Тебе и не придется навязываться, — отозвался Эшли. — Это уж наше дело! Я уверен, вся школа будет просить тебя об этом.

Блумфильд не мог противостоять лести. Раз ему говорили, что он — последняя надежда школы и что он поступит благородно, занимаясь делами школы после той несправедливости, какую проявил по отношению к нему директор, он считал своим долгом пожертвовать собой и тем самым отблагодарить своих поклонников.

— Школа и так уже считает тебя главным, — заметил Гейм. — Слышал, как вчера на реке «мартышки» кричали тебе «ура»?

— Слышал.

— Ясно, что тебя будут слушаться больше, чем любого другого.

— Я знаю, что многие директорские думают так же, как и мы, но все они так преданы своему отделению, что скорее примирятся с Ридделем, чем допустят, чтобы капитаном был парретит, — сказал Типпер.

— Тем не менее настоящий капитан все-таки из отделения Паррета, — возразил Вибберли. — Я с нетерпением жду гонок: после них все выяснится. Когда наша шлюпка возьмет приз, директорские поневоле присмиреют!

— Еще неизвестно, чья шлюпка победит, — заметил Блумфильд. — Директорские тоже неплохо работают.

— Работают, но из-под палки, — покачал головой Гейм. — Я скорее готов поставить на шлюпку Вельча, чем на директорскую. У них только один Ферберн относится к делу как следует. Я еще удивляюсь, как они не взяли гребцом самого Ридделя…

Все расхохотались при одной мысли о подобной нелепости. Потолковав минут пять в том же духе, мальчики разошлись.

— Кстати, — сказал Гейм Эшли, когда они выходили, — завтра открытие нашего школьного парламента. Я думаю предложить в председатели Блумфильда. Поддержишь меня?

— Само собой, — ухмыльнулся Эшли.

Всю ночь Риддель пролежал без сна, размышляя о сложности своего положения, что само по себе было неважной подготовкой к исполнению новых обязанностей, потому что привело его в беспокойное, нервное состояние, совершенно не подобающее главе большой школы. Мучило Ридделя не только то, что товарищи не любят его, но и сознание своего бессилия в борьбе с теми трудностями, какие непременно встретятся на его новом пути.

Как он справится с целой школой, если не может заставить слушаться даже собственного фага Тельсона? Новому главному капитану придется несладко, даже если классные капитаны будут с ним заодно. А для человека, оставшегося в одиночестве, без какой-либо поддержки, наводить порядок в большой школе — просто задача непосильная…

Как он поступит, например, если ему сообщат о беспорядке в младших классах или о каком-нибудь другом проступке, требующем его вмешательства?

Вдруг в голове Ридделя мелькнуло неприятное воспоминание. Ведь вчера ему принесли записку от одного из классных капитанов! Но вчера он был так занят и взволнован, что только мельком пробежал ее и сунул куда-то, кажется на камин. В записке говорилось о каких-то фагах, опоздавших к перекличке…

Не вставая с постели, Риддель протянул руку и стал шарить на камине. Вот и записка!

Изрядно поломав голову, Риддель сумел перевести этот таинственный документ на обычный язык:

«Начинаются мои испытания», — подумал Риддель.

Что же ему делать? Сейчас половина шестого. Через три часа эти мальчики придут. Как поступил бы Виндгам на его месте? Расправился бы при помощи трости, конечно. У него, у Ридделя, трости нет. Да если бы и была, он все равно не решился бы ею воспользоваться.

Он с тоской смотрел на развернутую записку, мечтая очутиться в другом полушарии, подальше от школы со всеми ее порядками…

Просидев с четверть часа и придя к выводу, что, сколько ни думай, все равно ничего не придумаешь, Риддель встал и начал одеваться.

Не успел он завершить свой туалет, как услышал шорохи в соседней комнате.

«Ферберн встает. Вот кто может мне помочь! Нужно с ним посоветоваться!» — решил Риддель и направился к своему другу, но по дороге передумал — его удержала гордость: с какой стати сваливать свои обязанности и ответственность на другого?

Когда Риддель вошел, Ферберн надевал свой костюм для гребли — фланелевую фуфайку и панталоны. Он весело поприветствовал друга:

— А, Риддель! Что так рано?

— Мне что-то не спалось, я и встал…

— Вот и отлично! Надевай фуфайку и пойдем с нами на реку.

— Нет, не хочется. Да у меня, кажется, и фуфайки-то нет.

— Как?! Капитан — и нет костюма? Пойдем пока так, как есть. Сегодня у нас с Портером практика, мы будем грести, а ты — править рулем. Пойдем!

Риддель долго отнекивался, говорил, что ему не хочется идти, что он не умеет править, но Ферберн легко разбил все его доводы и утащил-таки на реку.

Появление Ридделя на корме двухвесельной шлюпки вызвало немалое изумление и смех окружающих. Однако несмотря на раздававшиеся вокруг нелестные замечания и постоянный страх Ридделя посадить шлюпку на мель или столкнуться с другой лодкой, прогулка доставила ему большое удовольствие и на время развеяла мрачное настроение. Но как только он вернулся в школу, тягостные мысли о предстоящем испытании вновь одолели его.

Наказанные мальчики все не появлялись, и новоиспеченный капитан уже начал надеяться, что никто и не придет, что, может быть, вчерашняя записка попала к нему по ошибке. Но тут в коридоре раздался топот ног, и у Ридделя екнуло сердце.

«Чего я волнуюсь? Это, в конце концов, глупо!» — сказал он себе и, когда в дверь постучали, довольно твердо ответил:

— Войдите!

Тельсон, Парсон, Бошер, Лаукинс и Кинг вошли в комнату и встали у притолоки, заложив руки в карманы и оглядывая комнату с таким развязным видом, как будто явились сюда единственно из любопытства. В ожидании их прихода Риддель наскоро приготовил фразу, с которой собирался начать свою речь. Но теперь эта фраза вылетела у него из головы, и он смотрел на гостей с растерянным видом.

Наконец, сделав над собой усилие, он выговорил, стараясь овладеть голосом:

— Кажется, вы те самые мальчики…

— Да, — ответил Бошер, не дав ему даже договорить, и облокотился на решетку камина.

— …которые опоздали к перекличке, — продолжал Риддель. — Погодите минутку…

Тут он неизвестно зачем взял записку и пробежал ее глазами:

— «Прк. п. в. Тельсон (о. д.)…» Да, Тельсон!.. Ты тоже опоздал? Почему ты опоздал?

Такой вопрос в стенах Виллоуби был совершенной неожиданностью. Виндгам бы в подобном случае отвесил Тельсону подзатыльник и вряд ли стал прислушиваться к робким оправданиям. Но чтобы главный капитан сам просил объяснения?! Это было неслыханно, и шустрые мальчишки мигом смекнули, как им следует действовать.

— Мы не виноваты, — начал Тельсон. — Я сейчас вам расскажу, как было дело. Мы катались на «Ноевом ковчеге» и уже хотели возвращаться. Тут нас нагоняет директорская шлюпка с шестиклассниками. Мы и подумали: «Значит, еще не поздно, если большие катаются», и решили погоняться с ними. Ведь так, Парсон?

— Так, — подтвердил Парсон. — И что за гонка у нас была — просто чудо! До самых ив мы держались с ними наравне, потом даже стали обгонять и обогнали бы, да вдруг Кроссфильд вынул часы и говорит: «Пять часов». Они повернули, и только мы их и видели…

— Это они нарочно заманили нас подальше, а сами удрали, — пояснил Лаукинс. — Ловко, нечего сказать!

— Мы еще, может быть, и поспели бы к перекличке, — продолжал Парсон, — да на обратном пути наткнулись на мистера Паррета в его ялике и опрокинули его. Понятно, пришлось его спасать, поэтому мы и опоздали. Если не верите, спросите мистера Паррета. Нам от него уже досталось!

Риддель был ошеломлен. Если мальчики не лгали, то виноваты были не они, а старшие, и было бы несправедливо наказывать младшеклассников. Да еще этот рассказ о мистере Паррете… Не может быть, чтобы они сочинили такую историю! Если они действительно опрокинули лодку учителя, то, разумеется, не могли не остановиться и не помочь ему. Их положительно не за что наказывать. Правда, Тельсон и Парсон опаздывали уже два раза на этой неделе, но ведь сейчас на них жалуются не за это. Вопрос лишь в том, должны ли они быть наказаны за свой последний проступок.

— Что вам сказал мистер Паррет? — спросил Риддель.

— Он очень сердился, — ответил Парсон, спеша воспользоваться всеми выгодами своего положения. — Он на целую неделю запретил нам кататься по реке, а потом позволил кататься только с вашего разрешения. Это ужасно досадно, особенно теперь, когда все готовятся к гонкам…

— Так, значит, мистер Паррет уже наказал вас?

— Ну да… Я скорее согласился бы не ездить домой на праздники, чем не ходить на реку! А ты, Тельсон?

— И я, — подтвердил тот.

— Если мистер Паррет уже наказал вас, — нерешительно произнес Риддель, — то я…

— Спросите его сами, если не верите! — подхватил Парсон. — Целую неделю совсем не ходить на реку, а до конца учебного года — только с разрешения капитана, так он и сказал. Ведь правда, Тельсон?

— Совершенная правда.

— В таком случае, вы можете идти… То есть я хотел сказать, вы не должны больше опаздывать, — поспешил поправиться Риддель.

— Мы больше не будем! — быстро ответил Парсон и юркнул в дверь.

— И я надеюсь… — начал было Риддель.

Но его слушатели, видимо, не интересовались тем, на что он надеялся. Они скрылись с изумительной быстротой, и, подойдя к двери, чтобы затворить ее за ними, Риддель слышал, как они бежали по коридору, громко болтая и смеясь над своим утренним приключением.

Минутное размышление открыло Ридделю глаза на то, как ловко его провели. Вместо того чтобы проверить рассказ мальчиков, он поверил им на слово. Теперь по всей школе разнесется, что новый капитан — дурачок, обмануть которого ничего не стоит, и что опаздывать на перекличку может любой, у кого хватит изобретательности придумать благовидную историю в свое оправдание.

Чудесное начало, нечего сказать! Теперь Ридделю все было ясно. Но уже поздно. Впрочем, почему поздно?

Он подошел к двери и выглянул в коридор. Шалуны уже скрылись из виду, но их шаги и голоса еще были слышны. Не вернуть ли их? Не лучше ли, подавив свою гордость, прямо признаться, что, поверив им на слово, он ошибся, чем допустить, чтобы их проступок остался безнаказанным?..

Риддель сделал несколько поспешных шагов в направлении голосов, но вдруг подумал: «А что, если они сказали правду? В какое положение я попаду тогда?»

Он вернулся в свою комнату и, захлопнув дверь, бросился на стул в полном отчаянии. Раз двадцать он собирался пойти к директору и отказаться от должности, но каждый раз его что-то удерживало. Словно какой-то голос шептал ему, что только трусы отступают перед первой же неудачей…

Звон колокола, призывающий к занятиям, прервал его тяжелые мысли, и Риддель радостно сбросил с себя бремя ответственности главы школы, чтобы предстать в гораздо более свойственной ему роли школьника.

Но и в классе все напоминало ему о его новом статусе. В числе его одноклассников были многие из классных капитанов, на лицах которых выражалась какая-то затаенная злоба. По их косым взглядам и перешептыванию Риддель ясно видел, что предметом их раздражения был именно он. Он и раньше не был любим товарищами и знал об этом, но никогда их неприязнь не выражалась так открыто, как сейчас, и юноше это было больно…

Но, странно сказать, именно эта общая неприязнь больше всего укрепила его решимость остаться капитаном. Если б ему только научиться действовать более уверенно! Но мог ли он надеяться на это после своей постыдной утренней неудачи?

В этот момент Риддель не мог даже предположить, что в этот же день его ждут куда более серьезные испытания…

Не успел он вернуться после первых уроков в свою комнату, где рассчитывал отдохнуть и собраться с мыслями, как к нему влетел Джилкс.

— Риддель, в четвертом классе драка, идите разнимать! — выпалил он залпом и тут же исчез.

Известие подействовало на нового капитана почти так же, как если бы в комнату влетела бомба. Драка в четвертом классе — самом центре «чистилища», где каждый был вдвое сильнее Ридделя и где самому Виндгаму не всегда удавалось удержать своих подданных в должных рамках!..

Чуть ли не с содроганием Риддель надел свою фуражку и отправился в четвертый класс.

Донесение Джилкса оказалось верным, поскольку за целый коридор до места драки Риддель услышал возню и крики. Весьма вероятно, что это была обыкновенная драка, какие часто случались в «чистилище», но могло быть и так, что ее затеяли нарочно, чтобы досадить новому начальнику. Так или иначе, но пресечь беспорядок было необходимо, и при мысли о том, что он должен прекратить драку, Ридделю стало так смешно, что он чуть не расхохотался…

Он отворил дверь в четвертый класс. Из-за шума и пыли его не заметили. В комнате кричали все, но разобрать, из-за чего возникла ссора, было невозможно. Обе воюющие стороны были возбуждены до крайней степени. Было ясно, что дрались не на шутку, а всерьез.

Риддель задумался. Как остановить драку? Перекричать дерущихся было немыслимо, броситься между ними — опасно. Оставалось, по-видимому, одно: стоять и ждать, пока они не угомонятся… Нет, его долг — прекратить этот гвалт, чего бы это ни стоило!

Улучив момент, когда шум стал чуть потише, Риддель подошел к мальчику, который был, по-видимому, предводителем одной из воюющих сторон, потому что кричал и размахивал руками больше всех. Тот сперва не заметил капитана, а когда наконец обратил на него внимание, принял за одного из своих врагов. Четвероклассник бросился на Ридделя, прежде чем тот успел опомниться, сшиб его с ног. Ряды сомкнулись, и битва закипела с прежней силой…

Трудно сказать, какова была бы участь Ридделя, если бы громкий крик: «Стойте! Человек на полу!» не прекратил военных действий. Такой крик всегда производил действие даже на самых отчаянных. Все остановились, выжидая, пока упавший поднимется на ноги.

Странное зрелище представлял собой Риддель, когда поднялся с пола: весь в пыли, бледный и растрепанный. Пораженные мальчики некоторое время молча рассматривали его, а когда узнали школьного капитана и догадались, зачем он пришел, в комнате разразился оглушительный хохот, положивший конец ссоре. Риддель растерянно стоял посреди толпы, звуки голосов и смех доносились до него как сквозь сон.

— Посмотрите-ка, на кого он похож! Откуда он взялся?

Шалуны облепили бедолагу и принялись его чистить, сопровождая свои услуги неистовым весельем. Наконец Риддель отделался от них и выбрался из толпы.

— Не надо, пустите меня… Я пришел только сказать, что вы слишком шумите, так нельзя…

Громкий смех перекрыл конец его фразы. Капитану оставалось одно: уйти как можно скорее. Что он и сделал.

В коридоре он встретил Блумфильда, Вибберли и Гейма, спешивших к месту драки, которая возобновилась, как только Риддель вышел за дверь. Все трое проводили его презрительными взглядами.

— Кто-нибудь должен прекратить этот гвалт, а то нам достанется от директора! — услышал капитан голос Блумфильда.

— Идем скорее, тебя они послушаются! — ответил ему Вибберли.

И действительно, через пять минут шум и крики стихли и больше не возобновлялись.

— Что сделал Блумфильд, когда пришел к вам сегодня поутру? — спросил Риддель вечером Виндгама, младшего брата бывшего капитана.

Виндгам-младший был в четвертом классе, и из уважения к его брату Риддель принимал в мальчике большое участие. Он предложил ему готовить с ним уроки по вечерам, для чего Виндгам приходил к нему почти каждый вечер.

— Он надрал уши Уоткинсу и Каттермолу и пригрозил, что запретит нам играть в крикет, если мы подеремся еще раз, — ответил Виндгам, который и сам был в числе сражавшихся.

Незамысловатые слова болью отозвались в сердце капитана школы. «Надрал уши и пригрозил запретить играть в крикет…» Позволь себе что-нибудь подобное Риддель, его бы на смех подняли! Утренние затруднения и неприятности теперь сгустились в черную тучу. Все его страхи стали реальностью. Теперь ясно, и это вне всяких сомнений, что он не может быть капитаном. Не безумие ли с его стороны продолжать упорствовать? Не проще ли сейчас же отказаться от непосильного бремени?..

Но Риддель не отказался от должности и на этот раз, и причиной тому была гордость юноши. Но не та гордость, которая заставляет человека считать себя выше других. Нет, это была гордость, которая не терпит посторонней помощи и с которой человек не признает себя побежденным даже тогда, когда все считают, что он повержен.

Одним словом, Риддель твердо решил остаться школьным капитаном.

Парламент был старинным изобретением в школе Виллоуби.

Бывшие вильбайцы, мудрые и седовласые, беседуя между собой о далеких школьных годах, и по сей день часто вспоминают свои подвиги в школьной «палате», когда еще Пиллигрю, впоследствии министр Великобритании, внес свое знаменитое предложение о том, чтобы просить директора о добавке патоки в воскресный пудинг. Воскрешая в памяти счастливые дни своего детства и игру в парламент, старики радуются, что эта игра процветает в Виллоуби и поныне.

Конечно, директор школы и все учителя знали об игре в парламент и допускали ее, но на заседания не являлись. Содержание обсуждаемых вопросов и порядок их рассмотрения ничем не регламентировались — лишь бы не нарушались школьные правила.

Ход заседаний был всецело в руках воспитанников, которые выбирали министров и других должностных лиц и вносили ежегодно по шесть пенсов каждый за право считаться членом высокого собрания. Заседания проходили по известным правилам, передававшимся от поколения к поколению и по возможности приближенным к правилам заседаний настоящей палаты парламента. Предполагалось, что каждый член является представителем города или местечка, и палате порой приходилось рыться в учебниках географии и атласах, чтобы выбрать места для всех участников игры.

Были, как водится, правящая партия действующих министров и партия оппозиции. Министров собрание выбирало в начале каждой сессии, и каждый из них назывался соответственно занимаемой должности: премьер-министр, министр внутренних дел, морской министр и так далее.

Предложения вносились в палату ее членами и обсуждались в порядке поступления. Поэтому каждый желающий войти с каким-нибудь предложением (а входить с предложениями имели право все члены парламента, до последнего фага) старался сделать это в начале сессии. Позднее, когда предложений оказывалось больше, чем вечеров для заседаний, за порядок обсуждения предложений голосовали и на каждом заседании решали, о чем говорить в следующий раз.

Кроме предложений были еще запросы. Каждый имел право обратиться к министрам с запросом по делам школы, и ответы на эти запросы были обычно самой интересной частью заседаний. Правда, часто бывало трудно определить, какому министерству адресовать тот или иной запрос, но обычай и традиции установили некоторые правила. Министру внутренних дел, например, направлялись запросы о действиях классных капитанов, морскому министру — о школьной флотилии, военному — о ссорах и драках. С сомнительными же делами обращались к премьер-министру, который, если находил для себя неудобным отвечать на такой запрос, отсылал его какому-нибудь другому министру.

Надо признать, что заседания палаты бывали подчас несколько шумными. Впрочем, до крупных ссор дело не доходило — отчасти из страха перед директором, который допускал собрания только с тем условием, чтобы они проходили чинно и не нарушали школьных правил, но главным образом потому, что палата имела право исключать из числа своих членов каждого нарушителя парламентской благочинности.

Сессия открывалась обычно в первую субботу после начала майских спортивных игр, и в этом году члены парламента были своевременно извещены, что заседания начнутся в обычный день и что первым вопросом будет избрание председателя (спикера) и министров.

Читатель легко поймет, что в существующих обстоятельствах открытие парламента сопровождалось особым оживлением. В назначенный час большая столовая, несмотря на теплый летний вечер, была битком набита школьниками. Входя в комнату, мальчики останавливались и читали «Книгу предложений», которая лежала открытой на специальном столике у двери. Ее страницы были испещрены заявлениями, из которых первые три обещали собравшимся очень оживленный вечер.

Нелепость последнего предложения, рассчитанная на то, чтобы рассмешить публику, совершенно утонула в серьезном содержании двух первых. До сих пор всегда бывало так, что в спикеры палаты выбирался школьный капитан, и состязание при выборах на эту должность было событием беспримерным, нарушающим старинное правило.

Расхаживая по столовой в ожидании, когда часы пробьют шесть — час, назначенный для открытия заседания, — мальчики обсуждали между собой предстоящие выборы с торжественностью, достойной членов настоящего парламента.

Наконец раздался бой часов. В ту же минуту все члены парламента были на местах. Старшие заняли передние скамьи вокруг стола, остальные разместились на задних — кто сидя, кто стоя.

Согласно обычаю, Риддель, как главный капитан школы, встал и предложил «просить мистера Исаакса, старшего из второклассников, председательствовать в собрании до момента избрания спикера».

Появление капитана с этим предложением всегда бывало сигналом для начала шумных чествований со стороны палаты. Но в этот раз лишь из небольшой кучки директорских раздалось несколько слабых рукоплесканий, которые быстро замерли среди гробового молчания остальной толпы.

Предложение Ридделя было принято. К креслу, обычно занимаемому председателем, подошел бледный долговязый юноша. Стукнув три раза молотком по столу, он провозгласил: «Мистер Ферберн!» и сел. Надо заметить, что во время заседаний все называли друг друга «мистер такой-то».

Речь Ферберна была коротка и деловита.

— Я предлагаю, — начал он, — чтобы в спикеры парламента был выбран капитан школы. Не знаю, нужно ли говорить что-либо в подкрепление моего предложения.

— Конечно, нужно! — раздался голос из зала.

— Школьный капитан всегда был и председателем парламента, — невозмутимо продолжал выступающий. — Мистер Риддель принимал деятельное участие в наших прошлогодних прениях и знает, в чем заключаются обязанности спикера. Разумеется, с уходом мистера Виндгама все мы много потеряли…

Тут раздались сочувственные крики всего собрания.

— …но я уверен, что мистер Риддель будет его достойным преемником, — завершил свою речь Ферберн.

— Я поддерживаю это предложение, — заявил Котс. Исаакс спросил, не имеет ли кто-нибудь возражений. В ответ на это встал Гейм — под громкие рукоплескания своей партии.

Гейм, как мы уже говорили, был честным юношей. Он думал то, что говорил, и говорил то, что думал. Он был убежден, что при новом капитане в школе все должно пойти вверх дном, и потому, будь Риддель хоть его родным братом, он протестовал бы против его избрания.

— Я имею возразить следующее, — сказал он. — Я полагаю, что в спикеры парламента должен быть избран не мистер Риддель, а мистер Блумфильд, потому что, по моему мнению, капитаном школы следовало бы быть мистеру Блумфильду, а не мистеру Ридделю.

Из отделения Паррета раздались сочувственные выкрики.

— Я ничего не имею против мистера Ридделя… — продолжал Гейм, вызвав радостные крики из отделения директора, — кроме того, что, как мне кажется, в качестве капитана он будет не на своем месте. Риддель был назначен против нашего желания. Мы не можем этому препятствовать, но не обязаны иметь его главным и здесь, в парламенте.

Неистовые рукоплескания «мартышек» чуть не заглушили его слова.

— Нам нужен такой человек, как мистер Блумфильд. Не далее как сегодня он за две минуты прекратил драку в четвертом классе, что не удалось бы мистеру Ридделю, оставайся он там хоть до завтра, — пояснил оратор свою мысль, вызвав общий смех. — Мистера Блумфильда все уважают. На последних бегах он был вторым и посрамил лондонца. Хотел бы я знать, что сделал для школы мистер Риддель? Нам нужен именно мистер Блумфильд, и я надеюсь, что ваш выбор остановится на нем!

Гейм сел, провожаемый бурной овацией, вызвавшей краску удовольствия даже на его серьезном лице.

На Ридделя обратились любопытные взгляды. Всем хотелось знать, какое действие произвела на него речь Гейма.

А тому еще в самом начале обвинительной речи сделалось до того неловко, что он даже шепнул сидевшему возле него Ферберну:

— Не уйти ли мне?

— Конечно, нет, — уверенно ответил тот.

Не столько слова, сколько тон Ферберна подействовал на Ридделя. Главный капитан сразу приободрился и выслушал все нелестные замечания Гейма с таким спокойствием, что привел в недоумение противников.

Речь Эшли, который поддерживал предложение Гейма, была не совсем удачной:

— Джентльмены, я согласен с предложением мистера Гейма. Пора прекратить существующий порядок!

— Какой? Какой такой порядок? — раздались голоса.

— Как какой? С какой стати нам сажают на голову человека, которого мы мало знаем, только потому, что он принадлежит к отделению директора? С какой стати всеми любимого мистера Блумфильда оскорбляют перед лицом всей школы только потому, что он из отделения Паррета? Пора признать, что во главе школы стоит отделение Паррета…

— Неправда! Неправда! — донеслось из отделения Вельча.

— В этом отделении все лучшие люди. Оно первенствует на реке…

— Пока еще нет! — подал голос Ферберн.

— Ну, так будет первенствовать! — выкрикнул оратор. — Оно во всем первое…

— Кроме ума! — съязвил Кроссфильд.

— Я не исключаю даже ума и в доказательство присутствия ума в нашем отделении поддерживаю предложение мистера Гейма!

Такое неожиданное и несколько туманное заключение речи Эшли не умалило ни восторженного приема, оказанного ей парретитами, ни негодования против нее директорских.

Не успел Эшли сесть, как встал Кроссфильд. Это было сигналом для шумных изъявлений восторга со стороны директорских и для общего внимания, потому что все члены парламента находили, что Кроссфильда стоит послушать.

— Милостивые джентльмены! Почему мистер Эшли поддерживает предложение мистера Гейма? Потому что он парретит, и мистер Блумфильд парретит. А все парретиты, естественно, считают, что капитаном должен быть парретит. Попугаям[6] нельзя верить даже тогда, когда они выказывают признаки ума…

Раздавшиеся смех и аплодисменты вызвали легкую улыбку на лице говорящего.

— Не верьте попугаю, когда он говорит вам о попугаях… Доказательства того джентльмена, который внес предложение, я нахожу более убедительными. Он думает, что мистер Риддель не годится в капитаны. Я тоже так думаю.

Из зала раздались восторженные крики парретитов и недовольные возгласы директорских.

— Мистер Риддель и сам так считает… Но почтенный оратор находит, что главным капитаном должен бы быть мистер Блумфильд. С этим я не согласен. Мистер Риддель слабоват в спортивных играх, хотя, как я слышал, сегодня утром он управлял шлюпкой. Однако и мистер Блумфильд не без греха. Он, к примеру, мало смыслит в классической литературе…

Громкий смех из отделения директора на мгновение прервал речь, но говорящий не обратил на это внимания.

— Неужели, джентльмены, вы скажете, что человек, который не может перевести «Бальбус перепрыгнул через стену», не заглянув в словарь целых три раза, может быть капитаном Виллоуби? Я скажу: «Не может!» Я скажу, что главой школы должен быть именно мистер Риддель, рады мы этому или нет. И до тех пор, пока вы мне не укажете более достойного, я буду поддерживать мистера Ридделя!

Эта речь, произнесенная с большим воодушевлением, хотя и под непрерывный смех, развеселила все собрание, за исключением отделения Паррета, которому она, разумеется, не понравилась. Но прежде чем кто-нибудь из парретитов успел ответить на нее, с другого конца зала раздался тоненький голос:

— Джентльмены, дайте слово вельчитам!

Это жалобное заявление вызвало новый взрыв смеха, который только усилился, когда выяснилось, что оратор с тонким голосом — не кто иной, как мистер Пилбери. Он стоял, окруженный небольшой кучкой своих поклонников, которые с вызовом смотрели на собрание и усердно подталкивали «своего».

— Это, наконец, несправедливо… Все говорят, а нам не дают! — снова воскликнул Пилбери, но тут застучал молоток председателя, и крики: «К порядку!» остановили оратора.

— Уважаемый член парламента должен знать, что он не имеет права вносить свое предложение до тех пор, пока собрание не обсудит предложение, следующее по очереди, — заметил Исаакс.

Пилбери сделал угрожающую гримасу:

— Не твое дело, Ики, я хочу говорить!

Гейм встал среди общего смеха и спросил, обращаясь к председателю, допускаются ли в парламенте такие выражения.

— Конечно, не допускаются, — ответил Исаакс, — и мистер Пилбери должен взять свои слова обратно.

Мистер Пилбери показал кулак мистеру Исааксу и сделал новую попытку продолжить свою речь, но тут встал Ферберн и заметил «уважаемому члену», что если он подождет немного, то палата с удовольствием выслушает его.

После этого примирительного совета Пилбери стушевался, а собрание продолжило обсуждение предложения Гейма.

Прения были жаркие. Сила доводов была на стороне отделения директора, зато у парретитов было больше пылу. Раза два вставали вельчиты и нападали на обе партии, потом кто-нибудь из директорских говорил в пользу Блумфильда. Наконец палата разделилась, то есть все те, кто был за предложение Гейма, перешли на одну половину зала, а те, кто против, — на другую.

Считать голоса не понадобилось: вокруг Ферберна собралось всего двадцать пять человек, тогда как Гейма и его последователей окружила толпа человек в триста.

Противники нового капитана торжествовали. Риддель предпочел бы отказаться от выборов, но его друзья нашли, что такой поступок был бы трусостью, и он покорился. Теперь он принял свое поражение спокойно и даже присоединился к общему смеху, встретившему приглашение председателя.

— Мистер Пилбери, не угодно ли вам выступить? — предложил Исаакс.

Но мистер Пилбери забыл приготовленную речь. Если б ему позволили говорить тогда, когда он хотел, он мог бы сказать многое — так объяснил он своим друзьям, — но теперь он был «не в ударе». Впрочем, он сделал над собой усилие и начал:

— Джентльмены, дайте слово вельчитам!

Он не имел намерения сказать что-нибудь смешное, но тем не менее все рассмеялись. Пилбери продолжал, ничуть не унывая:

— Почему бы, джентльмены, старине Кьюзаку…

— К порядку! К порядку! — раздалось в зале.

— Да в чем дело? — смешался Пилбери.

Председатель заметил оратору, что во время заседаний члены парламента должны говорить друг другу «мистер такой-то».

— Этому Ики просто нравится сбивать меня с толку! — воскликнул обиженный Пилбери. — Ну так вот, почему бы, джентльмены, мистеру Кьюзаку не… Что ты говоришь?

Это относилось к Филпоту, который, стоя подле своего союзника, давно уже шептал ему:

— Не робей, Пил, дай им как следует!..

— Почему бы мистеру Кьюзаку не робеть… то есть… Кто тебя просит подсказывать, Филпот? Право, я тебя поколочу… Почему бы мистеру… Тельсон, не бросайся шариками!.. Почему бы…

— Кто поддерживает предложение мистера Пилбери? — спросил Исаакс, которому надоело ждать.

— Я, я! — закричал Филпот.

— Погоди, я еще не закончил! — перебил его взволнованный Пилбери.

— Мистер Филпот! — провозгласил председатель.

— Не надо Филпота! Я буду говорить! — кричал Пилбери.

— К порядку! К порядку! — раздалось со всех сторон. — Предлагает мистер Пилбери, поддерживает мистер Филпот… — начал было председатель.

— Погоди, я еще не говорил! — крикнул Филпот.

— К порядку! — призвал Исаакс.

— Сам ты — «к порядку»! Я имею право говорить!

— И я, я первый начал! — отозвался Пилбери.

— Ты бы все равно никогда не закончил!

— А тебе какое дело?

— Те, кто согласен с предложением мистера Пилбери, — направо, те, кто не согласен, — налево! — крикнул Исаакс как можно громче.

Палата немедленно разделилась, и, прежде чем два непризнанных оратора успели опомниться, их предложение было отвергнуто большинством трехсот двадцати голосов против двух.

Когда они ушли, Исаакс поставил вопрос об избрании Блумфильда в председатели. Блумфильд был выбран единогласно, так как отделение директора голосовать не пожелало.

После громких и продолжительных рукоплесканий новый спикер занял свое место и, когда тишина была восстановлена, сказал:

— Я очень обязан вам, джентльмены, за ваше решение. Надеюсь, наша школа будет процветать так же, как процветала ранее. Я, со своей стороны, позабочусь об этом. Я очень горжусь своим избранием в председатели парламента — горжусь почти так же, как если бы стал капитаном школы. Относительно же того, что сказал обо мне Кроссфильд, я надеюсь, что вы ему не поверили. По древним языкам я двенадцатый в классе, — добавил Блумфильд под смешки стороны отделения директора. — У меня всё.

Конец заседания был скучен по сравнению с началом. Выборы на различные должности прошли без особых волнений. После того как Блумфильд был выбран в спикеры, весь ход заседания оказался в руках парретитов, которые не преминули этим воспользоваться.

Когда прочли список должностных лиц, то оказалось, что только один воспитанник из отделения директора получил место в «кабинете министров»: он был выбран канцлером казначейства. Гейм оказался морским министром, Вибберли — военным, Эшли — министром внутренних дел, а Страттер, юноша, сравнительно неизвестный, — премьер-министром. Все они принадлежали к отделению Паррета, которое, таким образом, могло льстить себя надеждой, что оно оценено по заслугам, хотя другие отделения думали иначе.

В этот день заседание парламента закончилось очень поздно, и никто не пожалел, когда оно закрылось, потому что все устали.

— Ну, для нас настали славные времена, Пил! Ты не находишь? Делай что хочешь, хоть на голове ходи, — никто ничего не скажет, — проговорил Кьюзак спустя несколько дней после памятного заседания школьного парламента.

— Не знаю, что и сказать, — отозвался на это Пилбери. — Я, например, получил сегодня нахлобучку от Котса за то, что кидал мячом в дверь отделения директора.

— Ну, еще бы! За шалости в чужом отделении всегда будет доставаться. Я не об этом. Я говорю, что здесь, в нашем отделении, полная свобода. Взять, например, хоть Гулли: ну что это за капитан отделения? Вечно корпит над книгами. Сверни мы все себе шею, я думаю, он и не заметит.

— А если и заметит, так обрадуется, — засмеялся Пилбери.

— Да и Таккер не страшен: был ли хоть один случай, чтобы он пожаловался на нас школьному капитану?

— Как ему жаловаться, когда он сам постоянно нарушает школьные правила? Бегает потихоньку в Шеллпорт и устраивает там драки… Как ты думаешь, что я нашел третьего дня в его шкатулке? Тринадцать окурков от сигар! Наверное, он собирает их по улицам в Шеллпорте и потом на свободе докуривает…

— Хуже всех из наших капитанов, по-моему, Силк. С ним никогда не знаешь, что можно и чего нельзя: то спустит крупную шалость, то нажалуется по пустякам.

— Это оттого, что ему не до нас: у них с Джилксом вечно какие-то таинственные дела. Он бы и вовсе не обращал на нас внимания, но ведь надо же показать остальным, что он исполняет свои обязанности. Вот Силк нет-нет да и прицепится за какой-нибудь вздор и нажалуется…

— Да пусть жалуется! Чего нам бояться? Новый капитан сам всех боится. Слышал, как он разбирался с парретитами за то, что они опоздали на перекличку?

— Ага! Попросил их объяснить причины, по которым они опоздали, и отпустил с миром, да еще чуть ли сам не попросил у них прощения. Умора!.. Но зато им крепко досталось от Паррета. Пусть теперь посидят недельку без катания по реке. Нахальные воришки! Так им и надо. Я очень рад, что они попались.

— И я тоже.

Наступило молчание, во время которого друзья, судя по их мрачным лицам, продолжали обдумывать каждый про себя беспримерную дерзость насолившего им враждебного отделения.

Наконец Пилбери заговорил:

— А знаешь, Кьюзак, ведь это скучно…

— Что скучно? — спросил тот, удивленный непривычно грустным тоном своего друга.

— Да все! Скучно шалить, скучно драться, когда знаешь, что можешь делать все это безнаказанно. Мне надоели и драки, и шалости…

Кьюзак с недоумением поглядел на Пилбери: он еще ни разу не слышал от него таких речей.

— Знаешь, — продолжал между тем тот, присаживаясь боком на каминную решетку и задумчиво покачиваясь на ней, — знаешь, я почти решил бросить на этот год все глупости, приняться за учебу, вообще записаться в «солидные» — ради разнообразия.

Как бы в опровержение этих рассудительных слов, решетка неожиданно соскочила, и будущий солидный юноша нырнул головой вперед, прямо в объятия друга.

Тот торжественно поставил его на ноги и заметил со смехом:

— Немного странное начало для новой, серьезной жизни. Как ты считаешь?

Но Пилбери был так занят своей мыслью, что не обратил внимания на дружескую шутку. Ощупав свой ушибленный бок и удостоверившись, что решетка не повредила его костюм, он продолжал:

— Нет, серьезно, Кьюзак, давай сделаемся молодца́ми, хоть на полгода. Согласен?

— Это зависит от того, что ты называешь «быть молодцом». Если, по-твоему, это значит не уходить из школы без позволения и не списывать уроков, то я тебе не товарищ, — решительно ответил Кьюзак.

— Нет, конечно, не это. Но, по крайней мере, не драться и не нападать на другие отделения.

— Но что же мы тогда будем делать в свободные часы?

— Мало ли что! Читать, играть в домино… У меня дома есть домино. Я напишу, чтобы мне прислали.

— Нет, домино, шахматы и все эти игры — страшная скука. Уж лучше дневники писать или делать химические опыты, как Филпот.

— А ведь это прекрасная мысль! — обрадовался Пилбери. — Филпот говорил, что умеет делать взрывы и еще много разных штук. Отчего бы и нам не попробовать? Разумеется, нужно сперва поучиться. Попросим Филпота научить нас. Наверное, он не откажет.

— Пожалуй.

— Только если уж делать, так делать. Идем к нему сейчас же!

И, увлеченные своим новым планом, друзья пустились на поиски Филпота.

Найти его оказалось нетрудно. Всем было известно, что по окончании уроков Филпот может быть только в двух местах: или в карцере (за шалости во время уроков), или в лаборатории.

Надо сказать, что в лабораторию воспитанники младших классов вообще не допускались без учителя. Но Филпот носил звание «второго помощника лаборанта» (то есть он помогал при опытах одному четверокласснику, помогавшему, в свою очередь, воспитаннику выпускного класса, который состоял лаборантом при учителе химии), а потому имел свободный доступ в лабораторию, где ему позволялось в известных пределах делать самостоятельные опыты и таким образом совершенствовать свои познания в любимой науке.

Вообще Филпот, несмотря на то что частенько сиживал в карцере, был мальчиком способным и учился хорошо. Химию он особенно любил и имел вполне твердые представления о многих элементах и их свойствах. Прежде чем допустить мальчика в лабораторию, учитель проэкзаменовал его и заставил сделать несколько опытов, что Филпот и выполнил с полным успехом. Впрочем, если в присутствии учителя его опыты и удались, из этого вовсе не следовало, что так было всегда, хотя сам Филпот был вполне доволен своими достижениями в химии.

Когда Кьюзак и Пилбери вошли в лабораторию, они застали Филпота в пылу научного энтузиазма. Тот сидел за столом, спиной к двери, и изо всех сил дул в стеклянную трубку, пропущенную в склянку с водой, так что из двери были видны только его надутые, как пузыри, щеки и красные уши.

Поглощенный своим занятием, юный химик не слышал, как вошли мальчики, чем Кьюзак не преминул воспользоваться: подкравшись сзади, он слегка ударил приятеля по щекам. Послышался звук, напоминающий звук откупориваемой бутылки, склянка подпрыгнула в руках испуганного экспериментатора, и вода расплескалась по столу.

— Кто это? Что за глупые шутки! — в сердцах вскрикнул Филпот, оборачиваясь к своим непрошеным посетителям. — Вы испортили мне опыт!

— Прости, дружище, право, я не мог удержаться: ты так славно надул щеки, — извинился сконфуженный Кьюзак.

— Ну, ладно! А теперь уходите, вы мне мешаете.

— Не кипятись, Фил, мы пришли по делу, — заговорил Пилбери примирительным тоном.

— Вы же знаете, что посторонние сюда не допускаются.

— Да ты только выслушай, в чем дело. Мы с Кьюзаком решили с этого года взяться за занятия и в особенности приналечь на химию. А какая же химия без опытов? Вот мы и пришли просить тебя, чтобы ты поучил нас делать опыты и вообще объяснил нам…

— Не надо даже объяснять, — перебил Кьюзак своего друга. — Ты только позволь нам сидеть рядом и смотреть, что ты делаешь. Мы сами как-нибудь поймем, что к чему.

— Кстати, и для тебя будет практика на тот случай, если тебе придется читать лекции по химии, — привел Пилбери решающий довод.

Филпот оглядел своих будущих учеников с некоторым сомнением, но, видимо, смягчился.

— Пожалуйста, оставайтесь, — сказал он наконец. — Только вы должны обещать ничего здесь не трогать без моего согласия. Ведь если узнают, что вы ходите сюда, нам всем достанется.

— Увидишь, какими мы будем послушными учениками! — сказали мальчики в один голос. — Какой ты добрый, Фил!

Филпот принял этот комплимент весьма благосклонно, и все трое уселись за стол — «учитель» посредине, а «ученики» по бокам. Филпот раскрыл было рот, чтобы начать объяснения, но Кьюзак перебил его:

— Вот что, Фил, брось ты эту канитель, начнем лучше прямо с опытов — так понятнее будет. Что, если для начала ты развлечешь нас маленькой иллюминацией?

— Извольте.

Филпот теперь окончательно развеселился и был даже доволен своей ролью наставника. Он достал с полки большое блюдо с водой, в котором лежал какой-то цилиндрический предмет, очень похожий на воск, потом взял ножницы и начал ловить ими неизвестный предмет. Тот никак не давался ему, что очень забавляло зрителей.

— Что это ты делаешь? — спросил его Кьюзак.

— Хочу отрезать кусочек, — проворчал Филпот и, вооружившись еще и длинной палочкой, стал действовать ею, стараясь удержать на месте непослушное вещество.

— Так у тебя ничего не получится. Дай я тебе помогу, — сказал Пилбери и протянул руку к блюду.

— Что же ты сделаешь?!

— Выну эту штуку из воды, а ты отрежешь от нее кусок.

— Не советую тебе трогать ее — это фосфор.

— Ну, так что же? Что он мне сделает?

— Сожжет руки. Его нельзя держать иначе как в воде… Ага, попался наконец!

С этими словами Филпот проткнул фосфор палочкой и отрезал от него маленький кусочек.

— Иллюминация бывает от фосфора? — спросил Кьюзак.

— Да.

— А скоро она будет?

— Погоди, надо достать склянку.

— Вот склянка, — услужливо сказал Пилбери и взялся было за склянку, стоявшую на столе и накрытую стеклянной пластинкой.

— Не трогай! Здесь мой кислород. Я целый час возился, пока добыл его! — закричал Филпот в страшном волнении.

Он отобрал у Пилбери драгоценный сосуд и осторожно переставил на другой конец стола, стараясь не сдвинуть накрывавшую его пластинку.

— Какой же в этой склянке кислород, когда она пустая? — засмеялись оба «ученика».

— Нет, не пустая, а полная, — возразил «учитель» спокойным тоном человека, который знает, что правда на его стороне.

— Ну что ты нам головы морочишь! Будто мы не видим, что склянка пустая! — продолжали смеяться мальчики.

— Говорят вам, что она полная! В ней газ, понятно? Если не знаете, так молчите!

После этого замечания «ученики» притихли, хотя продолжали смотреть на склянку с недоверием и даже с некоторым подозрением. Между тем Филпот вытащил из ящика под полкой какое-то приспособление, состоящее из пробки, сквозь которую была пропущена проволока с маленькой металлической чашечкой на конце.

— Теперь смотрите!

Он вынул из воды отрезанный кусочек фосфора, положил его в чашечку и поднес к нему зажженную спичку.

Фосфор вспыхнул. Быстро сдернув пластинку, покрывавшую склянку с кислородом, Филпот заткнул ее пробкой, так что чашечка с горевшим в ней фосфором оказалась внутри склянки.

Эффект вышел поразительный. Как только фосфор очутился в кислороде, он запылал так ярко, что склянка превратилась в сплошную светящуюся массу.

Зрители были в восторге. «Профессор» снисходительно улыбался, как вдруг послышался громкий взрыв. Иллюминация внезапно прекратилась, а склянка разлетелась вдребезги.

Пилбери и Кьюзак, мгновенно отскочившие к двери, тут же вернулись, убедившись, что опасность миновала, и рассыпались в похвалах и опыту, и экспериментатору.

— Ах, какая прелесть! Как ловко ты все это устроил! — Ужасно, однако, досадно, что банка разбилась, — пробормотал Филпот с беспокойством.

— Как?! Разве ты не нарочно ее взорвал? — спросили удивленные «ученики».

— Конечно, нет!

— А это было самое лучшее из всего опыта…

— Мне нужно было разбавить кислород воздухом, но вы отвлекли меня, я и забыл, — продолжал огорченный Филпот.

— И отлично сделал, а то мы не увидели бы взрыва. Фил, голубчик, позволь нам повторить этот опыт! Теперь мы знаем, как обращаться с фосфором…

Но Филпот решительно отклонил эту просьбу. Однако, чтобы утешить своих пылких «учеников», обещал показать им еще один опыт.

Он оказался очень сложным. Прежде всего Филпот положил на блюдце какое-то вещество, которое назвал йодом. К этому веществу он подлил из пузырька нашатырного спирта и принялся мешать все это ложкой.

Тут Кьюзак и Пилбери так настойчиво стали предлагать свои услуги, что Филпот уступил и позволил им размешать составленную им смесь. Когда оба «ученика» наработались всласть, он сказал, что мешать довольно и что теперь смесь должна отстояться.

Чтобы сократить время ожидания, друзья принялись трогать и нюхать всевозможные пузырьки и баночки, расставленные по полкам, чем привели бедного Филпота в неописуемый ужас.

— Что же это такое! Ведь вы обещали мне ничего не трогать! — кричал он, бегая за ними и не зная, кого из приятелей ловить. — А, дождался! — напустился он на Пилбери, который уронил на пол бутылку с чем-то необыкновенно вонючим и теперь стоял, чихая и отплевываясь. — Так тебе и надо, в следующий раз не будешь лезть, куда тебя не просят!

Пилбери не сразу пришел в себя, да и остальным чуть не сделалось дурно от отвратительного запаха, распространявшегося из разбитой бутылки. Пришлось отворить все окна.

Все это заняло довольно много времени. Когда суета наконец закончилась, Филпот объявил, что смесь готова и что теперь можно продолжать опыт.

Блюдце со смесью он накрыл другим блюдцем и, поставив оба набок, процедил между ними какую-то жидкость. В блюдце остался черный порошок, который он назвал йодистым азотом.

— Какое страшное название! Что же ты будешь делать с этим порошком? — спросил его Пилбери.

— А вот смотри…

И, взяв перочинный ножик, Филпот стал собирать концом лезвия порошок и раскладывать его на отдельные бумажки.

— Право, Фил, ты химик по призванию! Не уступишь любому аптекарю, — с восторгом воскликнул Пилбери. — Зачем ты разложил порошок на бумажки?

— Чтобы он просох.

— Не проще ли высыпать его на ложку и просушить над свечкой? Так он никогда не высохнет.

— Много ты понимаешь! — в голосе «учителя» слышалось снисходительное презрение.

— А что будет, когда он высохнет? — продолжал допрашивать «ученик», нимало не обижаясь на такое обращение.

— Будет взрыв.

— Взрыв?! Ура-а!.. Фил, ты настоящий ученый!

— Это вовсе не так трудно: немножко практики — и вы будете знать не меньше моего.

— Практиковаться-то мы будем усердно. Правда, Кьюзак?

— Обязательно. Жаль только, что в этих химических опытах приходится терять много времени на ожидание, — ответил Кьюзак, присаживаясь на край стола и в нетерпении болтая ногами. — Скоро ли высохнет твой волшебный порошок, Фил?

Наконец порошок высох. Филпот взял одну бумажку и, положив ее себе на ладонь, сказал:

— Теперь, джентльмены, главное — осторожность!

— Может, добавить порошка? А то взрыв, пожалуй, не удастся, — предложил Пилбери.

Не дожидаясь ответа, взял другую бумажку и высыпал из нее весь порошок на руку Филпота.

— Что ты делаешь? Сейчас взорвется! — в ужасе крикнул тот.

— А-а, взрыв?! Наконец-то!

Кьюзак спрыгнул со стола, и тут же раздался сначала крик Филпота, потом громкий треск — и густое облако дыма заволокло все пространство вокруг стола. Кьюзак и Пилбери онемели от ужаса…

Когда дым рассеялся, они увидели, что Филпот скачет по комнате и машет рукой, гримасничая от боли. Оба «ученика» бросились к нему:

— Фил, голубчик, что с тобой? Тебе руку оторвало? Надо доктора?

— Нет, нет! Рука цела, только очень больно! Это все ты, Кьюзак! Зачем ты спрыгнул со стола? Хорошо еще, что порошок был не совсем сухой, а то мне выжгло бы глаза…

Мальчики с облегчением перевели дух. Однако все трое решили, что на первый раз двух химических опытов вполне достаточно, и разошлись, довольные, что так легко отделались.

Впрочем, через несколько дней, оправившись от первого испуга, Кьюзак и Пилбери вновь обратились к Филпоту с просьбой показать им еще несколько опытов. Уроки возобновились и продолжались до самых каникул.

Едва ли нужно говорить, что к концу учебного года оба «ученика» знали немногим больше, чем в начале. Они по-прежнему упорно отказывались выслушивать «канитель» Филпота, как они называли все попытки приятеля объяснить суть дела, и ограничивались одними только опытами.

Впрочем, если, занимаясь химией, Кьюзак и Пилбери и тратили время впустую, то в их оправдание можно сказать, что они могли бы употребить его и гораздо хуже. Читатель должен помнить, что оба они принадлежали к отделению мистера Вельча, где каждый делал все, что хотел, где не только младшие воспитанники, но и старшие тоже постоянно нарушали школьные правила и беспокоились только о том, как бы не попасться.

В то самое послеобеденное время, когда Кьюзак с Пилбери брали первый урок химии, классный капитан Силк со своим другом Джилксом потихоньку отправились в Шеллпорт и взяли с собой Виндгамамладшего, которому в последнее время они особенно покровительствовали. Все трое были, видимо, хорошо знакомы со всеми закоулками городка. На этот раз они вели себя очень скромно, а именно — стояли на пристани и смотрели, как отходит пароход. Однако по тому, как они оглядывались по сторонам и прятались в толпе, было видно, что им не хотелось быть узнанными.

В этот день нарушителям порядка школы, по-видимому, везло. За целый час, проведенный в городке, они не встретили ни одного знакомого лица. Но на обратном пути, подходя к почтовой конторе, они столкнулись с юношей в форменной школьной фуражке, выходившим из дверей почтамта со свертком под мышкой. Им был не кто иной, как сам главный школьный капитан.

Риддель — конечно, с разрешения директора — ходил в Шеллпорт за посылкой, пришедшей на его имя. В свертке, между прочим, был новый костюм для гребли. Увидев троих беглецов, новый капитан растерялся не меньше их. Он дорого дал бы, чтобы не встречаться с ними, но теперь их разделяло всего несколько шагов.

Риддель со вздохом еще раз оглядел сконфуженных мальчиков и сказал Виндгаму-младшему:

— Зайди ко мне в комнату сегодня вечером.

Не дожидаясь ответа и не глядя ни на кого, расстроенный капитан быстро зашагал в сторону школы.

Прежний школьный капитан, покидая Виллоуби, поручил Ридделю, с которым был в приятельских отношениях, своего младшего брата, ученика четвертого класса.

— Риддель, когда я уеду, присматривай за моим братишкой, — сказал он. — Он хороший мальчик, но легко поддается всяким влияниям, и я боюсь, как бы он не попал в дурную компанию.

Риддель обещал другу исполнить его просьбу, и Виндгам уехал со спокойной душой.

В школе скоро стало известно, что старый капитан оставил новому «наследство» в лице своего брата, и, конечно, это послужило лишним поводом для насмешек над Ридделем.

Каждому на месте последнего было бы трудно отказать другу в такой прощальной просьбе, но для Ридделя обещание заботиться о ком-нибудь значило гораздо больше, чем для большинства его сверстников. Взяв на свое попечение младшего Виндгама, он считал недостаточным только справляться о нем время от времени, как делали бы многие на его месте, или даже выручать его из случайных затруднений. Представление Ридделя о взятой им на себя ответственности было гораздо серьезнее.

С момента отъезда Виндгама забота о его брате заняла в душе Ридделя одно из первых мест, так что даже его собственные невзгоды, в изобилии сыпавшиеся на него в последние дни, не могли уменьшить этой опеки. Новый капитан открыл Виндгаму-младшему свободный доступ в свою комнату и жертвовал своим временем, помогая мальчику готовить уроки. Вот почему, встретив Виндгама в Шеллпорте в обществе несимпатичных ему товарищей, Риддель подошел к нему, как это ни было ему неприятно, и попросил мальчика зайти к нему вечером.

— Бедняжка! Какую скучную проповедь тебе предстоит выслушать! — сказал Виндгаму-младшему Джилкс, как только Риддель удалился.

— Мне ужасно жаль, что он нас увидел, — отозвался мальчик, и в его голосе слышалось искреннее огорчение.

— Боишься, что он пожалуется на тебя директору? — засмеялся Силк.

— Нет, этого я не боюсь. Но я знаю, что Риддель огорчился, встретив меня здесь.

— Нашел о чем печалиться! Послушай, Виндгам, прими совет опытного человека: не ходи к нему сегодня, — продолжал Джилкс.

