Амеба под микроскопом

Ложноножки — не только орган движения, но и охотничий инструмент, с помощью которого амеба ловит и удерживает добычу. Обволакивая жертву ложноножками, она формирует пузырек-вакуоль, куда впрыскивает смесь пищеварительных ферментов.

Большинство амеб — хищники, нападающие не только на других одноклеточных, но и на многоклеточные организмы, сопоставимые с ними по размерам. Ученым доводилось наблюдать, как амеба заглатывала нитчатые водоросли, превосходившие длину ее тела в несколько раз. Расположившись посередине водоросли, она растекалась по ней до конца нити, петле образно его скручивая. Операция повторялась раз за разом до тех пор, пока свернутая в клубок нить не оказывалась внутри пищеварительной вакуоли.

Подобный тип питания — далеко не единственный способ поглощения пищи. Другие простейшие имеют ротовое отверстие и несколько блуждающих вакуолей, где переваривание идет поэтапно, а некоторые мелкие виды всасывают питательные вещества всей поверхностью тела.

Большинство простейших без микроскопа не разглядеть: длина их тела равняется сотым долям миллиметра (20–40 мкм[2]), а некоторые сопоставимы по своим размерам с крупными бактериями (1–2 мкм). Однако среди простейших имеются и настоящие гиганты, видимые невооруженным глазом. Так, амеба протей может достигать полумиллиметра, а инфузории-трубачи, обитатели стоячих пресных вод, вырастают до двух миллиметров. Еще крупнее колониальные морские формы, обладающие раковиной или твердым скелетом — их рост составляет несколько сантиметров.

Мир простейших, насчитывающий десятки тысяч видов, чрезвычайно разнообразен. Среди них немало опасных паразитов, вызывающих тяжелые инфекции — малярию, трипаносомоз (сонная болезнь), амебиаз (амебная дизентерия) и множество других.

В зависимости от характера движения простейших можно разделить на жгутиковых (например, эвглена зеленая), которые перемещаются за счет биения длинного нитевидного выроста (жгутика), реснитчатых (инфузория-туфелька), одетых густой «шубой» коротких волосяных структур (ресничек), и корненожек (уже знакомая нам амеба), «текущих» по твердой поверхности. Следует только помнить, что такая классификация опирается исключительно на внешние признаки и не отражает их генетического родства. Среди мелких простейших встречаются и неподвижные формы.

Понаблюдаем за движениями простейших. Упоминавшаяся выше эвглена зеленая — незаурядный пловец. Ее жгутик совершает винтообразные движения, и обтекаемая клетка стремительно ввинчивается в воду наподобие миниатюрной торпеды. Однако существуют и куда более экзотические способы перемещения в пространстве. Например, трипаносома обзавелась кроме жгутика специальной мембраной, напоминающей плавник, волнообразные колебания которого двигают клетку в обратном направлении.

Другие простейшие взяли на вооружение принцип, который осуществляется в мышечной клетке: их наружная оболочка выложена протяженными белковыми структурами особого типа, которые скользят друг относительно друга. А вот динофлагелляты — микроскопические водоросли, заключенные в жесткий панцирь, — орудуют двумя жгутиками сразу. Один из них направлен назад, а другой располагается в кольцевой выемке дисковидного тела. Их согласованные действия — волнообразное движение свободного жгутика и спиральный тремор кольцевого — обеспечивают клетке завидную маневренность, позволяя плыть в любом желаемом направлении, стремительно набирать скорость и внезапно останавливаться.

Некоторые простейшие освоили даже реактивный принцип. Одни из них собирают в пучок жгутики, расположенные по краям зонтикообразного тела, а потом с силой выбрасывают струю воды, благодаря чему движутся в противоположном направлении. Другие поступают еще радикальнее: сначала закачивают воду внутрь, а затем под давлением извергают ее наружу через импровизированное сопло.

Но поворотливее всех, разумеется, инфузории, окутанные ворсинчатой шубой ресничек, каждая из которых напоминает миниатюрный жгутик. Их согласованное биение дает инфузории возможность не только виртуозно менять курс, настигая добычу в толще воды, но и просачиваться в тончайшие капилляры между частицами грунта. За счет чего достигается такая согласованность — большая загадка, ибо одноклеточные инфузории лишены нервной системы. Тем не менее они ведут себя столь