— Как можно! Непременно пойду, я не хочу обижать его!

— Какое великодушие! — воскликнул Силк с насмешливой улыбкой.

— Удивительно, как внимателен бывает человек к ближнему, когда тот готовит за него уроки! — прибавил Джилкс.

Виндгам покраснел, но промолчал. Он знал, что его старший брат, которого он очень любил, не выбрал бы ему в товарищи этих мальчиков, да и самому ему они не особенно нравились. Но ему льстило то, что они, старшие, искали его дружбы, и у него не хватало духу отвернуться от них.

Впрочем, Виндгам и сам был уже не маленький: он учился в четвертом классе, и те времена, когда он состоял фагом у одного из шестиклассников, остались в далеком прошлом. Будь он «мартышкой» вроде Тельсона или Парсона, наверное, ни Силк, ни Джилкс не стали бы возиться с ним, да и сам он не смог бы уделять им столько времени. Теперь же он был сам себе хозяин.

С одной стороны, никто уже не имел прав на его услуги, с другой — он еще не дорос до звания капитана своего класса и связанной с этим званием ответственности. Поэтому он легко пошел навстречу предлагаемой ему дружбе. Впрочем, некоторые колебания у него были, и причиной их являлся Риддель.

Виндгам-младший видел, что Риддель принимает в нем искреннее участие, и невольно привязался к нему. Боязнь доставить старшему брату какую-либо неприятность порой заставляла Виндгама спрашивать себя, хорошо ли он делает, водя дружбу с Силком и Джилксом, которых, как он знал, ни его брат, ни Риддель не любили. Потому-то он решительно отказался последовать совету Джилкса и повторил, что непременно пойдет к Ридделю, хотя и не сообразил, как ответить на насмешку по поводу помощи в подготовке уроков.

— Ну, хорошо, — продолжал меж тем Джилкс, — раз ты решился идти в львиное логово, так иди. Но раз уж тебе предстоит быть съеденным, то повеселимся напоследок — пойдем в «Аквариум» играть в кегли!

— Что это за аквариум? — спросил Виндгам.

— Разве ты не знаешь? Бассейн с водой, в котором плавают золотые рыбки.

— Это я знаю. Но как же там играют в кегли?

— А вот пойдем, там и увидишь! Говорят, игра в кегли забавляет рыбок!.. — расхохотался Джилкс, очень довольный своей остротой.

Шеллпортский «Аквариум» был рестораном с довольно дурной славой. Единственное право этого заведения на такое название заключалось в том, что в темном углу общего зала стоял небольшой бассейн с водой. Возможно, в нем были и рыбки, но это никого не интересовало: в «Аквариуме» было много других, гораздо более привлекательных вещей — бильярд, кегли в маленьком садике и очень вкусное мороженое.

Сами по себе эти развлечения не представляли собой ничего предосудительного, но они привлекали в ресторан самое разношерстное общество — всевозможных праздношатающихся и кутил, среди которых школьникам, разумеется, было не место.

Впрочем, в это время дня ресторан был почти пуст, и когда после долгих уговоров Виндгам-младший согласился войти в садик, где играли в кегли, он нашел, что тут вполне тихо — даже на школьной лужайке гораздо веселее.

Мальчики поиграли в кегли, съели по порции мороженого и отправились в школу. Они пришли как раз к перекличке, так что никто, кроме Ридделя, не знал об их отлучке. Тем не менее Виндгаммладший чувствовал себя очень неловко, и не столько потому, что обманул директора, уйдя из школы без его разрешения (к этому он уже привык), сколько потому, что огорчил капитана школы.

Вечером он отправился к Ридделю, как обычно, захватив с собой учебники.

Когда мальчик вошел в комнату, Риддель что-то писал, но поспешно отодвинул от себя бумагу и сказал, улыбаясь своей застенчивой улыбкой:

— А, Виндгам! Я очень рад, что ты пришел.

Виндгам положил на стол свои книги, но не сел, как всегда, а стоял, не поднимая глаз. Риддель надеялся, что мальчик сам заговорит о щекотливом предмете, но поскольку тот молчал, он начал первым:

— Я очень удивился, встретив тебя сегодня в Шеллпорте. Ведь ты ушел без спросу, не правда ли?

— Да, — прошептал мальчик.

— Зачем же?

Этот вопрос, в котором не слышалось ни малейшего оттенка гнева или сознания своего авторитета, привел Виндгама в еще большее замешательство. Он ответил не сразу:

— Я знаю, что поступил дурно… Не сердитесь на меня, Риддель…

— Я не сержусь. Только больше так не делай.

— Я сам не знаю, как это случилось, — продолжал мальчик, волнуясь, но чувствуя, что он не так виноват, как могло бы показаться. — Джилкс и Силк уговорили меня, то есть они собрались идти, и я пошел с ними… Мы не делали там ничего плохого, только стояли на пристани и смотрели, как отходит пароход…

— Но ты ведь знаешь, что уходить из школы без разрешения старших не дозволяется.

— Но ведь Силк и Джилкс — капитаны своих классов! — К сожалению, да…

Наступила новая пауза, на этот раз довольно продолжительная. Ни один из собеседников не испытывал желания возвращаться к неприятной теме. Виндгам раскрыл книгу и сделал вид, что занялся ею, а Риддель придвинул к себе бумагу и взял перо, но ничего не написал. В его душе шла борьба.

«Что мне делать с этим мальчиком? — думал он. — Если я пожалуюсь на него директору, его накажут, а за второй такой проступок могут и исключить из школы. Может быть, для него это было бы и лучше, потому что общество Силка и Джилкса не доведет его до добра… Как отвлечь малыша от них? Меня он не послушает… Но все равно я должен попытаться сделать для него, что смогу, ведь я обещал его брату заботиться о нем».

На последней мысли в голове у Ридделя прояснилось. Он понял, что́ ему надо делать, но вот как именно — он пока еще не знал.

— Виндгам, я хочу спросить твоего совета, — сказал он, обращаясь к мальчику; он, наверное, не смог бы объяснить себе, почему начал именно так, а не иначе.

— Моего совета? Насчет чего? — спросил Виндгам, поднимая на Ридделя удивленные глаза.

— Видишь ли, есть у меня один товарищ, которого я очень люблю. В настоящую минуту этот товарищ нуждается в помощи друга, и я очень хотел бы помочь ему, да не знаю, как…

— Это на вас похоже, — улыбнулся мальчик.

— Помочь человеку бывает гораздо труднее, чем кажется, — продолжал Риддель. — Дело в том, что я не знаю, как подступиться…

— Не могу ли я вам в этом помочь? — спросил Виндгам.

— Может быть, и можешь. Он недурной малый, в нем даже очень много хорошего, но…

— Я его знаю, да? Может быть, он из моего класса? — перебил Виндгам.

— …но, — продолжал Риддель, не отвечая на вопрос, — у него есть один огромный недостаток: он совершенно бесхарактерный.

— А, я знаю, о ком вы говорите! Это Тедбери, правда? — снова не утерпел Виндгам.

— Нет, этот мальчик гораздо лучше и честнее Тедбери, но, к сожалению, он попал в дурную компанию и так изменился, что теперь его даже трудно узнать…

Виндгам пристально взглянул на говорившего. Риддель продолжал:

— Я уверен, что если он и поступает дурно, то не потому, что это доставляет ему удовольствие, а просто по мягкости характера. Его полностью прибрали к рукам, и я боюсь, как бы он вконец не испортился…

Виндгам хотел что-то сказать, но Риддель перебил его, как будто не заметив этого:

— Так вот, я хотел, чтобы ты посоветовал мне, как мне быть. Дело в том, что мне известны некоторые неблаговидные проделки тех воспитанников, которые дурно влияют на моего друга. Как мне быть: пожаловаться на них директору и тем избавить от них моего друга, так как они будут, по всей вероятности, исключены, или попытаться убедить его, чтобы он сам отстал от них?

Виндгам уже давно догадался, о ком шла речь, и молчал, не находя от волнения слов. Риддель с тревогой ждал его ответа.

Наконец мальчик поднял голову. В его глазах стояли слезы.

— Я знаю, что в последнее время веду себя очень дурно, — почти слово в слово повторил он свою первую фразу.

— Ну, и что же? — улыбнулся Риддель.

— И я постараюсь исправиться, только… не знаю, справлюсь ли с собой. Я не умею вовремя остановиться!..

— Я это знаю, — сказал Риддель, не переставая улыбаться.

— Вот и сегодня, — продолжал мальчик, тронутый добротой своего покровителя и почувствовав прилив откровенности, — я не хотел идти с ними. Но они стали смеяться надо мной, назвали меня трусом и девчонкой, я и пошел!. Рассердись они на меня, я бы не испугался, а насмешек я не выношу. Теперь-то я понимаю, что это и есть настоящая трусость…

— Однако теперь я вижу, что ты, кажется, больше не нуждаешься в моей помощи, — заметил Риддель. — Теперь у тебя хватит самостоятельности и ты не будешь слушаться каждого встречного.

— Вас я буду слушаться всегда, — серьезно ответил мальчик.

— Всегда не надо, а только тогда, когда поймешь, что я говорю правду.

На этом разговор и закончился. С час после этого Риддель и Виндгам молчали, каждый был занят своим делом. По правде сказать, мысли обоих часто уносились далеко от лежавших перед ними книг и тетрадей, но эти мысли не требовали слов. Только когда Виндгам собрался уходить, Риддель вновь осторожно вернулся к предмету их беседы:

— Кстати, Виндгам, я хотел предложить тебе кое-что. Не хочешь ли ты занять должность библиотекаря? Исаакс отказался от нее.

— А в чем заключаются обязанности библиотекаря? — настороженно спросил мальчик.

— Выдавать книги по понедельникам и собирать по субботам. Всего в нашей библиотеке около ста читателей, и, прежде чем получить новую книгу, каждый должен вернуть взятую им раньше. Дело несложное.

— Но, должно быть, это отнимает много времени?

— Не особенно. Правда, с недавних пор Исаакс стал относиться к делу очень небрежно, так что поначалу тебе придется поработать, чтобы привести книги в порядок. Кстати, это занятие будет для тебя хорошим предлогом, чтобы избегать некоторых знакомых…

Виндгам ответил, что согласен, и вышел веселым и довольным. Да и у Ридделя (впервые со дня назначения в школьные капитаны) было хорошо на душе. Но хоть он и был доволен сегодняшним вечером, юноша не обманывал себя — он понимал, что если его попытка вразумить Виндгама и имела успех, то это еще не значило, что успех будет прочным. Риддель понимал также, что обязанности в отношении брата его друга далеко не ограничиваются сегодняшним разговором и что труд, взятый им на себя, только начинается. Так что его нынешняя радость немного омрачалась тревогой за будущее…

Следующие два-три дня Виндгам-младший был неузнаваем. Он удивлял учителей необыкновенным вниманием в классе, а товарищей — своей серьезностью и кротостью. Мальчик избегал своих недавних приятелей, Силка и Джилкса, и ревностно исполнял новые для него обязанности библиотекаря, в должности которого он был утвержден директором по просьбе Ридделя.

Эта перемена, которая приятно поражала учителей и товарищей, Силку и Джилксу совсем не нравилась. Не то чтобы они особенно дорожили обществом четвероклассника или не одобряли прилежания и хорошего поведения вообще, но в перемене, происшедшей с Виндгамом, они справедливо увидели влияние своего врага, Ридделя, и это их задело.

— Ты заметил, как этот глупый мальчишка бегает от нас в последнее время? — спросил Силк своего друга вскоре после вышеприведенного разговора Ридделя с Виндгамом.

— Еще бы! Должно быть, он замаливает теперь свои прегрешения и боится, как бы мы его не совратили, — отозвался Джилкс.

— Это все проделки святоши Ридделя! Ну, ничего: еще посмотрим, чья возьмет! Я не уступлю ему Виндгама!

— Это каким же образом?

— Постараюсь убедить мальчишку, что он ничего не выиграет от своей напускной добродетели.

Верный своему слову, Силк воспользовался первым же случаем, чтобы начать разговор.

— Что это, Виндгам, тебя давно не видно у нас? — спросил он мальчика как бы мимоходом.

— Я теперь занят библиотекой, — ответил тот довольно сухо.

— А я думал, уж не сердишься ли ты на нас с Джилксом за то, что мы подвели тебя в прошлый четверг в Шеллпорте!

— Вы меня ничуть не подвели.

— Как?! Разве Риддель не пожаловался на тебя директору? Впрочем, понимаю — он боялся, что ты сам его выдашь: ведь и он ходил в Шеллпорт…

— Он ходил с разрешения директора, — заметил Виндгам.

— Не думаю. Зачем ему разрешение? Ведь он капитан школы и наверняка считает себя вправе обходить законы.

— Риддель ни за что не сделает ничего противозаконного! — горячо вступился за своего друга мальчик.

— Да я этого и не утверждаю. Я только думаю, что на его месте каждый позволял бы себе маленькие льготы. Впрочем, это не наше дело. Я рад, что тебе не досталось из-за нас, меня это тревожило…

— Не беда, даже если бы и досталось, — смягчаясь, сказал Виндгам, которому было приятно, что Силк принимает в нем участие. Однако, вспомнив о своем обещании Ридделю, он прибавил: — Только больше я без спроса не пойду!

— Да мы и сами тебя не возьмем. Кстати, надеюсь, что ты ничего не говорил Ридделю о том, что мы были в «Аквариуме»? — вдруг спросил Силк с ловко разыгранным беспокойством.

— Нет, не говорил, — ответил Виндгам, которого мучила совесть от того, что он скрыл это обстоятельство от своего покровителя.

— Ну и не говори.

— Почему?

— Не дай Бог директор об этом узнает!

— Разве «Аквариум» — такое дурное место?

— Как тебе сказать… Для нас с Джилксом ничего, но если узнают, что мы брали с собой тебя, нас всех исключат из школы.

Виндгам испуганно посмотрел на него.

— Дай же слово, что не выдашь нас, — продолжал Силк.

— Даю слово.

— Ну, вот и чудесно! И мы тебя не выдадим. Прощай… Кстати, не зайдешь ли ты сегодня вечером ко мне? У меня есть новые журналы. Посмотрим картинки, выпьем чаю, поболтаем…

Этот разговор не на шутку встревожил Виндгамамладшего. Он даже не представлял себе, что «Аквариум» — такое ужасное место, и теперь был очень рад, что Силк успел предупредить его, прежде чем он проболтался Ридделю о том, что был там. Мальчик почувствовал даже какую-то нежность к бывшему приятелю: общая опасность связывает.

Четвероклассник не забыл о своем решении держаться подальше от Силка и Джилкса, но не хотел быть с ними грубым. Поэтому он пообещал заглянуть к Силку, и они расстались почти друзьями. Мальчик вряд ли принял бы это приглашение, если бы мог услышать следующий разговор между Джилксом и Силком.

— Ну что? — спросил Джилкс своего друга.

— Рыбка клюнула, — хихикнул тот. — Сегодня он придет ко мне на чай!

— Как же ты уломал его?

— Напугал его «Аквариумом»! Уверил простофилю в том, что нас всех выгонят, если узнают, что мы ходили в ресторан. Он всему верит. Видел бы ты, как он струсил! Теперь мальчишка в наших руках: он будет бояться, как бы мы его не выдали, и не посмеет порвать с нами!

— Значит, его святейшество мистер Риддель останется с носом! Ты молодчина, Силк!

Джилкс и его друг прекрасно понимали, что если они хотят снова привязать к себе Виндгама-младшего, то должны действовать осторожно. Поэтому, когда, согласно своему обещанию, последний явился к чаю в комнату Силка, не было произнесено ни одного слова, которое могло бы задеть самолюбие мальчика или хотя бы намекнуть на его дружбу с Ридделем.

Гость не скучал: к чаю было подано вкусное печенье, а журнал оказался очень занимательным.

Разговор вертелся вокруг школьных дел. Говорили преимущественно о предстоящих шлюпочных гонках, которые очень интересовали Виндгама. Ему, конечно, хотелось, чтобы первенство на реке осталось за шлюпкой отделения директора — во-первых, потому что его старший брат был гребцом на ней, во-вторых, потому что и сам он принадлежал к тому же отделению и горячо принимал к сердцу его интересы.

— Кажется, наша шлюпка намерена отличиться. Говорят, команда работает превосходно, — сказал он, обращаясь к Джилксу.

— Говорят, — согласился тот. — Но ведь я сам из директорских, поэтому не могу судить объективно.

— Насколько можно видеть с берега, шлюпка стала ходить гораздо лучше — и быстрее и ровнее.

— Неужели ты рассчитываешь, что ваша лодка может победить шлюпку Паррета? — обратился к Виндгаму Силк, принадлежавший к отделению мистера Вельча.

— Положим, парретиты очень сильны… — начал мальчик с нескрываемым сожалением.

— Сильны?! — прервал его Силк. — Да у них такая команда, какой школа еще не видывала! Даже у твоего брата не было такой команды!

— Они, видимо, решили взять приз во что бы то ни стало, — прибавил Джилкс. — Они считают себя обиженными из-за этого несчастного капитанства и хотят показать всем, а главное, директору, что, как бы он ни отстаивал свое отделение, первенство все равно останется за ними.

— Хорошо, что я не вельчит и не парретит, — заметил Силк. — По крайней мере, могу быть беспристрастным… На нашу-то шлюпку надежда слабая. Я даже не знаю, есть ли у нас команда.

— Надеюсь, что ты будешь болеть за нас, — сказал ему Виндгам.

— Конечно, хотя бы потому, что в вашей шлюпке будет грести и Джилкс.

— Ах, как мне хочется, чтобы приз взяли наши! Это было бы такое торжество, особенно после недавних нападок на наше отделение! — воскликнул мальчик, увлекаясь своим любимым предметом и заранее волнуясь в ожидании. — Кстати, а как Риддель в качестве рулевого? — прибавил он, обращаясь к Джилксу.

— Смешит народ, как и следовало ожидать, — хмыкнул тот. — Четырехвесельной шлюпкой он еще не правил, но весьма усердно упражняется на двух-парке — каждый Божий день сажает ее на мель.

— Странно! Я слышал от Ферберна, что Риддель оказался очень способным к гребле. К тому же он легкий, а для рулевого это важно…

В таком духе, не затрагивая никаких щекотливых тем, разговор шел весь вечер. Только когда Виндгам собрался уходить, Силк напомнил ему об обещании молчать про «Аквариум». Виндгам дал слово. Тем дело и кончилось.

— Что за глупый мальчишка! — сказал Джилкс своему другу, как только Виндгам-младший вышел за дверь. — Я даже не знаю, стоит ли с ним возиться!

— А разве не приятно насолить Ридделю?

— Твоя правда, я и забыл об этом.

— Но что он глуп, это несомненно, — усмехнулся Силк. — Как он горячился! И что ему в этих гонках? Чья бы шлюпка ни выиграла, деньгами он не рискует, не то что мы с тобой. Кстати, дружище, ты помнишь свое слово? Шлюпка Паррета должна взять приз, иначе я потеряю кучу денег. Надеюсь, это дело верное?

— Не беспокойся. Раз я гребу в директорской шлюпке, от меня будет зависеть, какой она придет к финишу. Я думаю, что мне ничего делать и не понадобится. Но при необходимости я всегда могу раз-другой зарыть весло в воду, и дело с концом!

— Как ты это сделаешь, мне все равно, лишь бы приз взяли парретиты. Я не люблю проигрывать пари!

— Не беспокойся, — повторил Джилкс.

В знак скрепления договора Силк вынул из кармана два сигарных окурка. Один он взял сам, а другой предложил Джилксу. Друзья закурили и провели остаток вечера в дружеской беседе.

Читатель наверняка уже давно понял, сколь важны были для вильбайцев предстоящие шлюпочные состязания. Июньские гонки вместе с майскими бегами и крикетом всегда составляли в школе крупнейшее событие года. Но в этом году, когда к постоянному соперничеству двух отделений добавился еще спор из-за капитанства, они приобрели особое значение.

Благодаря прежнему главному капитану директорская шлюпка была во главе школьной флотилии. Но теперь даже в самом отделении директора вряд ли нашелся бы хоть один воспитанник, который рассчитывал, что на гонках она удержит за собой первое место.

Отделение Паррета заранее торжествовало победу. Шлюпка Блумфильда, конечно, возьмет приз, и тогда всем станет ясно, за кем больше прав на капитанство — за Блумфильдом или за Ридделем. Состав гребцов у парретитов был превосходный, и казалось, что только чудо может помешать их торжеству.

Однако директорские, как ни слабы были их шансы на победу, видимо, настроились на серьезную борьбу. С отъездом Виндгама престиж отделения директора во всем, что касалось физической ловкости и силы, упал в глазах школы. Теперь же его воспитанники собирались восстановить его — если не победой, то хотя бы доблестной попыткой победить, — и не теряли времени. Каждое утро и каждый вечер директорскую шлюпку можно было видеть на реке. Ее команда усердно тренировалась и делала быстрые успехи.

Кроме традиционнной гребли в четырехвесельной шлюпке, каждый гребец по собственной воле упражнялся также в ходьбе и гребле на ялике — чтобы сбросить вес и приобрести необходимую выносливость. Эти дополнительные упражнения очень забавляли парретитов. Видя, сколько труда тратят их соперники, чтобы сравняться с ними, они еще острее чувствовали свое превосходство. Даже многие из директорских считали все эти упражнения пустой тратой времени и были убеждены, что в конце концов победа в гонках достанется врагам.

Одного только Ферберна, первого гребца и капитана директорской шлюпки, такие мелочи не смущали. Ему было решительно все равно, что о нем говорили, — юноша видел, что его команда делает успехи.

Так обстояли дела в ожидании гонок, когда школу взволновало новое событие — появление Ридделя на руле директорской шлюпки.

Как мы уже знаем, Риддель по просьбе друга несколько раз плавал с ним в двухвесельной шлюпке в качестве рулевого и из этих экскурсий почерпнул много сведений о морском деле. Сначала мысль о том, что он может править шлюпкой во время гонок, не приходила в голову ни ему, ни Ферберну. Но после нескольких уроков Риддель стал делать такие успехи, что Ферберн предложил ему участвовать в соревнованиях и поделился этой идеей со своими гребцами.

Разумеется, те поначалу пришли от нее в ужас.

— Риддель слишком вялый и рассеянный, чтобы быть хорошим рулевым, — говорили они. — К тому же он слишком нервный и впечатлительный.

Но Ферберну не хотелось расставаться со своим планом. Он пошел к мистеру Паррету и упросил его прийти на следующее утро на реку и посмотреть, как правит рулем новый капитан.

Понаблюдав за тренировкой, мистер Паррет похвалил мореходные способности Ридделя, но посоветовал Ферберну испытать его еще и в четырехвесельной шлюпке.

Когда Ферберн изложил свой план Ридделю, тот не поверил своим ушам: ему предложили стать одним из главных участников гонок! Да ведь это просто насмешка!

— Надо же было такое выдумать! — упрекнул он Ферберна. — Я и так не пользуюсь популярностью у товарищей. Хочешь, чтобы меня окончательно засмеяли?

— Разве править шлюпкой — такой позор?

— Нет, но представь, что будет, если во время гонок наша шлюпка уткнется носом в берег!

— Вздор! Ничего такого не случится!

Риддель продолжал отнекиваться, доказывая Ферберну всю нелепость его плана. О говорил, что никогда не правил четырехвесельной шлюпкой и что на гонках он наверняка струсит. Но Ферберн последовательно разбивал в пух и прах все доводы друга и заключил тоном, не допускающим возражений:

— Словом, завтра утром ты придешь на реку. Мы снарядим четырехвесельную лодку, и ты попробуешь силы на ней. А там посмотрим!

— Изволь, я приду, если уж ты непременно этого хочешь, — покорно ответил Риддель.

Этот разговор происходил в тот самый день, когда Виндгам-младший пил чай с Джилксом и Силком.

К концу вечера вся школа узнала о том, что главный капитан готовится в рулевые директорской шлюпки и будет участвовать в гонках. Поэтому, когда на следующее утро Риддель явился на реку, он пришел в ужас, увидев, что чуть ли не вся школа высыпала на берег — смотреть, как он будет справляться.

Замешательство юноши было столь велико, что, когда гребцы расселись по местам и шлюпка отчалила, всем стало ясно, что новый рулевой никуда не годится. Шлюпка вертелась во все стороны — очевидно, рулевой постоянно забывал, где «право», а где «лево». А выйдя на середину реки, она ни с того ни с сего описала почти полный круг.

Это зрелище, как и следовало ожидать, доставило большое развлечение толпе любопытных, и до слуха Ридделя донесся с берега не один насмешливый возглас:

— Ай да рулевой! Кружит на месте, точно лошадь в цирке, и знать ничего не хочет!

— Прямо-то править — это всякий умеет…

Шлюпка неуклюже подвигалась вперед, сопровождаемая громким хохотом с берега. Риддель совсем растерялся и выпустил из рук шнур от руля.

— Что с тобой, дружище? Охота тебе их слушать! — вполголоса сказал Ферберн, наклоняясь к нему со своего места.

Этот дружеский голос вывел Ридделя из оцепенения. Он ответил Ферберну спокойной улыбкой и, сделав над собой усилие, выпрямился и натянул шнур. Теперь он снова был самим собой.

— Навались на весла, ребята! — крикнул Ферберн, ловко занося свое весло.

Некоторое время шлюпка шла хорошо. Риддель держал надлежащий курс, и гребцы работали дружно. Зрители пришли в недоумение, и насмешки мало-помалу стихли. Команда была положительно недурна, да и против рулевого сказать было нечего. Сам Парсон, лучший рулевой в отделении Паррета, не мог бы править лучше.

Недоброжелатели Ридделя приуныли. Но, к их великой радости, через несколько минут шлюпка опять завертелась и пошла боком. Кто был виноват на этот раз? Конечно, не Ферберн: тот греб мастерски и не мог допустить никакой оплошности. По-видимому, и не Риддель: руль стоял прямо, и рулевой сам был удивлен неровным ходом шлюпки.

— Кто там зарыл весло? — крикнул Ферберн гребцам через плечо.

Ни один из троих не отозвался. Шлюпка выровнялась и пошла прежним ходом. Ферберн, которого всегда раздражали неудачи, налег на свое весло и проверил команду на усиленной десятиминутной гребле без передышки — в наказание за небрежность. Это подействовало, и зрители опять были поражены правильным курсом и быстротой хода шлюпки.

Но тут опять произошла таинственная заминка, лодка снова пошла боком. На этот раз Ферберн бросил грести и, обернувшись к гребцам, сердито спросил:

— Кто из вас строит из себя дурака?

Ни Портер, ни Котс, ни Джилкс не признали себя виновными.

Ферберн взялся за весло, и шлюпка тронулась, сопровождаемая возобновившимися насмешками зрителей. Некоторое время она шла ровно, хотя всем было ясно, что команде пока еще недостает слаженности. На обратном пути в шлюпке снова что-то пошло не так, и ход ее замедлился.

Ферберн продолжал грести, делая вид, что ничего не замечает, но потом вдруг круто обернулся и открыл причину задержки: весло Джилкса ушло в воду чуть ли не на полтора фута[7], а сам он сидел, склонившись вперед, так что ручка весла приходилась ему под самый подбородок.

— Ты что это делаешь? — в сердцах спросил его Ферберн.

— Ничего, весло зарылось, — ответил Джилкс.

— То есть ты его нарочно зарыл?

— Вовсе не нарочно! Невозможно грести с таким рулевым: лодка то и дело вертится…

— Вздор! Риддель правит как следует!

— Это ты говоришь, потому что сидишь ближе к корме. Попробуй-ка сесть на мое место, сразу почувствуешь, как он правит…

— Правит добросовестно! Во всяком случае, не выделывает исподтишка разные фокусы и не сваливает вину на других!

— И я ничего ни на кого не сваливаю…

— Лжешь!

— Ты сам лжешь!

— Берегись, Джилкс! — сказал выведенный из терпения Ферберн.

— Чего мне беречься? Уж не тебя ли? — не унимался Джилкс.

Ферберн не удостоил его ответом.

— Весла на воду! — скомандовал он гребцам, и шлюпка тронулась.

Этот короткий разговор слышали только сидевшие в лодке. Однако зрители на берегу уловили его смысл по гневным взглядам и жестам спорщиков.

— Браво! Директорские перессорились! — крикнул кто-то.

Толпа ответила веселым смехом.

Предостережение Ферберна пропало даром. Джилкс еще раз зарыл в воду свое весло, и на этот раз лодку так тряхнуло, что гребцы чуть не попадали со скамеек. Ферберн не произнес ни слова, но его лицо пылало гневом. Риддель старался удержать надлежащий курс, ходя это было нелегко.

Наконец злополучные упражнения в гребле закончились. Шлюпка подошла к пристани, и команда высадилась на берег. Джилкс, так же как и все остальные, ждал, что Ферберн заговорит о случившемся. Ферберн и заговорил — хотя совсем не так, как думал Джилкс.

— Приготовьте для меня двухвеселку к пяти часам, — сказал он, обращаясь к сторожу, а вслед за тем спросил Ридделя: — Поедешь с нами после обеда? Мы с Кроссфильдом будем грести, а ты — править.

— С кем? С Кроссфильдом? — удивленно переспросил Котс.

— Да, я хочу подготовить его в загребные для нашей шлюпки, — ответил Ферберн.

— Ты хочешь сказать, что намерен исключить меня из команды? — воскликнул Джилкс, наконец смекнув, куда клонит Ферберн.

— Именно, — последовал холодный ответ.

— За что?!

— Ты сам знаешь, за что…

И, взяв под руку Ридделя, Ферберн пошел с ним к школе.

Джилкс сжал кулаки и хотел было броситься на Ферберна, но сдержался. Он пошел следом, бормоча, что он этого так не оставит, что он отплатит, и так далее. Со стороны Джилкса такого рода угрозы не были редкостью, и никто их не боялся.

Решение Ферберна было одобрено почти всем отделением, в особенности теми, кто был свидетелем ссоры. Лишь немногие находили, что Джилкса можно было извинить на первый раз. Однако большинство придерживалось мнения, что раз гребец зарывает весло на тренировке, он может сделать это и во время гонок, поэтому подвергать команду такому риску не следует. Что касается нападок Джилкса на Ридделя за якобы плохое управление рулем, то все знающие толк в гребле понимали, что они были несправедливыми. А самого Ридделя они нимало не задели.

Когда Джилкс пришел в школу, Силк встретил его очень нелюбезно.

— Это правда, что тебя выгнали из команды гребцов? — спросил он напрямую.

— Правда, — пробормотал Джилкс.

— Как тебя угораздило так опростоволоситься?

— Я ничего не делал! Ферберн давно решил отделаться от меня — и отделался…

— Потому что у тебя не хватило ума не открывать свои карты до начала состязаний! Зачем тебе нужно было проделывать свои штучки чуть не за месяц до гонок? Теперь ты все испортил. Право, я никак не думал, что ты так глуп…

Джилкс побаивался своего друга, а теперь вдобавок сознавал, что тот прав.

— Я сам очень жалею, что так вышло. Я хотел только попробовать и не ожидал, что все так кончится, — сказал он извиняющимся тоном.

— Теперь все пропало, — продолжал Силк. — Кто поручится, что они не выиграют? Кого Ферберн берет вместо тебя?

— Кроссфильда.

— Именно этого я и боялся! Кроссфильд — лучший из всех, кого они могли выбрать… Как хочешь, Джилкс, но ты должен исправить свой промах. Ступай и извинись перед Ферберном, может быть, он возьмет тебя назад…

Джилкс повиновался. Он нашел Ферберна в его комнате, там был и Риддель. При виде Джилкса Ферберн не выразил ни малейшего удивления: он был уверен, что тот явится с извинениями, и приготовился ответить ему.

— Ферберн, я надеюсь, что ты оставишь меня в шлюпке, — начал Джилкс. — Я очень жалею, что позволил себе… такую шутку.

— Значит, ты сделал это нарочно? — спросил Ферберн и взглянул на Ридделя.

Последний только что делился с ним своими сомнениями. Главный капитан не был уверен в вине Джилкса и полагал, что он сам плохо правил лодкой.

— Да, — нехотя проговорил Джилкс, — мне хотелось подразнить тебя.

— Мне все равно, что тобой руководило, но раз ты способен так относиться к делу, ты не можешь оставаться в команде, — отрезал Ферберн.

Джилкс взглянул на него и понял, что дальнейшие просьбы будут бесполезными. Вне себя от ярости и унижения, которое было особенно сильным из-за присутствия Ридделя, он вышел, повторив свою угрозу:

— Я тебе это припомню!

— Ну вот, наконец-то мы от него отделались! — промолвил Ферберн, когда Джилкс вышел.

— Да, он пренеприятный малый и, я полагаю, способен навредить, — заметил Риддель, думая не столько о предстоящих гонках, сколько о своем маленьком друге Виндгаме.

— Послушай, Риддель, — помолчав, начал Ферберн, — сегодня ты доказал, что можешь отлично править. Отчего же ты был так плох вначале?

— Разве ты не знаешь моей главной слабости? Я просто беспокоился о том, что обо мне в эти минуты думают товарищи…

— Ты, дружище, должен поскорее отделаться от этой, как ты говоришь, «слабости». Иначе тебе придется отказаться не только от капитанства, но и вообще от всякой надежды влиться в общую жизнь школы…

— Печальная перспектива! Придется последовать твоему совету, — засмеялся Риддель и посмотрел на часы. — Через пять минут мне предстоит деловое свидание с несколькими «мартышками». Пока!

— Приходи после обеда на реку! — крикнул ему вслед Ферберн.

— Приду! — отозвался Риддель.

Была суббота, последняя перед гонками. Волнение в ожидании этого важного события достигло крайних пределов. Целую неделю все школьники, не исключая и тех, кто имел обыкновение валяться в постели, пока не зазвонит утренний колокол, к шести часам утра были уже на ногах. Наскоро умывшись, они бежали на реку — смотреть, как тренируются гребцы двух шлюпок-соперниц.

Все внутренние распри были забыты ввиду несравненно более важного предстоящего состязания. Все три отделения (даже вельчиты, которые под конец отказались от попыток подобрать команду и участвовать в гонках) не могли ни думать, ни говорить ни о чем, кроме гонок. Слухи о предстоящем состязании дошли даже до Шеллпорта, и ежедневно на реку приходило немало посторонних зрителей из горожан.

Но в эту субботу совсем не гонки волновали Гарри Брауна. Браун учился в четвертом классе директорского отделения и был единственным приходящим воспитанником во всей школе. Его родители жили в Шеллпорте и благодаря этому обстоятельству имели удовольствие видеть своего Гарри большую часть дня в течение всего учебного года. Зато школа была лишена этого удовольствия.

Возможно, желая вознаградить ее за это лишение, мистер и миссис Браун раз в год устраивали вечеринку, на которую неизменно приглашали директора Патрика с его дамами, а сыну позволяли приводить двоих товарищей по его выбору. Ожидание такой вечеринки и волновало Гарри Брауна в эту субботу.

Причины тревоги мальчика были самыми противоречивыми. Первая была не совсем приятного свойства: к ним приедет директор, а главное — его дамы. В прошлом году они почему-то не смогли быть, и это очень огорчило отца и мать Гарри, но стало большим облегчением для него самого. Роль хозяина, хотя и маленького, которую ему придется разыгрывать перед такими важными особами, пугала его.

С другой стороны, на десерт подадут желе и торт, а также клубнику и конфеты. Гарри сам видел, как утром все это принесли из кондитерской. Несмотря на то, что он был уже в четвертом классе, у мальчика текли слюнки, когда он представлял себе все эти лакомства. Это была вторая — приятная — причина волнения.

Третья причина, по силе не уступавшая двум первым, состояла в том, что Гарри пригласил к себе Тельсона и Парсона и теперь сомневался, хорош ли его выбор.

Это вышло случайно. Тельсон и Парсон были еще «мартышками», и он ни за что не пригласил бы их. Однако все одноклассники, к которым мальчик обращался, были чем-нибудь заняты в этот вечер, а те двое-трое из них, которые сначала колебались, наотрез отказались от приглашения, когда узнали, что на вечере будут дамы директора.

Тут-то подвернулся Тельсон, и Браун пригласил его — сказать по правде, несколько свысока. Но Тельсон не имел привычки обращать внимание на тон своих собеседников, суть дела была для него важнее. Осведомившись об угощении и об обществе, которое ожидают к себе Брауны, он решил принять приглашение. Клубнику и желе он очень любил, а директора не боялся. Что же касается его дам, то с ними он не был знаком — жену директора он видел всего раз, и только издали, а свояченицу никогда не встречал — потому и не счел нужным избегать их.

Сообщив Брауну, что придет, Тельсон собрался было пойти в свою комнату готовиться к вечеру, как вдруг ему пришло в голову, что это удобный случай оказать протекцию своему приятелю Парсону.

— Кого ты намерен позвать кроме меня? — спросил он Брауна.

— Сам еще не знаю, — отвечал тот. — Я звал многих, да все отказались.

— Пригласи Парсона.

— Парсона? Но ведь он не из нашего отделения…

— И что же? Мы с ним дружим. Знаешь, мне даже как-то неловко идти без него…

— Пожалуй, я приглашу и Парсона, — ответил Браун не слишком любезно, но внутренне довольный, что ему больше не нужно ломать голову над выбором второго гостя.

Он немедленно разыскал Парсона. Тот взглянул на дело с той же точки зрения, что и Тельсон: и для него угощение было главным, а общество директора с семейством нисколько не смущало. Парсону ничуть не показалось странным, что Браун, четвероклассник, воспитанник другого отделения, с которым он был даже мало знаком, приглашает в гости его, «мартышку». Он не только не почувствовал за это к Брауну никакой особенной признательности, но даже счел возможным выдвинуть свое условие.

— Я приду, только если ты пригласишь и Тельсона, — заявил он Брауну в ответ на приглашение.

Такое сходство в условиях двух друзей поразило Брауна. Он даже заподозрил, не сговорились ли они между собой, однако ответил небрежным тоном:

— Тельсона я уже позвал, он придет.

— Да? В таком случае рассчитывай на меня, дружище, — важно произнес Парсон.

— Так в половине седьмого, не забудь, — напомнил Браун на прощание.

Облачившись в полную парадную форму — новенькие курточки, лакированные сапоги и белые галстуки, — наши герои явились к Брауну не в назначенное время, а почти на целый час раньше. У друзей были свои причины для спешки: им хотелось опередить других гостей, а главное — директора.

Их расчет оправдался, да так, как они и не надеялись. Когда они пришли, не только гости и не думали съезжаться, но и приготовления к их приему еще не были закончены. Столовая, куда проводила их служанка, была заставлена корзинами с посудой и закусками, а у самой служанки был очень сердитый вид. Тут мальчики простояли минут десять, пока служанка, занятая распаковкой корзин, удосужилась доложить о них мистеру Гарри.

Гарри одевался. Он велел проводить гостей в гардеробную, пока не завершит свой туалет. В гардеробной в ожидании хозяина мальчики провели время очень весело: они примерили все шляпы и высокие сапоги отца Брауна и связали шнурки всех стоявших там женских ботинок.

Наконец явился Гарри — чистенький, приглаженный.

— Как вы рано! — приветствовал он гостей. Те объяснили, почему они так поступили.

— Сейчас только шесть часов. Раньше семи никто не приедет, — сказал Гарри. — Ладно, пойдемте, я познакомлю вас с мамой.

Они застали миссис Браун в гостиной перед большим зеркалом, где она прикалывала банты к пышным платьицам трех своих дочек, сестер Гарри. У нее был полный рот булавок, поэтому она могла только улыбнуться и кивнуть головой в ответ на почтительные поклоны мальчиков.

— Садитесь, пожалуйста, — обратился к ним Гарри. Тельсон и Парсон присели на кончик оттоманки[8], стоявшей в углу среди высоких кадок с цветами. С четверть часа они просидели неподвижно, теребя в руках свои головные уборы и не прерывая воцарившегося молчания.

Наконец все банты были приколоты. Хозяйка вынула изо рта булавки и собиралась обратиться к мальчикам с каким-то вопросом, как вдруг в передней раздался звонок, и в ту же минуту в гостиную через боковую дверь из внутренних комнат вбежал джентльмен, как оказалось потом — отец Гарри. Вид у него был какой-то растерянный. Он на ходу застегивал свои туго накрахмаленные манжеты и одергивал фрак. Затем он остановился у камина и поспешил принять непринужденную позу хозяина, который никого к себе не ждет.

Между тем за первым звонком последовал второй, потом третий. Служанка распахнула дверь гостиной, и из передней вошло человек десять гостей, в числе которых был и директор Патрик с женой и свояченицей. Сидя в уголке за кадками, Тельсон и Парсон могли свободно рассматривать всех входящих, большинство которых было им незнакомо.

Все гости были приблизительно таких же лет, как директор Патрик, поэтому вечер обещал быть скучным для мальчиков. Впрочем, довольные уже тем, что их никто не заметил, они тихонько перешептывались между собой, стараясь не выдать своего присутствия неосторожным движением.

Посидев с полчаса в гостиной, гости и хозяева перешли в другую комнату.

— Тельсон, а ведь они пошли чай пить! А мы-то как же? — с вытянувшимся лицом заметил Парсон.

И действительно, из соседней комнаты доносилось веселое звяканье ложек о стаканы. Вытянув шею, Тельсон увидел в полуотворенную дверь, что все общество расположилось за столом и принялось за чай. О них, очевидно, забыли.

— Чего нам церемониться? Пойдем туда, и всё! — решительно сказал Тельсон и направился к двери.

В дверях он столкнулся с высокой пожилой дамой очень строгого вида. Та переходила из столовой в гостиную, очевидно спасаясь от жары: в одной руке она держала чашку с чаем, а в другой — веер, которым усердно обмахивалась.

— Куда это вы так спешите, дружок? — обратилась она к Тельсону, садясь на оттоманку и с улыбкой протягивая ему руку.

У дамы был низкий, почти мужской голос, и ее улыбка не понравилась Тельсону, но ему оставалось только пожать протянутую руку и сесть рядом.

Видя, что его друг попался, Парсон поспешно проскользнул в столовую, и бедный Тельсон почувствовал себя совершенно беспомощным. Между тем дама, в которой читатель, наверное, уже узнал мисс Стринджер, свояченицу директора, продолжала, не выпуская его руки:

— Кто вы такой, мой милый? Как ваша фамилия?

К счастью или к несчастью для Тельсона, он не подозревал, кто его собеседница. Той также не приходило в голову, что она говорит с одним из питомцев своего зятя.

Проводив Парсона грустным взглядом, мальчик ответил:

— Тельсон, мэм.

— А как ваше имя?

— Август.

Мисс Стринджер смотрела очень благосклонно на съежившуюся подле нее маленькую фигурку. У Тельсона было миловидное личико, и хотя мисс Стринджер не любила детей, но в этот день она пребывала в благодушном настроении, и ей пришло в голову сказать:

— Дайте-ка я вас поцелую, дружок.

Что было делать бедному мальчику? С каким наслаждением он улизнул бы в столовую! Но об этом надо было думать раньше: теперь его крепко держали за руку, к тому же смешно было ломаться, точно двухлетнему ребенку.

Он бросил свирепый взгляд на свою мучительницу, однако подставил ей щеку. «Хоть бы Парсон с Брауном не видели!» — подумал он с отчаянием. Не подозревая о гневных чувствах, бушевавших в груди ее нового знакомого, мисс Стринджер поцеловала его и продолжала допрашивать:

— Вы учитесь, дружок?

— Учусь, — процедил сквозь зубы Тельсон и, вдруг вспомнив, что находится в благовоспитанном, хоть и неприятном обществе, прибавил: — Мэм…

— Где же вы учитесь?

Тельсон мысленно отказался от всякой надежды на чай и покорился своей участи.

— В школе Виллоуби, — ответил он слабым голосом.

При этом известии мисс Стринджер слегка выпрямилась. Она чуть было не сказала, кто она, но подумала, что, узнав, с кем говорит, мальчик, пожалуй, начнет стесняться, и промолчала.

— И что же, нравится вам ваша школа? — спросила она немного погодя.

Убедившись, что его собеседница не выказывает больше намерения целовать его, Тельсон стал словоохотливее и ответил довольно любезно:

— Да, там очень весело. Воспитанники — неплохие ребята, да и Падди нас не обижает.

— Кто такой Падди? — удивленно спросила дама.

— Падди — наш директор. Вон он сидит на том конце стола, а вон та дама с завитыми волосами — его жена.

Тут мисс Стринджер резко выпрямилась и как-то странно поджала губы, но Тельсон, польщенный интересом, с каким она слушала его болтовню, не обратил на это внимания.

— Так вы любите вашего директора? — продолжала она.

— Он-то добряк, зато жена его — сущая ведьма! — выпалил Тельсон. — Сам-то я ее не знаю, но все наши ее ненавидят. Только… Может быть, вы с ней знакомы? Тогда, пожалуйста, не говорите ей, что я вам это сказал…

Мисс Стринджер ничего не ответила, но посмотрела на мальчика с какой-то особенной усмешкой, которую тот принял за поощрение и продолжал в приступе откровенности:

— Еще у директора есть свояченица, так та, говорят, хуже их всех: как пристанет со своими несносными разговорами, так ни за что не отвяжется, пока вконец не измучает человека! Наши считают наказанием бывать в гостях у директора.

— В каком вы отделении, мой милый? В отделении директора? — спросила вдруг мисс Стринджер.

— Разве вы знаете нашу школу? — ответил ей вопросом удивленный Тельсон.

Мисс Стринджер сконфузилась, однако заметила довольно спокойно:

— Так ведь отделение директора бывает во всех больших школах.

— Это правда, я и забыл. Да, я директорский. Я — фаг капитана.

— Мистера Ридделя?

— Как, вы знаете Ридделя?

Мисс Стринджер почувствовала, что попалась. Конечно, ей лучше было сразу сказать этому мальчику, кто она, но теперь было поздно. Она постаралась ответить как можно проще:

— Я встречала его раз или два.

— Где? У его родных? — приставал Тельсон, интересовавшийся всем, что касалось его патрона.

— Нет, я видела его, кажется, у мистера Патрика, — окончательно смутившись, пробормотала мисс Стринджер.

— Очень может быть. Недавно его приглашали туда на чай. Только он говорил, что там не было никого, кроме Падди и его фурий.

— Где живут ваши родные? — спросила мисс Стринджер, круто меняя разговор.

— В Лондоне… Вы бывали в Лондоне? — спросил разболтавшийся мальчик и продолжал, не дожидаясь ответа: — То есть в Лондоне живет мой дед, а отец — в Индии. Дедушка у меня славный. Он также учился в нашей школе. Вы его знали?

— Не думаю, чтобы мы могли встречаться с вашим дедушкой, — заметила мисс Стринджер с несколько натянутой улыбкой.

— А если встречались, то он, наверное, вас помнит: у него замечательная память. Однако Парсон кивает мне из столовой. Парсон — мой лучший друг. Зачем это я ему понадобился?..

И с этими словами Тельсон убежал.

Все заметили, как необыкновенно молчалива и сосредоточенна была в этот вечер мисс Стринджер. Одни приписали это духоте, другие — нездоровью. Хозяева подумали, что ей скучно у них, но никто, включая самого Тельсона, не догадался о настоящей причине этой странной молчаливости.

Когда, закончив чаепитие, общество перешло в гостиную, наши два друга, которым показалось скучно с девочками, сестрами Гарри, поспешили уйти из столовой.

Они намеревались пробраться в приглянувшийся уголок за кадкой, но это им не удалось: директор, не заметивший их раньше, теперь узнал обоих и подозвал к себе.

— А, Тельсон и Парсон! Я и не знал, что вы здесь. Хорошо ли вы веселитесь, друзья мои?

— Благодарим вас, сэр. Мы здесь с разрешения капитана, — ответили мальчики хором, точно по команде.

— Это наши воспитанники, моя милая: Тельсон и Парсон, — сказал директор, обращаясь к жене.

Миссис Патрик окинула мальчиков внимательным взглядом и проговорила, по своему обыкновению отчеканивая слова:

— В таком множестве детей, которое нас окружает, невозможно запомнить каждое лицо. Который из вас Тельсон?

— Вот Тельсон, — ответил за своего друга Парсон. — Вы знаете, он в отделении директора и…

— Нет, я этого не знала. Теперь буду знать.

Тон, каким миссис Патрик произнесла эти слова, смутил бы всякого, но не Парсона. Он продолжал как ни в чем не бывало:

— Он фаг капитана, впрочем, совсем недавно, только с майских бегов. С того дня, как уехал Виндгам.

Видя, что миссис Патрик не спускает с него глаз, мальчик подумал, что нужно сказать еще что-нибудь, и прибавил:

— Вы придете посмотреть наши гонки, мэм?

Миссис Патрик сочла, что этот мальчик чересчур развязен для своих лет, и потому ответила сухо:

— Я думаю, вас не может интересовать, приду я смотреть гонки или нет.

Но, заговорив о своем любимом предмете, Парсон уже не мог остановиться:

— Нет, отчего же? Чем больше народу, тем лучше! Непременно приходите! Я буду править нашей шлюпкой — шлюпкой Паррета. Все говорят, что мы возьмем приз и…

Тут не вытерпел и Тельсон:

— Ну, это еще неизвестно, — перебил он своего друга. — Теперь, когда Джилкса прогнали с лодки, мы постоим за себя. Ферберн гребет не хуже Блумфильда!

— Зато я легче Ридделя!

Для миссис Патрик все это было тарабарской грамотой: она переводила недоумевающий взгляд с одного мальчика на другого, спрашивая себя, остановятся ли они когда-нибудь. Однако мальчики ничего этого не замечали и болтали между собой, забыв о присутствии третьего лица.

Неизвестно, на сколько затянулся бы их оживленный диалог и какой степени достигло бы раздражение миссис Патрик, если бы муж не выручил ее, заговорив с мальчиками.

Даже если мистер Патрик и не интересовался делами школьников, то умел сделать вид, что увлечен разговором. Как только он обратился к мальчикам, те защебетали еще веселее — может быть, еще и благодаря тому, что миссис Патрик встала и перешла на другое место.

Но всякая тема когда-нибудь истощается. Через полчаса Тельсон и Парсон снова остались одни. Браун оказался не слишком любезным хозяином: он или молчал, или говорил со старшими. Сестры же его были совсем маленькими, так что Парсон заметил о них Тельсону с некоторым презрением:

— Удивляюсь, зачем привели из детской этих кукол?

— Слушай, а не удрать ли нам? — зевая, сказал Тельсон. — Право, в школе веселее!

— А как же ужин?!

Этот довод решил дело: мальчики остались. Послонявшись по гостиной, они вышли в коридор «освежиться», как объяснил Парсон шедшему им навстречу Брауну, но в действительности замысел был другой: в коридор выходила дверь из столовой, а в столовой шли приготовления к ужину, которыми наши друзья живо интересовались.

Наконец служанка возвестила, что ужин подан, и вскоре Тельсон с Парсоном были вполне вознаграждены за всю скуку этого вечера. Сидя на детском конце стола, куда составлялись все блюда после того, как ими обносили гостей, они провели очень деятельные полчаса. Но надо отдать им должное — они вели себя очень чинно: ни тот, ни другой не накладывали себе кушаний сами.

Зато они усердно нагружали тарелки друг другу. Как только Тельсон замечал, что у Парсона кончается жаркое, он подавал ему чистую тарелку и придвигал блюдо с клубникой. Со своей стороны, и Парсон, видя, что Тельсон кладет в рот последнюю ложку желе, услужливо спрашивал его, не хочет ли он торта. К концу ужина оба пришли к заключению, что было бы очень хорошо, если бы Брауны устраивали свои вечеринки почаще.

После ужина гости стали разъезжаться. Первыми поднялись директор и его дамы. Тельсон чуть не упал в обморок, когда понял, кто была говорившая с ним незнакомка.

Выходя, директор обратился к мальчикам:

— Хотите поехать с нами? У нас найдется место для вас обоих…

— Пойдем пешком, — шепнул Тельсон своему другу, дергая его за рукав.

— Садитесь, джентльмены! — крикнул им директор уже из экипажа. — Для одного есть место внутри, а второй может сесть на козлы.

Парсон первым вскочил на козлы. В ужасе от предстоящего соседства Тельсон тоже вскарабкался на козлы и, кое-как умостившись там, ответил директору:

— Мы уже оба сидим на козлах, сэр!

Экипаж тронулся.

— Парсон, голубчик, если б ты знал, что я наделал! — шепнул Тельсон, удостоверившись, что его никто не слышит.

— Что такое?

— Эта противная старуха, свояченица Падди, пристала ко мне с расспросами. И я наговорил ей Бог знает чего! И про нее, и про ее сестру…

— Ха-ха-ха! — расхохотался Парсон, которому это показалось очень забавным, но вдруг перестал смеяться.

— Что это? Видишь? — шепнул он, схватив Тельсона за руку.

Они проезжали мимо «Аквариума», откуда в этот момент выходила толпа посетителей, среди которых были и три мальчика. Их Тельсон и Парсон тотчас же узнали: это были Силк, Джилкс и Виндгам-младший. Заметив экипаж директора, эти трое отвернулись, стараясь скрыть лица.

Обернувшись, Тельсон и Парсон увидели, как три фигурки побежали к школе короткой дорогой.

— А ведь третий-то Виндгам! — заметил Тельсон.

— Знаю. Как ты думаешь, Падди их видел?

— Не думаю. Хотел бы я знать, успеют ли они прибежать раньше нас.

— Беда, если они попадутся!

По совершенно удивительному стечению обстоятельств в ту же секунду обнаружилось, что Тельсон обронил по дороге носовой платок, и директору пришлось остановить экипаж. Поиски длились довольно долго, а когда наконец лошади снова тронулись, беглецы далеко опередили экипаж. К приезду директора все трое мирно лежали в постелях — каждый в своей комнате.

Три дня, оставшиеся до среды, на которую были назначены гонки, были тревожными для школы. В памяти последнего поколения вильбайцев не было ни одного года, когда волнение в ожидании состязания достигало бы такой напряженности и дух соперничества принимал бы такие острые формы. Казалось, участь всей школы зависит от результата гонок: он должен был разрешить все разногласия и примирить все партии.

Гребцы обеих шлюпок работали, не жалея сил. Результаты каждой тренировки аккуратно записывались, мельчайшие различия в способах гребли и управления обсуждались до тонкости. Вес каждого гребца, так же как и рулевых, был точно известен всей школе.

С каждым днем становилось все более и более ясно, что силы команд равные. Не то чтобы парретиты стали слабее, нет, они оставались такими же, какими и были, — самой бравой и дружной командой, какую когда-либо выпускала на реку школа Виллоуби. Просто команда директорской шлюпки делала неимоверные успехи.

Давно прошло время, когда она была предметом насмешек для всех «мартышек» двух враждебных отделений. Теперь ее ловкие, уверенные приемы начинали внушать серьезные опасения парретитам. Ферберн, который, конечно, не мог соперничать с Блумфильдом в физической силе, так настойчиво работал сам и так умел заставить работать свою команду, что не только его отделение, но и вся школа готова была поверить в него. Будь гонки назначены на две-три недели позже, трудно было бы с уверенностью сказать, каков будет их результат. Но и теперь, хоть мнение большинства было все-таки на стороне парретитов, все понимали, что приз достанется им нелегко.

Таково было настроение умов во вторник вечером, накануне гонок, когда по окончании тренировочной гребли шлюпки были убраны в сарай, а воспитанники вернулись в школу.

Виндгам сидел над своими учебниками, по обыкновению, в комнате Ридделя, но, судя по лицу мальчика, он и думать не мог об уроках. Убедившись, что дальнейшие попытки будут бесполезной тратой сил, он отодвинул от себя книги и повернулся к Ридделю.

Тот по-своему также интересовался гонками, но это не мешало ему заниматься. Почувствовав, что Виндгам смотрит на него, он поднял глаза от книги.

— Риддель, как вы думаете, есть ли хоть какая-нибудь надежда, что наша шлюпка выиграет?

В голосе мальчика, когда он задал этот вопрос, было столько тревоги, будто от ответа Ридделя зависело счастье всей его жизни.

— Право, не знаю. Во всяком случае, я считаю возможным, что шлюпки придут к финишу одновременно, — ответил Риддель.

— Но вчера вы опередили парретитов на целых пять секунд!

— Да, но это произошло в первый раз и могло быть простой случайностью.

Лицо Виндгама омрачилось.

— Риддель, как хотите, но вы должны взять приз! — проговорил он почти сердито.

— Я сделаю все, что будет от меня зависеть, чтобы доставить тебе это удовольствие, — с улыбкой отозвался Риддель.

— Если только они выиграют, это будет…

От избытка чувств у мальчика не хватило слов договорить, что будет, если приз возьмут парретиты.

— Чем волноваться понапрасну, не лучше ли тебе вернуться к своим урокам? — заметил Риддель, вновь принимаясь за книгу.

— Я не могу сегодня учиться! — воскликнул Виндгам. — Разве можно заниматься перед такими гонками?

С этими словами он собрал свои книги и тетради и встал.

Ридделя это огорчило. Несмотря на свои новые обязанности и развлечения, капитан не забывал следить за маленьким братом своего друга, а в последние дни начал тревожиться за него: Виндгам снова подружился с Силком и Джилксом, отчего страдали его занятия. Он запустил библиотеку и стал реже заходить к Ридделю.

Ридделю было жаль мальчика. Он попробовал удержать его.

— Разве ты уже уходишь? — спросил он ласково.

— Да. Сегодня от моей зубрежки не будет никакого толку, я это чувствую.

— Тогда просто посиди со мной.

— Вы заняты. Лучше я приду завтра. Спокойной ночи, — и мальчик вышел.

Ридделю показалась странной поспешность, с которой тот ушел. Вообще за последнее время в обращении мальчика была заметна какая-то нервозность. «Почему он стал реже приходить ко мне? Почему он так ежится от малейшего намека на его дружбу с этими противными мальчишками? — подумал Риддель. — Но вот он, кажется, возвращается».

У Ридделя мелькнул луч надежды, когда дверь отворилась и на пороге показался Виндгам. Но оказалось, что тот пришел за перочинным ножом, который забыл на столе. Взяв нож, он вышел, даже не взглянув на своего старшего друга.

Риддель принялся за чтение, но не переставал думать о Виндгаме. Он понимал, что мальчик попал в дурную компанию, но не знал, как ему помочь…

Итак, вечер накануне гонок прошел для капитана не слишком весело. Но утром все посторонние мысли вылетели из головы даже у Ридделя. В эту среду утренние уроки были простой формальностью, и все это прекрасно понимали. Даже директор был до крайности рассеян, а об учителях и говорить нечего.

Гонки должны были начаться в три часа, и задолго до назначенного часа все наиболее выгодные точки на обоих берегах реки были заняты зрителями, состоявшими не из одних только вильбайцев. Июньские гонки были событием для всего Шеллпорта, и жители городка каждый год толпами стекались на место состязаний.

Вдоль обоих берегов тянулись вереницы экипажей. На мыске у ив была разбита палатка для директора, его семейства и знакомых. Линия берега у самой реки была огорожена веревкой, натянутой на колья. За веревкой были места для школьников, посторонние туда не допускались.

К трем часам вся школа высыпала на реку и начала занимать места. Часть воспитанников устроилась у шлюпочного сарая, напротив того места, с которого должны были стартовать шлюпки. Это были школьные спортсмены, фланелевые фуфайки и легкие башмаки которых говорили о намерении следовать за шлюпками вдоль берега. Немало вильбайцев столпилось на противоположном конце, у финиша, но большинство школьников заняли места на холмике напротив мыса.

Это место, лежавшее на полпути, считалось самым выгодным для зрителей. Тут река, огибая мысок, делала крутой поворот, и почти весь путь шлюпок был виден как на ладони.

Тут-то, немного в стороне от толпы, сидели и Силк с Джилксом. Как опытные моряки, они прекрасно знали, что результат гонок больше всего зависит от того, как шлюпки обогнут мысок, и потому забрались сюда еще с двух часов, даже пожертвовав обедом.

— Где Виндгам? — спросил Силк.

— У шлюпочного сарая. Он в числе бегунов. Видел бы ты, как он волнуется за своих! Просто умора!

— Бедняга! Его ждет жестокий удар, — засмеялся Силк. — А знаешь, вчера он опять был у своего исповедника. Уж не проговорился ли он ему о нашем субботнем похождении?

— Ну нет! Мальчишка понимает, что может дорого поплатиться, если выдаст нас. Теперь он в моих руках больше чем когда-либо.

Наступило молчание. Друзья были довольны собой: в последнее время им везло. Все их проделки оставались безнаказанными, Виндгама-младшего они опять прибрали к рукам. Кроме того, им удался один довольно опасный план, задуманный вскоре после того, как Джилкса выгнали из команды. Теперь они с нетерпением ждали блестящих результатов этого плана.

Между тем у шлюпочного сарая происходила весьма оживленная сцена. Там собралась толпа бегунов, то есть воспитанников, которые были намерены следовать за шлюпками по берегу. В числе их были Тельсон, Филпот, Пилбери, Кьюзак, Кинг и другие «мартышки» всех трех отделений. Все они так кричали и суетились, что всякий посторонний зритель непременно подумал бы, что они-то и есть главные участники гонок.

Приветственные крики в поддержку «своих» сменялись насмешливыми возгласами в адрес противной команды. Там и сям раздавались личные обращения и более или менее удачные остроты, и все это тонуло в общем бестолковом гвалте.

Вельчиты шумели больше всех. Не заинтересованные в гонках лично, они могли свободно издеваться над обоими другими отделениями и с удовольствием пользовались этим преимуществом.

— Ну и команда! Оснастить шлюпку и то не умеют! А еще директорские! — кричал Кьюзак.

— Ты бы поучил их, — язвительно предложил Тельсон.

— А ты чего вступаешься? — вмешался Пилбери. — Метил в рулевые, да не попал. Эх ты, отставной рулевой!

— Пилбери, я тебя поколочу!

— Брось их, Тельсон, это они от зависти. Не сумели подобрать команду! Бабы! — вмешался Кинг.

— Выходи-ка на кулаки, я покажу тебе, какие мы бабы!

— Вот наши! — крикнул Виндгам, когда Ферберн, Котс, Портер, Кроссфильд и Риддель показались на пристани.

— Да здравствуют директорские! Ура!

— Бедняжки, как они боятся! Надо их поддержать! — кричали вельчиты.

— А вот и Парсон! — взвизгнули Тельсон, Бошер и Кинг, бросаясь навстречу маленькому рулевому шлюпки Паррета.

— Ай да Парсон! Наполеон, да и только!

Это замечание одного из вельчитов было вызвано тем, что Парсон вынул из кармана платок и торжественно махал им в ответ на приветствия своих поклонников.

Но вот начались приготовления к гонкам, которые сторонним наблюдателям могли показаться весьма скучной процедурой. Установка подножек, осмотр уключин, разборка весел, укрепление флагов — все это, естественно, представляло интерес для участников гонок, но в зрителях только возбуждало нетерпение. К тому же, как всегда, дело не обошлось без неразберихи. Сначала перепутали флаги, затем Котс по ошибке захватил чужое весло. А потом Блумфильд вдруг заметил, что у него шатается подножка, и потребовал, чтобы подождали, пока он прибьет ее покрепче.

Наконец все было готово. Шлюпки медленно вышли на середину реки.

Директорской шлюпке достался счастливый жребий: она заняла «первую», внутреннюю позицию — ближе к тому берегу, на котором находился мысок. Эта позиция считалась более выгодной, потому что при повороте путь шлюпки, приходившейся ближе к мыску, несколько сокращался.

— Ура! Наши на первой! Сама судьба за нас! — кричали с берега директорские.

— Смотрите, как бы ваша судьба не посадила вас на мель! — отзывались на это из шлюпки Паррета.

— Ферберн, голубчик, не подкачай! — раздался с берега отчаянный крик Виндгама-младшего.

Со стороны вельчитов незамедлительно последовали насмешливые возгласы:

— Не зевайте, капитан! Главное, помните, что если вы хотите повернуть направо, то надо тянуть левый шнурок, а если налево — так правый! Не перепутайте!

Для Ридделя давно прошли те дни, когда подобные крики могли его смутить. Конечно, и теперь он был не вполне спокоен, но никто не заметил бы этого, глядя на его легкие, уверенные движения. Ферберн был хладнокровен, как всегда. Можно было подумать, что он решил просто покататься, — так непринужденно он болтал и смеялся. Его спокойствие невольно передавалось команде.

Приятно было смотреть на этих мальчиков — как они сидели, склонившись над веслами и весело поглядывая по сторонам. Они были олицетворением здоровья и бодрости.

Но и парретиты выглядели не хуже. Когда их шлюпка, ловко обогнув свою соперницу, заняла доставшуюся ей «наружную» позицию, ее с берега приветствовали оглушительными криками восторга. Это была настоящая овация. Даже вельчиты не выдержали и присоединились к общему гвалту:

— Молодцы, парретиты! Браво, Блумфильд! Браво, наш настоящий капитан! Победа за нами!

Шлюпки ждали сигнала, чтобы тронуться. Мистер Паррет, стоя на маленьком паровом баркасе, осматривал их критическим взглядом. Убедившись, что все в порядке, он махнул платком. В ту же секунду восемь весел разом врезались в воду, и шлюпки помчались вперед, как вспугнутые птицы.

Джилкс и Силк услышали громкие крики, приветствовавшие начало гонок, и с беспокойством обернулись в ту сторону.

— Они тронулись, — сказал Силк, стараясь казаться равнодушным. — Когда мы их увидим?

— Не раньше чем через три минуты, когда они поравняются со школой.

С минуту оба молчали. Потом Силк сказал:

— Как, однако, кричат на берегу!

— Да, я не припомню такой толпы, как в этом году, — отозвался Джилкс.

Опять повисло молчание. Вдруг вдали показался сперва дым парового баркаса, потом пестрая движущаяся толпа на берегу и наконец две белые точки посередине реки.

— Вот они, — проговорил Джилкс.

— Можешь различить, где какая шлюпка?

— Пока нет…

Настала минута тревожного ожидания. Директор и целая компания его знакомых вышли из палатки на противоположном берегу и спустились к самой воде. Зрители, утомившиеся от ожидания, теперь приободрились и стали предпринимать последние отчаянные попытки завоевать более выгодные места на берегу. Бегуны отставали один за другим и протискивались сквозь толпу к воде — запыхавшиеся, но веселые.

— Директорские на первом месте! — вдруг воскликнул Джилкс, когда солнце, выглянув из-за туч, осветило синие весла шлюпки.

Пока это было все, что можно различить. С того места, где сидели Силк и Джилкс, синий и красный флаги казались на одной линии. Толпа приближалась с таким ревом, что невозможно было разобрать имена счастливцев, оказавшихся впереди. Но вот шлюпки стали заворачивать к мысу, и друзья смогли увидеть их собственными глазами.

— Мы впереди! — в восторге крикнул Силк.

Он принадлежал к отделению Вельча, а Джилкс — к отделению директора, но «мы» означало шлюпку Паррета. Красный флаг действительно был немного впереди.

— Скоро они дойдут до мыска? — поинтересовался Джилкс.

— Через полминуты. Как, однако, славно наши гребут!

— Да, а знаешь, Парсон заворачивает, кажется, чересчур круто.

— Ничего, он свое дело знает. Смотри!

Шлюпки поравнялись с мыском. Насколько могли видеть Силк и Джилкс, шлюпка Паррета опережала соперницу на половину своей длины — преимущество, которое она легко могла потерять при повороте из-за своего невыгодного положения. Но ее рулевой действительно знал свое дело: рискуя перерезать путь другой шлюпке, он круто взял влево и тем самым сократил значительную часть доставшегося им по жребию лишнего пути.

Настал самый критический момент гонок. Толпа на берегу понимала это и с удвоенным рвением ободряла криками гребцов и рулевых обеих шлюпок:

— Смелей, Риддель! Не пускайте их вперед!

— Молодцы, парретиты! Браво, Парсон! Обгоняй их! Вот так!..

Мысок был пройден до половины, шлюпки шли почти рядом. Рулевые изо всех сил тянули правые шнурки рулей, как вдруг лодку отделения Паррета сильно тряхнуло, послышался громкий крик Парсона, и в следующую минуту шлюпку понесло к берегу. Она непременно села бы на мель, если бы Блумфильд не скомандовал табанить[9] и тем не спас ее от окончательного посрамления.

Крики на берегу мгновенно замерли. Толпа застыла в недоумении, совершенно позабыв о другой шлюпке, которая быстро приближалась к финишу в сопровождении парового баркаса.

Что же случилось со шлюпкой Паррета? Ответ на этот вопрос не замедлил последовать. Стоя на корме, Парсон махал оборванным концом рулевого шнурка. В критический момент, в самом крутом месте поворота, шнурок лопнул, вследствие чего все усилия гребцов оказались бесполезными, и первенство на реке принадлежало теперь директорской шлюпке.

Невозможно описать разочарование участников и зрителей, вызванное неожиданным окончанием так хорошо начавшегося состязания! Все бросились к злополучной лодке. Нетерпеливые вопросы, крики соболезнования и насмешки, посыпавшиеся на команду парретитов, служили красноречивым выражением смешанных чувств толпы.

Одни кричали, что гонки нельзя считать состоявшимися, и требовали, чтобы они были начаты заново. Другие намекали, что тут дело нечисто, что обрыв шнурка не мог быть простой случайностью. Третьи доказывали, что победа все-таки за парретитами, так как в момент происшествия они были впереди.

Среди всей этой суматохи несчастная шлюпка медленно вышла на середину реки и повернула к пристани. В то же время выстрел известил, что директорская шлюпка благополучно достигла цели.

Среди немногих зрителей, оставшихся на своих местах, были Джилкс с Силком, оба бледные и взволнованные.

Силк, как известно читателю, был лично заинтересован в результате гонок. Для него поражение парретитов было не только простым разочарованием или ударом по самолюбию, — для него оно было сопряжено с потерей довольно крупной суммы денег, на которую он уверенно рассчитывал. Мало того — он терял все свои наличные деньги и оказался по уши в долгах. Поэтому неудивительно, что лицо его было бледным, а голос дрожал, когда, повернувшись к своему приятелю, он прошипел, едва сдерживая бешенство:

— Ты просто дурак!

Джилкс нахмурился. Конечно, беда произошла по его оплошности, но в победе парретитов он был заинтересован не меньше своего приятеля и теперь тоже стоял с совершенно убитым видом.

— Не понимаю, как это могло случиться, — пробормотал он и торопливо прибавил: — Да не может быть, чтобы они это так оставили. Гонки нельзя считать состоявшимися, их должны повторить!

— Ты не говорил бы так, если бы приз взяла наша шлюпка, — заметил Силк со злобной усмешкой.

— Не понимаю, как это могло случиться, — растерянно повторил Джилкс.

— Дураки никогда ничего не понимают, — проворчал Силк и повернулся к нему спиной.

Тотчас же после гонок вильбайцы собрались у ворот школы, бурно обсуждая случившееся.

Важнейшее состязание, которое должно было разрешить все сомнения, закончилось ничем. Вопрос о достоинствах двух отделений остался открытым, а к чувству вражды и давнишнему соперничеству прибавились зависть, подозрения и оскорбленное самолюбие.

Глядя на взволнованные лица школьников, когда они, разбившись на кучки, подходили к школе со стороны реки, толкуя между собой о неудаче, постигшей шлюпку Паррета, можно было подумать, что речь идет не о лопнувшей веревке, а, по крайней мере, о гибели всей команды.

Парретиты шумели больше всех. Они доказывали, что нужно назначить новые гонки, а некоторые из них прямо говорили, что тут дело нечисто, что шнурок лопнул не сам по себе. Директорские с жаром опровергали это обвинение, объясняя своим противникам, что они должны или взять его обратно, или доказать.

Не молчали и вельчиты: они сыпали остротами направо и налево, издеваясь над обеими командами, за что от обоих отделений получали ответную брань, а иногда и тычки. Словом, это было настоящее столпотворение.

— Даю голову на отсечение, что мы побили бы их, если бы не эта история со шнурком! — кричал Вибберли, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Неправда! Шлюпки шли рядом, а после поворота мы точно опередили бы вас! — отозвался на это Виндгам-младший.

— Говорить можно все что угодно, только кто вам поверит, вот вопрос! Плуты! — раздавалось из кучки вельчитов.

— Кто смеет называть нас плутами, выходи! — вспыхнув, обернулся на крик Виндгам.

Но ответа не последовало.

Между тем со стороны реки подходили все новые группы школьников. Некоторые — те, кто ждал у финиша, — только что узнали поразительную новость и теперь спешили расспросить о подробностях.

— Это низкий заговор! Из зависти! — говорил Вибберли.

— Готов побиться об заклад, что это проделки нашего милейшего капитана. Он мастер обделывать делишки! — откликнулся кто-то из той же партии.

— Вот увидите, они откажутся от новых гонок!

— Наши откажутся от гонок? Да они сами предложат вам устроить повторные гонки! — кричал Виндгам.

Громкий хохот встретил эти слова защитника нелюбимого отделения. Но у Виндгама нашелся союзник.

— Не наша вина, что у вас лопнул шнурок. А вы-то куда смотрели? — раздался голос из кучки директорских.

— Небось, если б наш шнурок лопнул, вы не хлопотали бы о новых гонках! — снова вступил Виндгам.

— Что ж, думаешь, испугались бы?

— Конечно, испугались бы!

— Есть кого бояться! Не смогли победить честно, так за плутни принялись! Трусы!

Спор разгорался все сильнее, и общая свалка казалась неминуемой. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не внезапное появление Парсона, бежавшего по тропинке со стороны реки во всю прыть своих коротеньких ног. В фигуре и движениях маленького рулевого было что-то необычное. Очевидно, он хотел сообщить что-то важное, и, завидев его, толпа притихла, как по команде.

— В чем дело, дружище? — крикнул ему издали Тельсон.

Парсон ничего не отвечал, только махал руками. Взбежав на горку, он резко остановился и едва выговорил прерывающимся от волнения и быстрого бега голосом:

— Шнурок был подрезан!

При этом поразительном известии — поразительном даже для тех, кто только что громогласно заявлял, что дело со шнурком было подстроено, — толпа подняла такой рев, что его, наверное, слышали даже в Шеллпорте. Гнев, негодование, недоверие, насмешка — все слилось в этом стоголосом крике…

И вдруг все замерли, когда Парсон снова заговорил:

— Мы все осмотрели шнурок. Он подрезан до половины, надрез ясно виден. Я знал, что тут дело нечисто!

Его последние слова утонули в общем гвалте. Вдруг кто-то крикнул:

— Чьи же это штуки?

Парсон обернулся на голос. Лицо его пылало гневом.

— Почем я знаю! Если б знал, плохо бы ему пришлось!

Храброе заявление маленького фага не вызвало даже смеха, столь велико было общее возмущение. Больше Парсону сообщить было нечего.

Когда на дорожке показалась команда потерпевшей крушение шлюпки, поверженных героев встретил взрыв энтузиазма и сочувствия, их окружили и засыпали вопросами. На лицах гребцов было написано негодование. Они молча протиснулись сквозь толпу, равнодушные как к сочувственным крикам своих сторонников, так и к молчанию противников, и скрылись в дверях школы.

Известие, принесенное Парсоном и подтверждавшееся мрачным видом оскорбленной команды, как громом поразило школьников. Вильбайцы не верили, не хотели верить, что кто-то из их среды мог совершить столь бесчестный поступок. А между тем как могли они этому не верить?

— Вот они, победители! — крикнул вдруг кто-то.

Вскоре появилась и команда директорской шлюпки. Но эти пять мальчиков вовсе не имели вида победителей: бледные, взволнованные, с жаром толкуя между собой, они подходили к школе, не замечая толпы, ожидавшей их в зловещем молчании. Впрочем, не были они похожи и на преступников, и, наверное, даже самые подозрительные из их противников не посмели бы приписать никому из этих пятерых возмутивший всех низкий поступок. Тем не менее они взяли приз, и этого было достаточно, чтобы три четверти школы восстало против них.

Когда директорские подошли ближе, раздалось несколько голосов:

— Трусы! Мошенники!

И толпа подхватила этот крик. Ошеломленные такой встречей, гребцы остановились как вкопанные.

— Мошенники! Трусы! — повторяла враждебная партия, наступая на них.

Впереди были Таккер из отделения Вельча и Вибберли из отделения Паррета.

— Чего вам от нас надо? — в сердцах крикнул Ферберн и так толкнул Вибберли, что тот упал.

Это было сигналом к началу военных действий.

— Сюда, парретиты! Проучим плутов! — скомандовал Таккер, и толпа бросилась на победителей.

— Директорские, выручай наших! — раздался вдруг голос Виндгама-младшего.

В ту же секунду, как по волшебству, вся школа разделилась на две партии, и началась отчаянная потасовка. Давно тлевшая искра вспыхнула пожаром, и раздражение, копившееся целых полгода, вылилось в драку. Под конец никто не знал, кого он бьет и кто бьет его. Команда директорской шлюпки, нанося и отражая удары, шаг за шагом пробивала себе путь к дверям своего отделения. К счастью для них, самых опасных из их противников на месте боевых действий не было.

С помощью Виндгама и его помощников они наконец пробились сквозь неприятельские полчища и заперлись в своей крепости. Но победа досталась дорогой ценой: у Котса был подбит глаз, с Портера сорвали куртку, Ридделя два раза сбили с ног, а Виндгам, Тельсон и другие младшие воины были просто неузнаваемы. Противная сторона понесла не менее тяжелые потери: Таккер и Вибберли были буквально покрыты синяками, а раненым четвероклассникам и «мартышкам» и вовсе не было счета.

Так кончилось знаменитое «генеральное сражение», как его потом прозвали, и кончилось как раз вовремя: не успела кучка директорских скрыться в своем отделении, как на дорожке показались директор и его гости. Вильбайцы тут же пустились врассыпную по своим отделениям, и сцена опустела.

Это был грустный вечер для школы. Дело было не в синяках и других последствиях драки — к этим вещам мальчики вообще бывают довольно равнодушны. Всех, от мала до велика, угнетало то чувство вражды и недоверия, которое с некоторых пор овладело школой.

Для самых ярых парретитов виновность команды директорской шлюпки была очевидна. Они удивлялись тем глупцам, которые могли в ней сомневаться.

— Дело ясно как божий день! — говорил Вибберли, которого можно было узнать только по голосу: левая щека подвязана, а нос распух, как картошка. — Они решили добиться победы любой ценой!

— Конечно! Они знали, что, если Блумфильд станет капитаном флотилии, их карта бита! — подхватил Таккер.

— Вы хотите сказать, что шнурок был подрезан кем-то из их команды? — спросил Страттер.

— А почему бы и нет? Я не поручусь ни за одного из них, — фыркнул Вибберли.

— Будь в их лодке Джилкс, этому еще можно было бы поверить, но теперь… Нет, не думаю!

— А Джилксу-то все это зачем? Они с Силком держали пари за нас чуть ли не со всем Шеллпортом!

— Ну, все равно. Во всяком случае, они должны предложить нам новые гонки, — сказал Страттер.

— Как же! Жди от них! — возразил Вибберли.

— По-моему, Блумфильд должен отказаться от гонок, даже если б они их и предложили, — заключил Эшли.

К чести Блумфильда надо сказать, что он не поддержал этих ни на чем не основанных обвинений. Как ни больно ему было расставаться со своими честолюбивыми планами, он не допускал и мысли, что кто-то из его соперников мог унизиться до того, чтобы обеспечить себе победу таким бесчестным путем. В то же время он был твердо убежден, что шнурок был подрезан специально и что виновник преступления принадлежит к отделению директора.

Но больше всего Блумфильда мучило другое. В отличие от своих товарищей, он вовсе не был уверен в победе своей команды, если бы не история с лопнувшим шнурком. Он был поражен тем мастерством, которое показали его соперники во время гонок, и не мог примириться с мыслью, что удача начинает ему изменять.

Что касается друзей Блумфильда, то у них преобладало негодование против директорских. Поступок был бесспорно низкий, и до тех пор, пока преступник не будет найден, в их глазах все отделение директора несло за него ответственность.

— Как только они смеют смотреть нам в глаза, удивляюсь! — восклицал Гейм.

— Надеюсь, что Блумфильд не потребует новых гонок. Если он это сделает, я откажусь грести, — заявил Эшли.

— Хуже всего то, что теперь они будут доказывать, что победили бы нас в любом случае. Один из них уже говорил так, я сам слышал.

— Пусть говорят, что хотят, никто им не поверит!

Если бы смелые обвинители могли слышать разговор, происходивший в эту самую минуту в комнате главного школьного капитана, то убедились бы по крайней мере в том, что их враги вовсе не намерены присваивать себе сомнительные лавры.

Риддель с Ферберном уже в двадцатый раз обсуждали события этого злосчастного дня.

— Это позор для всего отделения! Мы непременно должны предложить им новые гонки. Это единственное, чем мы можем хоть как-нибудь оправдать себя в их глазах, — сокрушался Риддель.

— Гонки мы им предложим, это само собой. Но я не понимаю, о чем ты так сокрушаешься: по всей вероятности, мы и так взяли бы приз. Тот, кто подрезал их шнурок, оказал нам медвежью услугу! — воскликнул Ферберн.

— Но они-то считают плутами нас!

— Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто сделал такую гадость! Вчера вечером шлюпки были убраны в сарай при мне, и сегодня утром их при мне же спускали на воду. Понять не могу, как это могло случиться!

— Ведь надрез несомненен?

— Несомненен. Тот, кто это сделал, знал, как взяться за дело: подрезан правый шнурок, как раз тот, за который нужно тянуть на финальном повороте!

— Это могло быть сделано только между пятью часами вчерашнего вечера и шестью сегодняшнего утра, — сказал Риддель. — Если бы надрез был сделан раньше, то шнурок, наверное, лопнул бы во время тренировки.

— Конечно! Должно быть, это было сделано ночью.

— Не знает ли чего сторож?

— Нет, я его спрашивал. Он говорит, что, после того как лодки были убраны в сарай, туда никто не входил, кроме него и его помощника.

— Непостижимо! — воскликнул Риддель. — Однако раз уж мы решили предложить им новые гонки, так не сделать ли это прямо сейчас?

— Хорошо.

— Написать им об этом, что ли?

— Зачем? Они могут подумать, что мы чего-то стыдимся. Пойдем прямо к Блумфильду!

Блумфильда они застали в его комнате в компании Гейма и Эшли.

В школе Виллоуби не было принято, чтобы старшие воспитанники ходили в чужое отделение иначе как по приглашению или по делу. Трое воспитанников, сидевших в комнате, сразу догадались, какое дело привело к ним Ферберна и Ридделя, но сделали вид, что очень удивлены их визитом.

Гости сразу почувствовали, что попали в недоброжелательное окружение. Однако нужно было объяснить причину прихода, и Риддель начал:

— Простите, что врываемся к вам. Мы пришли сказать вам, что очень сожалеем о непредвиденном окончании гонок, и…

— Вы узнали, кто подрезал наш шнурок? — перебил его Блумфильд.

— Нет, и даже не представляем, кого подозревать, — ответил Риддель.

— Мы пришли, собственно, затем, чтобы сказать, что мы согласны считать гонки несостоявшимися, и предлагаем вам новые, — сказал Ферберн.

В тоне капитана директорской шлюпки было что-то вызывающее, и это разозлило парретитов.

— Мы не можем согласиться на новые гонки до тех пор, пока не будет выяснено это безобразное дело, — сказал Гейм.

— Что это значит?

— Ты отлично понимаешь, что это значит: до тех пор, пока вы не разыщете того, кто подрезал наш шнурок, мы не выйдем на реку!

— Это, вообще говоря, смешно! Почему же мы, а не вы должны разыскивать виновника? — спросил Ферберн, теряя терпение.

— Это наверняка кто-нибудь из ваших, из директорских, — сказал Блумфильд.

— Я и сам так думаю, — согласился честный Риддель.

— Я отказываюсь грести до тех пор, пока вы не выясните, кто это сделал! — заявил Эшли.

— Вы, похоже, думаете, что мы уже знаем, чьих это рук дело? — обратился к нему Ферберн.

— Ваше дело узнать!

— Так вы отказываетесь от гонок?

— Отказываемся, если уж на то пошло! — нахмурился Блумфильд.

Ему очень хотелось принять предложение директорских, но он не решался высказаться открыто, опасаясь товарищей.

— Да и что толку в новых гонках? То же может случиться и в другой раз! — заметил Гейм.

— Если бы перед гонками вы как следует осмотрели свои шнурки, этого бы не случилось! — с жаром произнес Ферберн.

— Уж, конечно, мы примем все меры предосторожности, если нам придется еще когда-нибудь гоняться с вами! — ядовито заметил Эшли.

Ферберн готов был вспылить, но сдержался.

— Так вы решительно отказываетесь от гонок? — повторил он.

— Решительно.

— В таком случае, будем считать, что приз и первенство на реке за нашим отделением.

— Можете считать все, что вам угодно. Мы останемся при своем мнении!

Было очевидно, что дальнейшие переговоры бесполезны. Ферберн и Риддель ушли расстроенные: у них была отнята единственная возможность оправдать себя и свое отделение в глазах школы.

В тот же день все узнали, что повторных гонок не будет, и, как всегда, по школе поползли всевозможные слухи. Враги директорских говорили, что, когда Блумфильд потребовал назначить новые гонки, они наотрез отказались. Директорские же, напротив, уверяли, что парретиты сами высказались против новых гонок, потому что струсили. «Их счастье, что у них лопнул шнурок, — говорили они, — потому что они все равно осрамились бы». И лишь немногие, доподлинно знавшие, как было дело, находили, что Блумфильд был совершенно прав, отказавшись принять вторые гонки до тех пор, пока не будет найден виновник неудачного окончания первых.

Но тяжелее всех известие об отказе Блумфильда подействовало на Силка и Джилкса. Раз гонки признаны состоявшимися, директорская шлюпка оказывалась победительницей, и, следовательно, они оба проигрывали пари.

Приятели очень рассчитывали на повторные гонки и теперь были просто в отчаянии. Вечер прошел у них в жарком споре, закончившемся бурной ссорой. Дело легко могло дойти и до рукопашной, если бы в самый критический момент не появился повод остановиться — в лице Виндгама-младшего, который вбежал в комнату со словами:

— Не видели мой перочинный нож? Я его потерял.

— Нет, не видели, — ответил Силк.

— Странно. Мне помнится, что вчера вечером я его оставил здесь. А парретиты-то отказались от новых гонок, слыхали?

— Не знаешь, почему они отказались? — поинтересовался Джилкс.

— Они говорят, что не выйдут на реку до тех пор, пока не найдут того, кто подрезал шнурок.

— Что ж, они правы. Только как же его найти? Подозревают кого-нибудь?

— Пока нет, — ответил Виндгам.

— А хорошо бы проучить негодяя! — заметил Силк.

— Я думаю, это какой-нибудь дурак из тех, кто держал пари против шлюпки Паррета.

— А я так знаю одного дурака, который держал пари за шлюпку Паррета и теперь рвет на себе волосы! — хмыкнул Силк, кивая на Джилкса.

Когда Виндгам уходил, Силк вышел за ним в коридор и спросил его вполголоса:

— Не можешь ли ты ссудить мне соверен[10] до осени? — У меня всего полсоверена, — честно ответил Виндгам.

— Ну ладно, дай хоть полсоверена, я как-нибудь обойдусь.

Виндгам вынул кошелек, достал монету и подал ее Силку со словами:

— Только, пожалуйста, постарайся вернуть к осени: мне будут нужны деньги на фейерверк. Да не забудь отдать мне мой ножик, если он тебе попадется.

После гонок Тельсон и Парсон оказались в щекотливом положении друг относительно друга. Парсон, как верный парретит, был возмущен низким поступком директорских. Он был убежден, так же как и его классные капитаны, что шнурок был подрезан кем-нибудь из отделения директора, и считал своим священным долгом бранить все отделение. А Тельсон не знал, как ему примирить свою преданность Парсону с верностью своему отделению. Всем этим делом он был возмущен не меньше своего друга. Негодовал он, во-первых, на всех тех, кто осмеливался бросать тень на его отделение, а во-вторых, на Блумфильда и его компанию за их отказ принять новые гонки.

По этому поводу у них с Парсоном случился длинный и горячий спор.

— Вот вы уверяете, что это сделали мы, — говорил Тельсон, — а между тем…

— Конечно, вы! Кто же, кроме вас, мог сделать такую гадость?

— Парсон, мы поссоримся, — заметил Тельсон в виде предостережения.

— Прости, дружище, я хотел сказать: кто мог это сделать? — поправился Парсон.

— Кто-нибудь из вельчитов, например.

— Вельчитам не было в этом никакого резона: они не участвовали в гонках. К тому же они все против Ридделя.

— Ну, хорошо, а почему же вы отказались от новых гонок? — спросил Тельсон, чувствуя, что по первому пункту Парсон сильнее, и переходя ко второму: — На вашем месте мы никогда бы с вами так не поступили, мы не стали бы задирать перед вами нос.

— С чего ты взял, что мы задираем нос?

— Так почему же вы отказываетесь от новых гонок? — Да что в них толку? Ведь вы опять подстроите нам какую-нибудь пакость!

— Никаких пакостей мы вам не подстраивали! — возразил Тельсон, начиная горячиться.

— Кроме вас — некому!

— Говорят тебе, что мы этого не делали! — повторил Тельсон и вдруг прибавил, торжествуя, что нашел убедительный довод: — А если вы говорите, что это сделали мы, то должны доказать!

— Нет, это вы должны доказать, что это не вы! — не сдавался Парсон.

— Как же мы можем доказать, что это не мы, когда… когда это не мы? — Тельсон повысил голос, стараясь криком взять там, где ему не хватало убедительности.

— Я так и знал, что вы не сможете доказать, что это не вы! — крикнул в ответ Парсон, торжествуя в свою очередь. — Я знал, что это кто-нибудь из вашей шайки!

— Право, Парсон, мы подеремся…

— То есть я хотел сказать, что…

— Мне нет дела до того, что ты там хотел сказать! Я уже сказал тебе, что это не мы, и баста!

— Что же мне делать, если я уверен, что это вы?

— Как же ты можешь быть в этом уверен?

— А так, что, кроме вас, сделать это было некому!

— Откуда ты знаешь?

Парсон на секунду задумался и вдруг выпалил скороговоркой:

— Если это не вы, вот и доказали бы, что не вы, а доказать не можете — значит, вы. Что, попался?

Этот спор тянулся так долго, напоминая собаку, которая старается поймать свой собственный хвост, что к его концу приятели еще меньше понимали друг друга, чем в начале. Несходство во мнениях, естественно, повело к обоюдному раздражению, между друзьями пробежала черная кошка. Поэтому оба обрадовались, когда в комнату вошел Кинг и положил конец их дальнейшим пререканиям.

У Кинга был необыкновенно сияющий и таинственный вид.

— Вот так штука! — начал он еще с порога.

— Что такое? — с любопытством спросили мальчики.

— Как вы думаете, что я узнал про Бошера?

— Что?

— Отгадайте!

— Неужели это он подрезал наш шнурок? — ужаснулся Парсон.

— Вот глупости! Конечно, нет. Представьте себе: он ведет дневник!

— Что-о? Бошер ведет дневник? — воскликнули мальчики в один голос. — Как ты это узнал?

Кинг засмеялся и, таинственно подмигнув, сказал: — Что я получу, если дам вам заглянуть в этот дневник?

— Разве он у тебя?

— Оп-ля! — и Кинг вынул из кармана маленькую записную книжку. — Я нашел его во дворе.

То, что Бошер ведет дневник, было забавно уже само по себе. А мысль о том, чтобы заглянуть в него была столь соблазнительной, что отказаться от нее было не в человеческих силах. Правда, Тельсон выразил слабый протест, больше, впрочем, для очистки совести.

— Если бы Бошер дорожил своим дневником, то не бросал бы его где попало, — возразил Кинг.

— К тому же мы ведь никому не скажем, что читали его! — заметил Парсон.

Тельсон согласился с ними и даже прибавил со своей стороны:

— Может быть, тут есть что-нибудь о гонках и о происшествии со шнурком? Хорошо было бы разобраться в этом деле, а?

— Еще бы! — отозвался Парсон.

Все трое уселись за стол, и дневник был раскрыт на первой странице.

Из всех маленьких вильбайцев Бошера меньше всех можно было заподозрить в том, что он ведет дневник. Он не был одарен ни особенным умом, ни наблюдательностью, и те немногие замечания, на которые он отваживался, не отличались меткостью. Он был добродушный, шумливый, услужливый мальчик. Последним его качеством нередко злоупотребляли старшие и взваливали на него разную черную работу, а сверстники звали его простофилей и немилосердно дразнили, благо он не обижался.

И вдруг — «простофиля» Бошер ведет дневник! Это представляло его в совершенно новом свете. С чувством, близким к благоговению, мальчики принялись за тоненькую тетрадку.

Дневник начинался следующей записью:

Бошеру не давались знаки препинания, что объясняет кажущуюся несообразность в вышеприведенных и последующих фразах:

— Я надеру ему уши, когда встречу, — сказал Парсон, не особенно, впрочем, задетый.

— Берегись, Кинг! Что о тебе подумает Европа, когда этот дневник будет опубликован! — со смехом заметил Тельсон.

— Погоди, придет и твой черед! — отозвался Кинг.

Тут читатели буквально покатились со смеху. Тельсон вынужден был согласиться, что его черед действительно пришел.

— Вот так враль! — возмутился Парсон.

— Что за чепуха! Надо быть полным дураком, чтобы записывать такую дребедень! — воскликнул Парсон.

— Ведь он не рассчитывал, что кто-нибудь ее прочтет, — заметил Тельсон. — Однако все читать не стоит. Перейдем прямо к гонкам.

Парсон и Кинг согласились, и дневник был открыт на достопамятном дне.

— Фу, какая канитель! — воскликнул Тельсон.

— Любопытно, что он говорит о гонках, — сказал Парсон.

— Если он будет продолжать так, как начал, то не доберется до них во веки веков, — пробурчал Тельсон, перелистывая книжку.

— Что он там мелет? Когда я сказал это Паррету? Я сказал ему только, когда он меня спросил, что я не разговаривал, — обиделся Кинг.

— А, понимаю, — сказал Парсон. — Тут пропущено несколько слов. «Ябедник» относится к тебе, дружище. Надо читать так: «Кинг сказал Паррету, что он не разговаривал, а что разговаривал я; он (то есть Кинг) — ябедник». Теперь все совершенно понятно.

— Что же тут понятного? Никогда в жизни я на него не ябедничал. Ох, и проучу же я его!

— Ну, будет тебе! Перейдем лучше к гонкам, — с нетерпением заметил Тельсон. — А, вот они!

— Кажется, это его постоянное размышление, — заметил Тельсон, — «…а я мал, а Парсон самонадеянный осел».

При этом неожиданном обороте Парсон сильно покраснел, а Тельсон и Кинг расхохотались.

— «Парсон самонадеянный осел…»

— Очень нужно по двадцать раз повторять одно и то же! — возмутился Парсон.

Тельсон дрожащим от подавляемого смеха голосом продолжил чтение:

Этот двойной заряд так насмешил и чтеца и слушателей, что они долго не могли снова приняться за дневник. Описание гонок было слово в слово списано с отчета о последних университетских гонках и при помощи помарок приспособлено к существующим обстоятельствам. Начиналось оно так:

— Довольно этой дребедени, переходи к тому месту, где говорится о происшествии со шнурком, — сказал Парсон.

Дальше шла собственная стряпня автора:

— Это, однако, уже слишком! Я буду не я, если не поколочу его! — воскликнул рассерженный Парсон.

— Не забывай, что мы читаем дневник по секрету, — заметил ему Тельсон.

Парсон угомонился, и Тельсон перевернул страницу:

— Я всегда знал, что Бошер неумен, но не подозревал, что он глуп до такой степени, — сказал Тельсон, закрывая книжку и передавая ее Кингу.

— Право, это вовсе не так уж глупо. Я как-то пробовал писать дневник, так у меня ровно ничего не получилось, — сказал Кинг.

— Нельзя сказать, чтобы и у Бошера что-нибудь вышло. Однако надо отдать ему эту книжку. Подсунь ему так, чтобы он не заметил.

— Ладно, — сказал Кинг, пряча книжку в карман.

Едва он успел ее спрятать, как в коридоре послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался сам автор дневника.

Войдя в комнату и притворив за собой дверь, он торопливо прошептал:

— Вельчиты идут сюда, готовьтесь!

Эти слова возымели поистине магическое действие. В одну секунду и дневник, и досада на его автора были забыты. Общая опасность снова сблизила всех четверых друзей.

— Сколько их? Как ты узнал, что они придут? — посыпались вопросы на Бошера.

— Я искал одну книжку, которую выронил во дворе, и слышал, как Кьюзак и Пилбери сговаривались напасть на нас. Кьюзак велел Пилбери подождать, пока он сходит и посмотрит, нет ли в нашем отделении кого-нибудь из старших. Они сейчас придут!

— Какое счастье, что ты их подслушал! — сказал Парсон. — Однако что же нам делать?

— Устроим им душ! — предложил Тельсон.

Предложение было принято. С помощью гвоздя и бечевки жестяная кружка, полная воды, была подвешена к косяку двери и прилажена так, что должна была опрокинуться и окатить водой первого, кто войдет. «Душ» был настолько общеизвестной военной хитростью, что заговорщикам было почти стыдно прибегать к ней, но время было дорого: неприятель на подходе!

В качестве дополнительной предосторожности перед дверью, в трех дюймах[11] от пола, была еще ловко протянута веревка, о которую непрошеные гости непременно должны были споткнуться и полететь на пол. Кроме того, гарнизон крепости вооружился метательными снарядами — свернутыми полотенцами, туфлями и тому подобными вещами — и приготовился к бою.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как за дверью послышались крадущиеся шаги. Осажденные догадались, что это лазутчик неприятельского войска. Парсон сделал знак своим, чтобы молчали, и, взяв книгу, уселся за стол напротив замочной скважины. Шаги разведчика смолкли перед дверью и затем тихонько удалились. Видимо, главные силы должны были прибыть с минуты на минуту.

Действительно, вскоре опять послышались шаги, но другие, тяжелые: было ясно, что неприятельское войско марширует в ногу, подражая твердой поступи взрослого человека, чтобы отвлечь подозрения. Осажденные лукаво переглянулись: их-то не проведешь! Не родился еще тот хитрец, который мог бы перехитрить парретитов!

Шаги остановились у двери. Ручка щелкнула, дверь отворилась, кружка опрокинулась и окатила водой… мистера Паррета. В ту же секунду туфли, полотенце и губка полетели ему в лицо. Ошеломленный таким приемом несчастный наставник сделал шаг вперед и, споткнувшись о веревку, растянулся на полу.

Трудно сказать, что думал в эту минуту мистер Паррет, но несомненно одно: его чувства не шли ни в какое сравнение со стыдом и ужасом, которые овладели маленькими шалунами, когда они увидели, что натворили. Когда учитель поднялся с пола и, вынув платок, стал обтирать им мокрое лицо, они словно онемели.

Мистер Паррет отличался большим самообладанием, еще не было случая, чтобы он вышел из себя. Приведя в порядок свой костюм, он только спросил:

— Интересно знать: для какого экстренного случая готовились эти сложные приспособления?

К мальчикам вернулся дар речи.

— Простите нас, сэр! — закричали все четверо, бросаясь к учителю. — Мы не знали, что это вы! Мы ждали…

Дальнейшие слова были прерваны новым шумом: на этот раз это точно был неприятель. Прежде чем хозяева комнаты успели что-либо предпринять, невидимая рука приотворила дверь и в комнату влетела бутылка. Стукнувшись об пол, бутылка разбилась вдребезги, и комнату наполнило страшное зловоние: в бутылке был сероводород — недаром Кьюзак и Пилбери изучали химию!

Заткнув носы, учитель и мальчики бросились к двери, но неприятель сосредоточил на ручке все свои силы, и дверь не поддавалась.

— Отворите дверь! Здесь мистер Паррет, слышите? — закричал Парсон.

— Не надуешь! Не на таковских напал! Погодите, мы угостим вас еще одной бутылочкой, — раздалось за дверью.

Мистер Паррет заинтересовался этой сценой. Он отворил окно и, усевшись на подоконник, стал ждать, что будет дальше.

— Отворите дверь, мы сдаемся! — кричали осажденные.

— Сдаетесь? Так становитесь на колени, — отвечал неприятель.

— Стали! — крикнул Парсон.

— Честное слово? — Честное слово.

— Теперь говорите: «Мы, дрянные мальчишки, воришки, просим у вас прощения и клянемся, что впредь будем вести себя честно».

— Мы, воришки, дрянные мальчишки, просим у вас прощения и клянемся, что впредь будем вести себя честно, — повторили Парсон, Тельсон, Бошер и Кинг.

— Выпустить пленных! — скомандовал Кьюзак.

Дверь отворилась…

Уходя, мистер Паррет сказал мальчикам:

— Завтра утром в семь часов все — в мою комнату.

Несколько секунд сконфуженные мальчуганы простояли неподвижно в дверях комнаты Парсона, провожая взглядом удаляющегося учителя — оскорбленного, как им казалось. Каждый из сорванцов чувствовал, что участь его решена, и мысленно прощался со школой. И на обыкновенной шалости неприятно попасться, но то, что случилось с ними сейчас, было гораздо хуже.

Их последние проделки сильно смахивали на заговор против любимого наставника. Давно ли они чуть его не утопили? И вот не прошло и двух недель, как из-за них он чуть не свернул себе шею. А тут еще вельчиты подоспели со своим вонючим снадобьем!

Конечно, мистер Паррет расценит все это как заговор против его жизни или, по крайней мере, как умышленное издевательство. Какое ему дело, кто против кого воевал? Он оказался жертвой обеих сторон, и, разумеется, обе стороны постигнет один и тот же ужасный приговор…

Ввиду близкой общей гибели три враждующих отделения в первый раз за этот год забыли свои распри и проявили нечто похожее на братские чувства. Как только учитель скрылся за углом коридора, Тельсон, который всегда приходил в себя первым, тихо присвистнул:

— Пропали наши головушки!

— Думаешь, нас исключат? — торопливо спросил его Кьюзак.

— Конечно, исключат, — спокойно отозвался Парсон и медленно пошел в свою комнату.

Остальные последовали за ним.

— Что ж… Семь бед — один ответ, — заметил Кинг, стараясь попасть в тон Парсону, который был для всех фагов образцом самообладания и других геройских доблестей.

Наступила продолжительная пауза. Наконец Кьюзак вышел из задумчивости и, вздохнув, обратился к своим:

— Пойдемте, джентльмены, к себе! Что тут стоять?

— Куда вам спешить? — отозвался на это Парсон. — Уроки учить не стоит — все равно отвечать не придется. Лучше поболтаем на прощание!

Таким образом, в этот вечер отделение Паррета с изумлением наблюдало непривычное зрелище — дружескую беседу представителей трех враждебных партий. Разговор скоро оживился и перешел к обсуждению предполагаемых новых гонок.

— Ведь нам придется распрощаться с химией после сегодняшнего приключения. Как ты думаешь, Пил? — сказал Кьюзак, обращаясь к своему другу.

На это Пилбери только мрачно улыбнулся.

— А как называется это мерзкое зелье, которым вы нас угостили? — спросил Кьюзака Тельсон.

— Сероводород, — с готовностью ответил юный химик и тотчас же принялся объяснять: — Прежде всего надо взять…

— Будет, будет! — прервал его Парсон и даже руками замахал. — Не надо нам твоих лекций.

— Так о чем же прикажешь говорить? О гонках, что ли? — насмешливо спросил Кьюзак.

— В самом деле, Парсон! Ты же должен это знать: правда, что новых гонок не будет? — обратился к Парсону Филпот.

— Разумеется, не будет. Что в них толку для нас, когда мы не можем положиться на честность наших противников? Кто поручится, что они опять не подстроят нам какую-нибудь каверзу?

— Что правда, то правда, — заметил Кьюзак, очень довольный тем, что может поддержать общее миролюбивое настроение, согласившись со своим старинным врагом. — Директорские всегда были трусами и выезжали только на всяких штучках исподтишка.

— Кьюзак, ты забываешься, и я тебе этого не спущу! — неожиданно заявил Тельсон, вскакивая и становясь в наступательную позицию.

Разумеется, Кьюзак поспешил занять соответствующую оборонительную позицию, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы Парсон вовремя не разнял противников, сказав строго:

— Стойте, довольно историй на сегодня! Я не позволю драться в моей комнате.

— Тогда пусть он извинится! — хорохорился Тельсон.

— Да я, право, не хотел тебя обидеть! — отозвался Кьюзак.

— Намерен ты извиниться или нет?

— Я не говорил, что не намерен.

Тельсон удовольствовался этим косвенным извинением и замолчал.

— Говорят, что директорские взяли бы приз в любом случае, — дипломатически заметил Пилбери, надеясь этой любезностью загладить ошибку товарища и примирить общество.

Но его тактика не удалась.

— Хотел бы я знать, кто именно это говорит! — произнес Парсон, вступаясь за честь своего отделения.

— Кто? Да все наши, — буркнул Пилбери не совсем уверенно и, чтобы как-нибудь выйти из неловкого положения, обратился за поддержкой к своему другу: — С самого начала было видно, что директорские должны выиграть, правда, Фил?

— Много вы с Филом понимаете в гонках и в гребле! — презрительно фыркнул Парсон.

— Да столько же, я думаю, сколько и ты со своей компанией! — огрызнулся Пилбери, не выдерживая своей дипломатической роли.

— Какая жалость, что такие прекрасные моряки не могут показать себя за неимением шлюпки!

— Чем без толку спорить, давайте лучше померяемся силами, — предложил Кьюзак. — Мы с Пилом готовы грести против вас, когда вам будет угодно. Согласны?

Парсон взглянул на говорившего, потом переглянулся с Тельсоном и наконец спросил:

— А вы не будете плутовать?

— Конечно, нет! Мы никогда не плутуем.

— Хорошо. Так в первый же свободный день мы с Тельсоном гребем против вас.

— Если завтра всех нас не выгонят… — прибавил Кинг.

Это замечание произвело действие ушата холодной воды. Веселая компания приуныла, и беседа сама собой иссякла.

В назначенный час подсудимые с бьющимися сердцами отправились на суд, то есть в комнату мистера Паррета.

Если бы они только могли представить себе действительное состояние духа учителя, когда он, заткнув нос платком, бежал от них по коридору, то, наверное, волновались бы гораздо меньше. Вернувшись к себе после неприятных минут, проведенных в комнате Парсона, мистер Паррет бросился на стул и от души расхохотался. Дело в том, что серьезный мистер Паррет отличался необыкновенно тонким чувством юмора, и то, в чем любой другой на его месте увидел бы оскорбление, поразило его только своей смешной стороной.

Учитель сразу сообразил, как было дело, и чем больше он думал об этом происшествии, тем смешнее оно ему казалось. Впрочем, это не мешало мистеру Паррету помнить о дисциплине. Он понимал, что, как ни смешна была шутка, ее организаторы должны быть наказаны. Поэтому, когда за дверью послышались шаги нескольких пар ног и маленькие преступники один за другим вошли в комнату, голос учителя был строг, а лицо ничем не выдавало внутреннего смеха.

— Ну-с, что вы скажете в свое оправдание? — спросил он, окидывая внимательным взглядом всю шеренгу.

— Простите нас, сэр, — заговорили Парсон, Тельсон и Кьюзак в один голос.

— Не все сразу! Парсон, говорите вы.

— Простите нас, сэр, — повторил Парсон. — Право, мы не хотели… Это вышло случайно.

— Что вышло случайно? — спросил учитель.

— Да то, что вы упали и…

Тут мистер Паррет перебил Парсона:

— Постойте. Положим, упал я нечаянно. А то, что кружка с водой висела над дверью и веревка была протянута под дверью, тоже было случайностью?

— Нет, сэр, но…

— А то, что как только отворилась дверь, в нее полетели туфли и еще какие-то вещи, — это также случайность?

— Нет, сэр, — уныло мотнул головой бедный Парсон.

— Что же в таком случае было случайностью?

— Вы, сэр… То есть мы вас не ждали…

— В этом-то я уверен. Позвольте узнать: для кого же предназначались ваши приготовления?

— Для вельчитов, сэр… Они…

Парсону хотелось поскорее объясниться, но учитель снова перебил его, обратившись к Кьюзаку и компании:

— А ваши приготовления для кого предназначались?

— Для парретитов, сэр, — прозвучал единодушный ответ.

— Та-ак… — серьезно произнес мистер Паррет.

Он помолчал немного, а потом произнес:

— А теперь выслушайте меня. Мне приходилось уже в этом году беседовать с вами по подобным поводам. Вы не первый раз попадаетесь на недозволительных шалостях. Сейчас все вы, как я вижу, очень сконфужены. Конечно, вам стыдно не потому, что вы сознаете всю нелепость вашей проделки, а только потому, что мне пришлось случайно пострадать от нее. Так или иначе, но вашим шалостям должен быть положен конец, и я вас накажу. Во-первых, до конца учебного года каждый из вас лишается прогулки на один час ежедневно, кроме суббот.

Вздох облегчения послышался из группы подсудимых, когда была произнесена первая половина приговора. Вторая половина была строже:

— Во-вторых, до конца учебного года ни один из вас не имеет права посещать чужие отделения без моего разрешения.

Парсон и Тельсон обменялись грустными взглядами: для них этот приговор был очень жесток. Он означал почти полную шестинедельную разлуку, потому что нельзя же считать свиданиями встречи во время уроков!

— Я должен сказать вам следующее, — продолжал между тем учитель. — Некоторые из вас принадлежат, как я вижу, к моему отделению, и все вы учитесь в моем классе. Ни один из вас, как известно вам самим, не отличается прилежанием, большинство ваших одноклассников и учится, и ведет себя лучше вас.

— Это правда, сэр, — чистосердечно признал Тельсон.

— Так вот что я намерен сделать, — заключил мистер Паррет. — Всякий раз, как я услышу о какой-нибудь недозволительной проделке, в которой будет участвовать кто-нибудь из вас, я буду наказывать весь ваш класс. Захотите ли вы подвергать ваших товарищей незаслуженному наказанию или нет, это я предоставляю вашей совести.

Мистер Паррет знал, с кем имеет дело, и взвесил свои слова заранее. Эти дети были необузданными шалунами и скверными учениками, потому что каждый из них обладал достаточным запасом лени. Но все они были безукоризненно честны, и учитель совершенно верно рассчитал действие, которое должно было произвести на них его решение. Пока они подвергали неприятностям только себя, ни один из них и не подумал бы образумиться, но товарищей они, конечно, подводить не станут.

Отпустив мальчиков, мистер Паррет пошел к директору и рассказал ему о том, как поступил. Директор одобрил решение своего коллеги и по этому поводу разговорился с ним о состоянии дисциплины в школе вообще.

— А как, Паррет, обстоят наши внутренние дела? — спросил директор. — Вам это должно быть известно лучше, чем мне.

— Сказать по правде, я не совсем ими доволен, — ответил мистер Паррет. — Очень может быть, что мало-помалу все придет в порядок. Но я нахожу, что назначение капитаном Ридделя было по меньшей мере рискованным опытом: он для этого слишком непопулярен.

— Причина его непопулярности лежит не в его личности. Будь это так, я не назначил бы его, — возразил директор. — Кроме того, я убежден, что в конце концов он заставит товарищей уважать себя.

— Вопрос в том, скоро ли это ему удастся при его неуверенности в своих силах.

— До меня дошли слухи, что Блумфильд и другие классные капитаны вашего отделения составили оппозицию против Ридделя. Правда ли это? — спросил директор.

— Совершенная правда. И в этом-то причина почти всех недавних беспорядков, — ответил учитель. — Но мне кажется, сэр, что ни вы, ни я не должны вмешиваться в это дело. С этим затруднением Риддель должен справиться сам, и если это ему не удастся, он не годится в капитаны.

— Я с вами согласен и убежден, что Риддель справится со всеми своими проблемами. Если его власть признается так медленно, то только потому, что в своем отделении ему нечего делать.

Директор помолчал с минуту, а потом заговорил о предмете, не имевшем, казалось, никакой связи с предыдущим.

— Отделение Вельча, похоже, по-прежнему страдает полным отсутствием порядка? — спросил он.

— Разве может быть иначе? Ведь там нет ни одного надежного классного капитана, ни одного такого, кто мог бы оказывать положительное влияние на младших, — заметил мистер Паррет.

— Мало того: мне известно, что влияние двух-трех из них определенно вредно, — подтвердил директор. — Знаете, Паррет, что мне пришло в голову? Что Риддель был бы отличным руководителем отделения Вельча, разумеется, оставаясь при этом главным капитаном! Правда, он нерешителен, но ведь тут и не нужно крутых мер. К тому же Ферберн будет прекрасным капитаном для своего отделения. Что вы на это скажете?

— Конечно, Риддель — прекрасный юноша, но я боюсь, что эта задача будет ему не по силам.

— Пусть попробует. Это выяснится за какие-нибудь две недели… Я, со своей стороны, верю в Ридделя.

На этом глава школы и его помощник расстались.

Силк и Джилкс сидели в комнате последнего, совершенно не подозревая о грядущих переменах. Они, по обыкновению, были заняты докуриванием сигарных окурков и разговорами вполголоса. Беседа была таинственной и не вполне дружелюбной.

— Сегодня утром он получил письмо из дома. За завтраком мы с ним сидели рядом, и я видел, как он читал письмо, — говорил Джилкс.

— Что же было в этом письме? — спросил Силк так естественно, точно читать чужие письма было самым обыкновенным делом.

— Я не смог разобрать всего. Знаю только, что письмо было от его брата и что в нем был чек.

— На какую сумму?

— Я не рассмотрел.

— Где он теперь? — помолчав, спросил Силк.

— Не знаю. Должно быть, в исповедальне (на языке двух друзей это слово означало комнату Ридделя). Или нет… Сегодня день раздачи книг, значит, он в библиотеке.

— Какая тоска эта библиотека! — с досадой заметил Силк. — Теперь этот мальчишка вечно торчит там. Как ты думаешь, зайдет он к нам перед ужином?

— Не знаю.

— Так узнай! Ступай и тащи его сюда без дальнейших церемоний, он мне нужен.

Последнее было сказано таким повелительным тоном, что Джилкс возмутился.

— Что это тебе так загорелось? Неужели ты не можешь подождать до утра? — с раздражением спросил он.

— Могу или не могу, это не твое дело. Сказано тебе, что я хочу видеть его сегодня, и баста! — последовал выразительный ответ.

— Нет, не баста. Я не позволю тебе больше командовать мной, мне это надоело! — проворчал Джилкс.

Силк улыбнулся своей скверной улыбкой.

— А-а, тебе надоело меня слушаться? Так и мне надоело молчать о некоторых вещах, — небрежно произнес он.

Джилкса передернуло.

— Да ведь я вовсе не отказываюсь исполнить твою просьбу. Только зачем ты говоришь со мной таким тоном? — заметил он уже в примирительном духе.

— А ты не рассуждай, а лучше поворачивайся поживее!

Силк в последнее время приобрел над своим товарищем странную власть: несмотря на часто происходившие между ними ссоры, кончалось всегда тем, что Джилкс уступал.

Так было и на этот раз: после последнего грубого замечания Силка он беспрекословно встал и пошел искать Виндгама-младшего.

Джилкс нашел его, как и ожидал, в библиотеке, занятого сортировкой книг для раздачи.

— Вот он где! — сказал Джилкс с оттенком ласковой фамильярности в голосе. — Ты, кажется, живешь здесь?

— Тебе-то что, хотя бы и жил? — отозвался Виндгам с нескрываемым неудовольствием.

— Ты сегодня еще долго будешь возиться с книгами?

— Не знаю. А что?

— Силк велел тебе передать, чтобы ты зашел к нему: ему нужно поговорить с тобой.

Лицо Виндгама омрачилось. Он как раз пребывал под свежим впечатлением от свидания с Ридделем. Друг его брата был добр к нему, как всегда. Мальчик сознавал, что платит неблагодарностью за его дружбу, и после каждой встречи чувствовал укоры совести. Поэтому требование Силка было сейчас особенно некстати.

— Передай Силку, что я не приду. Я буду занят здесь весь вечер, — сказал Виндгам Джилксу, не глядя на него.

— Я бы советовал тебе пойти к нему, — настойчиво заметил на это Джилкс.

— Я ведь сказал, что мне некогда. С какой стати я обязан являться к нему по первому зову?

При всей смелости этих слов в тоне мальчика слышалась неуверенность.

— Ему нужно сообщить тебе что-то важное. Я серьезно советовал бы тебе пойти, и поскорее, — повторил Джилкс.

Виндгам в сердцах швырнул в угол книгу, которую держал в руках, и, пробормотав: «Когда уже я от них избавлюсь!» — быстро пошел из комнаты.

Джилкс задержал его в дверях:

— Послушай, мальчик, не хорохорься ты перед Силком! Если дело дойдет до ссоры, он насолит и тебе, и мне. Ты ведь знаешь, что он ни перед чем не остановится, благо сам-то он умеет выходить сухим из воды. Не ссорься с ним, пожалуйста.

Виндгам ничего не ответил на эту тираду.

— А, Виндгам, как мило с твоей стороны, что ты зашел! — встретил его Силк, словно они были в самых лучших отношениях.

— Джилкс сказал мне, что тебе зачем-то нужно меня видеть, — холодно ответил Виндгам, не поднимая глаз на Силка.

— Это правда… Я хотел предупредить… Дело в том, — тут Силк принял таинственный вид, — что на днях вышел один довольно неприятный для всех нас случай… Я надеюсь, что он не будет иметь особенных последствий, но…

— Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо, — перебил его Виндгам, начиная пугаться не на шутку.

— В последний раз, когда ты водил нас с Джилксом в «Аквариум»…

— Я водил вас?! Как тебе не стыдно! — воскликнул ошеломленный Виндгам.

— Ну, когда мы ходили в «Аквариум», не все ли равно? В последнюю субботу перед гонками нас, или, вернее, тебя, видели.

— Ты не шутишь? — побледнев, спросил бедный мальчик. — Кто меня видел?

— Я не могу тебе этого сказать.

— Кто-нибудь из учителей или из классных капитанов?

— Не спрашивай, я все равно не скажу. Да дело и не в том, кто именно видел, а в самом факте.

Сочиняя эту ложь, Силк и не подозревал, насколько он был близок к истине. Как бы он удивился, если бы узнал, что два свидетеля наблюдали за ними с козел директорского экипажа в ту самую минуту, когда они выходили из «Аквариума»!

— Силк, неужели он донесет на меня? — спросил Виндгам, и в его голосе послышалось отчаяние.

— Право, не знаю. Разумеется, я постараюсь помешать этому, — уклончиво ответил Силк.

— Силк, голубчик, постарайся! Если ты меня не выручишь, я пропал…

— Не бойся, дружище, я выручу тебя, чего бы мне это ни стоило… Но — услуга за услугу: и ты меня должен выручить.

— Можешь рассчитывать на меня, — обрадовался мальчик. — В чем дело?

— Видишь ли, я немножко запутался. С этими проклятыми гонками я проиграл кучу денег, все из-за этого дурака… То есть оттого, что директорские взяли приз. Не одолжишь ли мне пару соверенов?

На миг у Виндгама вытянулось лицо, но он тотчас же овладел собой и с готовностью ответил:

— Изволь. Денег у меня нет, но я сегодня получил чек на три фунта стерлингов. Завтра же я схожу и получу по нему деньги.

— Если хочешь, я получу их за тебя, мне завтра все равно надо в город.

— Пожалуй, — и Виндгам достал из кармана и передал Силку свой чек.

— Так, значит, из полученных денег у тебя останется один соверен, а два я возьму себе. За мной еще прежний долг в полсоверена. Не сомневайся, я все верну сполна! — сказал Силк, пряча бумагу в карман.

Спустя несколько дней после гонок Риддель ходил по двору, размышляя о злополучном происшествии со шнурком, которое не переставало его мучить, как вдруг к нему подошел директор:

— А, Риддель! Очень рад, что встретил вас, мне нужно с вами поговорить. Приходите ко мне вечером на чашку чая.

Риддель побледнел. Мгновенно представившаяся ему картина последнего визита к директору была столь ужасной, что он решил под каким-нибудь, пусть самым нелепым предлогом отклонить или хотя бы отсрочить предлагаемую ему честь. Он уже открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг мистер Патрик сказал:

— Моих дам сегодня нет дома. Они будут очень сожалеть, когда узнают, что вы были без них: обе они очень расположены к вам. Но делать нечего: то, что мне нужно вам сказать, нельзя откладывать.

— Благодарю вас, сэр, я приду, — пробормотал сконфуженный Риддель, который был уверен, что директор прочел его мысли.

— Так я буду ждать вас к семи часам.

С этими словами директор отошел, сделав вид, что не заметил смущения своего воспитанника.

Риддель продолжил свою прогулку, и его мысли приняли другое направление. Несколько минут он не мог отделаться от радости, что не увидит сегодня ни миссис Патрик, ни ее сестры, а потом стал спрашивать себя, зачем он понадобился директору. Уж не разочаровался ли наконец мистер Патрик в новом капитане и не хочет ли он освободить Ридделя от этой должности? Как бы это было хорошо!

Но нет, судя по тону директора, тут было нечто другое. Может быть, он рассчитывает разузнать что-то о гонках?

Ох, уж эти гонки! С того самого дня Риддель не знал ни минуты покоя. Ферберн и Портер, беспечные головы, пропускали мимо ушей все колкости и намеки обиженных парретитов, довольствуясь сознанием своей правоты. Риддель же так не мог. Недвусмысленные намеки задевали его, он чувствовал себя почти преступником и знал, что, пока вся эта таинственная история не прояснится, ему не отделаться от чувства неловкости.

Риддель почти радовался, ожидая, что директор заговорит с ним о гонках. Но и гонки, и капитанство были пустяками в сравнении с той тревогой, которую доставлял ему Виндгам. С мальчиком опять творилось что-то неладное.

Ридделю становилось все труднее и труднее залучить Виндгама-младшего к себе, а когда ему это удавалось, тот держал себя так сдержанно и недоверчиво, что Риддель терялся, не зная, как к нему подступиться. Причину такого поведения мальчика угадать было нетрудно, гораздо труднее было устранить ее.

Раздумывая об этом, Риддель не заметил, как прошло время, и, взглянув на часы, увидел, что ему пора идти к директору.

Несмотря на обнадеживающее известие об отсутствии дам, он входил в гостиную с трепетом. Однако мистер Патрик принял капитана школы как нельзя более радушно, и Риддель сразу почувствовал себя совершенно свободно. Директор завел разговор о делах школы, вспоминал свои школьные годы, сравнивал их с нынешними порядками, высказывал свое мнение то об одном, то о другом, спрашивал мнение Ридделя — и тот под конец даже забыл, что говорит не с товарищем, а с начальником.

— Да, отделение Вельча очень меня заботит, и я думаю, вы понимаете почему, — сказал директор в ответ на какое-то замечание Ридделя о вельчитах.

— Вся беда, как мне кажется, в том, что у них нет товарищества, — заметил Риддель, — они всегда действуют… как бы это выразить…

— Каждый за себя, — подхватил директор в восторге от того, что юноша, которого он прочил в капитаны неисправимого отделения, так хорошо понимает его недостатки.

— Именно. Потому-то и шлюпки своей у них нет, потому-то едва ли хоть один из них будет участвовать в предстоящей партии в крикет против рокширцев, — продолжал Риддель. — У них нет общественного честолюбия, а только личное, оттого им и скучно.

«Хорошо, кабы только это», — заметил про себя директор и вслух прибавил, обращаясь к Ридделю:

— Я рад, что вы понимаете положение дел в отделении Вельча. Что вы скажете, если я поручу его вам?

Риддель опешил. Этого он никак не ожидал. Юноша сидел, глядя во все глаза на директора, и спрашивал себя, хорошо ли он расслышал.

— Что же вы молчите? — улыбаясь, спросил директор.

— Вы хотите назначить меня капитаном отделения Вельча? — выговорил наконец Риддель.

— Ну да. Чего же вы испугались?

— Право, сэр, я не гожусь для этого…

— Откуда вы знаете? Задача вовсе не так сложна, как вы думаете.

Риддель почти слово в слово повторил директору то, что он уже говорил ему по поводу своего назначения в главные капитаны, и закончил просьбой назначить кого-нибудь другого, например Ферберна.

— Ферберн нужен мне для другого: он заменит вас в моем отделении, — сказал директор. — Выслушайте меня, Риддель. Я знаю, что ваше новое назначение — хотя, принимая его, вы, разумеется, останетесь капитаном школы, — в глазах ваших товарищей будет выглядеть понижением. Знаю я и то, что дело, которое я на вас возлагаю, не из легких. Но ведь где опасность, там и честь! Я не стану вас неволить, решайте сами. Но прежде чем дать ответ, хорошенько все обдумайте. В своем отделении вы уже до известной степени завоевали себе положение. Теперь вам придется начинать при несравненно худших условиях. Сначала все будут против вас, но тем больше будет вам чести, если в конце концов вы заставите их признать свою власть. Итак, решено: сегодня вы подумаете, а завтра дадите мне окончательный ответ.

Странно сказать, но эта маленькая речь подействовала на робкого юношу воодушевляющим образом. Трудности его будущего положения, на которые напирал директор, настраивали его на борьбу с самим собой, и когда час спустя Риддель распрощался с мистером Патриком и ушел к себе, он уже почти свыкся с мыслью о своих новых обязанностях.

Тем не менее ночь Риддель провел довольно тревожно. Он думал не о предложении директора — по этому пункту решение уже было почти принято, — но ему было жаль и как будто стыдно изменять своему отделению именно теперь, после гонок, когда на директорских лежало пятно подозрения. Еще больше Ридделю было жаль расставаться с Виндгамом: живя в одном отделении, они все-таки были ближе друг к другу.

Однако, проснувшись на следующее утро, Риддель почувствовал, что все его сомнения рассеялись. Если директор находит, что он, Риддель, может быть полезным вельчитам, его долг, по крайней мере, попытаться сделать все возможное. А от долга Риддель никогда не уклонялся.

Одевшись, он пошел к директору и сказал, что готов принять новое назначение.

На перекличке вельчиты узнали от директора о его новом распоряжении, и едва ли нужно говорить, что они не остались к нему равнодушными. Некоторые сначала даже просто не поверили директору и вполне серьезно утверждали, что тот пошутил, желая их испытать. Но когда в тот же вечер Риддель появился за ужином в их отделении, а во дворе показался Тельсон, нагруженный движимым имуществом своего бывшего патрона, и, войдя в комнату, смежную с комнатой Силка, стал в ней хозяйничать, то даже скептические умы вынуждены были признать свершившийся факт.

В первый раз за многие годы вельчиты проявили солидарность, одновременно испытав смешанное чувство изумления и недовольства. Будь они дружнее, они, по всей вероятности, устроили бы общее собрание для обсуждения этой новости, как непременно сделали бы на их месте парретиты. Но так как даже теперь они не могли полностью отрешиться от привычной им розни, то разделились на несколько мелких групп, которые и принялись судить да рядить каждая по-своему.

Военный совет «мартышек» проходил в комнате Пилбери и Кьюзака сразу после ужина.

— Ну-с, джентльмены, что вы обо всем этом думаете? — так открыл заседание один из хозяев.

— Знаете, я нисколько этому не удивляюсь. Дело ясно, как день: справиться с директорскими ему оказалось не под силу, вот он и напросился к нам, — заметил другой хозяин.

— Променял, значит, бедняжка, кукушку на ястреба! Мы ведь тоже не овечки, — сказал Морган.

Разумеется, никто не стал оспаривать справедливость этого скромного замечания.

— Конечно, из главных он теперь разжалован? — спросил Кьюзак, который не мог себе представить переход в отделение Вельча иначе как заслуженную или незаслуженную кару.

— Кажется, нет. Помнишь, Падди говорил, что мы должны гордиться тем, что нашим главой будет капитан школы, — отозвался Филпот.

— Ну, с этим нас нельзя поздравить. Теперь нам никакой жизни не будет, пойдут штрафы да придирки, — сказал Пилбери.

— Где ему штрафовать! Он, как медведь, забьется в свою берлогу и будет лапу сосать — только бы его не трогали.

— Однако директорским он, говорят, давал себя знать.

— А что, друзья, давайте-ка попробуем выманить медведя из берлоги? Посмотрим, умеет ли он рычать!

Это предложение Кьюзака произвело настоящий фурор. Все закричали хором:

— Выманим, выманим!

— Когда же?

— Да прямо сейчас! Зачем откладывать в долгий ящик?

— Чем же мы его выманим?

— Устроим примерную драку.

— Лучше кошачий концерт!

— Нет, зачем? Надо, чтобы он не догадался, что мы это нарочно. Лучше преподнесем ему «Баунсера», — предложил изобретательный Кьюзак — и снова угодил всему собранию.

— Да, да, непременно «Баунсера»! Против этого он не устоит!

«Баунсер» — это старинная вильбайская песня, сложенная в честь одного из героев школы. Говоря откровенно, в ней было немного склада и еще меньше смысла, но школьники уважали ее за древнее происхождение и веселый мотив.

Певцы выстроились в одну линию. Морган в качестве дирижера стал впереди и скомандовал:

— Приоткройте-ка дверь пошире, джентльмены. Готовы? Раз, два, три!

Первая строфа славного творения гласила:

Это поэтическое описание наружности и добродетелей легендарного героя давало, как легко поймет читатель, полный простор для самой воодушевленной декламации. Поэтому не только Риддель, но и все отделение было поднято на ноги внезапным взрывом патриотических чувств «мартышек», которые вдобавок считали излишним придерживаться правил хорового пения и горланили кто во что горазд. Эффект вышел потрясающий: невольно вспоминался вырвавшийся на волю зверинец.

Закончив первую строфу, певцы смолкли в ожидании заслуженных оваций. Но в коридоре царила мертвая тишина, и они решили попытать счастья еще раз. Во второй куплет было вложено, если это возможно, еще больше драматизма:

На этот раз старания хористов не пропали даром. С последней строкой дверь комнаты капитана приотворилась, и он самолично показался на пороге. Первое появление Ридделя в его новой роли было событием и, естественно, возбудило всеобщее любопытство.

Подходя к месту действия, Риддель заметил, что все обитатели коридора стояли каждый у своей двери и внимательно следили за ним.

Конечно, в эту минуту Риддель меньше всего походил на укротителя зверей, и даже самый недальновидный вильбаец мог бы предсказать с большой долей вероятности, что его ждет полное поражение. Так думали, по крайней мере, все зрители, вспоминая уже известную читателю драку в четвертом классе и то, как «удачно» прекратил ее капитан. Они, правда, забыли, что с того дня прошло несколько недель и что эти недели не пропали даром для Ридделя.

«Прежде всего не выходить из себя, — сказал себе юноша, идя по коридору. — Жаловаться директору тоже не следует: это значило бы переваливать ответственность на чужие плечи. Убеждать и упрашивать нельзя: они воспользуются этим, чтобы сесть мне на шею. Надо, чтобы они сами поняли, что их выходка смешна. Надо заставить их стыдиться ее».

Риддель подошел к дверям «музыкальной» комнаты как раз в тот момент, когда хор затянул третий куплет песни, где воспевались умственные способности досточтимого Баунсера:

Допевая куплет, певцы не могли противостоять искушению искоса бросить взгляд на дверь и увидели, что капитан уже здесь, стоит и слушает их. Поэтому, когда с концом последней строки он вошел в комнату, разыгранное ими удивление вышло не совсем естественным.

К немалому разочарованию публики в коридоре, Риддель, входя, закрыл за собой дверь. Маленькие проказники смотрели на него с любопытством. Вопреки их ожиданиям, капитан не казался ни рассерженным, ни сконфуженным. Лицо его было весело и немного насмешливо, когда он обратился к ним со словами:

— Как видите, я не смог устоять против вашего пения.

Мальчики были озадачены. Он в самом деле шутит или только притворяется веселым?

— Мы пели для себя. Мы часто поем эту песню, — сказал Кьюзак с не вполне естественной улыбкой: он явно храбрился.

— Немножко странный способ пения для себя, — заметил Риддель, тоже улыбаясь. — Во всяком случае, ваше пение привлекло довольно много слушателей.

Шалуны переглянулись в недоумении — они не могли взять в толк, чего капитан от них хочет. Они чувствовали только одно — что им становится неловко.

— Должно быть, в отделении Вельча так принято, что одни поют тогда, когда другие ложатся спать? В директорском отделении, если поют, то поют до ужина, — продолжал между тем Риддель.

— Здесь каждый делает, что хочет, — сказал Пилбери.

— И что же? Это весело?

Тут все рассмеялись, сами не зная чему. Мальчикам определенно было очень неловко. Риддель это заметил и поспешил воспользоваться своим преимуществом:

— Мне очень жаль, джентльмены, что при первой же встрече приходится нарушать ваше веселье, но я серьезно прошу вас не петь после ужина.

Это вступление стоило Ридделю большого труда и потому вышло несколько натянутым. Но он вскоре овладел собой и продолжал уже совершенно просто:

— Вообще-то я просил бы вас поддержать меня, пока я освоюсь с вашими порядками. Я у вас чужой, и первое время мне будет трудно справляться с моими новыми обязанностями. Мне хотелось бы поладить с вами. Вы ведь знаете, что я перешел к вам по желанию директора. Надеюсь, что мое появление здесь никого не испугало.

— Нас не испугало, — робко сказал Морган.

— Очень рад.

Компания опять рассмеялась, но на этот раз над бедным Морганом, которому не удалось отличиться.

— Дело в том, что у меня есть один план, которым я намерен поделиться с вами, — сказал Риддель, присаживаясь на угол стола так свободно, как будто он был у себя в комнате и разговаривал со своими сверстниками. — Ни для кого из вас, конечно, не секрет, что ваше, то есть наше отделение во многом отстало от других. Особенно мы хромаем в спортивных играх. Мне хотелось бы устроить так, чтоб к концу года мы немножко сравнялись с остальными. Подумайте только, у нас даже лодки своей нет! И вряд ли мы сможем выставить хоть одного игрока для предстоящего крикета против рокширцев. Это просто срам!

— Совершенный срам! — отозвался Филпот. — И все оттого, что Блумфильд не дает нам ходу. У него против нас зуб.

— Не думаю. Я уверен, если бы у нас были приличные игроки, Блумфильд с удовольствием принял бы их в команду. Честь школы — прежде всего.

— Да откуда ж у нас взяться хорошим игрокам? Таккер и Силк терпеть не могут никаких игр, потому и нас не заставляют тренироваться. Уж я бы на их месте сумел заставить! — объявил Кьюзак.

— Почему же вы не организуете свой клуб крикетистов, как у парретитов и у директорских? — спросил Риддель.

— Да все потому, что Таккер и Силк не хотят. Мы им предлагали. Помнишь, Пил?

— Еще бы! Они ответили, что это не наше дело.

— Так давайте устроим клуб сами, — предложил капитан. — Ведь теперь и я вельчит. С какой стати из-за Таккера и Силка все отделение должно оставаться без крикета?

— Достанется же нам от Силка, когда он узнает, что мы обошлись без него!

— Пусть достается. По крайней мере, у нас будет свой клуб, и больше никто не посмеет дразнить нас бабами. Свой крикет — ведь это чудесно! — говорил Кьюзак, увлекаясь новой идеей и совершенно позабыв о Баунсере. — Когда начнем, Риддель? Сегодня? Сейчас?

— Да хоть и сейчас, — засмеялся Риддель. — Предлагаю Кьюзака в секретари.

Мальчик покраснел от удовольствия.

— Какой же я секретарь! Будьте лучше вы секретарем, Риддель, — пробормотал он.

— Нет, ты лучше знаешь своих. Ты будешь секретарем, Филпот или Пилбери — казначеем, а меня выберите, если хотите, председателем или чем-нибудь в этом роде.

Было решено завтра же оповестить все отделение и пригласить на заседание всех желающих быть членами клуба.

Риддель принимал самое горячее участие в обсуждении всех мелочей.

— Мне кажется, что, если хорошенько поработать, мы еще успеем подготовить собственную команду для крикета младших классов, — сказал он.

— Беда в том, что до конца учебного года мы оставлены без прогулки…

— За что?

Последовало грустное повествование о недавнем приключении с мистером Парретом и сероводородом.

— Да, это досадно, но, может быть, нам еще удастся помочь горю, — сказал капитан. — Я поговорю с мистером Парретом, расскажу ему о нашем клубе и попрошу отменить наказание. Конечно, мне придется дать ему слово, что впредь вы не будете участвовать в подобных безобразиях. Могу я дать такое слово?

— Можете, можете! — раздались радостные голоса.

Каково же было торжество мальчуганов, когда на следующий день Риддель объявил им, что мистер Паррет согласился отменить наказание и что они могут по-прежнему располагать своим свободным временем. Но еще больше радовался сам Риддель: половина дела в отделении Вельча была сделана — он приобрел верных союзников в лице его младших членов.

Попытка поднять дух отделения Вельча не прошла для Ридделя даром. Она, естественно, усилила раздражение против него классных капитанов отделения, которые до сих пор царствовали бесконтрольно, и это раздражение не замедлило проявиться. Риддель ждал этого и не удивился, когда сразу после заседания клуба крикетистов, о котором говорилось в предыдущей главе, Силк с явной неприязнью последовал за ним в его комнату.

Силк не часто выходил из себя, но на этот раз он с трудом сдерживался. И немудрено: непросто оставаться спокойным человеку, внезапно потерявшему власть! Будь он добросовестным и старательным капитаном, его гнев был бы не только понятен, но и простителен. Но Силк не был ни старательным, ни добросовестным. Он привык делать, что ему вздумается, командовать друзьями, а главное — свободно мстить своим врагам. Ему не было никакого дела ни до отделения, ни до школы. Он и должностью-то своей не слишком дорожил — до тех пор, пока она не оказалась под угрозой. Он был в этом случае «собакой на сене»: не исполняя своих обязанностей, он не хотел допустить, чтобы кто-то другой исполнял их вместо него.

Риддель, со своей стороны, был рад объясниться с Силком раз и навсегда. Силк был одним из немногих учеников, которых он не любил. Во-первых, он считал влияние Силка вредным для всей школы, а во-вторых, смотрел на него как на злого гения маленького Виндгама. Потому-то, когда Силк вошел к нему в комнату, Риддель не почувствовал той робости, какую обычно испытывал при объяснениях с другими товарищами.

— Я пришел расспросить вас о новом клубе. Интересно знать, чья это затея, — начал Силк самым вызывающим тоном.

— Моя, — ответил Риддель.

— Так я и знал! Только такой нахал, как вы, может позволить себе такую вещь. Разве вы не знаете, что последние два года капитанами всех клубов в нашем отделении были Таккер и я?

— Знаю.

— Так зачем же вы ввязываетесь не в свое дело? — В этом году у вас не было клуба крикетистов.

— Большое вам дело до крикета! Конечно, все это затеяно только для того, чтобы унизить нас с Таккером в глазах отделения! — возмущенно сказал Силк.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Риддель.

— Нет, не ошибаюсь! Не я один — все так думают! Кто поверит, что человек серьезно заботится о деле, в котором сам ничего не смыслит?

Возражать на это не стоило, и Риддель промолчал. Это еще больше раззадорило Силка.

— Советую вам на будущее умерить ваши порывы, — проговорил он со злостью. — Вы присланы сюда затем, чтобы смотреть за порядком, а не затем, чтобы вмешиваться в то, что вас не касается. Мы с Таккером и без вас сумеем присмотреть за играми!

— Так, значит, вы собираетесь возродить старый клуб игроков в крикет? — поинтересовался Риддель.

— Какое вам до этого дело?

— Если так, то я посоветую своим присоединиться к вам — нет смысла иметь два клуба.

— Вы посоветуете! Очень нам нужны ваши советы!

Силк явно искал ссоры, и Риддель начал терять терпение.

— Я вовсе не желаю оскорблять вас, но если вы с Таккером не собираетесь организовывать клуб, то его устрою я, — твердо произнес он. — Я не вижу причин, почему все отделение должно оставаться без крикета только из-за того, что вас он не интересует. У вельчитов и так нет ничего, что бы их связывало.

— Неужели вы думаете, что такой человек, как вы, способен связать что-нибудь или кого-нибудь? Вы начали с того, что восстановили младших против старших. Блистательное начало, нечего сказать!

— Ничего подобного я не делал. А теперь я попрошу вас уйти, потому что мне надо заниматься и разговаривать нам больше не о чем.

С этими словами Риддель отвернулся и протянул руку к полке с книгами. Непоколебимое спокойствие капитана взбесило Силка.

— Нет, постойте. Я заставлю вас выслушать меня, лицемер несчастный! — крикнул он, делая шаг вперед и хватая Ридделя за плечо. — Давайте разберемся раз и навсегда. Если вы воображаете, что можете вертеть нами, как вам заблагорассудится, вы жестоко ошибаетесь. Ну, вы готовы отказаться от своей затеи?

— Конечно, нет, — последовал холодный ответ.

Силк поднял руку и так сильно ударил капитана по лицу, что тот покачнулся.

Это был критический момент для Ридделя. Он не был трусом. Несмотря на свою физическую слабость, он умел постоять за себя и при других обстоятельствах не задумываясь отплатил бы Силку той же монетой.

Но теперь, при всем гневе, который он испытывал после удара Силка, Риддель сознавал, что не должен вступать в драку. Конечно, его назовут трусом, и что бы он потом ни говорил, ему не поверят — он был слабее Силка, и этого достаточно, чтобы объяснить трусостью его нежелание драться.

«И все-таки я не стану с ним драться, — подумал Риддель. — Этим я только унизил бы себя в глазах всего отделения. Чем я тогда буду лучше обычного хулигана? Нет, ни за что не ударю его». Бывают ситуации, когда гораздо больше храбрости нужно для того, чтобы сдержаться, чем для того, чтобы ударить противника.

— Вы будете драться? — раздался злобный голос Силка.

— Нет, не буду.

— Низкий трус! Ты думаешь дешево отделаться… Так нет же… Я отколочу тебя так, что ты долго будешь помнить!

По всей вероятности, Силк исполнил бы свою угрозу, и Ридделю пришлось бы отказаться от своего благоразумного решения и все-таки дать ему отпор, если бы в эту минуту в комнату не вошел Тельсон с остатками имущества своего патрона, которые тот забыл в отделении директора.

— Представьте себе, Риддель, — начал Тельсон еще за дверью, — я теперь оказался фагом этого противного Джилкса… Да осторожнее!..

Последнее восклицание было вызвано тем, что Силк стремглав выбежал из комнаты, чуть не сбив Тельсона с ног.

— Что это с ним? — спросил Тельсон, как только за Силком затворилась дверь. — Вылетел, как ошпаренный!

— Он собирался стереть меня с лица земли, — улыбнулся Риддель.

Тельсон сделал большие глаза, но не посмел расспрашивать дальше, только сказал:

— Терпеть его не могу! Удивляюсь, за что его любит Виндгам.

— Разве Виндгам его любит?

— Должно быть, они же всегда вместе. Кстати, Риддель, вы бывали в «Аквариуме»?

— В «Аквариуме»? Нет, а что?

— Да так. Мне хотелось знать, что это за место.

— Место не особенно хорошее. Нам, школьникам, строго запрещено ходить туда.

— Знаю, я и не собирался туда, просто так спросил, — испугавшись, как бы Риддель не стал допытываться, почему он так интересуется «Аквариумом», Тельсон вдруг заторопился: — Однако я пойду, нужно приготовиться к сегодняшнему парламенту…

Через секунду его уже не было в комнате.

Ридделя немного удивил неожиданный вопрос мальчика об «Аквариуме», но он скоро забыл об этом за другими делами. Ему тоже нужно было подготовиться к заседанию парламента, назначенному на сегодня: он собирался сказать речь.

На этот раз сессия школьного парламента обещала быть очень интересной. Во-первых, после гонок это было первое заседание, и борьба партий должна была разыграться с новой силой. Во-вторых, новый капитан в первый раз появлялся публично как глава отделения Вельча, что также должно было послужить поводом к изъявлению самых противоположных чувств. В-третьих, на обсуждение палаты предполагалось вынести чрезвычайно интересный вопрос, а именно: «Выродилась ли школа Виллоуби?» Эшли должен был поддерживать этот вопрос в утвердительном смысле, а Портер возражать ему.

Начало заседания, как и всегда, прошло в горячих прениях по поводу различных запросов. Но представим его лучше в том виде, в каком оно появилось бы в «Протоколах заседаний палаты», если бы таковые издавались в школе Виллоуби.

В три часа пополудни мистер Блумфильд, председатель палаты, занял свое место.

Мистер Меррисон (вельчит) заявил палате, что на следующем заседании он намерен внести предложение о том, чтобы в наступающих шеллпортских выборах палата оказала поддержку либеральному кандидату и сделала все от нее зависящее, чтобы посрамить кандидата радикалов[12]. (Единодушное одобрение членов палаты.)

Мистер Прингль (парретит) сделал запрос министру внутренних дел о том, в какой день в этом году начнутся летние каникулы. На это мистер Эшли ответил, что он не может сказать в точности, но, вероятно, недель через шесть.

Мистер Виндгам (из отделения директора) обратился к морскому министру с запросом о том, почему парретиты отказались от новых гонок, которые предлагали им директорские. На это мистер Гейм, морской министр, ответил под оглушительные аплодисменты парретитов, что парретиты с удовольствием примут новые гонки, как только директорские найдут того, кто подрезал шнурок их шлюпки, и предадут его правосудию.

После этого мистер Вибберли спросил капитана директорской шлюпки, не имеет ли он сообщить палате чего-либо нового по этому поводу.

Мистер Ферберн:

— Я могу сообщить лишь следующее. Сразу после гонок мистер Риддель и я отправились к мистеру Блумфильду и, выразив ему наше сожаление о случившемся (иронический смех парретитов), предложили ему устроить другие гонки, но он отказался.

Мистер Типпер:

— Я желал бы знать, принимает ли отделение директора какие-нибудь меры для розыска преступника, благодаря которому оно взяло приз?

Мистер Ферберн:

— Никаких мер мы не принимаем (насмешливые возгласы парретитов: «Еще бы! Вы не так глупы!»), потому что это не наше дело. Как я вижу, почтенные представители противной партии интересуются этим преступником гораздо больше нас, и я удивляюсь, почему они не разыщут его сами. («Слушайте, слушайте!» — из группы директорских.)

В этом месте заседание приняло бурный характер, так как каждому хотелось высказать свое мнение по столь интересному вопросу. Тишина была восстановлена, только когда председатель пригрозил распустить палату.

После этого встал мистер Таккер (вельчит) и предложил собранию новый вопрос. Он желал знать, каким образом мистер Риддель сделался вельчитом: был ли он удален директором из его отделения за неспособность и правда ли, что вместе с тем он был разжалован из главных капитанов?

Мистер Кроссфильд ответил мистеру Таккеру следующее:

— Прежде всего я должен поздравить почтенного члена палаты с тем, что ему удалось предложить удобопонятный вопрос, что удается далеко не всем. (Общий смех.) Спешу ответить на него: насколько я понимаю, мистер Риддель перешел в отделение Вельча с целью позаимствовать добродетели, которыми блистает мистер Таккер, и тем самым усовершенствовать самого себя.

Мистер Таккер (вставая и обращаясь к председателю):

— Я предложил свой вопрос не затем, чтобы меня оскорбляли! (Смех.)

Мистер Кроссфильд:

— Прошу прощения у почтенного собрата. Говоря, что он блистает добродетелями, я и не думал оскорблять его. Впрочем, его заявление делает честь его скромности. Я хотел только сказать, что мистер Риддель сделался вельчитом для того, чтобы поучиться искусству управления отделением, а у кого можно научиться этому, как не у мистера Таккера? (Последних слов оратора почти не слышно за оглушительным хохотом.) В ответ на второй вопрос моего почтенного собрата…

Мистер Таккер:

— Я не желаю слушать никаких ваших ответов!

Мистер Кроссфильд:

— Я могу только спросить мистера Таккера, где он черпает свои сведения.

Мистер Таккер оставил собрание под рукоплескания и громкий смех.

Как только порядок был восстановлен, мистер Портер обратился к капитану главного клуба крикетистов с запросом о том, составлена ли уже команда игроков против рокширцев.

Мистер Блумфильд:

— Нет, еще не совсем. Пока выбрано девять человек. От отделения Паррета — Гейм, Типпер, Эшли, Вибберли и я. От отделения директора — Ферберн, Портер, Котс и Кроссфильд. (Слышны крики: «А кто же от отделения Вельча?») Я буду очень благодарен тому, кто мне ответит на этот вопрос. (Громкий смех парретитов и директорских.)

Тут встал мистер Кьюзак и спросил, известно ли палате, что с этого года в отделении Вельча возобновляется клуб крикетистов, секретарем которого назначен он сам, казначеем — мистер Пилбери, а председателем — мистер Риддель, и что в пользу клуба объявлена подписка по два шиллинга с человека, что деньги вносятся вперед и что…

Конец речи секретаря был покрыт шиканьем и криками младших парретитов: «Ай да вельчиты! Знай наших!»

Когда после звонка председателя и угрозы вывести крикунов из собрания наступила тишина, председатель перешел к очередному пункту повестки дня, предложив мистеру Эшли приступить к защите его тезиса по вопросу, выродилась ли Виллоуби, что тот и исполнил в довольно слабой речи.

Мистер Эшли:

— Я думаю, незачем много говорить, чтобы доказать, что школа выродилась. Взгляните, на что похожи наши клубы. Такими ли они были год назад? Еще у парретитов, благодаря мистеру Блумфильду, они туда-сюда, а у остальных буквально ни на что не похожи. Потом драки. Я не ошибусь, если скажу, что в этом году у нас было больше драк, чем за все прежние годы. «Мартышки» творят что хотят (голоса Тельсона, Парсона и компании: «Слушайте! Слушайте!»), и не у кого искать на них управы. А почему все это происходит? Мы все знаем почему. Прежде капитаном школы был человек, которого не смели ослушаться. Таков был старик Виндгам, таковы были его предшественники. Они никогда и ничего не боялись, они не уходили из отделения, когда оно им надоедало, и не просили директора перевести их в другое. (Неистовые аплодисменты парретитов и вельчитов.) Да вот вам пример: случись это несчастное происшествие с гонками во времена Виндгама, неужели вы думаете, что он не сумел бы разыскать и наказать виновного, будь это даже его собственный брат? (Все взгляды обращаются на Виндгамамладшего, который при этом сильно краснеет.) Больше мне нечего сказать.

Мистер Портер:

— Я не согласен с мнением почтенного оратора: я нахожу его непатриотичным. Нет, Виллоуби не выродилась, то есть я хочу сказать, что если мы и опустились немного, то нельзя в этом винить одного человека. В этом виноваты мы все! Мы привыкли считать грубую силу единственной ценностью в мире. Я ничего не имею против физической силы и с удовольствием могу сказать, что я сам ее не лишен («Слушайте!» — это голос Тельсона, которому Портер не далее как сегодня хорошенько надрал уши), но одной только физической силы нам недостаточно. Я мог бы назвать нескольких людей, на которых держится наша школа и которые, однако, не заявляют о себе богатырскими подвигами. Я надеюсь, что, когда пройдет теперешнее бурное время, эти люди получат благодарность, которую они заслуживают. А пока я все-таки скажу: нет, школа не вырождается — она держится благодаря стараниям этих людей.

Портер не был хорошим оратором, и речь его вышла несколько скомканной. Но в ней было нечто такое, что задело лучшие струны в сердцах многих слушателей, даже сторонников противной партии.

После Портера поднялся Силк. Бывший капитан отделения Вельча был неглуп и, когда хотел, умел заставить слушать себя. В этот раз из-за положения низложенного главы отделения его речь была особенно интересна вильбайцам.

Мистер Силк:

— Что бы ни говорил нам мистер Портер, наша школа заметно опустилась. Да и как она могла не опуститься, когда притворство и лицемерие сделались девизом дня? Могут ли, например, классные капитаны принимать близко к сердцу интересы своих отделений, когда они вынуждены беспокоиться за свою власть? Придет к вам какой-нибудь святоша, перессорит младших со старшими, а потом сам еще вздыхает: «Ах, что за беспорядок в этом отделении!» (Вельчиты и парретиты смеются.) Я знаю только одно: до появления у нас чужестранца мы ладили между собой, а теперь у нас полный хаос. А что плохо для одного отделения, то дурно и для всей школы. Я не дорожу своей должностью, честь и слава тому, кто с пользой заменит меня. Но пусть он действует открыто, а не заводит низкие интриги, прикрываясь личиной добродетели!

Голоса Таккера и кучки его поклонников, кричавшие «браво» по окончании этой речи, мгновенно смолкли, когда с места поднялся Кроссфильд. Он был бичом старших вельчитов.

Мистер Кроссфильд:

— Я был до слез тронут прекрасной речью почтенного оратора. Так приятно, когда угнетенная невинность поднимает голос в свою защиту! Зная благородные усилия почтенного оратора на пользу его отделения и то, каким блистательным примером честности он был для своих подчиненных, поистине возмущаешься, видя, до какой степени его не оценили. (Эта речь сопровождается непрерывным смехом.) Но я вижу, что почтенный оратор не в силах справиться со своими чувствами (в эту минуту рассерженный Силк выходит из комнаты), и поэтому оставим его в покое. Я, собственно, хотел сказать следующее: со слов парретитов, я всегда понимал дело так, что настоящий глава школы — мистер Блумфильд, а мистер Риддель — лишь пустой звук. (Крики из кучки парретитов: «Да, да, так оно и есть!») Если это так, то мистер Эшли высказал мистеру Блумфильду весьма сомнительный комплимент, приписав все наши беспорядки тому, что наш капитан плох. Впрочем, я согласен с мистером Эшли: при всех своих почтенных качествах мистер Блумфильд несомненно плох как капитан. (Неистовые рукоплескания и крики: «Браво, Кроссфильд! Молодец, Кроссфильд!»)

После Кроссфильда встал Риддель. Это было сигналом для взрыва самых разнородных чувств. Разумеется, все парретиты и большая часть отделения Вельча были против него, зато все отделение директора, поддерживаемое Кьюзаком, Пилбери и их компанией, бурно приветствовало капитана. Речь его дышала простотой и смелостью.

Мистер Риддель:

— К сожалению, я не могу не согласиться с мнением мистера Эшли. Да, наша школа далеко не та, чем она была и чем она должна быть. Охотно соглашусь с ним и в том, что мы могли бы иметь несравненно лучшего капитана. О себе я, впрочем, распространяться не намерен. Возвратимся к Вилллоуби и вильбайцам. Мы не то, чем должны быть, допустим. Но мало осознать свои недостатки — надо постараться избавиться от них. Как же этого достигнуть? Конечно, до тех пор пока мы, как лебедь, щука и рак, будем тянуть в разные стороны, мы этого не добьемся. Каждый достойный носить гордое имя вильбайца не может быть удовлетворен настоящим порядком вещей. Но разве этот порядок нельзя изменить? Разве благо и честь всей школы не важнее мелких дрязг вроде того, кому быть капитаном и чье отделение лучше? Понятно, что каждый стоит за свое отделение. И я, как вельчит, постараюсь, чтобы наше отделение проявило себя с лучшей стороны. (Сочувственные крики младших вельчитов.) Если каждое отделение будет стараться возвыситься не за счет других отделений, а ради славы школы, нам недолго придется жаловаться на вырождение Виллоуби. Помните, что сказал, уезжая, Виндгам? Вот его слова: «До тех пор, пока каждый вильбаец будет думать сначала о школе и уже потом о себе, Виллоуби будет держаться на прежней высоте». Старина Виндгам был прав. Помните, как мы чествовали его за эти слова? Почему же теперь не последовать его совету?

Эта речь вызвала единодушный взрыв восторга. Сам Блумфильд почувствовал ее силу, и даже наиболее рьяные из парретитов не могли отказать ей в одобрении.

— Ну, дружище, поздравляю тебя с победой, — сказал Ферберн капитану в этот вечер. — Ты разом завоевал все сердца. Теперь все пойдет как по маслу. После долгой междоусобицы настанет блаженный мир.

Но — увы! — нарушенный мир не так-то легко восстановить, и вильбайцы не замедлили в этом убедиться.

Не прошло и недели после достопамятных парламентских прений, как вильбайцы, позабыв и речь Ридделя, и свои благие намерения, нарушили дисциплину — да не двое-трое каких-нибудь отъявленных шалунов, а все поголовно.

Вот как было дело.

Шеллпорт, городок по соседству со школой, имел своего представителя в парламенте, и как раз в то время были назначены выборы. Они волновали не только весь город и окрестных жителей, но и все население школы, начиная от директора с его дамами и кончая последним фагом. Доказательством того, насколько они интересовали школьников, могли служить приветствия, которыми было встречено заявление Меррисона по этому поводу на последнем заседании школьного парламента.

С незапамятных времен Виллоуби была школой либералов, или вигов. Юные политики не могли бы с точностью сказать, что такое «виг», — они знали только, что это нечто противоположное тори, или радикалам, но это не мешало им быть непримиримыми вигами. Кроме того, на этот раз они были лично заинтересованы в наступающем событии: кто-то узнал, что кандидат вигов сэр Джордж Пони приходится троюродным дядей Принглю, одному из фагов отделения Паррета. Кандидат же радикалов мистер Чизмен был чужой, другими словами — никто. По всем этим причинам вильбайцы сознавали себя непоследними участниками шеллпортских выборов и страшно суетились по этому поводу.

Уже в течение многих дней наиболее ярые из политиков устраивали частные собрания, на которых и изливали свои антирадикальные чувства. Обычно на таких собраниях кто-нибудь один изображал вига, а другому навязывали роль ненавистного радикала. Чествование одного и глумление над другим служили неисчерпаемым источником удовольствия для юных патриотов, и когда по окончании баллотировки оказывалось, что виг получил 15 999 голосов (в Шеллпорте было 16 000 жителей), а радикал только один, принадлежавший, как подразумевалось, ему самому, общий восторг не знал границ.

Даже солидные воспитанники старших классов принимали к сердцу интересы вигов и во время выборов носили цвета этой партии, и горе было смельчаку, рисковавшему украсить себя значком противоположной партии. Но, конечно, больше всех суетились «мартышки»: они пользовались любым случаем, чтобы заявить о своем рвении. Их в эти дни обуяла внезапная страсть к желтому цвету[13]: желтые розетки, желтые ленты так и мелькали. Маленькие патриоты не расставались с ними даже в постели.

Героем дня был, конечно, Прингль: каждое его появление вызывало взрыв восторженных приветствий. Зато Брауна, который жил в Шеллпорте и отца которого подозревали в радикализме, преследовали до такой степени, что он стал уже тяготиться пребыванием в школе.

За два дня до настоящих на главном дворе школы устроили предварительные выборы. Собравшимся предстояло выслушать речи кандидатов, а затем выбрать представителя от Шеллпорта. Разумеется, Прингль должен был изображать своего дядю, а злополучному Бошеру досталась неблагодарная роль мистера Чизмена. Собрание, хоть оно и считалось затеей «мартышек», привлекло, однако, многих из старших, уверявших друг друга, что они пришли только «посмотреть», но, в сущности, принимали в игре самое живое участие.

Парсон, стоя на двух поставленных один на другой опрокинутых ящиках, с желтой лентой вокруг шляпы, желтой розеткой в петлице куртки и желтым галстуком на шее, вкратце объяснил цель собрания и тотчас же перешел к изложению своей политической платформы. Он, Парсон, знает, какой человек им нужен, — уж, конечно, не радикал. Он даже не понимает, зачем сюда явился кандидат от этой гнусной партии. (Сочувственные крики собрания и голос Бошера: «Я не хочу быть радикалом!» Голоса из толпы: «Молчать! Долой его!») Он, Парсон, желал бы знать, чему улыбается этот тупоголовый Куртис. Он советует ему быть осторожнее, если он, Куртис, не желает, чтобы его вывели. Он давно подозревает, что Куртис радикал. (Голос Куртиса: «Нет, я не радикал, я за Пони!») То-то, за Пони!

С этими словами Парсон спрыгнул на землю, а на возвышении поставили Прингля под оглушительное «ура» его приверженцев. Прингль, столько же понимавший в публичных речах, сколько в китайской грамоте, стоял, глупо улыбаясь и помахивая рукой, и упорно молчал.

— Что же, Прингль, начинай, — послышались отдельные голоса.

— Начинай, мы ждем! — подхватила толпа. — Что же мне говорить? Я, право, не знаю.

— Что-нибудь, все равно, только не останавливайся! Прингль подумал с минуту и вдруг, озаренный счастливой мыслью, стал пересказывать свой последний урок из английской истории:

— Джентльмены, Эдуард Третий[14], вступив на престол, начал с того, что обезглавил двух любимых министров своей матери. (Громкий смех и рукоплескания, под которые оратор внезапно скрылся из виду.)

В таком духе предварительные выборы тянулись до самой переклички, но сразу после чая возобновились и продолжались еще довольно долго. Бедного Бошера несколько раз заставили обежать вокруг двора, и кончилось тем, что ему чуть не пробили затылок метко брошенным камнем.

Школа, казалось, обезумела. Ни Риддель, ни Блумфильд не были в силах сдержать патриотический пыл школьников, а классные капитаны сами так заинтересовались политикой, что от них не было никакого толка. Тренировки к предстоящей игре в крикет против рокширцев, так же как и ежедневные занятия вновь основанного клуба вельчитов были на время приостановлены. Словом, было ясно, что до тех пор, пока не закончатся шеллпортские выборы, вильбайцы не придут в себя.

День, предшествовавший великому событию, был хлопотным для капитана школы. С утра к нему начали являться с просьбами об «отпуске» на послеобеденное время следующего дня, причем эти просьбы подкреплялись самыми дикими предлогами. Пилбери, Кьюзаку и Филпоту внезапно понадобилось стричься. Кингу и Вейкфильду было нужно снять мерки для сапог. Тельсон и Парсон неожиданно вспомнили, что не были у Браунов с того вечера, когда так приятно провели там время несколько недель тому назад. Страттер, Тедбери и несколько других четвероклассников пожелали заняться геологией, для чего им было нужно незамедлительно посетить городской музей. Прингль хотел навестить своего дядю, и так далее, и тому подобное.

На все эти просьбы Риддель отвечал отказом — к великому огорчению просителей. Многие из них были так настойчивы, что возвращались с новыми, еще более остроумными предлогами, прося капитана сделать для них исключение. Но и это не помогло. Около полудня комната Ридделя оказалась запертой, а на дверях было прибито следующее объявление:

Это означало, что власти решили не допустить вильбайцев до участия в выборах и специально назначили перекличку как раз в тот час, когда должна была начаться баллотировка.

Нечего и говорить, что всю ответственность за неприятное объявление свалили на Ридделя. Сперва распустили слух, что капитан — радикал и не пускает вильбайцев в Шеллпорт в интересах своей партии. Этот слух был опровергнут в тот же вечер появлением Ридделя за ужином с желтой розеткой в петлице. Тогда стали намекать, что капитан будто бы не давал отпусков с досады, что его самого не пустили в Шеллпорт. Однако когда, получив отказ от Ридделя, многие из просителей пошли к Блумфильду и вернулись с тем же ответом, вильбайцы догадались, что Риддель тут ни при чем. Конечно, это открытие не умалило их обиды, но все-таки удержало ее в известных границах.

Отказавшись от надежды излить перед всем Шеллпортом свои чувства против радикалов, «мартышки» стали искать утешения дома и нашли его в преследовании несчастного Бошера, которому сами же навязали роль тори. Битый час с гиканьем и свистом они гонялись за ним по двору, дергали, щипали и всячески мучили. Улучив момент, он убежал в свою комнату, надеясь спастись от преследователей. Не тут-то было: воинственные виги взяли крепость приступом и снова напали на бедного радикала.

— Изменник! Радикал! Стыдись! — кричал Тельсон, который, увлекшись политикой, забыл о запрещении мистера Паррета и разгуливал в чужом отделении совершенно как дома.

— Право, я желтый! На собрании меня принудили быть Чизменом, я не виноват! — протестовал Бошер.

— Молчи, несчастный! Не усугубляй преступления ложью!

— Я не лгу, вы сами знаете, что это правда! Я желтый! Я ненавижу радикалов! Ой, пустите, мне больно! Позвольте мне тоже быть вигом!

— Ни за что! Мы не потерпим радикальных мошенников в нашей школе!

— Да я вовсе не мошенник, по крайней мере не радикальный!

В эту минуту Кинг схватил со стола маленькую черную книжку.

— Стойте, дженльмены! Сейчас мы узнаем, радикал он или нет. Вот его дневник!

— Его дневник! Ура!

— Дай-ка сюда, Кинг! — крикнул Парсон. — Пусть его низость обнаружится во всем своем безобразии!

— Нет, нет, отдайте, он мой! Вы не смеете его читать!

Бошер бросился было к своему сокровищу, но несколько пар рук схватили его и оттащили назад.

Парсон торжественно обратился к нему:

— Успокойтесь, пленный. Борьба бесполезна. Мы посмотрим ваш дневник, чтобы точно узнать, к какому лагерю вы принадлежите. Это наш священный, хоть и тягостный долг. Если в дневнике не найдется ничего компрометирующего, вы будете свободны. Тельсон, дружище, возьми эту книжку и читай вслух. Начни хоть со вчерашнего дня.

Тельсон принял драгоценный томик из рук Кинга и начал чтение, часто прерываемое протестами автора и еще чаще смехом слушателей:

— Погоди же ты! Достанется тебе на орехи! — крикнул Парсон и погрозил Бошеру кулаком под общий смех слушателей. — Читай дальше, Тельсон.

— А что? Не говорил я вам? — в восторге воскликнул Парсон. — Зачем же ты отпирался, Бошер?

— Я хотел только сказать…

— Молчи, злодей! Читай дальше, Тельсон.

— О вчерашнем дне все, — сказал Тельсон.

— Довольно и этого. Он радикал, он сам признается!

— О да, он радикал! — подхватил Тельсон и, закрыв книжку, запустил ею в Бошера.

Началось настоящее столпотворение: все бросились ловить этот литературный шедевр, каждому хотелось заглянуть в него. Автор поспешил воспользоваться общей свалкой и улизнул. На этот раз его не преследовали: кто-то принес известие, что в отделении появился мистер Паррет, и воинственные виги сами бросились врассыпную. Так закончился вечер накануне шеллпортских выборов.

На другой день Риддель и вообще все заинтересованные в соблюдении дисциплины были приятно удивлены, заметив, что вчерашнее волнение умов не только не усилилось, но совершенно улеглось. К завтраку все явились самым аккуратным образом, сидели чинно, и всего двое пришли к Ридделю с просьбами об отпусках. Один из них был Виндгам, которого Риддель почти не видел с тех пор, как ушел из отделения директора.

Желание Виндгама побывать в городе не имело никакого отношения к выборам. Само собой, он интересовался ими не меньше других, но просился в Шеллпорт, чтобы повидаться с одним своим другом, который известил его, что будет в этот день проезжать через город. Поэтому он очень расстроился, когда Риддель сказал, что не может его отпустить.

— Как же мне быть? — воскликнул мальчик. — Я не виделся с Ивенсом больше года! Теперь он мне пишет и просит, чтобы я его встретил на вокзале, а я не приду. Что он обо мне подумает?

— Мне очень жаль, Виндгам, но, право, я не могу тебя отпустить, — ответил Риддель. — Директор запретил давать отпуска на сегодня.

— Но ведь я не пойду на выборы, я только повидаюсь с Ивенсом… Что же в этом дурного?

— Ровно ничего, и если бы пускали всех, я бы отпустил и тебя.

— Но почему бы вам не отпустить меня, я ведь объяснил…

— Я не могу делать исключений, — твердо сказал капитан.

— Вы бы могли, если бы захотели, — возразил мальчик. — Вы не хотите потому, что… Ну да, я давно вижу, что вы на меня сердитесь!

— И не думаю. С чего ты это взял?

В глубине души Виндгам чувствовал, что неправ, и в другое время не постыдился бы сознаться в этом. Но сейчас он был огорчен и раздосадован и потому упрямо повторил:

— Я знаю, что сердитесь, и знаю, за что — за то, что я дружен с Силком. Что в этом страшного? Силк, по крайней мере, добр ко мне… Гораздо добрее вас!

Последние слова мальчика поразили капитана. Ридделю было так больно, что он был почти готов нарушить школьные правила, исполнив просьбу брата своего друга.

— Как тебе не стыдно, Виндгам!.. — обратился он к мальчику чуть не умоляющим тоном.

Но тот ушел, не дослушав.

После этого капитан провел несколько очень грустных часов. Этому способствовало и то, что подчиненные неожиданно перестали его беспокоить. Вильбайцы продолжали вести себя как ангелы: утренние уроки отличались беспримерной тишиной и порядком, с просьбами об отпусках никто не являлся, обед прошел так спокойно, как до тех пор не проходил ни разу.

Перед обедом, проходя по двору, Риддель встретил Виндгама под руку с Силком, они болтали и смеялись и даже не взглянули на него.

Сразу после обеда Риддель ушел к себе в комнату и, чтобы не думать о своих огорчениях, уткнулся в книгу. Но не прошло и получаса, как он захлопнул ее, пораженный необыкновенным явлением: в школе царило гробовое молчание. Из соседних комнат не доносилось ни звука.

Выглянув во двор, Риддель увидел, что он совершенно пуст, точно в разгар летних каникул. Что все это значит? И вдруг его осенила догадка: школа взбунтовалась, открыто восстала против своего капитана! Все ушли в Шеллпорт.

Риддель выскочил в коридор: отделение представляло собой безлюдную пустыню. Он спустился во двор: там был только один воспитанник. Джилкс ходил, держась за щеку, которая была подвязана платком. Он явно страдал от зубной боли и не мог — а может быть, и не хотел — отвечать на расспросы капитана.

Заглянув в отделение Паррета, а потом в отделение директора, Риддель убедился, что и там пусто. Тогда он вернулся в свою комнату и стал ждать переклички. Юноша чувствовал себя оскорбленным. Еще недавно он надеялся, что его усилия наконец увенчаются успехом, что школа начинает признавать его власть. И вдруг такой удар!

Риддель был убежден, что все это было сделано ему назло, что вильбайцы убежали в Шеллпорт нарочно, чтобы доказать ему, что они его ни в грош не ставят. В этом он ошибался: нарушая своим бегством школьные правила, мальчики меньше всего думали о капитане. Просто соблазн побывать на выборах был так велик, что они не смогли устоять!

Когда прозвонил колокол к перекличке, Риддель спустился в школьный зал. Не более двадцати человек, в числе которых были Блумфильд, Портер, Ферберн, Котс и Вибберли, неизменно во всем подражавший Блумфильду, отозвались на свои имена, по поводу чего было, конечно, немало смеха. Блумфильд, также смотревший на самовольное бегство вильбайцев как на пренебрежение к его власти, был оскорблен не меньше Ридделя, и в этот день большой школьный зал стал свидетелем необычайного зрелища — дружеской беседы между двумя капитанами-соперниками.

— Ну, завтра будет история! Падди страшно рассердится, — сказал Блумфильд.

— Да. Придется сообщить ему имена убежавших, — заметил Риддель. — Ты сам подашь список своего отделения или я сделаю общий?

— Подавай ты за всех… То есть если Ферберн не пожелает подать список отдельно.

— Нет, пусть подает Риддель, — сказал Ферберн.

Таким образом, главенство Ридделя было в первый раз признано бесспорно. В тот же день он вручил директору внушительный список и с нетерпением стал ждать последствий.

Не одна только зубная боль мучила Джилкса в тот послеобеденный час. Было еще кое-что, тревожившее его несравненно сильнее.

Дела его шли неважно. Это началось уже давно. С тех пор как он подружился с Силком, Джилкс стал замечать, что теряет уважение товарищей. А с того дня, как его выгнали из команды директорской шлюпки, они окончательно от него отвернулись.

Но и это было еще не все. К враждебному отношению товарищей Джилкс уже привык, хотя временами ему бывало больно. И из-за этого он не остался бы скучать один в пустой школе. У него были проблемы посерьезнее. Сейчас его терзали два противоположных чувства: бессильный гнев и страх. Он только что поссорился с Силком — с Силком, ради дружбы с которым порвал со всеми прежними друзьями!

Да и как было не поссориться? Силк обращался с ним возмутительно. Ссора кончилась дракой, и Силк основательно поколотил менее крепкого Джилкса.

Никто не знал, из-за чего произошла ссора и была ли она окончательной или временной. Конечно, Джилкс сумел бы отплатить своему бывшему приятелю, но беда была в том, что он боялся Силка: если дело дойдет до крайности, тот свалит на него всю вину за одну проделку, в которой они участвовали вместе.

Расхаживая теперь по двору, точно зверь в клетке, Джилкс ломал голову над тем, как бы ему поквитаться с Силком, причем так, чтобы не пострадать самому.

Для оставшихся в школе время до переклички тянулось нестерпимо медленно. После описанного выше краткого совещания капитаны трех отделений расстались. Блумфильд ушел к себе, а Риддель с Ферберном отправились в комнату первого. Риддель ощущал потребность высказать своему другу наболевшее.

— Ну, не комедия ли это — мое капитанство? Согласись, просто курам на смех! — воскликнул он, как только они остались одни.

— Вовсе нет. В сегодняшней истории ты нисколько не виноват, — возразил Ферберн.

— На мне лежит ответственность за порядок в школе.

— За такой случай не может отвечать ни один капитан, и я убежден, что директор это понимает.

— Допустим. Но разве этот случай не доказывает, что моя власть — нуль? Ведь меня ни в грош не ставят. Взгляни на это несчастное объявление: кого оно удержало?

— Как тебе не стыдно, дружище, приходить в отчаяние от всякой безделицы! То же самое могло случиться с любым другим капитаном.

— Как бы я хотел избавиться от этой проклятой должности! С каким наслаждением я уступил бы ее Блумфильду!

— Вздор! Во-первых, нас с Блумфильдом оскорбили ничуть не меньше, чем тебя. А во-вторых… Во-вторых, когда ты успокоишься, ты сам будешь смеяться над собой. Поговорим лучше о другом. Я давно хотел спросить: Виндгам бывает у тебя?

— Очень редко. А что? — с тревогой отозвался Риддель.

— Кажется, он попал в дурную компанию.

— Это старая история. Но что он такого сделал?

— Ничего особенного, только на днях я видел, как он возвращался в школу очень поздно, гораздо позже переклички. Вообще-то я должен был довести это до сведения директора, но прежде хотел рассказать тебе. Жаль Виндгама: он хороший мальчуган!

— Я бы дорого дал, чтобы разлучить его с Силком! — воскликнул Риддель. — У Силка какая-то власть над ним. Виндгам прекрасно понимает, что Силк — плохой товарищ, и все-таки дружит с ним. А теперь, как нарочно, он рассердился на меня за то, что я не отпустил его в город.

— Это, однако, не помешало ему уйти.

— Да, и, к сожалению, он ушел не один, а опять-таки с Силком.

— Что это? Слышишь? — воскликнул вдруг Ферберн. — Уж не наши ли возвращаются?

Ферберн оказался прав. Со стороны города доносились топот многих ног и гул голосов. Звук быстро приближался, из отдаленного гула скоро перешел в сплошной рев. Очевидно, вильбайцы возвращались всей гурьбой, и возвращались далеко не мирно. Слышны были крики: «Сомкнись, наши! Пробивайся дружней!», «Долой радикалов! Да здравствует Пони!» Эти крики часто перекрывались другими, более грубыми возгласами: «Долой школяров! Бей их!»

Все это значило, что между городскими и школой происходила драка и что вильбайцы грудью пробивают путь к дому.

Казалось, весь город преследует их по пятам. Школьникам то и дело приходилось останавливаться и расчищать себе дорогу. Однако, несмотря на превосходящие силы неприятеля, вильбайцы подвигались к школе и оглашали воздух торжествующим криком: «Да здравствует Пони!»

Выглянув, Риддель и Ферберн увидели авангард «своих». Добежав до школьной ограды, беглецы распахнули ворота и с оглушительным гамом ворвались во двор.

Друзья не могли не ощутить некоторой гордости при виде этих молодцов, смело пробившихся сквозь полчища врагов. Битва явно была отчаянной: оборванная одежда и украшенные синяками лица героев красноречиво свидетельствовали об этом.

Последними прибежали Гейм, Эшли, Типпер и еще несколько старших воспитанников. Они, видно, специально заняли опасную позицию в арьергарде, чтобы сдерживать напиравшую сзади толпу. Все они представляли грустное зрелище, когда наконец вбежали во двор. Преследователи не рискнули проникнуть за ограду, но, стоя снаружи, не переставали браниться.

— Запирай ворота! — крикнул Гейм.

Толпа школьников бросилась было исполнять команду, как вдруг за воротами раздался крик:

— Помогите!

От звука этого голоса Риддель вздрогнул и стремительно выскочил в окно прямо на дорогу, где стояла толпа горожан. Ферберн последовал за ним.

— Наш остался за оградой! Выручай своего! — кричали во дворе.

— Не пускай их! Держи ворота! — отвечали им снаружи.

— Это Виндгам, — проговорил Риддель, задыхаясь от быстрого бега. — Его прибьют!

— Бей школьника! Не давай ему спуску! — кричала толпа.

Отчаянным усилием вильбайцы всей массой навалились на ворота и снова вырвались за ограду. Риддель и Ферберн, бежавшие со стороны дороги, прибыли первыми. Риддель увидел Виндгама, лежащего на земле посреди бушующей толпы. Потом он почувствовал сильный удар по голове и упал. Дальше он ничего не помнил.

Очнулся Риддель уже во дворе: Ферберн вел его под руку с одной стороны, а Гейм — с другой. От них он узнал, что Виндгама отбили и что драка закончилась. Когда его привели в комнату и Гейм ушел, Риддель спросил Ферберна:

— Сильно досталось Виндгаму?

— Нет, не очень, — усмехнулся тот. — Гораздо меньше, чем тебе.

— Да и мне не так уж досталось. Меня только оглушили. Кто-то ударил меня по затылку.

— Да, и я знаю, кто, — нахмурившись, проговорил Ферберн.

— Кто же?

— Силк.

— Не может быть!

— Я был возле тебя в тот момент и видел своими глазами, как он тебя ударил.

— А еще кто-нибудь это видел? — спросил Риддель.

— Не знаю. Кажется, нет… Однако, дружище, я и не подозревал, что ты можешь быть таким… неукротимым, — засмеялся Ферберн. — Ты бросился в драку как лев! Вся честь спасения Виндгама принадлежит тебе.

— Вот уж вздор! Тебе же пришлось выручать нас обоих!

Когда вскоре после этого Ферберн собрался уходить, Риддель остановил его и попросил, глядя в сторону:

— Вот что, Ферберн, ты, пожалуйста, не рассказывай никому про Силка.

— Про то, что он тебя ударил?

— Ну да.

— Стоило бы хорошенько отлупить его, негодяя! — свирепо произнес Ферберн, не отвечая Ридделю на его просьбу.

— Ну, все равно пообещай, что никому не скажешь, — повторил Риддель.

— Ладно, — неохотно кивнул Ферберн и ушел.

Неожиданно для себя Риддель оказался героем. Вся школа видела, как он бросился на выручку Виндгаму, как первым прибежал на место драки. О его подвиге начали ходить самые преувеличенные рассказы, сильно разнившиеся в подробностях, но сходившиеся в одном: спасая Виндгама, Риддель показал чудеса храбрости и чуть не поплатился жизнью за свое геройство.

Разумеется, Риддель понимал, что ничем не заслужил приписанной ему громкой славы, тем не менее быть героем в глазах товарищей ему было приятно. То один, то другой заходил к нему в течение вечера осведомиться, как он себя чувствует.

Одними из первых явились Кьюзак и Пилбери.

— Правда, что у вас сломана нога? — спросил Кьюзак с неподдельной тревогой.

Риддель расхохотался: — С чего вы это взяли?

— Все говорят. Мы с Пилом были далеко позади, а то мы подоспели бы к вам на помощь. Правда, Пил?

— Еще бы! — подхватил Пил. — Уж мы не дали бы вас в обиду!

— Да вы, я вижу, пострадали больше моего, — улыбнулся Риддель, только сейчас заметив помятый и потрепанный вид юных воинов.

— Да, нам-таки досталось! — с гордостью произнес Кьюзак. — Это было в самом начале, еще в городе, пока мы все не собрались в кучу.

— Зато видели бы вы, как мы великолепно поддержали Пони! — подхватил Пилбери. — Не знаю, что бы он делал, если бы не мы! Теперь его наверняка выберут.

— А что вы завтра скажете директору?

— Что? Да ничего. Засадят нас, конечно, без прогулки на недельку, это уж само собой. Что ж, не беда: в компании не скучно. А Пони-то мы все-таки поддержали!

И, нимало не стыдясь своего неблаговидного поведения, маленькие герои ретировались. Через две минуты можно было слышать, как они уже в своей компании разглагольствуют о своих сегодняшних подвигах и о том, как они славно поддержали Пони.

Вслед за Кьюзаком и Пилбери пришли Парсон и Тельсон, потом некоторые из старших, и мало-помалу Риддель узнал всю историю шеллпортских похождений вильбайцев.

Оказалось, что поголовное нарушение правил школы, в котором они провинились, не было заранее обдуманным проступком. Школьники не сговаривались, это вышло как-то само собой. Сразу после обеда, как только капитаны отделений разошлись по своим комнатам, мальчики один за другим направились в город и не успели опомниться, как очутились в самом центре, в толпе избирателей.

Сначала они держались отдельными кучками. Одни ходили по улицам и с жаром приветствовали все желтое, что только попадалось им на глаза. Другие толкались между избирателями и бранили радикалов, впрочем, не слишком громко. Третьи пожелали видеть кандидатов, и, когда наконец появился сэр Джордж Пони в своей старомодной коляске, они подняли такой неистовый гвалт, что чуть не оглушили бедного старика, и если бы не вмешалась полиция, то непременно выпрягли бы из коляски лошадей и провезли бы его по улицам на себе.

Ко всем этим демонстрациям город отнесся довольно добродушно. Но когда ободренные безнаказанностью школьники начали задирать противную партию не только словами, но и действием, юные шеллпортцы вознегодовали. Произошло несколько мелких стычек, и страсти разгорелись. Вильбайцы становились все смелее и смелее, городская молодежь наконец потеряла терпение, и перед концом баллотировки на улицах Шеллпорта разыгралось генеральное сражение.

При первых же признаках тревоги школа стянула свои силы и начала отступление в боевом порядке. Неприятель старался перерезать ей путь, так что вильбайцы должны были отвоевывать каждый дюйм. Как храбрые воины вернулись домой, мы уже знаем.

При существующих обстоятельствах Риддель не считал возможным выговаривать своим посетителям за их проступок. На вопрос некоторых из них, не знает ли он, какое наказание их ожидает, он честно отвечал, что, по всей вероятности, они узнают об этом завтра утром от самого директора.

На следующее утро, едва Риддель встал и оделся, как к нему постучались и в комнату вошел Виндгам. Вчерашнее приключение не оставило никаких следов на внешности мальчика, тем не менее вид у него был жалкий и очень смущенный.

— Простите меня, Риддель, — сказал он, подходя к капитану и робко протягивая ему руку. — Я очень виноват перед вами.

— Полно, голубчик, — с облегчением отозвался Риддель и ответил крепким рукопожатием. — Мы все вчера предстали не в лучшем виде.

— Нет, я знаю, что поступил с вами, как… как… Одним словом, очень дурно! Вы были так добры ко мне, а я… Мне теперь ужасно стыдно, Риддель!

Риддель не выносил, когда перед ним извинялись. В таких случаях он конфузился гораздо больше того, кто приносил извинения.

— Пустяки, Виндгам. Право, я нисколько на тебя не сержусь, — пробормотал он, краснея. — Скажи лучше, сильно ли тебе вчера досталось? Кажется, тебя немножко-таки помяли.

— Нет, не успели. Но, разумеется, поколотили бы, если бы вы не подоспели вовремя.

— Нас обоих выручил Ферберн. Меня тоже сбили с ног, — сказал Риддель.

— Да, я слышал… Знаете, Риддель, — начал Виндгам, помолчав, — я решил порвать с Силком. Я так жалею, что сошелся с ним! Вот и вчера: я не пошел бы в Шеллпорт, если б не он.

— Я знаю, — сказал Риддель.

— Помните наш разговор месяц тому назад? — продолжал мальчик. — После этого я долго не ходил к Силку, а потом… Сам не знаю, как это вышло, но он опять взял надо мной власть… Он пользуется тем, что я у него в руках…

Виндгам замолчал, спохватившись, что сказал слишком много.

— Ты в руках у Силка? — с удивлением переспросил Риддель. — Каким это образом?

— Да есть там разные разности… — окончательно смешавшись, пробормотал мальчик.

В сущности, ему очень хотелось признаться Ридделю во всех своих прегрешениях, из которых самым крупным было посещение «Аквариума», но он дал слово Силку молчать об этом и не мог нарушить обещания.

Риддель приблизительно угадал причину смущения мальчика и не стал его расспрашивать. Он был так обрадован решением Виндгама расстаться с неподходящей компанией, что не придавал большого значения какому-то его давнишнему проступку.

— Отчего это так трудно — быть во всем правильным? И почему одним это трудно, а другим легко? — спросил Виндгам минуту спустя.

— Это всем трудно, — заметил Риддель.

— Вам-то вот легко, а мне трудно! — продолжал мальчик. — Сколько раз в этом году я собирался бросить все прежние глупости и начать жить по-новому — и никак не могу… Риддель, а что, если бы вы присмотрели за мной, пока я твердо не стану на ноги?

Риддель засмеялся:

— Как же я за тобой присмотрю? Ведь ты уже не маленький.

— Все равно что маленький! — сокрушенно признался мальчик. — Я уже сам себе не доверяю…

Не станем повторять всего того, что сказали друг другу в это утро Виндгам и его старший товарищ, — то, что они говорили, не предназначалось для посторонних. Как младший поверял старшему свои тревоги и сомнения и как старший старался ободрить младшего дружеским участием и вдохнуть в него веру в себя и новые силы для борьбы с дурными сторонами человеческой природы, осталось известным только им двоим.

Прозвонил колокол и положил конец их беседе. У обоих было легко на душе, когда, взявшись за руки, они спустились вниз и прошли в большой зал.

Директор объявил школьникам свой приговор за их вчерашний проступок. Приговор был не слишком строг: лишение ближайшего праздника и штрафы в виде латинских и греческих стихотворений. Мистер Патрик отнесся к делу снисходительно, приписав проступок увлечению, а не умышленному непослушанию.

Был, однако, в приговоре один пункт, весьма небезболезненный для тех немногих, к которым он относился. Среди вчерашних беглецов было пять классных капитанов: Гейм, Типпер, Эшли, Силк и Таккер. К ним-то и обратился директор со следующими суровыми словами:

— После случившегося вчера я не вижу смысла оставлять за вами доверенные вам должности. Как старшие, вы виноваты больше всех — и за себя, и за других. Поэтому до конца учебного года вы лишаетесь званий классных капитанов. Заслужите ли вы их на будущий год, будет зависеть от вас.

Политические страсти не улеглись и на следующий день, да этого и трудно было ожидать. Дело в том, что в течение всего этого дня результаты выборов не были известны школьникам и не было никакой возможности разузнать о них. После случившегося накануне никто не смел проситься в город, а мальчики — один из мясной лавки, другой из булочной, — которые ежедневно привозили в школу свои товары и которых Парсон и Тельсон перехватили во дворе по дороге в кухню, не интересовались политикой и не могли дать никаких сведений.

Все возлагали надежды на Брауна, который в качестве городского жителя должен был знать обо всем подробно. Но на другой день после выборов тот в школу не пришел. Тем с бо́льшим нетерпением ждали его мальчики на следующее утро.

За полчаса до начала уроков чуть ли не половина школы высыпала во двор, и если бы в такой ранний час на большой дороге были прохожие, их, наверное, удивила бы странная картина: вся школьная ограда была усеяна торчавшими из-за нее головами юных политиков, в нетерпеливом ожидании обращенными в сторону города. Можно было подумать, что они ждут чего-то необыкновенного.

И действительно, Брауна ждали с таким волнением, точно он был полководцем, возвращающимся после победоносного похода. Со своей стороны, и Браун, еще не зная об ожидающей его многолюдной встрече, вполне сознавал важность своей миссии. А так как выдающаяся роль среди товарищей — хотя бы на один день — была для него непривычной роскошью, то он решил полностью насладиться ею и напустил на себя по этому случаю торжественную молчаливость, в которой ему, однако, вскоре пришлось раскаяться.

— Кого выбрали? — закричал Парсон, как только Браун показался на дороге.

Парсон висел грудью на ограде в самом углу, то есть на самом выгодном месте, и потому увидел Брауна первым.

— Кого выбрали? — повторил он, когда Браун ничего ему не ответил.

Но Браун был еще за четверть мили до школы и не мог ответить на вопрос, которого не слышал. По мере того как он подходил, Парсон, чередуясь с Тельсоном, ближайшим своим соседом на ограде, продолжал выкрикивать свой вопрос. Теперь Браун уже расслышал его, но притворился тугоухим.

— Да говори же наконец, кого выбрали! Оглох ты, что ли? — прокричали друзья в один голос, видя, что Браун проходит мимо них к воротам, не удостаивая их даже взглядом.

Притворяться глухим дольше было нельзя, и Браун пробормотал на ходу:

— Чего вы ко мне пристали? Вы видите, что я спешу в школу. Стану я терять время с «мартышками»!

Но тут его окружила вся ватага, и опять посыпались вопросы:

— Кого выбрали? Пони или Чизмена? Говори скорей! — Куда выбрали, кого выбрали! Не понимаю, о чем вы толкуете, — с рассеянным видом бубнил Браун, проталкиваясь к школе.

— Кого выбрали депутатом от Шеллпорта, несносный ты недоумок! Наверное, Пони, да?

— Очень нужен им ваш Пони! — презрительно отозвался Браун.

— Неужели Чизмен попал-таки в депутаты? — воскликнул Меррисон, самый ярый из школьных политиков, и даже в отчаянии всплеснул руками.

— Что? Какой Чизмен? — переспросил Браун с прежней рассеянностью.

Меррисон вспылил:

— Да что ты, в самом деле, ломаешься? Отвечай по-человечески! Выбран Чизмен в депутаты?

— Я этого не говорил!

Это было уже слишком. Негодующие патриоты дружно набросились на своего упорствующего товарища и принялись выколачивать из него тайну, с которой тот не хотел расстаться добровольно.

— Пусти… Ой, больно! — кричал бедный Браун, вырываясь от Меррисона, который схватил его за руку повыше локтя и тряс изо всех сил. — Сейчас скажу… ой!.. Чизмена выбрали, честное слово, Чизмена!

Это известие было встречено возгласами негодования.

— Каким большинством? — продолжал между тем допрашивать свою жертву Меррисон, не выпуская ее из рук и намереваясь повторить встряску.

Но, наученный горьким опытом, Браун поспешил ответить:

— Большинством в восемьсот двадцать пять голосов.

Какой страшный удар для вильбайцев! В своем огорчении они даже на время забыли о Брауне.

— Восемьсот двадцать пять голосов! Это ужасно! — воскликнул Меррисон. — Все были уверены, что за Пони будет по крайней мере пятьсот голосов лишних…

— Тут что-то не так. Их подкупили, ясное дело!

— Не ошиблись ли в подсчете голосов?

— Скорее всего, Браун просто солгал, — решил Парсон.

Всякий благоразумный мальчик на месте Брауна воспользовался бы этой паузой и ретировался подобру-поздорову. Браун не улизнул вовремя, а теперь было поздно. Школярам нужно было выместить на ком-нибудь свое разочарование, и последнее предположение Парсона в связи с давними подозрениями, что отец Брауна поддерживал радикального кандидата, снова сделало мальчика предметом всеобщего внимания, от которого ему не поздоровилось.

Бедолагу немилосердно дергали и тормошили и в заключение заставили раз десять обежать вокруг всего двора ради спасения если не жизни, то новенькой курточки, которой угрожала серьезная опасность. Тщетно Браун божился, что он «совсем-совсем желтый», что его отец голосовал за Пони, — он был слишком удобным козлом отпущения.

Впрочем, все закончилось к общему удовольствию: преследуемый заскочил в подъезд школы и спрятался в учительской, а преследователи почувствовали себя намного лучше после столь активного моциона.

Мрачное настроение вильбайцев, однако, не рассеялось, и, сказать по правде, они усердно старались поддержать его. Узнав на уроке от учителей, что известие, принесенное Брауном, верно, они решили объявить траур по случаю горестного события: все добровольно отказались от предобеденной прогулки и, как только кончились уроки, засели за переписку штрафных стихотворений, заданных директором.

Но на этот раз нашим юным политикам не суждено было насладиться сознанием своего героизма. Не успели они переписать и двух строк, как дежурный обошел все отделения с известием, что директор приказал всем собратья в большом зале.

Вильбайцы пришли в недоумение. Что это значит? Неужели директор собирается прочесть им еще одну нотацию? Уж не пожалел ли мистер Патрик, что наказал их слишком мягко, и не думает ли теперь прибавить малую толику к вчерашним штрафам? Такие или примерно такие мысли проносились в голове у каждого входящего в зал.

Когда все собрались, вошел директор с письмом в руке. Вид у него был немного торжественный, но не сердитый.

— Вчера я должен был исполнить тяжелую обязанность — наказать почти всю школу за непростительное ослушание… — начал директор.

— Не понимаю, с какой стати они называют это «своей тяжелой обязанностью». По-моему, гораздо лучше наказывать самому, чем терпеть, когда наказывают тебя, — шепнул Тельсон своему другу.

— Кто это там шепчется? — строго спросил директор.

Тельсон прикусил язык, и мистер Патрик продолжил:

— Надеюсь, вы твердо запомнили то, что я сказал вам вчера. Ваш вчерашний проступок не мог остаться безнаказанным, и его повторение повлечет за собой куда более строгие меры. Но теперь я пришел говорить с вами не об этом. Я созвал вас, чтобы прочесть вам письмо, которое только что получил от вновь избранного депутата от Шеллпорта, мистера Чизмена.

При звуке этого ненавистного имени кто-то из вильбайцев совершенно упустил из виду торжественность момента и тихо свистнул. Директор положил на стол письмо и обратился к толпе своим «самым страшным» голосом:

— Кто осмелился свистать, извольте выйти на середину комнаты!

Из кучки «мартышек» выдвинулась донельзя сконфуженная фигура Лаукинса.

— Ступайте вон, а после обеда приходите ко мне, — сказал ему директор.

Лаукинс вышел, даже не пытаясь оправдываться.

Получив такое предостережение, собрание притихло и выслушало мистера Патрика без дальнейших перерывов.

— Вот что пишет мне мистер Чизмен… — сказал директор и развернул письмо.

Его содержание приведено ниже:

Закончив чтение, директор поднял глаза на своих воспитанников. Его немного удивило гробовое молчание, каким было встречено письмо, но он продолжал, не подавая виду, будто что-нибудь заметил:

— Не решаясь отказать мистеру Чизмену в его великодушной просьбе, я отменяю как заданные мною штрафы, так и лишение прогулки на ближайший праздник, то есть на следующую среду. Что же касается классных капитанов, то я не стану менять своего решения. В заключение мне остается только напомнить вам, что вежливость требует, чтобы на любезную записку мистера Чизмена вы ответили общим благодарственным письмом. Можете идти.

Школьники промолчали и на это. Дело в том, что большинство недоумевало, как относиться к неожиданному письму. Конечно, они ненавидели радикалов, но не меньше ненавидели штрафы и лишение прогулки, и весьма вероятно, что, если бы их предоставить самим себе, они преспокойно воспользовались бы любезностью нового депутата.

Однако кучка энтузиастов во главе с Меррисоном думала иначе: для них невыносима была даже мысль о том, чтобы принять одолжение от радикала. Не успела затвориться дверь за директором, как они запротестовали.

— По-моему, это письмо просто оскорбление! — объявил Меррисон. — Не знаю, как вы, а я не намерен пользоваться любезностями этого человека. И я напишу свой штраф до последней строчки!

— И я! И я! — послышались голоса остальных энтузиастов.

— Мало того: в среду я не покину стен своего отделения, — продолжал Меррисон.

— Само собой! Это было бы просто бесчестно! — подхватили его союзники.

— Он думал подкупить нас, чтобы мы поддержали его на следующих выборах, — догадался кто-то. — Хитер, нечего сказать!

— Напишем заданные штрафы к четвергу и подадим их директору все вместе, — предложил Меррисон. — Пусть Падди знает, по крайней мере, какого мы обо всем этом мнения!

И, к немалому разочарованию всех младших воспитанников и многих из старших, которые было обрадовались отмене наказаний, во всех трех отделениях появился письменный указ, гласивший, что ради спасения чести школы каждый обязан переписать заданные стихотворения к четвергу и просидеть всю среду в своем отделении. Понятно, что ни один честный виг не мог воспротивиться такому воззванию. Несколько «мартышек» и два-три четвероклассника из самых ленивых попробовали было возражать, но их пристыдили и заставили замолчать.

Всю среду вильбайцы провели в добровольном заточении. Даже те, кто не ходил в Шеллпорт и поэтому никоим образом не мог подлежать наказанию, не показывались в этот день ни на реке, ни во дворе, как бы стыдясь своей добродетели, а многие даже переписали штрафные стихотворения, которые с них никто не требовал.

Следующий четверг остался памятным днем в летописях Виллоуби. После утренних уроков мистер Патрик разговаривал с мистером Парретом в школьном зале. Вдруг отворилась дверь, и глазам наставников предстало странное зрелище. Вся школа гуськом потянулась в зал, в руках каждого воспитанника был исписанный листок бумаги, и на всех лицах сияло полнейшее самодовольство.

— Что это значит? — спросил директор, удивленный неожиданным нашествием.

Меррисон выступил вперед и, подавая директору свой листок, торжественно объявил:

— Мы принесли наши штрафы, сэр!

— Ничего не понимаю. Какие штрафы? — переспросил директор, все еще не догадываясь, в чем дело.

— Стихотворения, которые вы нам велели переписать. Вчера мы не гуляли — не хотели гулять — и вот переписали все, что вы нам задали.

Меррисон выговорил это таким тоном, точно ждал, что директор бросится ему на шею и расплачется от умиления, пораженный высокими добродетелями своих питомцев. Но директор спокойно взял бумагу, которую ему протягивали, и сказал только:

— А-а!.. Очень рад, что вы, несмотря ни на что, пожелали загладить субботнее происшествие. Можете оставить ваши листки на этом столе.

— Нет, сэр… Мы это не затем, чтобы загладить… Мы, напротив, хотели… — заговорил Меррисон, сбиваясь и путаясь, но твердо решив разъяснить недоразумение. — Мы…

— Можете оставить ваши листки на этом столе! — строго повторил директор и, обернувшись к мистеру Паррету, продолжал прерванный разговор, не обращая больше внимания на школьников.

Так вот какой оборот принимало дело! Вильбайцы были озадачены: их не поняли или не захотели понять. Из протеста ничего не вышло!

Вокруг стола медленно потянулась печальная процессия. Воспитанники оставили на нем свои приношения, после чего вышли, огорченные и сконфуженные.

Так закончилась знаменитая история с выборами.

— Надеюсь, вы приятно провели время сегодня утром? — говорил Кроссфильд Тедбери вечером того же дня.

Тедбери был одним из группы «энтузиастов», а Кроссфильд не участвовал в походе на Шеллпорт и теперь намекал на неудачу, которую вильбайцы потерпели у директора.

— Это всё затеи тупицы Меррисона! — сердито проворчал Тедбери.

— Однако его мысль была недурна. Во всяком случае, вам она принесла пользу. Сознайся, вы уже давно нуждались в нахлобучке. Зато впредь будете умнее! — продолжал смеяться Кроссфильд.

— Не понимаю, отчего ты вечно стараешься выставить меня дураком, — огрызнулся Тедбери.

— Друг мой милый, для этого и стараться-то незачем… Ну ладно, будет ссориться! Скажи лучше, ты завтра будешь на крикете?

Это был щекотливый вопрос. Среди политических волнений последней недели крикет был совершенно забыт, а между тем до игры против рокширцев и школьных партий одного отделения против другого времени оставалось все меньше. Впрочем, надо отдать вильбайцам должное: они умели вовремя мобилизоваться. Как только школа опомнилась после полученного от директора отпора, то есть после обеда того же дня, она высыпала на главный двор в полном своем составе и принялась усердно готовиться к предстоящим состязаниям.

Вся следующая неделя прошла за уроками и крикетом. Но ни одно отделение не проявляло такой лихорадочной активности, как отделение Вельча. Члены возродившегося «клуба вельчитов», предводительствуемые капитаном, работали, что называется, не покладая рук. С шести часов утра до самой переклички и в каждый свободный от уроков час в течение дня в углу главного двора, отведенном для вельчитов, можно было видеть Кьюзака, Пилбери, Филпота и всю их компанию практикующимися в крикете чуть не до потери сознания.

Вначале два других отделения относились свысока к этой затее вельчитов, и первые упражнения новых крикетистов проходили в присутствии толпы насмешливых зрителей, не спускавших игрокам ни одной ошибки. Но вельчиты не унывали, чему немало способствовал председатель их клуба. Риддель следил за тренировками с самым отеческим интересом, всячески воодушевляя мальчиков и принимая самое живое участие в играх.

Мало-помалу из него получился вполне приличный игрок в крикет, что удивило и его друзей, и недругов, а больше всех его самого. Особенно ловко он сшибал шары. Знатоки говорили даже, что у него есть какая-то своя необычная манера, очень опасная для противника.

В соответствии с успехами своего руководителя успевали в крикете и остальные члены клуба. Риддель упросил мистера Паррета, бывшего мастером в этом деле, наведываться на их тренировки и помогать советами. И всякий раз, как учитель приходил, его отзывы об игроках были все более одобрительными. Даже сам Блумфильд и другие знаменитости главной команды крикетистов школы пару раз удостоили своим присутствием занятия многообещающего клуба. Вместе с мастерством игроков росло и уважение вельчитов к своему капитану.

Клуб разрастался с каждым днем. К нему примкнуло много четвероклассников и даже двое-трое из старших воспитанников. Как мы помним, выборы на время прервали игру в крикет, и Ридделю в какой-то момент стало казаться, что он начал терять влияние на своих новых союзников. Но когда ежедневные упражнения возобновились, он увидел, что его опасения были напрасны.

— Послушай, право, Риддель играет очень и очень недурно. Ты только взгляни на него! — заметил как-то Блумфильд, стоя с Эшли во дворе и наблюдая за игрой вельчитов.

В эту минуту Риддель действительно сделал несколько ловких ударов.

— Он положительно прекрасно играет, — повторил Блумфильд. — Нам для первой команды недостает именно такого игрока!

— Надеюсь, дружище, ты не думаешь взять Ридделя в первую команду? — отозвался Эшли чуть ли не с испугом.

— А почему бы и нет?

— Но ведь Риддель тогда окончательно зазнается! Он и теперь невыносим.

Блумфильд не обратил внимания на это возражение. «Надо посоветоваться с директорскими, — подумал он. — Если они не найдут лучшего игрока, то придется взять Ридделя».

Они с Эшли отошли от играющих, и тренировка весело продолжалась до самой переклички.

— Риддель, вам письмо! — сказал Кьюзак капитану, догнав его в коридоре после первых уроков.

С переселением Ридделя в отделение Вельча Кьюзак был назначен его фагом.

— Где же оно? У тебя? — спросил Риддель.

— Нет, в вашей комнате, на столе. Я видел его там, когда заходил к вам утром вставлять новые перья.

— Я иду в библиотеку, пожалуйста, принеси мне его туда, — сказал Риддель.

Кьюзак убежал и через минуту доставил письмо в библиотеку. Риддель был занят просмотром каталога и не сразу взялся за конверт. Наконец взглянув на него, капитан опешил: адрес был написан печатными буквами — с очевидной целью скрыть почерк.

Риддель торопливо вскрыл конверт. Все письмо, вернее записка, оказалось написанным такими же печатными буквами. В нем содержалось следующее:

Перечитывая таинственное послание, Риддель в десятый раз спрашивал себя, что ему делать. Как честный человек, он питал отвращение к анонимным письмам. К тому же было вполне вероятно, что над ним просто хотели подшутить. Но что, если автор письма — кто бы он ни был — сказал правду? Не должен ли он, Риддель, воспользоваться возможностью раскрыть это неприятное дело?

Капитан школы вертел письмо, рассматривая его буква за буквой, но узнать руку не было возможности. Тогда он кликнул Кьюзака и стал его допрашивать, как и когда это письмо попало в его комнату. Но Кьюзак не мог дать на этот счет никаких сведений: когда он вошел в комнату Ридделя, письмо лежало на столе, а когда его принесли и кто, он не знает.

Кьюзака очень заинтересовало странное письмо, так сильно взволновавшее его нового патрона. Он долго вертелся возле Ридделя в надежде услышать что-нибудь, но капитан спрятал письмо в карман и вернулся к своему каталогу. Кьюзаку оставалось только уйти.

Когда час спустя Риддель вышел из библиотеки, решение было им принято. Завтра утром он переговорит с Томом. Очень может быть, что из этого ничего не выйдет, но, если представляется хотя бы слабый шанс добиться правды в этом темном деле, его долг воспользоваться им.

Риддель провел тревожный вечер, и даже когда в его комнату вошел нагруженный учебниками и тетрадями Виндгам, снова ставший его обычным вечерним посетителем, он не мог преодолеть свою задумчивость. Зато Виндгам буквально сиял.

— Представьте себе, Риддель, — начал он еще с порога, — Блумфильд хочет взять меня во вторую команду крикетистов. Вы же знаете, в последнее время я много тренировался. Ну вот, сегодня он и пришел посмотреть, как мы играем. А я, как нарочно, был особенно в ударе. Он дождался конца партии и говорит мне: «Давай сыграем с тобой». Если б вы знали, как я трусил! Просто руки дрожали. Однако потом выправился, и дело пошло…

Мальчик еще долго распространялся о подробностях игры и о том, как Блумфильд похвалил его и велел приходить завтра на «большую тренировку», и закончил с восторгом:

— Если попаду во вторую команду, с ума сойду от радости!..

Риддель, занятый своими мыслями, не слышал и половины всей этой болтовни, но суть дела он понял и поспешил выразить одобрение своему любимцу.

— Значит, ты будешь играть против рокширцев? Отлично! — сказал он, стараясь стряхнуть с себя рассеянность.

— Да. Во второй команде занято всего восемь мест, так что у меня три шанса[15]. Знаете, Риддель, Блумфильд мне очень нравится. А вам? Главное, он справедлив.

Риддель не мог не улыбнуться этой наивности. Вдруг ему пришло в голову, что и он может удивить Виндгама новостью.

— А знаешь, кажется, и я попаду в команду игроков против рокширцев, да еще в первую, — сказал он. — Блумфильд говорил — не мне, но мне передали, — что я хорошо играю и что, вероятно, он возьмет меня в команду.

— Вас? Не может быть! Тут какая-то ошибка! — воскликнул мальчик с откровенным изумлением.

Риддель расхохотался:

— Я сам боюсь, как бы они не ошиблись в выборе!

— Когда вы были в нашем отделении, вы не играли ни в какие игры, — заметил Виндгам.

— Не играл, а теперь играю и, как говорят, прилично. Впрочем, я и сам не мечтал о таком скором успехе.

— Что ж, я очень рад за вас, — сказал мальчик с покровительственным видом. — Жаль только, что вы ушли из нашего отделения. Кстати, что ваши «мартышки»? Как поживает их клуб?

— Клуб процветает. Назначена партия крикета против парретитов, потом, кажется, они думают помериться силами и с директорскими.

— Ну, это уж очень смело! — усмехнулся Виндгам.

— Не знаю. Мистер Паррет хвалил их игру и сказал, что побить их трудно.

— Наши-то справятся! Жаль, что я не буду играть против ваших «мартышек», — то есть если попаду в большую команду, — а то я бы им задал…

Несмотря на смешные стороны нынешнего настроения Виндгама, Ридделя радовало то, что мальчик увлекся таким безвредным занятием, как крикет. В последнее время Виндгам много работал над собой, и не без успеха. Как-то само собой получалось, что крикет помогал добрым намерениям мальчика, а добрые намерения — крикету. Пока каждая свободная минута Виндгама была занята игрой и все честолюбивые помыслы сосредотачивались на достижении награды — места во второй команде игроков, — он не думал (да и некогда ему было) искать общества Силка и Джилкса. А без них он всегда был самим собой, то есть честным и добрым мальчиком.

По правде сказать, Виндгам увлекался крикетом несколько в ущерб учебе, и сейчас Ридделю стоило большого труда отвлечь его мысли от «шаров и ворот» и сосредоточить их на занятиях.

Ридделю и самому уроки как-то плохо давались в этот вечер. Он не переставал думать о странном письме и о завтрашнем свидании с Томом. Его угнетала мысль о том, что именно ему выпало на долю вывести преступника на чистую воду. Он дорого бы дал, чтобы это несчастное письмо было адресовано кому-нибудь другому.

«Его, наверное, исключат, и исключат из-за меня», — думал капитан о неизвестном виновнике истории со шнурком. Но как ни тяжело было Ридделю становиться причиной чужого несчастья, он знал, что не отступит от своего решения.

— А что, Риддель, — заговорил Виндгам после полуторачасовой непрерывной работы, неожиданно касаясь того самого предмета, который не выходил у Ридделя из головы, — дело о гонках, кажется, кануло в вечность? О нем что-то замолчали.

— Да… — неохотно отозвался Риддель.

— Думаю, это была простая случайность, — продолжал Виндгам. — Я как-то нарочно разорвал совершенно целый шнурок, и он имел такой вид, точно был надрезан. Во всяком случае, разыскивать виновника — скорее дело парретитов, чем наше.

— Ну, с этим я не согласен, — ответил Риддель.

Вскоре после этого Виндгам ушел. Риддель не придал значения тому, что мальчик болтал по поводу гонок. Его явное желание, чтобы этот вопрос больше не поднимался, он объяснил тем, что Виндгам боится, как бы возобновление вражды между парретитами и директорскими не помешало Блумфильду взять его в команду крикетистов.

На следующее утро Риддель, как только встал, отправился к шлюпочному сараю. После гонок река опустела, и Риддель знал, что в этот час он там никого не встретит. Ему пришлось долго стучать, прежде чем он добудился лодочника — не Тома, а старшего лодочника, у которого Том состоял помощником.

— Я хочу прокатиться к ивам, пришлите мне Тома, — сказал ему Риддель.

— Что ж вы не предупредили меня с вечера, что вам будет нужна лодка? Теперь у меня нет готовых лодок, — ворчливо ответил старик.

Ни с Блумфильдом, ни с Ферберном и вообще ни с одним из морских героев школы он не посмел бы говорить таким тоном. До остальных же учеников лодочнику дела не было. Однако видя, что Риддель молчит, озадаченный старик смилостивился.

— Вон у пристани привязана старая двойка. Возьмите ее, если хотите. А вместо Тома я пришлю вам своего сынишку, а то Тома не добудишься.

— Нет, мне нужен Том. Разбудите его и скажите, чтобы шел поскорее, мне некогда ждать.

Старик опять рассердился и ушел, бурча что-то себе под нос. Должно быть, он не особенно спешил будить Тома, потому что Риддель прождал добрых двадцать минут. Наконец Том явился с кожаной подушкой под мышкой и двумя веслами на плече.

Несмотря на свою молодость — семнадцать лет, — Том был привилегированной особой в Виллоуби. Он был мастером в морском деле и потому считал себя вправе поучать и распекать юных джентльменов, нисколько не стесняясь в выражениях, а те сносили его фамильярность, уважая в нем хорошего моряка. Сам «старик Виндгам» не брезговал советами Тома. С теми же, кто не выказывал особых способностей к гребле, Том обращался с полнейшим презрением.

К этому надо прибавить, что при всей своей кажущейся простоватости Том был изрядным плутом. Зная эту его черту, Риддель решил быть настороже и не открывать ему свои карты до поры до времени.

— Грести, что ли, будете? — спросил Том Ридделя, когда они сели в лодку.

— Да, хочу попробовать, — ответил Риддель.

— Не стоит: ничего у вас не выйдет.

И действительно: по случайной неловкости или потому, что Риддель думал о другом, начало гребли вышло весьма неудачным.

— Ну, так и есть: зарыли-таки весло! И всегда-то так с вашей братией — новичками! — с торжеством изрек Том, когда после нескольких взмахов левое весло Ридделя ушло глубоко в воду.

— Чем смеяться, лучше поучи меня! — сказал Риддель, с трудом вытаскивая упрямое весло.

— Что толку вас учить? Все равно не выучитесь.

— Это почему же?

— Видно по человеку.

После этого «комплимента» Риддель старательно греб некоторое время, соображая, как бы половчее приступить к щекотливому вопросу.

Том сидел у руля, пронзительно свистел, глядя в сторону и, видимо, решив не поощрять продолжение беседы. Но время уходило, и надо было так или иначе начать. Риддель, сделав вид, что устал, перестал грести и сказал, не обращаясь прямо к Тому:

— Я не был на реке с самых гонок.

— М-м-м… — промычал Том вместо ответа.

— Странный случай вышел тогда с лодкой Паррета… — продолжал Риддель и вдруг пристально взглянул на Тома.

Тому это, видимо, не понравилось: он как-то замигал, дернул плечом и отвернулся.

— Случай как случай… — ответил он не сразу и вдруг ни с того ни с сего прибавил: — Не наше это дело!

Было ясно, что он что-то знал, но почему-то не хотел говорить. Риддель решил приступить прямо к делу.

— Нет, Том, это был не случай, и ты это знаешь, — твердо сказал он, не спуская глаз со своего угрюмого собеседника.

Том изобразил справедливое негодование:

— Ничего я не знаю и не хочу знать! Что вы ко мне пристали, в самом деле! Этак сперва вы скажете: «Том знает», потом другой скажет, и пойдет про меня худая слава. Не туда вы сунулись, сэр, вот что я вам скажу!

Эта тирада окончательно убедила Ридделя в том, что он напал на верный след. Да уж не сам ли Том подрезал шнурок? Мало ли какие у него могли быть на это причины. Какое это было бы облегчение! Ридделю хотелось расцеловать Тома, так он обрадовался возможности такого исхода.

Но тот тут же рассеял надежды капитана.

— Я знаю, вы думаете, что это мои проделки, — продолжал Том с жаром. — Ошибаетесь, сэр! Я не виноват и никого не боюсь, а вам грешно сваливать на меня чужую вину.

— Ничего я на тебя не сваливаю. Я думаю только, что ты знаешь, кто это сделал.

— Да не знаю же, говорят вам! Отвяжитесь вы все от меня!

— Как ты можешь этого не знать, когда спишь в сарае?

— Ну и что ж? Где бы я ни спал, это не ваше дело.

— Не прикидывайся дурачком, Том! Пойми, мне нужно знать, кто подрезал шнурок, — нетерпеливо проговорил Риддель.

— Так и спрашивайте того, кто знает!

— Кто это сделал? Говори!

— Почем я знаю? Я не видел его лица!

— Так, значит, кто-то входил в сарай ночью? — подхватил обрадованный Риддель.

Но Том не собирался сдаваться.

— Может быть, и входил, — неохотно буркнул он.

— Кто же его впустил? Ты?

Том понял, что запутался, а так как больше всего он боялся, как бы его не заподозрили в сообщничестве с преступником, то стал уверять, что никого в сарай не впускал.

— Ну ладно, если ты его не впускал, то видел, как он вошел, — не отступал Риддель.

— Вот и опять не попали! Ничего я не видел, да и не мог видеть, потому что меня в сарае не было.

— Значит, ты уходил из сарая вечером?

— Понятное дело, не с восьми же часов заваливаться спать! Это только вы, школяры, ложитесь с курами, а мы в десять часов только ужинаем.

— Так, значит, вернувшись в сарай после ужина, ты застал его там?

— Станет он меня дожидаться! Как я отворил дверь, так он и выскочил.

— Неужели мимо тебя?

— А окно-то на что?

— Ага… Так он влез в окно?

— Не в трубу же! Кстати, там и печки-то нет…

Том положительно подсмеивался над «школяром». Но Ридделя это нисколько не смущало.

— Скажи: когда ты уходил ужинать, ты запер дверь сарая? — продолжал он свой допрос.

— Запер. Мы никогда ее открытой не бросаем, — важно заявил Том с сознанием собственного достоинства.

— А как же ты узнал, что он влез именно в окно? Наверное, ты застал окно открытым?

— Никакой-то у вас смекалки нет, сэр, как я погляжу! Сказано ведь вам: как я отворил дверь, так он и выскочил — в это самое окно и выскочил.

— Так ты его видел?

— В такую-то темень? И вы бы его не рассмотрели со всей вашей ученостью. Видел я только его спину и пятки, когда он прыгал, от этого не отпираюсь, а самого его не видел.

— Почему же ты думаешь, что именно этот человек подрезал шнурок?

Том молчал.

— Не обронил ли он чего-нибудь? — догадался капитан.

Том бросил на своего допросчика быстрый взгляд исподлобья, и Риддель понял, что попал в цель.

— Что же он обронил? Фуражку? — спросил он наугад.

Том даже рассердился.

— Видели вы когда-нибудь, чтобы веревку резали фуражкой? — только и нашелся он, что ответить.

— А-а… Так это был нож!

— Наконец-то догадались!

— И где же он? У тебя?

Этот вопрос Тому не понравился, он вовсе не желал расставаться со своей находкой:

— Какое вам дело до моего ножа? Я его нашел, и теперь он мой!

— Мне он и не нужен, я хочу только взглянуть на него, — сказал Риддель как можно мягче.

Но Тома одолел бес подозрительности:

— Ну да! А потом вы скажете, что ножик ваш, что это вы прыгали из окна. Только напрасно: все равно не поверю. Тот был совсем другой с виду…

Риддель даже невольно улыбнулся при мысли, что его могли заподозрить, будто ради какого-то ножика он возьмет на себя чужое преступление. Он еще долго упрашивал упрямого лодочника показать ему нож и тщетно доказывал, что, даже если бы нож оказался его собственностью, ему нет никакого резона предъявлять на него свои права.

Том не сдавался. Дело в том, что, пока шли эти долгие переговоры, ему в голову пришла счастливая мысль извлечь выгоду из своей находки, и теперь он обдумывал, как бы это половчее обстряпать.

— Зачем вам смотреть на нож? — спросил он наконец.

— Может быть, я знаю, чей он.

— Вот что: я покажу вам его за два шиллинга[16], только деньги вперед. Я не намерен даром ввязываться в это дело и рисковать своим местом!

Риддель беспрекословно достал монеты, и Том начал шарить по своим карманам. Карманы у парня были вместительные и кроме ножа содержали массу сокровищ, среди которых найти такую мелочь, как перочинный нож, было не так-то легко. Наконец из недр туго набитого кармана он вытащил ножик и, крепко зажав в кулаке, показал Ридделю.

Если бы Тома меньше занимали лежавшие на скамье монеты, он удивился бы внезапной бледности, покрывшей лицо капитана, когда его взгляд упал на ножик… Это был ножик Виндгама-младшего!

Ошибки быть не могло. Риддель хорошо знал этот ножик. Когда его подарили Виндгаму, мальчуган постоянно носился с ним: под предлогом очинить карандаш он вынимал его каждые пять минут, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, чем попросить одолжить ножик.

Риддель вспомнил, что видел его у Виндгама вечером накануне гонок, и вслед за тем с мучительной ясностью припомнил весь тот вечер: каким взволнованным казался Виндгам, как ему не сиделось на месте, как трудно было заставить его приняться за уроки и с каким жаром он толковал о наступающих гонках и о том, что их шлюпка должна выиграть во что бы то ни стало. Вспомнил Риддель и то, как внезапно мальчик ушел от него тогда и вернулся за своим ножиком — тем самым, который два часа спустя он обронил в шлюпочном сарае, спеша скрыться от зорких глаз Тома.

У Ридделя даже голова закружилась от этих воспоминаний.

— Ну что, насмотрелись? — спросил Том, жадно поглядывая на монеты.

— Да, пожалуй… — сипло пробормотал Риддель.

Пораженный звуком его голоса, Том заглянул капитану в лицо:

— Что это, как вы странно смотрите! Точно никогда ножа не видали…

Риддель сделал слабую попытку улыбнуться.

— Знаете что? — сказал вдруг Том, озаренный новой счастливой мыслью. — Я вижу, что ножик вам понравился. Так и быть, давайте еще пару монет, и он будет ваш.

Риддель машинально вынул кошелек и достал деньги. Это были его последние деньги до конца года, но в тот миг он и не подумал об этом.

Том сгреб монеты и передал Ридделю нож. Тот приказал лодочнику развернуть лодку и с тяжестью на сердце, какой он до тех пор еще ни разу не испытывал, стал медленно грести к пристани.

Случилось так, что Ридделю пришлось отложить решение мучительного вопроса: следующие три дня ему некогда было думать ни о Виндгаме, ни о его проступке.

Когда он пришел в школу после прогулки в обществе Тома, его встретил Ферберн, давно искавший друга.

— Где ты пропадал? — спросил он Ридделя, но, взглянув ему в лицо, смешался: — Что это с тобой?

— Я катался по реке, — ответил Риддель, стараясь казаться спокойным.

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты ходил топиться, да не решился. А у меня к тебе поручение.

— От кого?

— Ни за что не отгадаешь: от Блумфильда! У него остается еще одно место в первой команде крикетистов, и он предлагает тебе занять его.

Несмотря на свое подавленное настроение, Риддель не смог подавить улыбку при этом известии. Честь, которой его удостаивали, льстила его самолюбию, хотя, по свойственной ему неуверенности в себе, он счел своим долгом возразить:

— Не знаю, право… Я боюсь играть против рокширцев… Неужели во всей школе не найдется игрока искуснее меня?

— Поверь, что если б такой нашелся, Блумфильд не обратился бы к тебе, — сказал Ферберн. — Видишь ли, нам недостает хорошего сшибателя шаров, а ты в этом деле мастер. Сам Блумфильд так сказал! Пока ты был в нашем отделении, дружище, ты почему-то скрывал свои таланты!

— Может быть, когда Блумфильд смотрел нашу игру, мне просто везло, — скромно заметил Риддель.

— Вздор! Блумфильд слишком опытный игрок и напрасно не станет говорить комплименты. Он даже перессорился из-за тебя с Геймом и всей их компанией. Они страшно рассердились на него за то, что он тебя выбрал. Им хотелось составить всю команду из своих, да, видно, без нас не обойдутся. Ну, так как же? Играем против рокширцев?

— Конечно, раз Блумфильд этого хочет. Ведь он капитан клуба.

— Вот и чудесно! Тогда приходи сегодня на «большую тренировку». Сегодня у нас вторник, до субботы всего три дня — нельзя терять времени. Теперь у нас игры по два раза в день: в три часа и в половине седьмого. Не забудь!

Итак, в течение трех дней, оставшихся до субботы, Ридделю пришлось все свои свободные часы посвятить крикету. В другое время место в первой команде игроков интересовало бы его гораздо больше. Конечно, отчасти оно занимало его и теперь, но ему хотелось бы прежде обдумать на досуге то, что его мучило, и если бы он мог, то с удовольствием отложил бы на некоторое время состязание с рокширцами. Но это от него не зависело. Отказаться же от участия в игре было немыслимо.

Помимо удовольствия, он обязан был воспользоваться этим случаем для усиления своего влияния как главного капитана школы. Кроме того, и отделение Вельча выигрывало от его участия в крикете: то, что один из «своих» будет участвовать в публичном состязании, должно было поднять вельчитов в их собственных глазах, а Риддель только этого и добивался.

Была еще одна причина, побудившая Ридделя на несколько дней посвятить себя крикету: он боялся встречи с Виндгамом-младшим, а ежедневные тренировки давали хороший предлог избегать этой встречи. Он послал сказать Виндгаму, что так как в эти дни он очень занят и устает, то не сможет готовить с ним уроки, и мальчик перестал приходить к нему по вечерам.

Риддель пообещал себе до субботы не думать о Виндгаме. Но сказать — одно, а исполнить — совсем другое. Мысль о мальчике не давала ему покоя до такой степени, что это отразилось даже на его искусстве крикетиста. Особенно трудно пришлось ему на первой «большой тренировке»: кроме того, что ему было не до игры, он чувствовал, что и игроки, и зрители следят за ним с особым вниманием, и читал недоброжелательность во многих взглядах.

Начал он, по обыкновению, неудачно, но потом разыгрался и вышел из испытания с честью. По окончании игры общий приговор был таков: хотя Риддель и не принадлежит к первым игрокам и вести партию не может, но благодаря своим зорким глазам и верной руке он станет полезным членом команды.

— Он вполне годится, — сказал Блумфильд Гейму в пятницу вечером после последней тренировки. — Сегодня он отлично отбивал шары Ферберна.

Но Гейм не мог отделаться от своего предубеждения против Ридделя.

— Еще бы! Ферберн нарочно их ему подбрасывал! — ответил он.

— Надеюсь, уж про меня-то ты не скажешь, что я подбрасывал ему шары нарочно? Однако он и мои отбивал! — заметил Блумфильд.

На это возразить было нечего, и Гейм вынужден был согласиться, что Риддель не так уж плох. Однако он не мог не прибавить:

— А все-таки было бы лучше, если б мы обошлись без него. Теперь и он сам, и его друзья задерут носы, так что с ними сладу не будет. Надо, по крайней мере, постараться, чтобы завтра, если Виллоуби выиграет, они не смогли приписать себе честь победы.

Блумфильд засмеялся:

— Этого не стоит бояться. Но, во всяком случае, лучше выиграть партию с их помощью, чем осрамиться перед рокширцами!

Гейм придерживался другого мнения, но вслух ничего не сказал. Казалось бы, если избранные игроки школы должны сражаться с избранными игроками города Рокшира, не должно быть места междоусобным распрям, — если на карту поставлена слава Виллоуби, они должны отойти на задний план. Но за последний год дух соперничества пустил в школе такие глубокие корни, что даже на предстоящую игру против рокширцев большинство вильбайцев смотрело скорее как на состязание между двумя враждебными отделениями, чем как на борьбу за честь школы.

Из одиннадцати игроков, составлявших команду школы, пятеро принадлежали к отделению Паррета, пятеро — к отделению директора и один — к отделению Вельча. Вильбайцы не замедлили установить, что по мастерству представители двух отделений (вельчиты в счет не шли) были совершенно равны. Так, из двух первых игроков Блумфильд был парретитом, а Ферберн — директорским. Вторых игроков было тоже по одному от каждого отделения: Гейм — от отделения Паррета и Портер — от отделения директора. Школьники радовались этому, так как в случае победы будет ясно, чья заслуга больше и кто лучше — «мы» или «они».

Рокширцы приехали десятичасовым утренним поездом. На станции их, как всегда, встретил дилижанс от школы Виллоуби.

Надо было видеть, с каким любопытством, смешанным с благоговением, смотрели младшие воспитанники на гостей, когда те, выйдя из экипажа, шли по главному двору к приготовленной для них палатке! Казалось, они были в совершенном недоумении: как это их более взрослые товарищи осмеливаются состязаться с этими героями?

Члены клуба вельчитов, специально назначившие свою тренировку на этот час в надежде удивить гостей своим искусством, так оробели, что спутали игру и вынуждены были прервать ее на середине.

И на старших воспитанников — даже на самих героев дня — свободная самоуверенность их соперников действовала подавляющим образом. Они невольно посторонились, когда те вышли из своей палатки и направились к площадке, отведенной для игры, и потом с завистью следили за всеми их движениями. Да и как было им, робким школьникам, не завидовать той развязной манере, с которой эти взрослые спортсмены, с сигарами в зубах, смеясь и болтая между собой, точно делали это не для себя, а лишь из снисхождения к молодежи, осматривали ворота, трогали шары и, убедившись, что все в порядке, той же свободной, неторопливой походкой вернулись в свою палатку.

Вильбайцам определенно становилось не по себе. Они даже не знали, как приступить к метанию жребия и другим формальностям, предшествующим началу игры. А между тем обязанность исполнить эти формальности лежала на них как на хозяевах.

Первым делом надо было заговорить с рокширцами, а на это-то смелости у вильбайцев и не хватало. Их выручил мистер Паррет. Как старый университетский спортсмен, мистер Паррет был таким же героем в глазах Рокшира, как Рокшир — в глазах Виллоуби. С его помощью все быстро уладилось, и игроки начали занимать свои места.

Конечно, и лодочные гонки собирали всегда много зрителей, но в этот раз толпа была гораздо больше. Весь Шеллпорт, не говоря уже о школьниках, учителях, родных и знакомых, явился посмотреть интересное состязание. Вероятно, этому способствовал и прелестный июньский день, а может быть, и подвиги школьников в день выборов, которые произвели впечатление на шеллпортцев. Так или иначе, но стечение народа было необычайное, что и радовало, и пугало наших героев.

В прошлом году благодаря ловкости Виндгамастаршего школа вышла победительницей. Но все предыдущие годы, считая чуть ли не с мифической эпохи легендарного Баунсера, вильбайцам не везло. И в этом году, несмотря на то, что многим из игроков нельзя было отказать в мастерстве, мало кто рассчитывал на победу.

Когда Риддель шел занимать свое место в команде, его ударили сзади по плечу. Он обернулся. Перед ним, сияя улыбкой, стоял Виндгам-младший.

— Желаю вам успеха, голубчик, — сказал он весело. — Не подведите школу. Я держу пари на вас, помните!

Они впервые встретились после свидания Ридделя с Томом, и в первый раз Ридделю неприятно было видеть сияющее лицо и слышать веселый голос своего любимца. Он побледнел и не смог заставить себя улыбнуться в ответ хотя бы из приличия.

— Однако вы, как я вижу, робеете, — продолжал мальчик, заметив волнение Ридделя и приписывая его страху перед игрой. — Не бойтесь: не так страшен черт, как его малюют! На первой тренировке во второй команде я сам сильно трусил, а теперь мне все нипочем!

— Риддель, тебя ждут! — крикнул Блумфильд, и капитан побежал к своему месту, так и не сказав Виндгаму ни слова.

Виндгам же, не подозревая о том, что происходит в душе его покровителя, выбрал себе местечко поудобнее и сосредоточил все внимание на предстоящем зрелище.

Два рокширца, которым выпало начинать, не спеша направились к своим воротам, и минуту спустя битва началась.

Мы не будем подробно описывать ход игры: тем, кто не видел крикета, такое описание показалось бы непонятным, тем же, кто его знает, — скучным. Вначале игра шла вяло: противники, как это всегда бывает, испытывали друг друга и потому играли осторожно. Целых четверть часа на сторону Ридделя не прилетело ни одного шара, чему он был очень рад, так как не успел еще справиться со своим волнением. Но мало-помалу игроки начали увлекаться, и игра пошла живее.

Из толпы зрителей стали раздаваться возгласы — то одобрения, то насмешки, смотря по обстоятельствам. Определить, у кого больше шансов на победу, пока было нельзя, и уже это много значило для школьников. Они увидели, что если противники их и одолеют, то с трудом, и это придавало им бодрости и ловкости.

В числе рокширцев было два-три хороших игрока — таких, с которыми состязаться было действительно трудно. Остальные были слабоваты. Школьная же команда была составлена ровнее, и игроки лучше «спелись» между собой. Скоро рокширцы убедились, что с вильбайцами шутить нельзя, и принялись за игру всерьез.

Риддель недолго радовался своему бездействию: скоро шары так и посыпались на него, он едва успевал их отбивать. Первые два шара он упустил, и очень возможно, что так пошло бы у него и дальше, если бы Блумфильд не крикнул ему:

— Не зевай, Риддель!

Это заставило капитана встряхнуться и сосредоточить внимание на игре.

В ходе игры все более и более выяснялись два обстоятельства: для посторонней публики — то, что победа склоняется на сторону школы, а для зрителей из школьников — еще и то, что директорские играют гораздо удачнее парретитов. Разумеется, парретиты приуныли, а директорские шумно выражали свою радость. Искренне радовались и вельчиты: единственный представитель их отделения — Риддель — был неутомим и принес много пользы.

Блумфильд как распорядитель команды вел себя безукоризненно. При всей своей слабохарактерности и мелочном самолюбии, из-за которых в школьных делах он так легко подчинялся своим более энергичным товарищам, здесь, где он был главным, он действовал абсолютно беспристрастно. Посылая на поле того или другого из игроков, он не считался с тем, к какому отделению тот принадлежит, как это сделал бы, например, Гейм. Блумфильд просто выбирал того, кого было выгоднее использовать по ходу игры.

Это не замедлило отразиться на счете: скоро для всех стало ясно, что школа должна победить. Так и случилось. Когда к пяти часам партия была закончена, оказалось, что результат превзошел самые смелые ожидания школьников. Рокширцы удалились в смущении, и тут-то началось настоящее ликование.

Даже парретиты забыли на время свою зависть и приняли участие в общем торжестве. А завидовать было чему: две трети игры было сыграно директорскими. Им же, значит, принадлежало и две трети заслуг в одержанной победе!

Вечер этого славного дня прошел очень оживленно. Все три отделения заново переживали впечатления от игры, но каждое — по-своему. Отделение директора радовалось самолюбивой радостью главных победителей. Победа школы была забыта: обсуждались только отдельные подвиги пятерых героев отделения. Сами герои, конечно, молчали, зато их восторженные поклонники наперебой кричали, что вся честь победы принадлежит им, что если б не директорские, то школа «провалилась бы».

— Теперь никто не посмеет сказать, что во время гонок мы взяли приз только благодаря несчастному случаю с лодкой Паррета! Теперь всем ясно, что мы умеем побеждать без всяких случайностей, — говорили они.

Героев чествовали, не жалея легких, так что под конец они не знали, куда им спрятаться от бремени славы.

В отделении Паррета торжество было несравненно более умеренным. Как честные вильбайцы, парретиты, конечно, радовались победе, одержанной школой, или, вернее, старались радоваться. Но как они могли забыть, какой ценой досталась эта победа? Она означала не что иное, как конец их лидерства в школе.

Досаднее всего было то, что они так много хвастались. Теперь каждый имел право смеяться над ними, и, разумеется, многие не замедлили этим воспользоваться.

И здесь, как и в отделении директора, сами герои молчали, за них говорили другие. Самые ярые патриоты отделения, как, например, Парсон, Бошер и компания, пытались было доказать, что сегодняшняя партия не может идти в счет, что им сегодня просто не везло. Но все, да и сами они, понимали, что это объяснение, мягко говоря, несколько притянуто за уши. В конце концов парретиты были вынуждены с прискорбием признать, что слава покинула их, по крайней мере, на этот год.

Бескорыстнее всех радовались вельчиты. С одной стороны, соперничество между двумя отделениями их не касалось. С другой, они не были больше безучастными зрителями чужого торжества, какими бывали в прежние годы: теперь у них был свой герой — Риддель, и над его-то головой и разразился их шумный восторг. Ему раз десять прокричали «ура!» и оставили в покое только тогда, когда он заперся в своей комнате.

— Если бы вы знали, друзья, как мне надоели все эти дрязги между нами и парретитами! — говорил в этот вечер Ферберн, который вместе с Котсом и Портером пришел к Ридделю, чтобы спастись от бурных чествований в своем отделении.

— Кто же заводит эти дрязги? Уж точно не мы. Разве мы виноваты в том, что играли сегодня лучше их? — сказал Портер.

— Ну да, а между тем они теперь и говорить с нами не хотят, отворачиваются, — подхватил Котс. — Глупцы! Даже не могут скрыть своей зависти…

— Думаю, на их месте и мы вели бы себя не лучше, — заметил Ферберн и прибавил, обращаясь к Ридделю: — Знаешь, дружище, ты очень правильно сделал, что перешел в отделение Вельча: у вас спокойнее.

Риддель улыбнулся:

— Да, мы пока не заразились вашим честолюбием, браним и хвалим, кого нам вздумается. Но нельзя сказать, чтоб у нас было спокойнее: послушайте-ка, что они выделывают…

И действительно, младшее поколение вельчитов заявляло в эту минуту о своих чувствах столь усердно, что Ридделю пришлось извиниться перед гостями и приступить к своим обязанностям.

Ферберн, Портер и Котс слышали, как Риддель отворил дверь в коридор, в котором происходило шумное заседание, и как в его честь раздалось дружное «ура!». Потом Риддель что-то сказал, и шум стал стихать и вскоре перешел в обыкновенный говор.

Для трех классных капитанов директорского отделения такое доказательство влияния Ридделя на своих подчиненных стало откровением.

— Как это ты ухитрился так быстро их угомонить? — спросил Котс Ридделя чуть ли не с завистью, когда тот вернулся к ним. — У нас в таких случаях никогда не обходится без подзатыльников, да и те не всегда действуют. Поделись с нами своим секретом!

Риддель засмеялся:

— Секрет очень прост: они теперь помешались на крикете, а я пригрозил, что не позволю им играть против парретитов, если они не угомонятся.

Такое объяснение было, конечно, очень простым, но не вполне понятным. Все знали, что раньше такие угрозы ни на кого не действовали. Но каковы бы ни были причины приобретенного Ридделем влияния, оно было несомненно: в этот вечер его вмешательство больше не понадобилось.

— Теперь пойдут пересуды по поводу сегодняшней партии, — заметил Котс, после того как тема о примерном поведении вельчитов была исчерпана.

— Нет худа без добра, — отозвался Ферберн. — Теперь, возможно, перестанут перемывать на все лады эту проклятую историю с гонками.

С чего вдруг ему пришло в голову заговорить об этом именно сейчас? Риддель, не думавший в этот момент о Виндгаме, вздрогнул и переменился в лице.

Его гости между тем продолжали перекидываться замечаниями на поднятую тему.

— Это правда. Чем скорее забудут об этих несчастных гонках, тем лучше, — говорил Портер.

— Удивительно, однако, что так и не удалось выяснить, кто подрезал шнурок. Даже и подозрений ни на кого не было! Уж не поторопились ли мы тогда решить, что это было сделано нарочно? Не было ли это простой случайностью?

Последнее замечание Ферберна было обращено к Ридделю, который торопливо ответил:

— Да, конечно… — но, спохватившись, поправился: — То есть нет, это была не случайность. Я убежден, что это не могло быть случайностью.

Замешательство главного капитана было так заметно, что остальные переглянулись в недоумении, и Портер поспешил сменить тему:

— Слышали, джентльмены, что Силк поссорился с Джилксом? И самое любопытное, что никто не знает, из-за чего.

— Говорят, из-за какого-то пари, — сказал Котс. — Они ведь давно ссорятся, — заметил Ферберн.

— Да, но теперь поссорились окончательно. Они даже не разговаривают друг с другом!

— А жаль: славная была парочка, — засмеялся Котс.

— Нет, я рад, что они разошлись, — возразил Ферберн. — Может быть, теперь они оставят в покое Виндгама-младшего, а то они чуть было совсем не испортили бедного мальчика. Помнишь, Риддель, ты мне говорил?

Но Риддель, несмотря на все усилия, не смог выговорить ни слова, и разговор продолжался без него.

— Не понимаю, чего его так к ним тянуло, — сказал Портер.

— Кажется, они действовали на него страхом. Силк намекал мне, что знает про Виндгама что-то дурное, — отозвался Котс.

— Хорошо, что он от них отстал, — заключил Ферберн. — Он славный малый. Теперь он ног под собой не чует от радости, что попал во вторую команду игроков. Такой смешной! Он уверял меня, что к следующей партии, против Темплфорда, непременно выпишет сюда своего брата. То-то было бы славно!

Риддель сидел как на углях: весь этот разговор был для него сплошной пыткой. Конечно, он понимал, что его друзья не подозревают о том, как тесно связано с Виндгамом-младшим происшествие во время гонок, но от этого ему было не легче.

Больше всего он боялся, как бы своим молчанием не выдать тайну раньше времени, и никак не мог заставить себя принять участие в разговоре. Поэтому когда его гости поднялись, чтобы идти к себе, он очень обрадовался. Он сказал, что не пойдет их провожать, и попрощался с ними сухо, как им показалось, — во всяком случае, совсем не так, как встретил их час тому назад.

— В жизни не видел такого чудака, как этот Риддель, — сказал Котс товарищам, когда они вышли. — Весь вечер был человек как человек, и вдруг точно его муха какая укусила! Заметили, как он надулся под конец? Словно ему было неприятно наше присутствие!

— Он и не думал дуться. Просто не любит, когда говорят о гонках, — возразил Ферберн. — Ты ведь знаешь, какой он щепетильный. Я уверен, что до тех пор, пока это дело не разъяснится, он будет себя считать ответственным за него.

— Нет, тут что-то другое. Мне кажется, он что-то знает об этом деле, — заметил Портер.

— Я знаю только, что, когда заговорили о гонках, у него сделалось такое лицо, точно он-то и есть виновник, — со смехом сказал Котс.

Три друга, переходившие в этот момент школьный двор, наткнулись на Виндгама-младшего, который быстро шагал им навстречу.

— Куда это ты? — окликнул его Ферберн с подобающей начальнику строгостью в голосе. — Скоро половина девятого!

— Хотел сбегать к Ридделю. Я мигом вернусь! — ответил мальчик. — Я не был у него целых четыре дня.

Виндгам произнес это с таким пафосом, что Ферберн расхохотался.

— Удивительно, как Риддель пережил такую долгую разлуку! Ну, иди, да смотри к девяти часам непременно возвращайся: сегодня по случаю беспорядков отделение запирается ровно в девять.

— Не беспокойтесь! — и, довольный таким длинным отпуском, Виндгам начал было распространяться о своих сегодняшних впечатлениях.

Но Ферберн замахал на него руками:

— Слышал, слышал! Ступай, поболтай об этом с Ридделем, а мне это все уже надоело. Идемте, друзья!

Но в этот вечер мальчику не удалось поделиться впечатлениями со своим старшим другом, да и попал он к нему не так скоро, как рассчитывал.

В коридоре отделения Вельча он наткнулся на Силка. Они не встречались со дня выборов, когда Виндгам, вопреки запрещению Ридделя, убежал в Шеллпорт вдвоем с Силком и, разумеется, по его наущению.

— Виндгам! Вот так сюрприз! Ты, конечно, ко мне? — обратился к нему Силк заискивающим тоном.

— Нет, я к Ридделю, — сухо ответил Виндгам.

При упоминании имени главного капитана Силк сделал гримасу. «А я еще так ласково обращался с этим глупым мальчишкой!» — подумал он. Ему стало досадно, и он решил, что не пустит Виндгама к Ридделю.

— Зачем тебе к Ридделю? — спросил он мальчика. — Пойдем лучше ко мне. Кстати, мне надо с тобой поговорить.

Но Виндгам ответил прежним тоном:

— Нет, спасибо, я к тебе не пойду.

— Почему?

— Потому что не хочу!

Мальчик хотел пройти дальше, но Силк не выносил, когда не признавали его власти.

— А что, если я потребую, чтобы ты зашел ко мне? — проговорил он дрожащим от гнева голосом и загородил Виндгаму дорогу.

— Пропусти меня, — сказал тот, не отвечая на вопрос.

— Скажи прежде, почему ты не хочешь зайти ко мне.

— Потому что мне нечего у тебя делать.

— А, вот ты как! Ну, хорошо же… — и Силк посторонился.

Не столько эти слова, сколько тон их напугал Виндгама. Неужели Силк намерен пожаловаться на него директору за «Аквариум» и за другие прежние проделки? Но ведь он и сам в них участвовал… Впрочем, он такой хитрый, что сам сумеет вывернуться, а всю вину свалит на него, Виндгама.

Как ни стыдился мальчик своего малодушия, он не в силах был от него отделаться. Сделав несколько нерешительных шагов, он остановился и тихо сказал, не глядя на своего мучителя:

— Говори здесь. Что ты хотел мне сказать?

— Но ты же сказал, что нам с тобой не о чем разговаривать… Лучше я расскажу всей школе, как ты…

— Что ты, Силк!.. Ведь ты обещал, что никому не скажешь! — в испуге закричал бедный мальчик. — Ладно, пойдем в твою комнату.

Силк повернулся и двинулся вперед с торжествующим смехом, а Виндгам последовал за ним, проклиная ту минуту, когда ему вздумалось навестить Ридделя.

— Я только хотел сказать тебе, что мне не нравится твоя дружба с Ридделем, — сказал Силк, когда они пришли в его комнату. — Я его не люблю и не желаю, чтобы ты к нему бегал.

— Отчего же?.. И, наконец, не все ли тебе равно, с кем я дружу? — пролепетал удивленный Виндгам.

— Совсем не все равно! Кто поручится, что ты не проболтаешься Ридделю о нас с Джилксом?

— Конечно, я этого не сделаю: ведь я дал вам слово! — Положим, я верю, что ты нас не выдашь. Но если тебе вздумается покаяться ему в своих прегрешениях, ну, хоть насчет «Аквариума», то он, понятное дело, догадается, с кем ты туда ходил.

— Я ни слова не говорил ему об «Аквариуме», — возразил Виндгам.

— Советую тебе и не говорить, ради твоей же пользы… А что, Виндгам, — сказал вдруг Силк, круто меняя враждебный тон на прежний, заискивающий, — скажи правду: ведь это Риддель настроил тебя против меня?

Виндгам покраснел.

— Нет… то есть да… Он советовал мне меньше бывать с тобой и с Джилксом, потому что я теряю много времени и…

— Ну, неважно почему. Главное, это он советовал. Я был в этом уверен… Ну, а ты…

К счастью для Виндгама, в этот момент в комнату ворвалась шумная ватага вельчитов. Мальчик воспользовался этим и убежал.

К Ридделю Виндгам вошел далеко не таким веселым и беззаботным, каким выходил из своего отделения полчаса тому назад. Силк напомнил ему о том, что он так старался забыть, и за тревогами, которые пробудило в нем это напоминание, у него даже крикет выскочил из головы.

Риддель, нервно ходивший по комнате, обернулся при появлении гостя и стоял, не зная, как с ним заговорить.

Виндгам начал первым:

— Ведь к вам теперь опять можно приходить, да? Я просто хотел навестить вас: вы, верно, удивились бы, если б я не пришел сегодня.

— Да, эта возня с крикетом отнимала у меня все время, некогда было даже повидаться, — несколько невпопад ответил Риддель.

Как только он упомянул о крикете, Виндгам забыл все свои беды и оседлал любимого конька:

— Как хороша была сегодняшняя игра, правда, Риддель? Как ловко мы… то есть вы их отделали! Эту партию не скоро забудут. Если б вы слышали, что у нас делается! Столпотворение, да и только! А парретитам-то как нос натянули, просто чудо!..

— Да, да, — рассеянно отозвался Риддель, — но я все-таки рад, что все это закончилось: ужасно мало времени оставалось для занятий… Что ж, ты будешь по-прежнему ходить ко мне по вечерам?

— Разумеется. Правда, у нас теперь начнется тренировка для темплфордской партии, но это мне нисколько не помешает…

Пока мальчик болтал, Риддель молча ходил из угла в угол. Он думал о том, не заговорить ли ему о своих подозрениях. Юношу останавливало только то, что он все еще не решил, как поступить. Он знал, что одно его слово может погубить мальчика в глазах товарищей и даже испортить всю его жизнь.

Как школьный капитан, он был обязан вывести виновного на чистую воду. Будь на месте Виндгама кто-нибудь другой — Силк или Джилкс, например, — он не стал бы покрывать их. Значит, и Виндгамамладшего он покрывать не должен… Раз речь идет о чести школы, всякие личные чувства должны быть отброшены!.. А между тем Ридделю было смертельно жаль мальчика, и не только из-за его брата: несмотря ни на что, он любил Виндгама и считал его хорошим парнем.

Что же ему делать?.. Не могло ли тут выйти ошибки? Может быть, Виндгам и не виноват… Нет! Риддель вспомнил про ножик и про то, как он ему достался, и, наконец, тот памятный вечер накануне гонок… Нет, ошибки быть не могло…

Оставался только один выход — чтобы Виндгам сознался в своем проступке добровольно. Может быть, тогда удастся упросить директора, чтобы тот простил мальчугана. Риддель давно замечал, что Виндгам от него что-то скрывает: словно и хочет что-то сказать, но не решается… Может быть, это и есть именно то, что он подозревает? Не это ли привело его и сегодня? Может быть, если помочь ему, он и сознается…

Риддель решил попробовать.

— Что ты поделывал эти дни? — обратился он к мальчику серьезно, но ласково. — Не накуролесил опять чего-нибудь?

— Нет, некогда было! — улыбаясь, ответил Виндгам. — Крикет да уроки — тут и думать-то о другом некогда!

— Ну, а вообще в последнее время ты доволен собой? — В последнее время — да.

— А не находишь ли ты, что этого мало? — продолжал Риддель, стараясь не смотреть на мальчика.

— Как мало? Я не понимаю… — проговорил тот с удивлением.

— Мне кажется, что если мы сделали что-то дурное, то мало не делать этого впредь, а надо постараться… постараться исправить то, что сделали.

Виндгаму стало неловко.

— Да, конечно… Только как же это исправить? Только тем и можно исправить, что не делать дурного в будущем.

— Представь себе, что в прошлом году ты взял у меня взаймы деньги. Неужели же все, что ты должен сделать, — это не занимать у меня в этом году?

— Нет, разумеется, нет! Я должен отдать вам долг… — Ну, так и тут: если в прошлом у тебя есть какой-нибудь… одним словом, не совсем хороший поступок, ты прежде всего должен в нем сознаться.

Виндгам вспыхнул и потупился.

— Я знаю, о чем вы говорите… И это правда, то есть лучше сознаться. Но я не могу, — промолвил он едва слышно.

— Почему не можешь? Стоит только захотеть, — твердо сказал Риддель.

Виндгам поднял на него глаза, полные слез.

— Право, не могу, Риддель, не заставляйте меня! — повторил он и, видя, что Риддель молчит в нерешительности, прибавил: — Ведь все равно вы об этом знаете.

— Знаю, но…

В этот момент зазвонил колокол к перекличке. Виндгам бросился к двери.

— Очень прошу вас, Риддель, не говорите никому того, что знаете… Ах, зачем я это сделал! — и мальчик убежал.

Риддель продолжал ходить по комнате. Сердце его сжималось мучительной жалостью. «Очень прошу вас, не говорите никому того, что знаете!» Этот крик звенел в его ушах и вызывал слезы на глазах.

«Бедный мальчик! Воображаю, что делается у него на душе, — думал Риддель. — И как, должно быть, тяжело ему было все это время… Конечно, он ребенок и способен забываться, но сегодня было видно, как его мучит проступок… И почему он не хотел сознаться? Ему самому стало бы легче… Впрочем, можно ли его за это винить? Кто сознается в таком? Бедный, бедный мальчик!»

Риддель сел к столу, опустив голову на руки, и просидел так далеко за полночь. Давно не переживал он таких тяжелых минут.

Парсон, Бошер, Кинг и остальные малыши из отделения Паррета были не в духе. Казалось, для этого не было никаких причин. Правда, на последнем публичном состязании их отделение «осрамилось», но это уже осталось в прошлом.

Других неприятностей тоже вроде не было. За последние дни никого из них даже не наказали, и на безоблачном горизонте связывающей их братской дружбы не было ни одной тучки.

Мальчики и сами не знали, чего им недоставало. Можно было бы предположить, что наших героев мучает совесть за то, что они плохо учились в этом году (а учились они действительно из рук вон плохо). Но в том-то и дело, что они этого не признавали и даже, наоборот, находили, что слишком усердствуют в учебе.

Не упрекала их совесть и за шалости. Конечно, мальчуганы не могли не согласиться, что в последнее время слишком уж часто попадали в разные истории. Но разве в этом была их вина? Во всем была виновата злая судьба: ну, например, как в тот день, когда они чуть было не утопили мистера Паррета. Нужно же было, чтобы именно с ними случился такой казус! Нет, упрекать себя им было решительно не в чем!

Отчего же приуныла веселая компания? Дело ясное: все они были больны, больны самой ужасной из болезней — скукой. Им нечего было делать, конечно, если не считать уроков и крикета. Крикет, безусловно, дело хорошее, но когда приходится практиковаться в нем по два раза в день, да еще под надзором строгого классного, получается скучновато. Что же касается уроков, то от них у мальчиков голова шла кругом.

Ужасные тяготы учебы обсуждались на все лады на вечеринке, которую Парсон устроил у себя дней через пять после рокширской партии. Компания изливала свое горе, заедая его вишневым джемом и запивая чаем.

Когда речь зашла о математике, Кинг заметил:

— Кажется, у Джилкса есть решение всех задач.

— В самом деле? Надо попросить Тельсона, пусть у него стащит! — воскликнул обрадованный Бошер.

— Не стоит, джентльмены, ломать над этим голову. Я, по крайней мере, точно не буду, — объявил Парсон. — В первый же раз, как Паррет меня вызовет, я скажу, что не понимаю этих задач. Так прямо и скажу!

— Скажи ему еще, что грешно обижать маленьких мальчиков! — раздался в коридоре знакомый голос, и в дверях показался Тельсон.

Последовали шумные приветствия и грохот передвигаемых стульев: надо было очистить место новому гостю.

— Если сегодня меня и поймают здесь, я не боюсь, — объявил Тельсон, присаживаясь к столу. — Я не сам пришел, меня Джилкс послал с запиской к Вибберли. И я просто завернул сюда на обратном пути… Ну-с, джентльмены, какие у вас новости? Говорят, вы скоро играете в крикет против вельчитов. Кто же кого побьет, как вы думаете?

— Понятно, мы их! — раздался самоуверенный хор.

А Парсон прибавил:

— С их стороны было дерзостью вызвать нас. Мы их за это и проучим!

— Так же, как вас проучили рокширцы, или лучше? — съязвил Тельсон.

Парсон обратился к своему другу с торжественной серьезностью:

— Вот что, Тельсон: не будем об этом. Зачем нам ссориться? Мы тут только что толковали о том, что, кажется, у Джилкса есть решение задач по математике, и…

Тельсон засмеялся:

— Да у него всей этой дребедени — решений задач, готовых переводов и тому подобных штук — больше, чем учебников!

— Так нельзя ли, дружище, как-нибудь стащить у него эти решения?

— Стащить? Нет, брат, на меня не рассчитывай. Я обещал, что больше не стану этого делать, и сдержу слово, — решительно отказался Тельсон.

— Кому же ты обещал?

— Ридделю.

— Ох, уж этот Риддель! До всего-то ему есть дело…

— Тельсон, голубчик, спиши решение задачи номер тринадцать в упражнении номер восемь и доставь мне к завтрашнему утру, — обратился к Тельсону Бошер с умоляющим видом. — Буду тебе крайне признателен, право!..

Тельсон сжалился. Он обещал, что постарается достать требуемое решение, и тотчас же получил еще несколько поручений такого же рода.

Когда с деловыми вопросами было покончено, разговор перешел на более общие темы.

— Какая у нас смертельная скука в этом году! — зевая, проговорил Парсон.

— Да, хуже этого и не было, — согласился Тельсон, намазывая толстый слой джема на свой хлеб. — Ничем развлечься нельзя: все запрещено, абсолютно все! На реку ходить нельзя, в город тоже, мне к вам нельзя, вам ко мне нельзя… Даже вельчитов поколотить и то минуты не выберешь… Ужасная скука!..

— Крикет этот надоел хуже горькой редьки, — продолжал Парсон. — Вот уже третью неделю кроме крикета никаких развлечений!

— А мой дневник-то? — неожиданно заявил Бошер.

Все расхохотались.

— Ах, да, правда, твой дневник — большое развлечение… Кстати, где он? С тобой?

— Ну, нет, я не так глуп. Больше он вам не достанется, не надейтесь!

Вдруг Парсон вспомнил:

— А ведь мы тогда не наказали Бошера за то, что он радикал. Надо бы его примерно наказать!

И все подхватили:

— Да, да! Наказать изменника, непременно наказать!

— Ой, нет, братцы, не надо! Вы же меня уже наказали! Право, наказали! — взмолился бедный Бошер. — Да я и не радикал вовсе. Вот погодите, я покажу вам когда-нибудь свой дневник, сами увидите…

К счастью для Бошера, политические амбиции ребят быстро остыли. Заставив приятеля побожиться, что он не радикал, они оставили его в покое.

— Да, в прошлом году было гораздо веселее, — сказал Парсон, возвращаясь к прежнему разговору. — А все оттого, что тогда мы были осторожнее и не попадались. А в этом году мы одному Паррету сколько раз попадались!.. Теперь и затевать что-нибудь страшно — могут исключить.

Все согласились, что рисковать не стоит.

— Ты говоришь, в прошлом году мы меньше попадались. Попадались мы столько же, просто нам больше спускали, — заметил Тельсон. — Тогда классные были как-то добрее, а теперь все они злятся и ко всякой ерунде придираются. Третьего дня, например, затеяли мы с Пилом дуэль на резинках. Отмерили шесть шагов и условились, что каждый может сделать по шесть выстрелов. То-то смеху было!.. Я попал ему три раза в глаз, а он мне только два раза в нос. Понятно, пошумели. Впрочем, не так уж чтобы слишком. Пришел Ферберн — ну и влетело обоим!

— У нас, что ли, лучше? У вас хоть старые классные, а у нас новые и, конечно, стараются показать свое усердие, просто пошевелиться не дают! Ну вот хоть вчера: что я особенного сделал? Швырнул сапогом вслед Бошеру — и не в комнате, а в коридоре, — и то досталось… Как сменили Гейма и Эшли, просто житья не стало!

— У вельчитов, говорят, еще хуже.

— Куда уж там! Риддель с Блумфильдом помирились, того и гляди дружбу скоро заведут… Тогда нам совсем плохо придется! — сказал Парсон и даже рукой махнул.

— Вообще эти капитаны — сущее наказание: терпи и молчи… И что с ними сделаешь?

— Положим, каверзу всегда можно подстроить, только потихоньку, чтобы не поймали… Например, подложить им под одеяла крапивы, — предложил Бошер.

— Крапивы? Нет, это нехорошо…

— Ну, так пиявок!

— Фу, какой ты глупый, Бошер! Не в том дело, крапива или пиявки, а в том, что втихаря… Это низко, понимаешь? — напустился Парсон на неудачливого изобретателя. — И, наконец, где мы возьмем пиявок?

— Знаете что? — придумал Тельсон. — Нападем на них в парламенте! Они постоянно разглагольствуют о том, что там все равны… Ну, вот там и нападем на них!

— Великолепная мысль! — восхитился Парсон. — Мы, как это называют в газетах… Ну, словом, мы остановим работу палаты. Чудесно!

— И выйдет из этого только то, что мистеров Тельсона, Парсона, Бошера и компанию торжественно выведут из зала заседаний, — заметил Кинг.

— Не посмеют вывести! А свобода слова на что? Ведь мы будем только говорить, и больше ничего… А если и выведут, так не беда: скандал-то мы все-таки устроим, и они разозлятся.

Проект был принят единогласно. Последовало совещание, в ходе которого было решено, что они составят особую партию, которую назовут… Как же они ее назовут? Название — вещь чрезвычайно важная. Стали придумывать и после горячих споров из многих вычурных названий выбрали наконец придуманное Парсоном и отличавшееся не столько смыслом, сколько благозвучностью, а именно «Картечница».

Юный Парсон хорошо знал парламентские правила, и по его предложению компания раздобыла программу завтрашнего заседания парламента и принялась вносить поправки.

— Назовем это «поправками», и тогда они не смогут к нам придраться, — сказал Парсон.

— Какие же поправки мы внесем?

— Ну, вот, например, тут сказано: «Мистер Котс внесет предложение о том, чтобы заменить математику древними языками». А мы внесем поправку: «Заменить древние языки математикой», и так далее. По каждой поправке голоса разделятся… Видите, это совсем не трудно. Все дело в том, чтобы разозлить их…

На другой день как раз было назначено заседание вильбайского парламента. Не помышляя о готовившемся на них нападении, члены палаты собрались обсуждать довольно избитый вопрос о том, что важнее: древние языки или математика. Но на этом заседании им предстоял сюрприз, и не один.

После своего свидания с Виндгамом Риддель провел четыре очень грустных дня. Мальчик не приходил к нему, боясь возобновления неприятного разговора, а сам капитан не решался послать за ним. Наконец Ридделю стало так тяжело, что он не мог даже заниматься, и хотя заседание парламента его ничуть не интересовало, он пошел на него, только чтобы не оставаться наедине со своими мыслями.

Когда он вошел, раздались аплодисменты. Так его встречали в первый раз. Вильбайцы благодарили своего капитана как одного из героев недавней победоносной битвы с рокширцами. Как обрадовала бы Ридделя такая встреча в другое время!..

Палата удостоила чествования и других героев рокширской партии — соразмерно заслугам каждого. А когда в зал вошли Ферберн, Портер и Кроссфильд, все встали и аплодировали им стоя.

Заседание началось с обычных, довольно скучных запросов, причем резко бросалась в глаза перемена в отношении вильбайцев к капитану: его не задирали, не задавали ему оскорбительных вопросов, как бывало прежде. Было ясно, что его начали уважать, — отчасти, конечно, за его заслуги как крикетиста, но больше всего за ту речь, которую он произнес на прошлом заседании. Только раз мистер Кьюзак сделал ему запрос, почему не разрешили устроить празднование в честь победы над рокширцами. На это главный капитан ответил, что такова была воля директора. Тем дело и кончилось.

Потом Бошер сделал запрос мистеру Блумфильду, считает ли он Эвтропия[17] подходящим автором для юношества, на что среди общего смеха и громких одобрительных криков младших членов палаты председатель ответил, что это его не касается.

После Бошера встал Тельсон и с подобающим достоинством спросил премьер-министра мистера Страттера, известно ли ему, что мистеры Тельсон, Парсон, Бошер, Кинг и Вейкфильд образовали новую партию, «Картечницу», цель которой — блюсти интересы младших воспитанников школы.

— Партия охотно принимает новых членов, по два шиллинга с человека, — заключил он.

На это мистер Страттер, которого едва можно было расслышать за оглушительным хохотом, встретившим неожиданное сообщение Тельсона, ответил, что он первый раз слышит о новой партии.

— Смейтесь, смейтесь, — вполголоса пробормотал Тельсон, садясь на свое место. — Посмотрим, что вы запоете, когда пойдут «поправки».

Ждать пришлось недолго. Котсу было предложено открыть прения. Он сказал заранее приготовленную речь, в которой старался убедить себя и своих слушателей в преимуществе древних языков перед математикой. Пока он говорил, члены «Картечницы» задыхались от нетерпения, и, как только оратор закончил, Парсон вскочил и прокричал:

— Я желаю внести поправку к предложению мистера Котса!

Тут Блумфильд, который понял, что должно было последовать, прервал его:

— Для поправок пока не время: предложение еще не было поддержано.

Но Парсон вошел в свою роль, и угомонить его оказалось не так-то легко.

— Как «не время для поправок»? Самое время!.. Прошу вас не учить меня правилам заседаний… Я желаю внести поправку и внесу ее — всю ночь простою здесь, а все-таки внесу.

Со стороны «Картечницы» раздались громкие рукоплескания.

— Вы долго помыкали нами! — продолжил Парсон. — Нам это надоело…

— К порядку! К порядку! — послышались голоса. — Знаем мы эту песню!..

— Не угодно ли почтенному члену палаты… — начал председатель.

— Нет, не угодно! — прервал его мистер Парсон. — Я не замолчу, потому что имею право говорить! Мы все имеем право говорить, и мы будем говорить, вот вам! Здесь мы все равны, не правда ли, джентльмены? — обратился он за поддержкой к членам новой партии.

— Правда, правда! — завопили что было мочи члены «Картечницы».

Тут поднялся было Ферберн, но Парсон не дал ему пикнуть:

— Нечего, нечего, не надо нам ваших нравоучений! Мы не замолчим. Нас целая партия, и мы постоим за себя! Вы думали командовать нами! Напрасно: вам это не удастся… Я еще не начинал своей речи… и не начну до тех пор, пока вы не замолчите…

Тут со всех сторон раздался смех и голоса:

— К порядку, к порядку!

Видя, что скоро ему придется уступить силе, оратор прокричал своим:

— Поддержите меня, джентльмены, я совсем осип… Он откашлялся и заговорил снова, обращаясь ко всей палате:

— Вы воображаете, что мы маленькие дурачки…

— …мы маленькие дурачки… — поддержал оратора хор его союзников.

— Ошибаетесь, мы не глупее вас!

— …глупее вас…

Тут председатель сделал новую попытку навести порядок:

— Парсон и вы, остальные, если вы сейчас же не угомонитесь, вас выведут!

— Кто нас выведет? Попробуйте! Ай, ай! Держись, братцы!

Последнее восклицание Парсона было вызвано тем, что несколько человек принялись приводить в исполнение угрозу председателя. Оратора взяли за руки и за ноги и потащили к дверям, но и тут, энергично вырываясь и дрыгая ногами, он продолжал поражать палату своим красноречием. Его союзники вели себя не менее храбро: цепляясь за столы и скамьи, они неистово визжали и отбивались, пока их всех по одному не вытащили за дверь.

Но даже и в коридоре они продолжали стоять за свободу слова, то есть колотили кулаками в дверь и выкрикивали что-то в замочную скважину. Уступили они только силе: отряд добровольцев, вызванный председателем, чтобы «очистить входы в палату», вышел в коридор и засадил храбрецов в дальнюю комнату, где они и закончили вечер — усталые, осипшие, но вполне довольные собой.

Между тем в зале заседаний серьезные дела шли своим чередом. После удаления маленьких бунтовщиков палата продолжала обсуждать сравнительные достоинства древних языков и математики. Многие из старших воспитанников и двое-трое из средних классов произнесли более или менее удачные речи.

Вопреки ожиданиям всех присутствующих, Риддель не принимал никакого участия в прениях. Как от лучшего «классика» школы от него ждали длинной речи, но ни прямые обращения, ни насмешки не могли заставить его заговорить.

Дело было в том, что он ничего не слышал. Главный капитан думал все о том же: как ему поступить с Виндгамом, и еще о том, почему Виндгам не пришел на сегодняшнее заседание.

Наконец он почувствовал, что дольше не в силах оставаться в бездействии. Он должен сейчас же разыскать Виндгама и окончательно объясниться с ним. Неизвестность становилась просто невыносимой…

Воспользовавшись тем, что собрание задремало, слушая монотонную речь Тедбери, Риддель встал и вышел из комнаты. Но не успел он дойти до дверей, как Тедбери неожиданно смолк, зато раздался громкий голос Вибберли:

— Мистер председатель, я вижу, что мистер Риддель оставляет заседание. Позвольте мне задать ему один вопрос, прежде чем он уйдет.

Голос Вибберли звучал необычно, было ясно, что он заговорил неспроста. Палата встрепенулась, и все взгляды обратились к капитану. Риддель остановился и обернулся к залу, явно недоумевая, чего от него хотят.

— Мистер Риддель, мистер Вибберли желает спросить вас о чем-то, — сказал ему председатель.

— Я хотел только спросить мистера Ридделя, — начал Вибберли скороговоркой, чтобы не дать председателю времени прервать себя, — я хотел только спросить, не выяснил ли он наконец, кто подрезал рулевой шнурок шлюпки Паррета во время последних гонок, или не подозревает ли он кого-нибудь, и если подозревает, то кого.

С последними словами Вибберли собрание загудело как улей. Отделение директора выразило протест против такого незаконного перерыва заседания, и даже Блумфильд крикнул через стол:

— Кто тебя просит, Вибберли, поднимать этот злосчастный вопрос? Я не дал бы тебе слова, если бы знал, что ты заговоришь об этом.

Однако, несмотря на сумятицу, все заметили, как, услышав обращенный к нему вопрос, капитан побледнел и сделал резкое движение к двери, точно хотел убежать. Поэтому, когда Вибберли повторил свой вопрос, наступила мертвая тишина. Палата ждала ответа.

Благодаря короткому промедлению Риддель успел справиться с собой и ответил тихо, но твердо:

— Я имею некоторые подозрения, но до тех пор, пока они не подтвердятся, я не скажу, кого я подозреваю.

С этими словами он вышел.

После сказанного им в парламенте у Ридделя не оставалось выбора. Подобно тому адмиралу, который, высадившись на неприятельский берег, сжег свои корабли, главный капитан отрезал себе путь к отступлению, во всеуслышание заявив, что знает или подозревает виновника. Теперь ему оставалось только завершить начатое.

Это придало Ридделю смелости. Входя в зал заседаний, он еще колебался, как ему поступить, теперь же все было решено: он должен вывести преступника на чистую воду и сделает это. Был ли сам Вибберли автором анонимного письма, задал ли он свой вопрос по наущению автора или же это было простым совпадением, Ридделя уже не занимало. Вопрос был задан, и капитан был почти рад этому.

Прежде всего надо переговорить с Виндгамоммладшим и добиться, чтобы он сознался в своем проступке. Но разыскивать его сразу после сцены, разыгравшейся в парламенте, когда всеобщее любопытство было возбуждено и все были настороже, нечего было и думать. Риддель решил дождаться вечера, когда Виндгам, по обыкновению, придет к нему готовить уроки.

Но тут возникло новое затруднение: вот уже несколько дней — с того вечера, как между ними произошел неприятный разговор, расстроивший обоих, мальчик не приходил к нему. Значит, надо послать за ним.

Подумав, Риддель рассудил, что, если он пошлет Виндгаму записку, это не вызовет подозрений. Он дождался окончания парламентских прений, позвал своего фага Кьюзака и вручил ему записку к Виндгаму, в которой просил того непременно зайти к нему вечером.

Кьюзак отнес записку и не преминул при этом со всеми подробностями рассказать Виндгаму о последних событиях.

— Ты много потерял, что не пошел сегодня на заседание, — сказал он. — Вот весело-то было!

— В самом деле? — рассеянно спросил Виндгам, которого несколько смутила записка Ридделя.

— Ужасно весело! Парретиты устроили настоящий скандал. Парсон нагородил с три короба чепухи… Какую-то там партию они образовали, «Картечницу», что ли… Подняли шум, крик ужасный. Их останавливают, а они еще пуще. Стали выводить, а они — драться… Наконец все-таки вывели.

— Парретиты вечно сморозят какую-нибудь глупость, — заметил Виндгам.

— Да, к тому же они зазнались, их давно пора осадить. Во вторник у нас с ними сражение — партия в крикет.

— А-а! Непременно приду посмотреть на вас, — произнес Виндгам тоном наставника. Несмотря на свои горести, он не мог забыть, что принадлежит ко второй команде крикетистов и, следовательно, является важной особой. — Так вы намерены их осадить?

— Само собой! Последнее время они совсем разленились, а мы, наоборот, сделали большие успехи в игре… Да, о чем бишь я говорил? Ах, да: что парретиты наскандалили. Но это еще не все. Только их угомонили, только все успокоились, стали говорить речи, встает Вибберли и спрашивает Ридделя — как ты думаешь, о чем? — о гонках: правда ли, что он, то есть Риддель, знает, кто подрезал шнурок. Угадай, что ответил Риддель.

— Откуда я знаю?

— Он ответил, что правда, то есть что он подозревает, кто это сделал.

— Кто же это? — с живостью спросил Виндгам.

— В том-то и дело, что он не сказал. «Пока я не узнаю наверняка, не скажу», — говорит. С тем и ушел… Все взбунтовались. Уж так бранили Ридделя, так бранили!.. Говорят: «Или он скажет нам, кого подозревает, или пусть катится из школы». Ну, да он сам тебе обо всем расскажет.

Кьюзак ушел, а Виндгам начал волноваться по поводу полученной им записки. Зачем он понадобился Ридделю? Они не виделись с того вечера, когда Виндгам чуть не проговорился об «Аквариуме». Теперь он был почти уверен, что Риддель опять пристанет к нему с расспросами, и боялся, что не сумеет сдержать обещание, данное им Силку и Джилксу.

Мальчику очень не хотелось идти, но как было ослушаться? С другой стороны, его мучило любопытство. Кого подозревает Риддель? Виндгам надеялся, что ему, своему другу, Риддель скажет или хотя бы намекнет о своих подозрениях. А может быть, за разговором о гонках забудет о том неприятном вопросе, который прозвучал в тот вечер?..

Когда в отделении директора все уселись за приготовление уроков, Виндгам собрал свои книги и отправился к капитану. По лицу Ридделя он сразу увидел, что неприятный вопрос не забыт и снова будет поднят. У него екнуло сердце.

— Хорошо, что ты пришел: мне необходимо с тобой серьезно поговорить. Ты так внезапно исчез тогда… — начал Риддель.

— Тогда мне нельзя было оставаться: я обещал Ферберну, что вернусь к перекличке, — ответил мальчик, избегая смотреть на своего друга.

— Наверное, ты знаешь, о чем я хочу говорить с тобой? — продолжал Риддель.

— Да… то есть я думаю, что знаю.

Настало неловкое молчание. Наконец Риддель собрался с духом и сказал:

— Надеюсь, Виндгам, ты мне поможешь покончить с этим неприятным делом.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил мальчик, закрывая лицо руками: строгий голос старшего друга приводил его в отчаяние.

Но Риддель решил не поддаваться жалости.

— Я хочу сказать, что нам с тобой остается одно из двух: или ты добровольно сознаешься в том, что сделал, или я должен буду сам рассказать об этом директору, — твердо сказал он.

Мальчик вскочил в испуге.

— Умоляю вас, Риддель, не говорите директору! Ведь меня исключат… Я знаю, что вел себя дурно, слушался разных… Ну, да все равно. Даю вам слово, что больше это не повторится. Вы были так добры ко мне… Простите меня на этот раз и не требуйте, чтобы я сознался. Если б я был один, я охотно сознался бы во всем, но я обещал молчать… Милый, голубчик, пожалейте меня!

Ридделю было трудно устоять против такой мольбы.

— Бедный мальчик! — вырвалось у него.

Виндгам ухватился за этот проблеск сочувствия, как утопающий за соломинку:

— Я сделаю все, что вы потребуете, только не просите меня, чтобы я сознался, и устройте, чтобы меня не исключили!.. Подумайте, что будет с моей мамой, что скажет брат… Я знаю, что заслужил наказание… но… Выручите меня на этот раз… только на этот раз!

— Если б ты пошел к директору и все рассказал ему… — начал было Риддель.

— Нет, нет, — перебил его Виндгам, — я не могу! Я не один… Понимаете, я дал слово… Я не могу сознаться, даже если бы это избавило меня от наказания…

Риддель понял, что настаивать бесполезно, но у него все еще не хватало духу высказать мальчику свое окончательное решение.

— Виндгам, голубчик, — заговорил он голосом, полным горячего сочувствия и жалости, — я знаю, что тебе трудно. Я уверен, что ты не так виноват, как это может показаться со стороны… Если б я только знал, что это случится, лучше бы я вовсе не поступал в эту школу… Я с радостью помог бы тебе, но не знаю, как… Ну, хочешь, пойдем к директору вдвоем и расскажем…

— Нет, нет, я ни за что не пойду к директору! — закричал мальчик с прежней горячностью.

— В таком случае, я должен буду сделать это один…

Виндгам взглянул на Ридделя, хотел что-то сказать, но залился слезами. Капитан не мог этого вынести.

— Послушай, Виндгам, если бы тут не была замешана честь всей школы… — начал он, сам еще не зная, что скажет дальше.

Но Виндгам вдруг перестал плакать и поднял на него удивленные глаза:

— Честь всей школы? Какое отношение может иметь честь нашей школы к тому, что я…

По какой-то роковой случайности они оба никак не могли договорить до конца. Виндгам не закончил своей фразы, потому что отворилась дверь и на пороге показался Блумфильд:

— Мне нужно поговорить с тобой, Риддель.

Тут он заметил, что Риддель не один и что оба — хозяин и гость — очень взволнованы. Он поспешил извиниться и хотел было уйти, но Виндгам, которому было стыдно своих слез перед Блумфильдом, опередил его.

— Я уже ухожу, — торопливо проговорил он и, захватив свои книги, выскочил в коридор.

Но, несмотря на то, что он старательно прятал лицо, Блумфильд успел заметить, что глаза у него заплаканы.

— С Виндгамом что-нибудь случилось? — спросил он Ридделя без особого, впрочем, любопытства, а скорее, чтобы просто завязать разговор.

— Ничего особенного. Так, маленькая неприятность, — ответил Риддель, стараясь говорить как можно спокойнее. — Что же ты не присядешь?

С того дня, как Риддель стал капитаном, Блумфильд ни разу не заходил к нему, и теперь ему было неловко. Он давно понял, что звание «выборного капитана», навязанное ему его доброжелателями, было нелепо, и решил отделаться от него. Уже несколько раз, к немалой досаде этих самых доброжелателей, он выказывал готовность помириться и даже подружиться со своим соперником, но пойти к нему до сих пор не решался. Не решился бы, может быть, и в этот раз, если бы не возникла еще одна причина.

— Я давно собирался поговорить с тобой, да все боялся, что ты на меня сердишься, — начал Блумфильд.

Риддель, приятно удивленный и этим визитом, и дружеским тоном гостя, ответил ласково:

— За что же мне на тебя сердиться?

— Как за что? Ты имеешь полное право сердиться на меня, — заторопился Блумфильд, смущаясь и в то же время радуясь, что может наконец высказаться. — Все наше отделение и я в том числе были против тебя. Я виноват больше всех: я позволил им навязать себе глупую роль и тем изрядно навредил тебе… Я давно понял, как это было глупо с моей стороны. Знаешь, когда я это понял? После твоей речи в парламенте, когда ты вспомнил старика Виндгама и сказал, что мы должны следовать его совету… Вот и пришел сказать тебе это.

Настал черед Ридделя смутиться.

— Пустяки, есть о чем говорить… — пробормотал он, краснея. — Кончились наши ссоры, ну и прекрасно.

— Прекрасно, — повторил Блумфильд и продолжил с маленькой заминкой: — И знаешь, все эти дрязги давно бы кончились, если бы не эти проклятые гонки. Они всех нас перессорили.

Риддель поежился. Он только этого одного и боялся — как бы Блумфильд не заговорил о гонках.

— Конечно, в таком безобразном деле никто из нас не мог подозревать ни тебя, ни Ферберна и никого из нашей компании. Но, естественно, все мы думали, что это сделал кто-то из вашего отделения… И все мы очень рады, что ты наконец нашел виновного. Когда ты его назовешь, все успокоятся.

Закончив свою речь, Блумфильд с облегчением перевел дух.

Положение Ридделя было трудным. Он отлично понимал, на что намекал Блумфильд: товарищи требовали, чтобы он сказал, кого подозревает, и, пожалуй, они были правы. Виндгам виноват, это ясно. Почему же не назвать его? Все равно рано или поздно он должен будет это сделать… Естественно, Блумфильд и все остальные хотят знать имя виновного. И как было бы хорошо, если бы они наконец успокоились и отстали от него! Вся эта история так ему надоела!

Риддель знал, что, пока не скажет, кого подозревает, ему житья не будет. И все-таки он колебался. Его смущала последняя незаконченная фраза Виндгама. Что, если он не виноват? Трудно, конечно, в это поверить, ну а вдруг? Имеет ли он, Риддель, право назвать Виндгама, если есть хоть малейшее сомнение, хотя бы тень сомнения в его вине?.. «Нет», — сказал внутренний голос, и Риддель спокойно ответил Блумфильду:

— Я надеюсь, что скоро буду в состоянии раскрыть это дело.

— Как? Ведь ты сказал, что знаешь виновного! — воскликнул тот.

— Я сказал только, что подозреваю.

— Кого?

— Этого я не скажу, пока не узнаю наверняка: я могу ошибиться.

— Однако ты не можешь держать это в секрете! Ведь вся школа в этом заинтересована! — с жаром воскликнул Блумфильд. — Во всяком случае, я как капитан шлюпки Паррета имею право знать, кто подрезал наш рулевой шнурок.

— Поверь, я скажу тебе первому, когда буду точно знать, кто это сделал, — ответил Риддель.

— Ты можешь сказать мне, кого ты подозреваешь!

— Нет, не могу.

— Я никому не скажу, даю тебе слово!

— Все равно не могу…

Тон Блумфильда резко изменился. Он не ожидал такого отпора. Он пришел к Ридделю, отчасти чтобы помириться с ним, отчасти из любопытства, а больше всего по настоянию товарищей, которые хотели во что бы то ни стало добиться от Ридделя имени подозреваемого. Блумфильд был убежден, что ему это легко удастся, что Риддель обрадуется такому шагу к примирению и пойдет ему навстречу. Оказалось, однако, что это не совсем так, и Блумфильд начал горячиться.

— Так ты решительно отказываешься сказать, кого ты подозреваешь? — резко спросил он.

— Решительно отказываюсь — до тех пор, пока не удостоверюсь, что мои подозрения справедливы, — твердо ответил Риддель.

— Интересно, что ты сделаешь для того, чтобы удостовериться в этом.

— Все, что будет от меня зависеть.

— Известно ли тебе, что говорят товарищи о твоем поведении во всей этой истории?

— Я не могу запретить им говорить все, что им вздумается.

— Они говорят, что если ты честный человек, то обязан высказаться яснее.

Риддель поднял спокойный взгляд на Блумфильда, и тому стало стыдно вырвавшегося у него намека. Он поспешил поправиться:

— То есть, видишь ли, они говорят, что, если ты не скажешь, кого подозреваешь, все могут подумать, что ты его покрываешь.

При этих словах Риддель изменился в лице, и Блумфильд это заметил.

— Только что ты толковал о том, как неприятно, что мы постоянно ссоримся, а между тем сам не хочешь уступить и идешь наперекор всем нам… — продолжал он насмешливо. — Сам знаешь: пока эта безобразная история не прояснится, наши недоразумения не прекратятся.

— Блумфильд, я ведь сказал тебе… — начал Риддель. — Твоя неуверенность означает, что ты покрываешь того негодяя, кем бы он там ни был! — окончательно вспылил Блумфильд и, поскольку Риддель молчал, направился к выходу из комнаты.

Но в дверях он вдруг остановился. У него мелькнуло одно подозрение. Не могла ли иметь какое-нибудь отношение к гонкам странная сцена между Ридделем и Виндгамом, которую он только что застал? Блумфильд вспомнил, как оба они были взволнованы, у Виндгама были заплаканные глаза… К тому же всю неделю Виндгам был какой-то странный — не то грустный, не то озабоченный… Что капитан покровительствует брату своего друга, ни для кого не было тайной — вся школа дразнила Виндгама-младшего за его дружбу с Ридделем. Кого же может покрывать Риддель, как не Виндгама?!

Блумфильд обернулся к капитану:

— Не забывай, что и другие могут кое-кого заподозрить… Например, твоего друга, который только что тут хныкал!

Хорошо, что Риддель стоял к нему спиной. Если бы Блумфильд мог видеть его лицо, у него не осталось бы никаких сомнений в верности своей догадки.

Что было делать Ридделю? Молчать — значит подтвердить догадку Блумфильда. Солгать, сказать ему, что он ошибается? На это Риддель не был способен. Рассказать все Блумфильду и попросить, чтобы он молчал, пока дело окончательно не выяснится? Но для этого надо было назвать Виндгама. Нет, пока есть хоть тень сомнения, он не назовет его…

Призвав на помощь все свое самообладание, Риддель ответил:

— Извини меня, Блумфильд, право, сейчас я больше ничего не могу сказать…

Блумфильд ушел рассерженный. Обсуждая с товарищами предстоящий визит к капитану, он был полностью уверен в успехе и теперь не знал, что он им скажет. К тому же в душе он сознавал, что Риддель прав, и это только усиливало его досаду.

О своей догадке относительно Виндгама он все-таки решил пока молчать.

— Ну что, добился толку? — нетерпеливо спросил Гейм, ожидавший вместе с Эшли и Типпером возвращения приятеля.

— Нет, — с мрачным видом ответил Блумфильд.

— Что же он тебе сказал?

— Что он сам не уверен, и вообще нес какую-то чепуху в этом роде. Теперь я окончательно убедился, что он кого-то покрывает.

— Наверняка! Я был убежден в этом с самого начала, — сказал Эшли.

— Этого нельзя так оставить! Пусть он знает, что́ мы о нем думаем. Лично я не буду с ним здороваться при встрече! — объявил Типпер.

— Очень ему нужны твои «здрасьте»! — хмыкнул Гейм. — Да он этого и не заметит! Нет, тут нужно что-то другое… Как же нам заставить его сказать, кого он подозревает?

— Мне кажется, лучше подождать денька два, прежде чем предпринимать что-нибудь решительное, — заметил Блумфильд.

— Чего тут ждать? Ясное дело, что он хочет увильнуть от ответа. Он надеется, что пройдет время и все забудется.

— Потому-то и надо показать ему, что мы не позволим шутить с нами!

— До чего мы дожили! — воскликнул Эшли. — Капитан — баба и трус! А теперь еще оказывается, что и негодяй!

— И подумать только, что он попал в первую команду крикетистов! — подхватил Типпер.

— Он был полезен нам как игрок, — возразил Блумфильд. — Если бы не он, может быть, мы и не выиграли бы.

— Уж лучше двадцать раз проиграть, чем выиграть с его помощью! — заявил Гейм.

Таким образом, несчастный капитан, только-только начавший завоевывать авторитет товарищей, снова пал в их глазах, причем, по-видимому, безвозвратно. Парретиты только что подписали ему приговор, а ведь они не зря были в школе заводилами.

Виндгам был «положительно не в своей тарелке», как говорили о нем парретиты. Лучшим доказательством тому было его отсутствие на тренировке крикетистов на следующий день.

Блумфильд, который, по обыкновению, пришел взглянуть на игру «мартышек», заметил отсутствие Виндгама и сделал из этого свои выводы. До сих пор он не высказывал своих подозрений насчет Виндгама никому, кроме Ридделя. Хоть он и сердился на капитана за скрытность, но сам невольно следовал его примеру: подозрения были пока только догадкой, и какое-то смутное, но хорошее чувство не позволяло ему назвать имя подозреваемого.

Однако, увидев, что Виндгама нет среди игроков, он подумал: «Его что-то мучает, это бросается в глаза. Скорее всего, это он во всем виноват! А если и нет, то с ним, во всяком случае, что-то неладно…»

В последнем Блумфильд не ошибался: с Виндгамом действительно происходило неладное. После вчерашнего свидания с Ридделем бедный мальчик считал себя окончательно погибшим. Его исключат, в этом нет сомнений… Что подумают о нем его родные? Мама, бедная, огорчится… Нет, лучше уж не думать!

Но не думать Виндгам не мог. Он сидел в классе, выходил вместе с другими в коридор во время перемен, даже разговаривал с товарищами, но делал все это как во сне. В его голове вертелся один назойливый вопрос: «Неужели же ничего, ничего нельзя сделать? Неужели меня исключат из школы?»

Идти к Ридделю он не смел: до тех пор, пока Виндгам связан словом, данным им Силку и Джилксу, объяснения с капитаном бесполезны. Значит, оставалось покориться своей участи и ждать последствий жалобы Ридделя директору. В один из таких моментов отчаяния у мальчика мелькнула одна мысль: что, если он пойдет к Силку и Джилксу и уговорит их освободить его от данного слова? Тогда он расскажет обо всем Ридделю и директору, и, может быть, директор его простит…

Осталось уломать Силка с Джилксом. Шансы на это были очень слабы, но утопающий хватается за соломинку, и в первую же свободную минуту Виндгам отправился разыскивать своих прежних товарищей. Начать он решил с Джилкса, который был проще и добрее Силка, и Виндгам не так его боялся. Кроме того, после ссоры с Силком Джилкс ходил как в воду опущенный, и Виндгам, не отдавая себе в этом отчета, видел в нем товарища по несчастью и чувствовал, что Джилкс поймет его скорее, чем Силк.

Виндгам нашел Джилкса в его комнате. Перед ним лежала книга, но Джилкс не читал. Его взгляд блуждал по одной и той же странице вот уже полчаса, но читателя явно поглощали посторонние мысли.

Увидев Виндгама, Джилкс очень удивился. С того дня, как Виндгам так резко оборвал свою дружбу с ним и Силком, он почти не видел его.

— Что тебе нужно? — спросил он мальчика не слишком вежливо.

— Я пришел сказать… то есть попросить тебя об одной вещи, — начал Виндгам, слегка запинаясь, но крепясь изо всех сил.

— Попросить? О чем это?

В голосе Джилкса слышалось неподдельное изумление. Виндгам начал понимать всю трудность своей задачи.

— Я в страшных тисках, Джилкс, — проговорил он дрожащим голосом.

Мальчик сделал отчаянное усилие, чтобы не расплакаться, и продолжал:

— Видишь ли, из-за «Аквариума» вышла целая история. Не понимаю, кто сказал об этом Ридделю, только он узнал, что я там был.

— Ну и на здоровье, — презрительно заметил Джилкс.

— Но ведь он хочет сказать об этом директору…

— Что?! А я думал, вы с ним друзья… Вот так дружба!

— Мы друзья, — поспешил заступиться за своего друга Виндгам, — но Риддель говорит, что обязан довести это до сведения директора, что это его долг.

— Еще бы! Он сумеет оправдать долгом любую низость, уж я-то знаю! — со злостью заметил Джилкс.

Хотя Виндгаму самому было несладко из-за строгих понятий капитана о долге, его не могли не возмутить слова Джилкса.

— Неправда, Риддель не станет оправдывать низости! — горячо возразил он. — Ты говоришь так, потому что не любишь его.

Ничего не ответив, Джилкс уставился в книгу. Виндгам решил сделать последнюю попытку.

— Джилкс, если директор узнает об «Аквариуме», да еще не от меня, а от другого, меня исключат, — снова обратился он к своему мучителю.

— Разумеется, исключат, — отозвался тот, не отрывая глаз от книги. — Только мне-то что за дело до этого?

— Как «что за дело»? Ведь я не один… Мы же все вместе ходили туда — ты, я и Силк… Впрочем, Риддель подозревает, кажется, одного меня, — прибавил мальчик со своей обычной искренностью.

— Тем лучше для нас с Силком, — хладнокровно заметил Джилкс.

— Дело в том, — продолжал мальчик, волнуясь и спеша высказать то, что камнем лежало у него на душе, — дело в том, что Риддель говорит (конечно, я дал слово молчать об «Аквариуме» и сдержу его), но Риддель говорит, что если б я признался во всем директору — разумеется, не впутывая тебя и Силка, а только рассказал бы ему о себе, — то, может быть, он и простил бы меня. Вот я и пришел просить, чтобы ты позволил мне… Чтобы ты вернул мне мое слово!

Джилкс смотрел на Виндгама с недоумением. Такие тонкости были выше его понимания.

— Да что ты ко мне пристал! — со смехом сказал он. — Кайся своему директору, в чем хочешь. Какое мне до этого дело, если я останусь в стороне?

Виндгам просиял.

— Спасибо, голубчик! — воскликнул он, исчезая за дверью. — И будь уверен: я ни тебя, ни Силка не выдам!

— Я хлопочу лишь о себе, до Силка мне нет дела! — крикнул ему вдогонку Джилкс.

Но Виндгам его уже не слышал. Он не помнил себя от радости. Половина дела была сделана. Правда, оставалось еще самое трудное. Конечно, Силк был далеко не так прост, как его приятель, но первая удача так ободрила Виндгама, что он надеялся на полный успех. Вообще мальчик отличался способностью необыкновенно быстро переходить от крайнего отчаяния к надежде и обратно. Теперь ему не терпелось как можно скорее повидать Силка.

Однако при всей уверенности в успехе своей просьбы Виндгам не решился идти прямо к Силку в его отделение, а стал караулить его во дворе во время перемены. Он видел, как Силк прошел по двору и сел один в углу на самой дальней скамье.

Сердце у Виндгама застучало часто-часто… Теперь, когда представлялся случай поговорить с Силком, он с радостью отложил бы эти переговоры, если бы это было в его власти. У Силка было такое сердитое лицо… Но откладывать было нельзя. Поэтому Виндгам направился к скамье, стараясь подойти сзади — так ему казалось менее страшно.

В полном неведении о предстоящей встрече Силк вынул из кармана записную книжку и начал подсчитывать свои доходы и расходы. Итоги оказались неутешительными. Силк, нахмурясь, ломал голову над тем, как бы ухитриться превратить имевшиеся у него в наличии шесть шиллингов в двадцать шесть: такова была сумма его долгов.

Вдруг на книжку упала тень. Силк вздрогнул и поднял голову. При виде Виндгама губы его раздвинулись в любезной улыбке, хотя глаза продолжали смотреть холодным, неприязненным взглядом.

— Мне нужно с тобой поговорить, — начал Виндгам, которого покоробило от улыбки Силка.

— Милости просим, садись, — ответил тот.

Почти в тех же самых выражениях, только еще больше сбиваясь и путаясь, мальчик изложил свою просьбу и закончил горячими уверениями, что если только Силк позволит рассказать обо всем директору, то он, Виндгам, не выдаст ни его, ни Джилкса, а расскажет только о себе одном.

Пока мальчик говорил, Силк не прерывал его ни одним словом. Он только слегка насвистывал и что-то чертил карандашом в своей книжке. Когда Виндгам наконец замолчал, он обратился к нему с той же лицемерной улыбкой:

— Так ты просишь меня помочь тебе выпутаться из этой истории?

— Да, Силк, я был бы тебе очень благодарен…

— А-а! Это ты теперь благодарен — когда я тебе понадобился!.. А кто не хотел меня знать? Кто наговорил мне дерзостей в моей собственной комнате? Или ты забыл? А я вот помню!

— Ведь я не так уж много прошу, Силк, — робко заметил мальчик.

— Это как посмотреть. Я, например, нахожу такую просьбу с твоей стороны просто дерзостью! — и Силк снова хладнокровно взялся за свой карандаш.

Виндгам решился на последнее средство. Как честному мальчику, ему было стыдно прибегать к нему, но он не видел другого выхода.

— Силк, если ты сделаешь то, о чем я прошу, я не потребую назад те деньги, которые ты занял у меня, — сказал он.

Силк расхохотался:

— Очень мило с твоей стороны! Значит, ты ценишь мою услугу ровно в два с половиной фунта?

— Да нет же! Разумеется, я ценю ее гораздо дороже… И отдал бы тебе все свои деньги… только у меня их нет… Я понимаю, тут не в деньгах дело…

Мальчик окончательно смешался и замолчал. Силк, посмеиваясь, смотрел на него.

— Ну ладно, хватит, — отрезал он. — Изволь, я готов вернуть тебе твое слово за шесть фунтов — для ровного счета.

У Виндгама вытянулось лицо. У него не было ни гроша. Из дома ему недавно прислали деньги на карманные расходы — те самые, которые у него так бесцеремонно отобрал Силк, — и писать домой ему было очень неловко, а между тем в этом была его последняя надежда.

— Не знаю, смогу ли я достать сразу столько денег, но я попробую, — сказал он. — Во всяком случае, даю тебе слово, что я тебе их выплачу из своих карманных денег в течение года… А теперь, значит, я могу пойти к директору?

— Не расплатившись со мной? Да ты что, меня за дурака считаешь, что ли?

Итак, все пропало! Даже если он немедленно напишет домой, то, прежде чем успеют прислать деньги, директор обо всем узнает и его исключат. Виндгам был в таком отчаянии, что даже не возмутился последней выходкой Силка… Ах, если бы Риддель подождал хоть немного, всего несколько дней!

От этой мысли в душе мальчика снова ожила надежда. Он поднял свою низко опущенную голову — и увидел Ридделя: капитан медленно подходил к их скамье.

После всего случившегося Виндгаму очень не хотелось, чтобы Риддель застал его в обществе бывшего приятеля. Он рванулся было со скамьи, но Силк заметил его движение и удержал за руку.

— Куда ты? Наш разговор еще не закончен. Или дядьки своего испугался?

— Пусти!.. Он Бог знает что подумает! Я ему обещал! Пусти меня, Силк! — кричал Виндгам, стараясь вырваться.

Но волнение мальчика только забавляло его мучителя. Крепко стиснув его локоть, он положил другую руку ему на плечо и наклонился с улыбкой, делая вид, будто они ведут дружескую беседу.

Виндгам сидел как на раскаленных углях. Что подумает о нем Риддель? Между тем капитан подходил все ближе. Он казался очень рассеянным. Риддель шел, заложив руки за спину и глядя в землю. Виндгам начал уже надеяться, что он их не заметит, но Силк нарочно обратился к Виндгаму с какой-то фразой.

Риддель поднял голову и увидел их. И он, и Виндгам сильно покраснели. Риддель, видимо, хотел что-то сказать, но раздумал, отвернулся и прошел мимо. Силк захохотал ему вслед.

— Ну, Вингдам, отличился ты, нечего сказать! — веселился он. — Можно ли строить такую неприлично виноватую физиономию? Теперь он на тебе крест поставит, можешь не сомневаться!

Виндгам не выдержал: закрыв лицо руками, он горько зарыдал. Все, все пропало! Риддель ему больше никогда ни в чем не поверит… Он навсегда лишился доверия своего лучшего друга.

Это новое горе заслонило в душе мальчика грозившую ему опасность. А еще он вдруг почувствовал прилив злобы к Силку. С неожиданной силой он вырвался из рук своего мучителя и вскочил со скамьи.

— Ты злой! Злой и… бессовестный! — воскликнул он, задыхаясь и не находя слов.

Силк смотрел на него, не переставая улыбаться.

— Так я, по-твоему, бессовестный? Зачем же ты, такой честный, решился тогда просить меня об услуге?

— Не нужно мне от тебя никаких услуг! — крикнул мальчик, дрожа от гнева.

— Да неужели? А как же с «Аквариумом»? Что скажет директор?

— Пусть делают со мной что хотят, пусть исключают — мне все равно!

— А что, если я пойду к директору сам и расскажу ему кое-что о тебе?

— Ступай к кому хочешь! Говорю тебе, мне все равно!

Силк начинал злиться и перестал улыбаться. Он было обрадовался, что случай помог ему снова прибрать Виндгама к рукам, и вдруг эта вспышка… Такого он не ожидал. Самолюбие Силка было сильно задето, но он понял, что зашел слишком далеко.

— Так я тебе больше не нужен? — спросил он, не зная, что сказать.

Виндгам пошел прочь, не отвечая. Силк вышел из себя.

— Ах вот ты как? Погоди, так легко ты от меня не отделаешься! — и он бросился за Виндгамом с поднятыми кулаками.

Но тот ловко увернулся и со всех ног пустился к школе.

Преследовать такого малыша на виду у всей школы Силку было неловко. Он подобрал записную книжку и направился в другую сторону, стараясь охладить свой гнев.

Виндгам между тем поспешил скрыться в своей комнате, чтобы наплакаться вволю и успокоиться перед уроком. Но и тут ему не повезло: у самого подъезда он чуть не наткнулся на Ридделя и едва успел забежать за угол, чтобы дать Ридделю пройти. Тот, впрочем, не видел мальчика: как раз в этот момент внимание капитана привлекла лежавшая на земле маленькая черная книжка.

Виндгам не стал бы избегать Ридделя, если бы знал его настоящие мысли. Коварная пантомима Силка не обманула капитана: Риддель с одного взгляда понял настоящее положение дел и только пожалел Виндгама. Он хотел было вступиться за мальчугана, но побоялся его смутить и только поэтому прошел мимо.

В этот день товарищи заметно косились на капитана: они были недовольны его поведением на последнем заседании парламента. Проходя по двору, Риддель несколько раз слышал вслед насмешливый свист. Многие не здоровались с ним, а один из ярых парретитов даже бросил вскользь дерзкий вопрос:

— Так кто же подрезал наш рулевой шнурок?

Ридделя эти подначки нимало не трогали: решение им было принято, и он был бы вполне спокоен, если бы не Виндгам. Мысль о нем страшно мучила капитана. В двадцатый раз он обдумывал, как ему быть, как заставить Виндгама сознаться, идти ли к директору или подождать.

Размышляя, он набрел на черную книжечку, не подозревая, какую важную находку сделал. Он машинально поднял ее и сунул в карман — с тем чтобы, придя к себе, посмотреть, чья она, и вернуть ее владельцу.

Но в своей комнате Риддель нашел сюрприз, заставивший его на время забыть о находке. Сюрприз был не слишком приятный, а именно — записка от директора с приглашением «пожаловать сегодня на чашку чаю». В конце было сказано, что, кроме него, приглашены Блумфильд и Ферберн.

Риддель очень смутился: он еще не забыл вечер, проведенный им у директора накануне его назначения в капитаны. Но и не пойти было нельзя, оставалось только покориться своей участи.

До назначенного времени оставалось еще часа три. Риддель взялся за книги. Тут его взгляд упал на черную книжку, которую он по рассеянности положил на стол. Юноша взял ее в руки и стал рассматривать.

Имени владельца он не узнал, зато на первой же странице нашел очень красноречивый эпиграф:

После такого радушного приглашения даже Риддель не мог утерпеть, чтобы не заглянуть в таинственный манускрипт. Это был дневник. На следующей же странице он прочел:

Этим пятница заканчивалась. Риддель перевернул несколько страниц.

И так далее, в том же роде. Риддель собрался уже закрыть книжку, как вдруг ему бросилась в глаза фамилия Виндгама, и он продолжил чтение.

Бошер очень удивился бы, если бы мог увидеть, какое действие произвел на капитана этот отрывок. Перечитывая его, Риддель то краснел, то улыбался, то хмурился. Недоумение, радость, стыд быстро сменяли друг друга на его подвижном лице.

Капитану стало ясно: они с Виндгамом говорили о совершенно разных вещах… И как он мог заподозрить своего маленького друга в таком низком поступке! А тот-то, бедный, побывав в «Аквариуме», считал себя преступником… Хорошо еще, что все вовремя объяснилось… Но можно ли верить этому глупому дневнику? Не сочинена ли вся эта чепуха нарочно, чтобы обмануть его?

Но, заглянув еще раз в книжку, Риддель убедился, что это невозможно. Запись, имевшая для него такое огромное значение, была одной из сотни не менее нелепых заметок, не имевших никакого отношения к Виндгаму. Ясно, что все произведение было плодом самого неподдельного вдохновения.

Первой мыслью Ридделя было пойти к Виндгаму, рассказать ему, в чем он его подозревал, и попросить у него прощения. Но потом он рассудил, что лучше сперва получить от Тельсона и Парсона точные сведения об «Аквариуме». К тому же в этот час Виндгам и все воспитанники были заняты приготовлением уроков, а потом Риддель должен был идти на чай к директору. Пришлось отложить оба свидания на завтра.

К семи часам Риддель привел в порядок свой костюм и направился через двор в квартиру директора. По дороге он встретил Тельсона и Парсона, по обыкновению шедших под руку. При виде двух друзей Ридделя неожиданно осенило. Он подошел к ним со словами:

— Утром приходите ко мне завтракать.

Мальчики подняли на него удивленные глаза. Капитан не успел придумать, чем объяснить свое внезапное приглашение, поэтому не стал ничего объяснять, а только спросил:

— Ну, придете?

Получив утвердительный ответ, он пошел своей дорогой.

Говорят, на людях и смерть красна. Риддель был ужасно рад, что встретил у директора Блумфильда с Ферберном: с ними он меньше боялся ужасных директорских дам.

Кроме того, ему хотелось поскорее сообщить Блумфильду о том, что его подозрения оказались неосновательными. Как он был рад теперь, что выдержал характер и раньше времени не назвал Виндгама!

— Здравствуйте, Риддель! Как поживаете? — встретил его директор в своей обычной ласковой манере. — С моей женой и свояченицей вы знакомы, да и с этими джентльменами, кажется, немножко тоже…

Риддель поклонился дамам и переглянулся с товарищами, которые, закончив церемонию представления, успели удалиться на приличное расстояние. В беде и враги становятся друзьями: Блумфильд ответил на взгляд Ридделя такой сияющей улыбкой, как будто страшно ему обрадовался.

— Надеюсь, ваша матушка, о нездоровье которой вы сообщили нам, когда были у нас в последний раз, теперь поправилась? — обратилась к Ридделю миссис Патрик.

— Да, она совершенно поправилась, то есть поправляется, благодарю вас, — ответил Риддель, мысленно поздравляя себя с таким ловким ответом.

Но поздравление оказалось преждевременным.

— Надеюсь, мистер Риддель, что вы остались довольны результатом шеллпортских выборов? — раздался рядом другой женский голос.

— Как же, мэм, очень доволен, — ответил Риддель — и попался.

Мисс Стринджер только этого и было нужно.

— Как?! Мне помнится, в прошлый раз вы назвали себя либералом. А от Шеллпорта был выбран радикал! — воскликнула она почти с негодованием и вдруг, как бы снисходя к легкомыслию молодого человека, прибавила: — Кстати, мистер Риддель, не объясните ли мне разницу между либералами и радикалами? Мне бы очень хотелось услышать это от вас, я уверена, что вы — мастер давать определения.

Неизвестно, как выпутался бы Риддель из расставленной ему западни, если бы директор, по обыкновению, не пришел ему на выручку.

— Выборы представляют для наших школьников щекотливую тему, после того как им за них досталось, — сказал он со смехом. — Кажется, я говорил тебе, моя милая, о письме мистера Чизмена и о том, как оно было принято нашими молодыми людьми?

Миссис Патрик не ответила. Она давно уже не сводила глаз с Блумфильда, придумывая, как бы втянуть его в разговор, и наконец обратилась к нему:

— Неужели, мистер Блумфильд, вы полагаете, что воспитанники — ну хотя бы, например, вашего отделения — придавали результату выборов серьезное значение?

Блумфильд, который смотрел на директора и не ожидал этого вопроса, сделал самую ужасную ошибку, какую только мог, а именно — переспросил:

— Как вы сказали, мэм? Извините, я не расслышал.

— Я спрашиваю, неужели вы полагаете, что воспитанники действительно серьезно отнеслись к выборам? — повторила миссис Патрик, пронизывая Блумфильда строгим взглядом.

Блумфильд покраснел и ответил наудачу:

— Конечно, мэм.

— Что значит «конечно»? Вы думаете, что они отнеслись к выборам серьезно?

— Совершенно серьезно.

— И в чем это выражается?

Задав этот вопрос, хозяйка глубже уселась в своем кресле и сложила руки на груди в ожидании ответа.

Блумфильд растерялся и брякнул:

— Ведь мы все — желтые!

— Что-о? — переспросила собеседница, поднимая голову.

— То есть я хотел сказать — виги, — поправился Блумфильд.

— Какие странные выражения бывают у школьников!

С этими словами хозяйка торжественно перешла к чайному столу, а Блумфильд потихоньку вынул платок и отер со лба крупные капли пота.

За чаем директор завел разговор о последней партии крикета против рокширцев. Молодые люди приняли в этом разговоре горячее участие. Особенно много и оживленно говорил Ферберн. Живость его, видимо, не понравилась дамам: несколько раз то одна, то другая порывалась вмешаться и осадить «слишком развязного юношу», как мысленно называла Ферберна миссис Патрик. Но беседа шла так живо, что это им долго не удавалось.

Наконец, на свое несчастье, Ферберн, говоря о рокширцах, заметил:

— По-моему, они проиграли только оттого, что мы были дружнее их.

Тут у мисс Стринджер наконец появилась возможность придраться к выражению «дружнее», и она озадачила юношу вопросом:

— Не объясните ли вы мне, мистер Ферберн, при чем тут дружба?

Блумфильд толкнул Ридделя под столом, и оба с жалостью посмотрели на своего несчастного товарища: они считали его погибшим.

Однако Ферберн, нимало не смутившись, очень вежливо ответил:

— Я говорил не о дружбе, а о том, что в крикете каждая команда игроков должна действовать заодно. Даже очень сильные игроки, когда каждый играет сам по себе, могут оказаться слабее плохой, но хорошо сыгранной команды.

Мисс Стринджер презрительно прищурилась. Она не привыкла, чтобы ее задачки решались так легко.

— Я плохой знаток крикета и потому не совсем понимаю ваше объяснение, — заметила она с язвительной улыбкой.

Но Ферберн определенно был в ударе. Как ни в чем не бывало он пустился посвящать свою собеседницу в тонкости крикета, не подозревая, какое впечатление на нее производит.

Некоторое время мисс Стринджер слушала его вроде бы терпеливо, хотя и со строгим лицом. Но потом вдруг на середине какой-то очень запутанной фразы преспокойно повернулась к нему спиной и обратилась с каким-то пустым, совершенно посторонним вопросом к своей сестре. Это был явный протест против дерзости молодого человека.

Риддель, говоривший с директором, ничего не заметил, но Блумфильд чуть не прыснул со смеху, да и сам оратор, растерявшийся было в первую секунду, переглянулся с Блумфильдом и с трудом подавил улыбку. В общем, он, разумеется, остался в выигрыше.

Предоставленные самим себе, молодые люди присоединились к разговору директора с Ридделем и забыли о разобиженных дамах, которые вскоре и вовсе избавили их от своего общества.

Напоследок не обошлось, однако, без неприятности, и опять-таки благодаря чрезмерному усердию Ферберна. Хозяйка торжественно встала из-за стола и, спросив гостей, каждого по очереди, закончили ли они пить чай, попросила сестру позвонить, чтобы убирали со стола. Желая быть услужливым, Ферберн бросился к звонку и едва не сшиб с ног мисс Стринджер, которая встала за тем же.

Строгая дама приняла неловкость Ферберна за умышленную выходку школьника и сделала ему выговор. Ферберн извинился как умел и поспешил сесть на свое место. Блумфильд и Риддель съежились, а директор тревожно зашевелился на своем стуле и кашлянул в руку, соображая, как бы загладить сердитую выходку свояченицы.

Между тем мисс Стринджер решительно поднялась из-за стола и объявила, что уходит к себе.

— Тебе нездоровится, душенька? Не возражай, я вижу. Я пойду с тобой, — сказала миссис Патрик, и через минуту неприятель очистил территорию.

Директор, который, сказать по правде, почувствовал с уходом дам такое же облегчение, как и его гости, обвел молодежь веселым взглядом, и все четверо принялись болтать, как старые друзья. С директором вильбайцы всегда чувствовали себя спокойно и свободно.

Приглашая к себе Блумфильда, Ферберна и Ридделя, мистер Патрик не имел никакой особенной цели. Просто у него выдался свободный вечер, и ему захотелось провести его со своими старшими воспитанниками. И если первая половина вечера вышла не слишком удачной, то вторая вполне вознаградила его гостей.

Они незаметно засиделись до одиннадцати — очень позднего часа для школы, и, уходя, каждый из юношей уносил в своем сердце искреннюю любовь и глубокое уважение к директору.

— К сожалению, мисс Стринджер совсем не разбирается в крикете, — заметил Ферберн, когда они вышли, и все трое расхохотались.

— Кажется, она вообразила, что ты все время над ней подсмеивался, — сказал Блумфильд.

— Ничего. Зато теперь, по крайней мере, я могу быть уверен, что меня больше не пригласят!

Они подошли к отделению директора. Ферберн распрощался и пошел к себе, а Блумфильд с Ридделем пошли дальше.

Риддель поспешил воспользоваться этим моментом.

— Вот что, Блумфильд, я весь вечер собирался тебе сказать, да не было случая: я тогда ошибся. Мои подозрения оказались чистейшим вздором: тот, кого я подозревал, ни в чем не виноват, я в этом почти… то есть даже совершенно уверен.

— Значит, теперь ты уж точно не назовешь его? — спросил Блумфильд с прежней сухостью.

— Разумеется, — ответил Риддель.

Они дошли до отделения Паррета. Ни тому, ни другому больше не хотелось говорить на неприятную тему, тем более что теперь она была единственной преградой, мешавшей им стать друзьями, чего оба втайне желали.

— Спокойной ночи, — холодно сказал Блумфильд. — Спокойной ночи, — отозвался главный капитан.

Следующим утром Ферберн был удивлен неожиданно ранним визитом Ридделя, а взглянув на озабоченное лицо своего друга, он даже испугался. Его тревога усилилась, когда Риддель сказал ему:

— Я пришел попросить тебя об одной услуге…

Ферберну, как и всем, было известно, что в последнее время у капитана было много неприятностей. Однако он никогда не расспрашивал друга, поскольку знал, что, если Ридделю понадобится услуга, он обратится к нему первому. Должно быть, теперь он за этим и пришел, и Ферберн с готовностью поспешил ответить:

— Ты же знаешь, что я всегда сделаю для тебя все, что смогу. В чем дело?

— Не можешь ли ты одолжить мне… банку джема?

Ферберн вытаращил глаза. Он думал, что Риддель попросит сопровождать его к директору по какому-нибудь важному делу или откроет ему важную тайну, и вдруг — джем!

Он весело расхохотался:

— Фу, как ты меня напугал! Ты погляди на себя: ну кто с таким лицом говорит о джеме?

С минуту Риддель рассеянно смотрел на своего друга, а потом и сам рассмеялся.

— Какой я, однако, дурак! Я не объяснил тебе, зачем мне джем. У меня сегодня завтракают двое «мартышек», и я только что спохватился, что не приготовил им десерта. Не найдется ли у тебя еще чего-нибудь? Я возьму все, что есть!

Ферберн отворил свой шкафчик. Риддель нагрузился всевозможными сластями, включая банку с вишневым джемом, и выбежал из комнаты, бросив на ходу в ответ на расспросы Ферберна о том, какие будут «мартышки» и по какому случаю:

— После, после расскажу.

Едва Риддель успел закончить приготовления к приему гостей, как зазвонил колокол на молитву.

Надо, однако, сказать, что его приготовления чуть не пропали даром. Накануне вечером Парсона и Тельсона, сгоряча изъявивших согласие принять приглашение капитана, охватили сомнения, едва Риддель скрылся из виду.

— Как ты думаешь, зачем он нас позвал? Уж не нахлобучку ли собирается сделать за последний скандал в парламенте? — спросил Тельсон.

— Наверняка, — вздохнул Парсон. — Я, пожалуй, не пойду.

— Только зачем для этого приглашать на завтрак? Странно как-то…

— Ничего тут нет странного: ведь он чудак. А кстати, он хорошо угощает?

— Угощает отлично, он щедрый, — Тельсону, как бывшему фагу Ридделя, это было хорошо известно.

— Знаешь, я думаю, лучше пойти, — подумав, сказал Парсон. — Если это нахлобучка, так от нее все равно не спрячешься. А так хоть поедим…

— Пожалуй, пойдем, — согласился Тельсон.

В назначенный час друзья подходили к комнате капитана. Судя по их неуверенной походке и нерешительному стуку в дверь, они все еще немного побаивались, но зато, когда дверь отворилась и их глазам предстал накрытый стол, уставленный лакомствами, друзья пришли в такой восторг, что даже забыли поздороваться с хозяином.

— Очень рад, что вы пришли, — встретил Риддель своих гостей. — Садитесь за стол, будем завтракать. Тельсон, ты еще не забыл, как варить яйца?

Тельсон не забыл — и, не теряя времени, принялся демонстрировать свое искусство. Парсон взялся резать хлеб и намазывать маслом ломти. Когда стряпня была закончена и чувство голода утолено, мальчики принялись болтать самым непринужденным образом. Занимать их не понадобилось, и Ридделю оставалось только понемногу направлять беседу на желаемую тему.

— А мы было испугались, — признался Тельсон. — Парсон вообразил, что вы хотите задать нам нахлобучку.

— И не думал! Это ты вообразил, а вовсе не я, — отозвался сконфуженный Парсон.

— Неправда, ты… А какой скандал мы учинили в парламенте!.. — обратился Тельсон к Ридделю. — Это все Парсон, он большой затейник на такие штуки.

— То есть я всегда первый попадаюсь, — поправил Парсон с видом оскорбленной невинности.

Риддель засмеялся.

— Кстати, Риддель, вы слышали, что на сегодня назначено частное заседание парламента? — спросил Тельсон.

— Нет, не слышал. По какому же поводу?

— По поводу вас.

— Меня?!

— Да, и даже не по поводу, а против вас. Вас хотят исключить из членов парламента.

Для Ридделя это было полной неожиданностью.

— За что же меня хотят исключить? — с удивлением спросил он.

— Все из-за того дела с гонками — за то, что в прошлый раз вы не захотели сказать, кого подозреваете. Многие уверяют, будто вы сами в этом замешаны. Только вы не бойтесь: я, Парсон и все наши пойдем на заседание и отстоим вас.

Ридделю не хотелось затрагивать эту тему. К тому же время шло, а разговор был еще далеко от Виндгама и его проблем. Капитан надеялся выяснить, насколько правдивыми были записи в найденном им дневнике. Надеясь на недогадливость своих собеседников, он решил прямо приступить к делу.

— Не знаете ли вы, почему Виндгам не пришел на последнюю тренировку крикетистов? — спросил он.

Мальчики переглянулись.

— Н-не знаю, — ответил Тельсон и покраснел.

— Вообще, в последнее время он какой-то грустный, — продолжал капитан.

Он особенно рассчитывал на эту фразу, и его расчет оказался верным. Если дневник не лжет, то и Тельсон, и Парсон очень интересовались делами Виндгама и даже негодовали на него, Ридделя, за его строгость к мальчику. Значит, если он даст им возможность, они должны ею воспользоваться и замолвить слово за товарища. Так и вышло.

— Еще бы ему не быть грустным, когда его исключают! — с жаром воскликнул Парсон.

— Исключают? За что? — с притворным удивлением спросил Риддель.

— Как за что?! За «Аквариум»! Ведь вы собираетесь жаловаться на него директору… Если вы пожалуетесь, его наверняка исключат.

— А вы-то как об этом узнали? То есть о том, что Виндгам ходил в «Аквариум».

— Очень просто: мы возвращались из Шеллпорта от Браунов в экипаже директора, то есть не в самом экипаже, а на козлах, и видели, как Виндгам выходил из «Аквариума» с Силком и Джилксом, — объяснил Тельсон.

— Мы никому об этом не рассказывали. Не понимаю, как вы об этом узнали, — прибавил Парсон.

Потом оба заговорили разом:

— Уж если исключать, то не Виндгама, а Силка с Джилксом! Наверняка это они завели его туда!

Но Риддель их больше не слушал. Он думал о том, как бы поскорее повидать и успокоить Виндгама. Ему было страшно стыдно перед своим маленьким другом: как он мог заподозрить его в такой низости?

Завтрак, однако, еще не был закончен, до уроков оставалось минут десять. Нужно было до конца разыграть роль любезного хозяина, и Риддель принялся усердно потчевать гостей. А те в счастливом неведении о том, зачем их пригласили, болтали без умолку. Они давно уже забыли все свои страхи и чувствовали себя как дома.

От Виндгама друзья перешли к собственным маленьким провинностям, в сотый раз рассказали, как им досталось от мистера Паррета, красноречиво пожаловались на него за то, что он их чрезмерно допекает учением.

Но всему приходит конец. Зазвонил колокол к первому уроку. Гости вскочили — один с недоеденным яблоком, другой с губами, выпачканными джемом, — и стали прощаться.

— Погодите минутку, — остановил их Риддель. — Не знаете, чья это книжка? Я нашел ее вчера у подъезда.

Веселый смех приветствовал появление маленькой черной книжки, которую мальчики хорошо знали.

— А, это Бошер! Вечно он теряет свой дневник! Я уверен, что он это делает нарочно, — сказал Тельсон.

— Так это дневник Бошера? Передайте ему, пожалуйста, и скажите…

— А вы читали его? — перебили Ридделя мальчики. — Не правда ли, полная чепуха? Там всем достается! Наверное, он и вас называет «противным», говорит, что вы «много о себе думаете», и тому подобное. Он это обо всех пишет!

— Не помню, не заметил… Во всяком случае, мне его дневник доставил большое удовольствие, можете передать ему это от меня. А теперь идите, а то мы все опоздаем на урок.

После ухода гостей Риддель живо собрал свои книги и с легким сердцем отправился в класс. За уроком он был очень рассеян: все думал о Виндгаме, о том, как тот обрадуется, когда узнает, что все его беды кончены. Конечно, Виндгам был все-таки виноват: ходить в «Аквариум» строго запрещалось. Но, обрадованный тем, что мальчик оказался чист от всяких подозрений в низости, Риддель не мог заставить себя серьезно взглянуть на этот его проступок.

В первую же перемену Риддель пошел искать Виндгама. В классе его не было. Ридделю сказали, что он вышел в коридор, а пока капитан разыскивал своего друга по коридорам, начался второй урок. Только в самом конце большой перемены Риддель встретил наконец Виндгама и успел шепнуть, чтобы он пришел после обеда во двор к той самой скамье, на которой сидел накануне с Силком.

Когда Риддель явился в назначенное место, Виндгам его уже ждал. Совесть больно упрекнула Ридделя, когда он увидел жалкое, испуганное лицо своего любимца. Мальчик, видимо, ждал сурового приговора.

— Прости меня, Виндгам, я очень виноват перед тобой, — прямо начал Риддель. — И не гляди так грустно — все уладилось.

Мальчик смотрел на него с недоумением и молчал. — Лучше я расскажу все по порядку. Наверное, ты удивился, каким образом я узнал о том, что ты был в «Аквариуме». Представь же себе, что до вчерашнего дня я об этом и понятия не имел.

— Как?! Да ведь вы говорили со мной об этом, когда мы виделись в последний раз! — недоверчиво воскликнул Виндгам.

— В том-то и дело, что вовсе не об этом! Когда я говорил, что считаю своим долгом рассказать обо всем директору и что твоим проступком опорочена честь всей школы, ты думал, что я говорю об «Аквариуме»…

— Разумеется! О чем же другом? Ведь я сам почти сознался вам в этом.

— Как же ты не сообразил, что честь школы не может иметь никакого отношения к твоему походу в «Аквариум»?

— Не знаю… Я об этом не подумал, — растерянно проговорил Виндгам и вдруг, встрепенувшись, прибавил: — Тогда о чем же вы говорили?

— Я подозревал тебя в другом… Мне даже стыдно сказать, в чем… Я думал, что это ты подрезал шнурок шлюпки Паррета.

Виндгам вспыхнул и вдруг разразился почти истерическим смехом.

— Меня?! Я? Подрезал шнурок? — сквозь смех проговорил он.

— Да. Прости меня, Виндгам!

— И как только это могло прийти вам в голову?

Риддель рассказал мальчику все: и о таинственной записке, и о своем разговоре с лодочником, и о найденном в сарае перочинном ноже. Рассказал он и о том, как, вспоминая последний вечер, который они провели вместе, он счел поведение Виндгама очень странным и как, наконец, начал его подозревать.

Мальчик слушал Ридделя затаив дыхание. Когда тот закончил, он только и смог проговорить со вздохом:

— Прямо как в романе!

— Да. И на мою долю в этом романе выпала очень жалкая роль, — с улыбкой заметил Риддель.

— Вовсе нет. Всякий на вашем месте подумал бы то же самое! — поспешил ответить Виндгам.

За последние дни бедный мальчик пережил столько неприятностей, что не мог прийти в себя от радости — ведь все закончилось так благополучно.

Вдруг он вспомнил, что все-таки виноват и подлежит наказанию.

— А как же нам быть с «Аквариумом»? Я и сам пошел бы к директору, только я обещал молчать… Придется уж вам пожаловаться на меня, — грустно сказал он.

— Хорошо, хорошо, там посмотрим, — засмеялся Риддель. — Расскажи-ка лучше, о чем ты вчера говорил с Силком.

— Да все о том же. Я просил его вернуть мне мое слово. Сначала он не соглашался, а потом согласился за шесть фунтов, и я принял бы это условие — вот до чего я дошел, Риддель! Только у меня не было денег… В этот момент появились вы, я хотел убежать, а Силк не пустил меня — нарочно, чтобы вас подразнить. Тут я так рассердился, что уж и не помню, что я ему наговорил. В тот момент я убил бы его, если б мог!

— Ну, слава Богу, теперь ты с ним развязался… А вот и он. Кажется, идет сюда, — сказал Риддель, увидев показавшегося вдалеке Силка. — Пойдем, мне противно на него смотреть.

— Идем к реке, там сейчас никого нет, — предложил Виндгам, и друзья, счастливые, как давно уже не было, рука об руку направились на берег.

Они еще долго беседовали о том, что так волновало обоих: говорили и о странном недоразумении, которое чуть было их не рассорило, говорили о Силке и Джилксе. Виндгам рассказал, как он мучился все эти дни…

В этот вечер они наговорились всласть. Риддель, между прочим, вспомнив, что роковой ножик лежит у него в кармане, достал его и отдал Виндгаму. Тот взял ножик и, не говоря ни слова, швырнул в реку. Риддель промолчал: он прекрасно понимал состояние мальчика.

Когда они шли обратно, навстречу попались Тельсон и Парсон, направлявшиеся к купальне. При виде капитана и его предполагаемой жертвы, дружелюбно беседующих, на лицах обоих малышей отобразилось крайнее недоумение. Впрочем, они тут же сообразили, что, должно быть, все уладилось, и подошли к Ридделю, крайне взволнованные важной новостью, которой им было необходимо с кем-нибудь поделиться.

— Мы прямо из парламента, — начал Тельсон. — Вот была история!

И оба принялись рассказывать наперебой.

— Гейм и Эшли все подстроили очень ловко! — выпалил Тельсон. — Разослали пригласительные записки на заседание за своими подписями, как положено, только разослали не всем, а только своим… Они думали, что остальные не узнают. Но мы с Парсоном подслушали, как они сговаривались, и нагрянули к ним всей компанией… Ух, и задали же мы им перцу!

— Постой, ты не так рассказываешь, надо по порядку, — перебил своего друга Парсон. — Гейма посадили на председательское кресло, и он сказал длинную речь против вас, Риддель, по поводу дела с гонками. Он говорил, что вы кого-то покрываете, что это все равно как если бы вы сами были в этом замешаны, что речь идет о чести школы, и все такое. Потом встал Эшли и сказал, что согласен с Геймом, и что надо принять какие-то меры, и что он предлагает исключить вас из членов парламента.

— Тут и пошло! — подхватил Тельсон. — Мы еще раньше придумали послать Лаукинса за Кроссфильдом, а пока надо было как-нибудь задержать их, чтобы они не успели разойтись до прихода Кроссфильда. Вот мы недолго думая и давай говорить речи. Сперва встал я. Они, конечно, на меня напустились, стали кричать, что выведут меня… Я не слушал и говорил свое… Пока они возились со мной, встал Кинг, потом Парсон, и они ничего не могли с нами поделать.

— Если бы вы видели, как они злились! — вступил Парсон. — Эшли с Геймом просто взбесились от злости. Уж они и штрафами нас пугали, и не знаю чем еще… Пробовали вывести нас силой, но мы стали отбиваться линейками, — мы их специально захватили на всякий случай… Тут подошел Кроссфильд. Гейм и Эшли даже позеленели от неожиданности…

— Ох, и отделал же он их! — продолжал Тельсон. — Вы же знаете, как он это может, когда захочет… Прежде всего он спросил их, да вежливо так, почему он не получил приглашения на заседание и почему он не видит ни вас, ни Ферберна и никого из директорских. Те пробормотали что-то о том, что заседание это частное и его не касается. Тогда он говорит: «Очень жаль, что я этого не знал. Я уже послал за Ридделем и за всеми нашими», — конечно, он это нарочно сказал, чтобы позлить их. «Я знаю, — говорит, — что им было бы неприятно пропустить такое интересное собрание». Тут мы подняли такой хохот, что Гейм, Эшли и все остальные стали браниться и выбежали из зала.

— Видите, Риддель, мы вам говорили, что отстоим вас, и отстояли! Если б не мы, вас непременно забаллотировали бы, — с важностью заключил Парсон.

Отведя душу в этом красноречивом описании своих подвигов, юные герои побежали освежить купанием свои усталые после битвы тела.

При всей своей сбивчивости рассказ мальчиков был совершенно точен. Несколько человек из парретитов во главе с Геймом и Эшли, недовольные поведением Ридделя на последнем заседании парламента, решили собраться потихоньку, чтобы сговориться, как бы им выжить капитана из парламента. Надо сказать, что такие частные собрания были против школьных парламентских правил.

И досталось же им за это! Досталось не только от Кроссфильда, — сам их вожак и главный герой Блумфильд выразил свое недовольство так внушительно, что они были окончательно пристыжены.

— Что за глупость вы там затеяли? — спросил он, входя в общую комнату, где парретиты сидели за приготовлением уроков.

Так как это обращение не относилось ни к кому в отдельности, все промолчали.

— Как вы могли? Сделать посмешищем все отделение! И без того над нами все смеются!

Это уже становилось обидным, и Эшли осмелился возразить:

— Надо же было как-нибудь осадить этого лицемера Ридделя, а то он Бог знает что себе позволяет. Мы хотели только показать ему…

— Я знаю одно: благодаря вам скоро все перейдут на его сторону! Потому что не только ему, но и всем вы показали себя полными дураками!

Блумфильд иногда выражался чересчур сильно, и этот случай, конечно же, не заслуживал такой резкости. Но он считал, что Гейм и Эшли скомпрометировали все отделение, и очень на них сердился. Что касается Ридделя, то Блумфильд всячески старался уверить себя, что он все еще на него сердится, но помимо своей воли начинал все больше ему симпатизировать.

Гейм и Эшли чувствовали себя обиженными. Впрочем, на самом деле они ждали от капитана отделения выговора за свою затею, так как разлад между ними и Блумфильдом начался уже давно. Вообще в последнее время им не везло: уже одно то, что их разжаловали из классных капитанов, было очень обидно. Как ни старались они сделать вид, что нисколько не дорожат этим званием, но на самом деле их самолюбие было сильно задето.

Но самый жестокий удар нанесли им их собственные подчиненные и фаги: Парсон, Бошер, Кинг и компания открыто встали на сторону Ридделя. Это был настоящий бунт, какого еще не знала школа, и парретиты не могли этого перенести.

Что же касается самих фагов, то, разумеется, отстаивая Ридделя, они думали вовсе не о нем. Как настоящие «мартышки», они были рады каждому предлогу подстроить каверзу старшим или выкинуть какой-либо фортель. На следующий же день после истории в парламенте они совершенно о ней забыли и со свойственным им рвением предались другому важному делу — через три дня у них была назначена партия в крикет против фагов из отделения Вельча.

К вельчитам вся школа давно привыкла относиться с пренебрежением: вот уже два года, как они совсем не участвовали в общественных играх. Парретиты, избалованные своим установившимся первенством, не допускали и мысли, что они могут быть побиты таким слабым противником, и потому относились к тренировкам спустя рукава.

Когда по общим отзывам стало ясно, что и сами они не особенно сильны в игре, они принялись за дело со всем усердием и обратились к Блумфильду и мистеру Паррету с просьбой руководить ими. Те охотно согласились, и за три дня было сделано все, что возможно. Но было уже поздно, и к назначенному дню парретиты, по общему приговору, были все-таки очень слабы. Вельчиты же, наоборот, делали огромные успехи. Можно было заранее предсказать, кто одержит победу.

Настал день битвы. Флаг отделения Вельча, два года провалявшийся где-то на чердаке, был торжественно поднят посреди двора на высоком шесте. Это было таким событием, что сам директор пожелал взглянуть на игру, а толпа собравшихся во дворе школьников была почти так же велика, как и в дни «настоящих» больших партий. Впрочем, старшие интересовались предстоящей игрой не меньше малышей.

Особенно волновался Риддель. Успех вельчитов был для него очень важен. Он упрочил бы его положение капитана отделения Вельча и, следовательно, косвенным образом и его власть как главного капитана школы. Он был учредителем клуба крикетистов в отделении Вельча, и, если вельчиты выиграют партию, это покажет всем, что он, Риддель, не пешка, каким его считали, а деятельный и умелый организатор.

Парретиты начали очень храбро, так что сначала даже смутили своих противников. Тем не менее все опытные игроки понимали, что они берут больше шумом, чем мастерством. Вельчиты, действовавшие на удивление дружно, вскоре приободрились и стали быстро побеждать расхрабрившихся соперников.

— Меня поражает, — сказал Ферберну мистер Паррет, причем так, что все это слышали, — что Риддель, весьма посредственный крикетист, сумел составить такую прекрасную команду! У нас давно не было такой дружной и толковой команды из маленьких. Положим, они и сами очень стараются, но ведь надо было суметь заставить их стараться. Это не всегда удается даже самым уважаемым из капитанов, а Ридделя, говорят, не очень-то любят. Но ему еще отдадут должное, я убежден, что он этого добьется. Он превосходный капитан!

Такая похвала из уст учителя, которого вся школа считала авторитетом во всех отношениях, еще больше подняла Ридделя в глазах товарищей.

Когда стало известно, что вельчиты выиграли партию, торжество капитана было полным. Комплименты так и сыпались на него со всех сторон. О самих победителях и говорить нечего: они были буквально на седьмом небе.

На радостях вельчиты даже забыли подразнить противников, как это было принято в школе. Правда, те и не дали им такой возможности: как только закончилась игра, они один за другим скрылись в своем отделении, где и затаились. О большом концерте, которым они собирались отпраздновать свою победу, теперь, разумеется, не было и речи.

О том, что делали побежденные вечером в день своего поражения, школьная хроника умалчивает. Известно лишь, что в тот вечер Тельсон не был приглашен в отделение Паррета и что там было необыкновенно тихо.

В числе немногих вильбайцев, не интересовавшихся историческим состязанием, был и Джилкс. В начале года он казался одним из самых веселых и шумливых юношей в школе, но в последнее время его характер заметно испортился.

«К нему просто не подступиться», — говорили теперь о нем товарищи, и действительно, всякие попытки завязать с ним беседу только раздражали парня. Вероятно, у него были на это свои причины. Несомненно было одно: Джилкс переживал мрачную полосу и, что вполне естественно при таких обстоятельствах, искал уединения.

Так было и в этот день: когда вся школа высыпала на главный двор и с интересом следила за ходом игры, Джилкс ходил по лугу у реки, не обращая внимания на доносившиеся со двора веселые голоса. Но и в уединении, казалось, он не находил покоя.

Порой он даже жалел, что не остался посмотреть игру: тогда он мог бы, по крайней мере, не думать. А мысли его были очень тяжелыми, вернее, всего одна мысль, которая грызла его вот уже несколько недель.

«Что толку выворачиваться, скрывать? — думал он. — Только лишнее мучение… Все равно ведь узнают. Пойти, что ли, к директору и все рассказать? Нет, ни за что не решусь!.. Господи, и зачем я только связался с этим Силком! Если бы не он, я никогда, никогда бы не дошел до этого… Ах, как же я его ненавижу!»

На этом месте размышления Джилкса были прерваны неожиданным появлением Силка.

— Ишь, куда забрался! А я тебя ищу, — обратился Силк к товарищу, не обращая внимания на явную неприязнь, с которой тот на него смотрел. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Нам не о чем говорить, — не слишком любезно отозвался Джилкс.

— Может быть, тебе и не о чем, а мне есть о чем. И ты меня выслушаешь!

Силк явно обладал умением подчинять себе товарищей: Джилкс, несмотря на кипевшее в нем бешенство, тотчас же покорился.

— Ну, говори, только поскорее, — пробормотал он.

— Виндгам приходил к тебе на той неделе?

— Приходил.

— Зачем?

— Так, за пустяками.

— Не лги. Я спрашиваю: зачем к тебе приходил Виндгам?

— Да какое, наконец, тебе до этого дело? — попробовал было взбунтоваться Джилкс, но когда Силк еще раз настойчиво повторил свой вопрос, послушно ответил: — Он попросил, чтобы я позволил ему рассказать Ридделю об «Аквариуме».

— И ты позволил?

— Позволил.

— Да как ты посмел распоряжаться, не спросив меня? Разве это дело одного тебя касается?

— Я позволил ему рассказать только обо мне.

— Не увертывайся, Джилкс! Ты отлично понимаешь, что, где замешан ты, туда же приплетут и меня. Но дело не в том. Знаешь, что ты наделал своей глупостью? До сих пор мы были полностью в стороне от происшествия на гонках. Риддель подозревал Виндгама. Уж не знаю, как получилось, что он его заподозрил, но это так. А дурачок Виндгам воображал, что Риддель имеет в виду «Аквариум»! Бог весть, сколько времени у них тянулась бы эта канитель, если бы не ты со своим дурацким разрешением! А теперь, когда они объяснились и Риддель знает, что в деле с гонками Виндгам ни при чем, он начнет выискивать настоящего виновника и, поверь, доищется!

— Ну и пусть, мне все равно.

— Да, но мне-то не все равно! Я не позволю подставлять себя! — Силк начинал горячиться. — Как хочешь, но ты должен это исправить. Ты должен сказать Виндгаму…

Но тут выведенный из терпения Джилкс неожиданно перебил его:

— Ничего я не должен и ничего никому говорить не собираюсь, так и знай!

Силк прямо позеленел от злости.

— Значит, ты не должен? И с мальчишкой говорить не станешь? — переспросил он, подступая к Джилксу со сжатыми кулаками.

— Не стану, — упрямо повторил тот.

— Так вот же тебе! — и Силк со всего размаху ударил Джилкса по щеке.

Возможно, кому-то это покажется странным, но Джилкс даже обрадовался этому удару — он словно избавил его от власти Силка. Конечно, Джилкс не сознавал этого, но только вдруг он как-то сразу почувствовал себя свободным. Он ответил Силку ловким толчком в грудь, и завязалась драка — по всем правилам школьного боевого искусства.

Надо заметить, что в Виллоуби такие события, как драка, каким-то непостижимым образом мгновенно становились известными всем. Пока Силк объяснялся со своим бывшим другом, крикет закончился, и школьники разбрелись по округе.

Вдруг кто-то из «мартышек» крикнул:

— Сюда, сюда! Силк с Джилксом дерутся!

И все наперегонки пустились к реке, чтобы посмотреть новое интересное зрелище. Зрители обступили бойцов тесным кружком и принялись с видом знатоков обсуждать сравнительную ловкость наносимых ударов.

Риддель, который по окончании игры ушел к себе, не сразу узнал о драке. Когда ему наконец сообщили о ней и он явился на место действия, схватка была в полном разгаре. На обычное в таких случаях предупреждение «Капитан идет!» драчуны не обратили никакого внимания.

Протолкавшись сквозь толпу, Риддель подошел к Джилксу и, тронув его за плечо, негромко сказал:

— Перестаньте драться.

Давно прошло то время, когда капитан боялся решительных мер и отдавал приказания просительным тоном. Он давно уже понял, что просьбами от вильбайцев ничего не добьешься, и сумел усвоить другой, властный тон.

Услышав его слова, Силк с Джилксом покорно надели куртки и разошлись. Разошлись и зрители, оживленно толкуя о вероятном исходе драки и о том, какие она будет иметь последствия.

Для начала оба участника драки в тот же вечер получили приказание в девять часов утра явиться к директору. Не заставили себя ждать и другие последствия. Получив упомянутое уведомление, Силк недолго думая отправился с объяснениями к главному капитану. В другое время он, скорее всего, воздержался бы от такого смелого шага, но сейчас он был зол на Ридделя, на Джилкса, на весь свет и искал повод сорвать свою злость.

Увидев Силка, Риддель сразу догадался о причине его посещения и спокойно ждал, что тот скажет.

— Зачем ты пожаловался на меня директору? — грубо спросил Силк.

— Ты дрался, а драки правилами школы запрещены. Я был обязан доложить о произошедшем директору, — ответил Риддель.

— Ну да! Ты просто решил выжить меня из школы. Только знай, что, если меня исключат, тебе придется об этом горько пожалеть!

— За драку у нас не исключают, — заметил Риддель.

Силк спохватился, что чуть не выдал себя, и, не зная, как продолжить, молчал.

— Если ты сказал все, что хотел, можешь идти. Я занят, — сказал Риддель.

Но Силк топтался на месте. Ему было обидно уйти ни с чем, его злость не находила себе выхода. В этот момент он думал только о том, как бы выместить ее на ком-нибудь. Вдруг он вспомнил, что Джилксу-то он точно может насолить. Не сообразив, что вместе с Джилксом он выдает и себя, Силк спросил Ридделя:

— Помнишь записку, которую получил от меня две недели тому назад?

— Не получал я от тебя никакой записки, — удивленно ответил Риддель.

— Записку, в которой я советовал тебе повидаться с Томом-лодочником!

— Так это ты ее написал?

— Конечно, я! Хотел навести тебя на след виновника.

— Твоя записка не помогла, я ничего не узнал.

— Так ты не знаешь, кто подрезал шнурок?

— Не знаю. И кто же?

— Джилкс!

Силк был до такой степени противен Ридделю, что он с трудом вынудил себя ответить:

— Хорошо, я поговорю с Джилксом. А теперь иди.

Только тут Силк понял всю опасность своего положения и, чтобы оградить себя, пробормотал:

— Джилкс, разумеется, наплетет тебе про меня с три короба, потому-то я и сказал, что меня могут исключить. Но я не боюсь его, я…

— Прошу тебя, уйди. Я ведь уже сказал тебе, что занят, — перебил его Риддель с нескрываемым отвращением.

Силк снова разозлился:

— Хорошо, я уйду, но помни: если мне достанется в этой истории, то и тебе не поздоровится! Я кое-что расскажу про твоего любимчика Виндгама, — и он вышел, хлопнув дверью.

Риддель не знал, что и думать. С одной стороны, обвинение Силка казалось ему совершенно неправдоподобным: с какой стати Джилкс стал бы подрезать рулевой шнурок шлюпки, на которую, как все говорили, он держал пари? К тому же Силк только что поссорился с Джилксом, и вполне возможно, что он оболгал его со злости. Но, с другой стороны, в тоне Силка было что-то, заставлявшее верить ему. И потом — эта анонимная записка…

Первым побуждением Ридделя было посоветоваться с кем-нибудь. Выбор его остановился на Блумфильде, который отличался сообразительностью в практических вопросах. Кроме того, Риддель давно искал случая наладить отношения с капитаном парретитов: его бессознательно тянуло к этому взбалмошному, но добродушному парню.

На следующее утро Риддель встал пораньше и отправился в отделение Паррета. Когда он вошел к Блумфильду, тот еще спал. Ридделю стоило немалого труда растолкать этого школьного богатыря, но когда это ему наконец удалось, тот мгновенно вскочил на ноги и принялся одеваться, еще толком не разобрав, кто с ним говорит.

Риддель предложил ему выйти во двор, где было удобнее разговаривать. К сожалению, почти вся школа еще спала, а то вильбайцы могли бы полюбоваться необычным зрелищем: капитаны-соперники расхаживали по двору, беседуя самым миролюбивым образом.

Риддель коротко рассказал Блумфильду о посещении Силка и об обвинении, которое тот выдвинул против Джилкса.

— Не может быть, чтобы это сделал Джилкс! — с удивлением воскликнул Блумфильд. — Он же держал пари на нашу шлюпку!

— Я и сам думал об этом, но все-таки мне сдается, что Силк не солгал. По крайней мере, не совсем, — отозвался Риддель. — Может быть, я не поверил бы ему, если бы не анонимная записка, которую я получил недавно. Оказалось, она была от него. Вот, читай, — и Риддель передал Блумфильду известный нам документ.

Прочитав записку, Блумфильд спросил:

— Ну, ты виделся с лодочником?

— Виделся, но ничего толком не узнал, — ответил Риддель. — Том видел только, как кто-то выскочил из окна сарая, но кто именно, не смог разобрать, потому что было темно. Правда, потом он нашел в сарае ножик, но не Джилкса, а Виндгама.

Блумфильд быстро обернулся к Ридделю:

— Так значит, правда, что ты подозревал Виндгама?

— Правда…

И Риддель рассказал уже знакомую нам историю.

Когда он закончил, Блумфильд заговорил каким-то особенно мягким тоном:

— Если б ты знал, дружище, как мне теперь стыдно за то, что я и все мы так приставали тогда к тебе с расспросами, кого ты подозреваешь!

Главный капитан, смутившись, пробормотал в ответ что-то невразумительное и, чтобы поскорее покончить с извинениями, перешел к делу:

— Так как же нам быть с Джилксом? Сначала я хотел сразу пойти к нему, но потом подумал, что лучше подождать, пока они оба встретятся с директором. Может быть, Джилкс сам сознается. А если нет, тогда делать нечего — придется с ним объясниться. Вот я и хотел спросить тебя: не возьмешь ли ты на себя это объяснение? Ты ведь капитан клуба, и тебя это дело касается больше, чем меня.

— Пожалуй, я готов, — согласился Блумфильд.

— Спасибо!

И новые друзья продолжали беседовать, не замечая, как летит время. Оба удивлялись про себя, как много между ними общего и почему они так долго этого не понимали.

Капитаны говорили торопливо, перебивая друг друга, точно хотели наверстать потерянное время. Они походили скорее на двух братьев, встретившихся после долгой разлуки, чем на школьников, которые каждый день встречаются на уроках.

Блумфильд покаялся Ридделю в тех «каверзах», которые он пытался ему подстраивать. Он рассказал, как страдал от глупого положения, в которое его поставили «доброжелатели». Риддель, в свою очередь, поведал о неудачах и разочарованиях, которые отравляли ему жизнь в начале его капитанства.

— Из-за чего только мы ссорились, и как это было глупо! — говорил Блумфильд. — Воображаю, что подумал бы о нас старик Виндгам, если бы увидел нас в то время! Хорошо, что к его приезду все уладилось. Ты ведь знаешь, что Виндгам-младший уговорил его приехать к темплфордской партии крикета?..

— Кстати о Виндгаме-младшем, — перебил его Риддель. — Я хотел с тобой посоветоваться и о нем. Силк, между прочим, грозил мне, что, если его исключат, он что-то расскажет и о Виндгаме, вероятно об «Аквариуме». Конечно, это не Бог весть какой проступок, и я надеюсь, что директор не отнесется к нему слишком строго, но все-таки хотелось бы, насколько возможно, выгородить Виндгама.

— Будет лучше всего, если он сам сознается директору, — заметил Блумфильд.

— В том-то и беда, что он ни за что не сознается: он считает себя связанным словом, которое он дал Силку.

— Как же ты об этом узнал? — удивился Блумфильд.

— От Тельсона с Парсоном, которые случайно видели, как Виндгам выходил вместе с Силком и Джилксом из «Аквариума».

— В таком случае, дело очень простое: сходи к директору и пожалуйся на Виндгама. Объясни, что Виндгам не особо виноват, что с ним были старшие. Вообще расскажи все, как было, и директор, скорее всего, отнесется к нему снисходительно.

— Твоя правда! — подхватил обрадованный Риддель. — Как я не подумал об этом раньше? Непременно так и сделаю.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы дружеская беседа, но зазвонил колокол на молитву, и друзья бегом пустились в большой зал.

Как только закончилась молитва, Риддель пошел к директору: ему необходимо было опередить Силка.

Но оказалось, что капитан напрасно спешил. Директор сказал, что он отложил свое объяснение с Силком и Джилксом, потому что у Джилкса, как сообщил ему мистер Паррет, с самого утра болит голова.

При последних словах директор улыбнулся. Капитану эта внезапная головная боль тоже показалась подозрительной.

— Передайте Джилксу, чтобы он явился ко мне, когда поправится, — сказал Ридделю директор. — А вы ко мне опять с донесением? Кто же провинился на этот раз?

— Я к вам насчет Виндгама, сэр.

И Риддель рассказал директору уже знакомую нам историю прегрешений своего подопечного, причем, конечно, не поскупился на красноречивые доводы в его пользу.

Когда он закончил, директор заметил с улыбкой:

— Однако вы прекрасный адвокат! Впрочем, по-видимому, ваш Виндгам действительно заслуживает снисхождения. Пришлите его ко мне.

Когда Виндгаму пришли сказать, что его вызывает директор, тот струхнул не на шутку. Итак, история с «Аквариумом» открылась… Это, конечно, Силк донес… Что же теперь будет?

Виндгам вышел из класса весь красный. В дверях своего отделения он наткнулся на Ридделя, который ждал его.

— Риддель, голубчик, все кончено! — трагическим тоном воскликнул мальчик. — Силк донес на меня, и меня ждет директор…

Каково же было его изумление, когда капитан вполне хладнокровно ответил:

— На тебя донес я, а не Силк.

— Вы? Зачем?! — только и смог выговорить Виндгам, и в его голосе послышался упрек.

— Разве для тебя не лучше, что вместо Силка это сделал я? — улыбаясь, спросил Риддель.

Тут Виндгам понял суть дела и, по своему обыкновению, бросился в другую крайность.

— Ах да, теперь я понимаю, — затараторил он. — Какой я неблагодарный! Спасибо вам, голубчик… Что бы я делал без вас?! А как вы думаете, мне сильно достанется?

— Думаю, что не очень, но все-таки достанется.

— Только бы не исключили! — воскликнул Виндгам уже веселым голосом и побежал к директору.

Когда закончились утренние уроки, Риддель пошел в отделение директора: ему хотелось поскорее узнать об участи Виндгама. Но в отделении было пусто.

Капитан хотел было уже вернуться к себе, как вдруг чей-то голос окликнул его. Риддель обернулся и увидел Джилкса, который делал ему знаки из своей комнаты.

Когда Риддель вошел, Джилкс запер за ним дверь и начал молча ходить по комнате. Наконец он остановился и, не глядя на Ридделя, нерешительно начал:

— Я позвал тебя, потому что мне хотелось… То есть я решил сказать тебе… — но вдруг, не закончив фразы, спросил: — Директор, наверное, не поверил в мое нездоровье?

— Не знаю, он ничего мне не говорил, — ответил Риддель.

Чем больше Риддель вглядывался в лицо Джилкса, тем больше жалел бедолагу. Лицо Джилкса было покрыто красными пятнами, глаза распухли от слез. Он, видно, переживал очень тяжелые минуты.

Помолчав немного, точно собираясь с духом, Джилкс отрывисто сказал:

— Я совершенно здоров. А больным сказался, потому что не мог решиться… Одним словом, мне нужно было подумать. Теперь я готов и все расскажу директору… Но сначала тебе. Так вот: это я подрезал шнурок во время гонок.

— Я уже слышал об этом, — сказал Риддель как можно мягче.

— От кого? От Силка?

— Да. Только я не был уверен, что он говорит правду. — Ты, верно, считал это слишком низким поступком даже для меня? Когда-то я и сам не поверил бы, что дойду до такого, — с горечью заметил Джилкс.

— Но зачем ты это сделал? Ведь ты, говорят, держал пари на шлюпку Паррета? — нерешительно спросил Риддель.

— Просто ошибся в темноте. Я хотел подрезать ваш шнурок.

Наступило тяжелое молчание.

Наконец Риддель сказал:

— Если бы ты знал, как мне тебя жаль!

В его тоне слышалась неподдельная искренность. Джилкс поднял на капитана глаза. Его губы дрожали от сдерживаемых слез.

— Я сам не знаю, почему мне захотелось рассказать обо всем тебе… — заговорил он срывающимся голосом. — Теперь мне легче, а было так тяжело, что я чуть не убежал из школы. Если бы не Силк, я бы ни за что не повредил руль шлюпки. Это он придумал, а потом меня же мучил… Я знаю, меня исключат. Я даже рад этому: мне стыдно смотреть в глаза всем вам. Товарищи возненавидят меня, когда узнают, что я сделал…

— Напрасно ты так думаешь, — перебил его Риддель. — Ведь я же не возненавидел тебя. Наверное, и они поймут, что ты не так виноват, как может показаться на первый взгляд, и простят, особенно когда узнают, как ты сам мучился из-за своего поступка…

Риддель не знал, что еще сказать, чтобы хоть немного утешить бедного малого.

Но его участие не пропало даром. Джилкс явно приободрился.

— Знаешь, я пойду к директору прямо сейчас, — сказал он. — Надеюсь, он позволит мне уехать домой сегодня же: мне не хочется встречаться с товарищами. Я и вещи свои уже уложил…

— Думаю, позволит. А если тебе придется остаться до утра, ты можешь переночевать в моей комнате, там тебя никто не увидит, — предложил Риддель.

Джилкс с радостью принял его приглашение и отправился к директору.

Между тем Виндгам разыскивал Ридделя по всей школе. Ему не терпелось поделиться с ним сравнительно «удачным» результатом объяснения с директором: Виндгама не исключили, а только «арестовали» до конца года, как он выразился, передавая новость Ридделю. Это значило, что до конца учебного года он мог выходить из стен школы только два раза в день на полчаса — после утренних и послеобеденных уроков.

— А вы ведь знаете, что́ это значит для меня. Прощай теперь мой крикет! — заключил Виндгам свое повествование, одновременно радостное и печальное.

Но Риддель слушал своего любимца рассеянно: он был поглощен тяжелым впечатлением от своего разговора с Джилксом. Однако капитану не пришлось долго предаваться грустным размышлениям: через четверть часа его тоже потребовали к директору.

У директора он застал только одного Джилкса, Силка не было. Директор сидел с серьезным и строгим лицом, Джилкс стоял перед ним — бледный, но спокойный.

— Риддель, — начал директор, — Джилкс сделал мне сейчас очень важное признание, о котором я считаю нужным сообщить вам как капитану школы. Джилкс говорит, что это он подрезал рулевой шнурок шлюпки отделения Паррета во время гонок.

— Я знаю, сэр. Джилкс сам сказал мне об этом полчаса назад, — ответил Риддель.

— Признаюсь, я никогда не думал, что услышу подобное от воспитанника нашей школы, — продолжал директор. — И не могу оставить такой проступок без самого строгого наказания. Конечно, признание несколько смягчает вину, но оно было сделано слишком поздно. Я уже сказал Джилксу, что ему придется оставить школу… А теперь, Риддель, приведите Силка. Оказывается, Джилкс был не единственным участником этого постыдного дела. По его словам, он был только орудием Силка.

Риддель вышел и через пять минут вернулся в сопровождении Силка. Тот, войдя, окинул комнату быстрым взглядом и понял, что все открылось. Он заметно побледнел, хотя и старался казаться спокойным.

— Силк, — обратился к нему директор, — Джилкс обвиняет вас в том, что это вы подали ему мысль подрезать шнурок шлюпки во время гонок.

— Он лжет! Я только недавно узнал, что это сделал он, — ответил Силк, не глядя на директора.

— Нет, это ты лжешь, а не я! — воскликнул Джилкс. — Помнишь, как ты рассердился, когда меня исключили из команды нашей шлюпки, и ты боялся, что мы проиграем пари? Тогда ты и придумал подрезать шнурок, а я по глупости согласился.

— Надо сказать, весьма охотно! — не удержался Силк.

— Так, значит, идея была вашей? — усмехнулся директор.

Силк понял свою оплошность и начал было что-то сочинять на ходу, но директор остановил его:

— Довольно, Силк. Прошу вас, не усугубляйте своей вины бесполезной ложью. Завтра вы оставите школу. Я сегодня же телеграфирую вашему отцу. А теперь можете идти.

Но Силк еще не доиграл своей роли. Искоса взглянув на Ридделя, он сказал:

— Прежде чем я оставлю школу, сэр, я считаю своим долгом довести до вашего сведения, что Виндгаммладший…

— Что еще? — с нетерпением перебил его директор.

— Виндгам-младший посещает рестораны! Он несколько раз был в «Аквариуме», — нисколько не смутившись, продолжал Силк. — Риддель об этом знает, но вряд ли доложил вам об этом. Поэтому я…

— Капитан уже все рассказал мне, — сухо произнес директор. — Можете идти, Силк.

Таким образом, Силк был лишен последнего удовольствия — насолить Ридделю.

Расходясь в тот вечер по комнатам, вильбайцы не подозревали о происшедших в школе переменах. Им было известно только, что Силка и Джилкса потребовали к директору по поводу драки, слышали также от Виндгама о его «аресте» до конца года. Но больше они ничего не знали: ни о новой дружбе между Ридделем и Блумфильдом, ни о разгадке таинственного происшествия во время гонок, ни об исключении Силка и Джилкса. Ничего не знали они и о разговоре, происходившем вечером в комнате капитана.

Джилкс, как и было условлено, ночевал в комнате Ридделя, где они проговорили далеко за полночь. Мы не станем подробно описывать их разговор. Читатель легко представит себе, что мог сказать такой великодушный и честный юноша, как Риддель, в утешение легкомысленному, не отличавшемуся строгими правилами, но все-таки не совсем испорченному Джилксу. Нетрудно вообразить также, что говорил своему новому другу Джилкс в последний вечер своего пребывания в школе.

Джилкс был счастлив, что нашел наконец человека, перед которым мог излить свою исстрадавшуюся душу.

— И почему я не знал тебя раньше, как знаю теперь! — завершил он свои грустные признания. — Какое это было бы облегчение для меня! Теперь уже поздно быть друзьями…

— Почему же? Мы можем переписываться, — предложил Риддель.

— В самом деле? Ты будешь мне писать? — спросил обрадованный Джилкс.

— Конечно. Только и ты пиши. Я буду сообщать тебе все здешние новости.

Джилкс вздохнул.

— Вряд ли эти новости будут для меня особенно радостными… Воображаю, как все будут ругать меня, когда узнают…

Он замолчал, но через минуту робко добавил:

— Вот что, Риддель, когда я уеду, ты как-нибудь, при случае, скажи им всем, что я не такой уж негодяй, какой… каким могу показаться… Скажи, что мне было очень стыдно и что… что… Одним словом, я еще постараюсь стать честным человеком! — и бедный Джилкс горько расплакался.

Риддель долго утешал его, как маленького. Джилкс успокоился, только когда Риддель пообещал, что передаст его слова товарищам и напишет правду о том, как они к ним отнесутся. После этого оба заснули с легким сердцем.

Рано утром Риддель проводил Джилкса на железнодорожную станцию.

В тот же день уехал и Силк. Силка никто не провожал, никто даже не видел, как он уезжал, — все были в классах.

После обеда воспитанникам было приказано явиться в большой зал. Когда все собрались, вошел директор. Лицо его было серьезно.

— Я должен сообщить вам неприятную новость, — начал он. — Вероятно, вы уже заметили отсутствие двух товарищей — Силка и Джилкса. Оба они исключены из школы. Не стану распространяться об их вине — вы можете узнать о ней от капитана, но пусть их пример послужит предостережением для тех из вас, у кого правила чести недостаточно тверды или настолько смутны, что не всегда позволяют отличить честный поступок от низкого. Справедливости ради я должен, однако, прибавить, что вина исключенных далеко не одинакова. Джилкс сам сознался в своем проступке и проявил глубокое раскаяние. К сожалению, не могу сказать того же о Силке. Но вы не должны быть слишком строгими ни к тому, ни к другому и не кичиться своим превосходством.

Слова директора произвели глубокое впечатление на слушателей. Кое-кто из них в душе сознавал, что, в сущности, разница между ним и исключенными не так уж велика, и для таких предостережение директора было совсем не лишним.

Весь остаток дня в школе царила странная тишина. В воздухе витала какая-то торжественность. Даже буйные головы, не склонные к «чувствительности», в этот день притихли, не смея нарушать общее настроение.

Но главным чувством школьников было все-таки облегчение. Все радовались, что дело с гонками, так долго не дававшее им покоя, наконец разъяснилось. Не было больше поводов для междоусобиц, которые в последнее время так ослабили дух школы. С выяснением злосчастной тайны Виллоуби могла снова стать той дружной семьей, какой была прежде. Этому должно было способствовать также примирение между двумя капитанами, слухи о котором быстро распространились среди школьников. Сначала к этим слухам относились с сомнением, но скоро все смогли убедиться в их достоверности.

Дня через два после описанных событий Блумфильд поймал Страттера и Вибберли на довольно обычном проступке, который на школьном наречии назывался «улизнуть от казенных харчей» и имел место всякий раз, когда кто-нибудь из ребят получал из дома «вкусную» посылку. Он заключался в том, что после переклички нарушители, вместо того чтобы сесть за общий стол, скрывались потихоньку в комнате хозяина посылки и устраивали пир.

В прежние времена Блумфильд не только никого не наказывал за такие нарушения школьных правил, но и сам частенько принимал в них участие. Теперь же он не только не позволил «улизнуть» Страттеру с Вибберли, но еще объявил им, что пожалуется на них капитану.

— Какому капитану? Ридделю, что ли? — спросил удивленный Вибберли. — Ведь ты сам первый не признавал его капитаном!

— Не признавал. А теперь признаю! — холодно отозвался Блумфильд.

На вильбайцев это происшествие произвело чрезвычайно сильное впечатление, — они начали верить, что ветер действительно подул с другой стороны. Но если у кого-то и оставались сомнения в искренности дружбы между бывшими соперниками, они окончательно рассеялись после очередного заседания школьного парламента.

Это заседание состоялось в первых числах августа. Парламент был в полном составе, что и неудивительно: стоило заглянуть в «Книгу заявлений», чтобы понять, что привлекло членов этого почтенного собрания. В книге на первом месте красовалось: «Отставка мистера Блумфильда. Выборы председателя».

После обычных формальностей Блумфильд начал:

— Джентльмены! Вы уже знаете, что я отказываюсь от должности председателя нашего парламента.

— Нет, нет, мы этого не допустим! — послышались голоса.

— Джентльмены! — поднял руку Блумфильд. — Есть пословица: «Лучше поздно, чем никогда». Я занял этот пост незаконным образом…

— Нет, нет! По праву! — раздалось из зала.

Однако Блумфильд не обратил на крики никакого внимания и продолжил речь:

— Да, я не имел никаких прав на это кресло. Я сделал глупость, допустив избрание себя в председатели, и стыжусь этого. Я не капитан школы и никогда им не был. И имею на это прав не больше, чем последний фаг. Единственное, чем я могу хоть немного искупить свое самозванство, это уйти в отставку. Что я и делаю…

Парламент замер, боясь пропустить хоть слово.

— Право, джентльмены, пора нам покончить с мелочными дрязгами. Посмотрите, на что стала похожа наша школа! Разве такой она была при старике Виндгаме? Я знаю, что вел себя не лучше других, и не могу никого обвинять. Хочу только сказать, что, если захотим, мы еще можем исправиться. Пора забыть, что у нас три отделения, и помнить одно: что все мы товарищи…

— Браво, Блумфильд! — раздались единодушные крики.

— Я сказал, что единственное, чем я могу искупить свое прошлое поведение, это отказаться от должности председателя. Нет, джентльмены, я должен сделать еще кое-что: я предлагаю, чтобы председателем парламента был выбран капитан школы мистер Риддель. Он заслуживает полного уважения, и смею сказать, что, если бы не он, Виллоуби была бы сейчас больше похожа на зверинец, чем на школу!

Несмотря на такое не слишком лестное для присутствующих и несколько нескладное заключение речи бывшего председателя, она была встречена дружными рукоплесканиями. Вильбайцы никогда не отличались взыскательностью к форме, содержание же речи пришлось им по душе. Все думали почти то же самое, что и Блумфильд, и были рады, что он высказал общую мысль.

Когда восторги утихли, собрание заметило мистера Виндгама-младшего, который стоял на одной из задних скамей и отчаянно махал руками, стараясь обратить на себя внимание.

— Джентльмены, я поддерживаю предложение мистера Блумфильда! — прокричал он, когда понял, что его слушают. — Я еще в «чистилище» и мое мнение, конечно, не так уж важно, но никто из вас не знает так хорошо, как я, какой он молодчина. Я говорю про Ридделя. Он лучше всех нас вместе взятых, это точно! Если бы вы только знали, что он сделал для меня! В настоящее время, как вам известно, дела мои плохи: я арестован до конца года…

Выступление было прервано дружным хохотом.

— Арестован и поэтому не могу участвовать во второй команде крикета… Но теперь, когда Риддель занял наконец место, которое принадлежит ему по праву, мне наплевать на мои дела! И я горжусь тем, что могу поддержать предложение мистера Блумфильда!

Это было действительно необыкновенное заседание. Не успел сесть Виндгам, как в другом конце зала вскочил Тельсон со словами:

— Джентльмены, и я поддерживаю предложение мистера Блумфильда от своего имени и от имени всех «мартышек»!

Зал снова взорвался смехом.

— Смейтесь, сколько хотите, а все-таки мы за Ридделя, а за кого мы, тот всегда победит! Я закончил.

Было произнесено еще много речей в том же хвалебном тоне.

Бедный Риддель совершенно сконфузился. Когда его силком водворили на председательское кресло и, по обычаю, потребовали от него речи, он долго не мог выговорить ни слова.

Наконец, краснея и заикаясь, он начал:

— Благодарю вас, джентльмены!.. Только вряд ли я буду хорошим председателем, я совсем не умею говорить… Но не в этом дело, я только хотел сказать, что мистер Блумфильд прав: необходимо поднять дух школы, а для этого надо жить дружно. Впрочем, если мы будем продолжать так, как начали сегодня, то вашему капитану нечего будет делать… Но, право, джентльмены, сегодня я не могу говорить. В другой раз скажу больше, а на сегодня уж увольте…

С этими словами новый председатель сел на свое место под оглушительные аплодисменты высокого собрания.

Настал день темплфордской партии крикета. Вся школа снова собралась на главном дворе. Но на этот раз вильбайцев привлекал не столько крикет, сколько желание взглянуть на их любимого героя, «старика Виндгама», который не забыл своего обещания и приехал повидаться с товарищами.

Старый капитан совсем не изменился с того времени, как оставил школу, даже бакенбарды у него не успели вырасти. На нем была та же фланелевая куртка, в которой он отличился на майских бегах. Но вильбайцы смотрели на него с таким благоговением, точно он не человек, а, по крайней мере, полубог. Впрочем, это никому не казалось странным: ведь Виндгам-старший был почти студентом — через месяц ему предстояло поступление в Оксфордский университет.

Наши старые знакомые Парсон и Тельсон следили за игрой с одного из лучших мест — с высокой скамьи под вязами, которую они позаботились занять заранее, разумеется, не сами, а через посредство услужливого Бошера, к немалой досаде других «мартышек», вынужденных стоять и сидеть где попало.

— Наши недурно играют, — заметил Тельсон с видом знатока, доставая полную горсть орехов из кармана Парсона. — Впрочем, и темплфордцы не плошают. Гляди-ка, как вон тот высокий ловко отбил наш мяч!

— И все-таки мы их одолеем, — хмыкнул Парсон. — При старике Виндгаме нашим нечего бояться! Смотри, вон он подбадривает наших. Видишь? Ага! Темплфорд подает! Вон мяч прозевали… Молодчина, Виндгам!

В это время Бошер сделал попытку протиснуться на скамью, но Парсон решительно заявил, что она занята, и предложил ему поискать другое место.

— Пустите меня хоть чуточку посидеть! — взмолился бедный Бошер. — Ведь я берёг для вас эти места с половины второго до трех!

— За полтора часа ты достаточно насиделся! — отрезал неблагодарный Парсон и со смехом повернулся к Тельсону: — Бедняжка Бошер! Мир велик, а он мал, оттого его и обижают…

При этом намеке на злополучный дневник разобиженный Бошер скрылся в толпе, и друзья продолжили наслаждаться игрой, созерцанием старика Виндгама и орехами.

Их внимание привлекли две знакомые фигуры.

— Смотри-ка, Риддель с Блумфильдом! — Тельсон подтолкнул локтем своего друга. — Их теперь водой не разольешь!

— Да, теперь держи ухо востро. Плохо нашему брату, когда начальство в дружбе, — отозвался Парсон с философским видом.

Первый тур кончился, и публика устремилась в палатку, чтобы взглянуть поближе на героя дня, который скрылся там вместе с игроками. Увлеченные общим движением, Парсон и Тельсон неосмотрительно покинули свои места, и скамью с торжеством заняли Бошер и Лаукинс.

Между тем начался второй тур. Должно быть, темплфордцы действительно робели в присутствии знаменитого вильбайского героя: их ворота падали одни за другими.

Вильбайцы начали торжествовать.

— Ну, осталось немного, — сказал Гейм своим неизменным спутникам Эшли и Типперу. — Еще один тур, и мы их одолеем.

— Да, наши славно сыгрались, — кивнул Типпер и прибавил с гордостью: — Ведь наша команда больше чем наполовину составлена из парретитов!

— Лучше не считай, — засмеялся Эшли, — а то как бы не вышло, как тогда с рокширской партией. «Мы должны забыть, что у нас три отделения», — так, кажется, сказал Блумфильд в парламенте?

— Да, мы и забыли. Я не помню у нас такого мирного времени, как сейчас. А все Риддель, наш капитан. Право, с ним легко можно поладить!

Даже Гейм был вынужден согласиться с этим и счел своим долгом добавить:

— Лучше всего в нем то, что он не помнит старых обид. На днях он пообещал попросить директора, чтобы с будущего года меня опять назначили капитаном класса.

Собеседники умолкли и обратили все внимание на игру. Второй тур близился к концу, и игроки начали заметно волноваться.

Тут от школы в сторону палатки метнулась знакомая фигурка. Да это же Виндгам-младший! В половине шестого для него настает время свободы, и он прибежал на полчаса полюбоваться игрой. Достойный брат старика Виндгама тут же принялся кричать во все горло, подбадривая команду Виллоуби.

Насколько это возможно для простого зрителя, Виндгам-младший принял живейшее участие в игре, но по тому, как он то и дело поглядывал на часы, нетрудно было догадаться, что время его ограничено и что скоро ему, как Золушке, придется покинуть блестящее общество.

Мальчик с точностью до секунды высчитал, сколько времени нужно, чтобы пробежать расстояние, отделяющее палатку от школы, и в шесть часов без одной минуты и двенадцати секунд он был готов пуститься в обратный путь. Но впереди было еще почти полчаса, и Виндгам надеялся, что успеет досмотреть третий тур, который только что начался.

— Что, дружище, плохо твое дело? Увольнительная вот-вот закончится, и назад в «тюрьму»? — раздался рядом знакомый голос Ридделя, который был необыкновенно весел и не мог удержаться, чтобы не подшутить над своим любимцем: — Ничего, брат, на будущий год наверстаем потерянное время. Не унывай!

— Да я и не унываю, — улыбнулся мальчик. — Я все время смотрел на игру вон из того окна, из комнаты Ферберна… Ай да наши! Молодцы!..

Виндгам-младший, забыв о собственных горестях, принялся усердно аплодировать своим.

Игра становилась все более оживленной, игроки словно нарочно спешили, чтобы Виндгам мог увидеть конец тура. Со стороны неприятеля вышел последний игрок. Пролетел один мяч, другой, третий… Еще один ловкий удар со стороны вильбайцев — и игра закончена.

Виндгам взглянул на часы. Пора! И мальчик во весь дух пустился бежать к школе. Ему вслед тут же раздались свист и смех:

— Держи вора! Ай да рысак! Прибавь ходу, парень! Но Виндгам не обратил на насмешки никакого внимания: за последнюю неделю он бегал таким образом по два раза в день, и всякий раз ему что-нибудь кричали вдогонку. Он спас свою честь в шесть часов без двух секунд — в тот самый момент, когда вильбайский мяч сбил последние темплфордские ворота и школу провозгласили победительницей.

Час спустя в комнате капитана собралось веселое общество. Тут заседали представители всех трех отделений. Нечего и говорить, что Блумфильд и оба Виндгама тоже были тут.

— Вот уж никак не думал, что застану тебя вельчитом! — сказал старый капитан новому.

— То есть ты не ожидал, что я паду так низко? — засмеялся Риддель. — Ведь в твое время отделение Вельча пользовалось не слишком хорошей славой.

— Да, времена переменились, — заметил Блумфильд. — Мы решили покончить с вечной враждой между отделениями, и, право же, так намного лучше.

— Да, теперь у нас мир, — подхватил Кроссфильд.

— У нас стало до такой степени тихо, что скоро я, кажется, забуду, к какому отделению принадлежу, — подал голос Портер.

— Не беспокойся, друг любезный, вспомнишь, как только начнутся состязания! — расхохотался Ферберн.

— Пожалуй. Нужно же все-таки стоять за свое отделение!

— В последнее время мы так усердно стояли за свои отделения, что просто тошно вспомнить!

— Да нет же, мы стояли каждый за себя, вот в чем дело!

— Я думаю, что вообще-то нет ничего плохого в том, чтобы стоять за себя. Но, конечно, нужно стоять также и за свое отделение, и за школу, — нерешительно заметил Котс, до сих пор молчавший.

— Разумеется. Все дело только в том, чтобы распределить эти три заботы в надлежащем порядке, — сказал Виндгам-старший.

— И в каком же порядке, по-твоему?

— На первом месте должна быть школа, на втором — отделение и только на третьем — твоя замечательная персона.

— Другими словами, — пояснил Риддель, — имея всегда на первом плане школу, можно избавить себя от двух других забот, так как первая включает в себя обе остальные!

Ярд — английская мера длины, равная примерно 91 см.

Ми́ля — мера длины; английская сухопутная миля равна примерно 1,6 км.

Фагами в частных школах-пансионах называли младшеклассников, которые прислуживали ученикам старших классов. В обязанности фагов входили чистка обуви, растопка камина, мытье посуды. Они также должны были вовремя разбудить своего старшеклассника, чтобы тот не проспал начало занятий.

Пенс — мелкая разменная монета в Англии.

Ши́ллинг — монета достоинством в 12 пенсов.

Игра слов, основанная на созвучии: Parret — фамилия учителя, по которой названо его отделение; parrot — «попугай».

Фут — английская мера длины, равная примерно 0,3 метра.

Оттома́нка — широкий диван с валиками по бокам.

Таба́нить — грести в обратную сторону для движения лодки кормой вперед или для поворота.

Совере́н — английская золотая монета достоинством в 1 фунт стерлингов.

Дюйм — английская мера длины, равная примерно 2,5 сантиметра.

В Английском парламенте существуют две конкурирующие политические партии: виги (либеральная партия) и тори (радикальная партия).

Жёлтый — цвет партии вигов.

Эдуард III (1312–1377) — английский король.

Партия (команда) для игры в крикет состоит из одиннадцати игроков.

Ши́ллинг — английская монета достоинством в 12 пенсов.

Эвтропий — римский историк, живший в IV веке н. э.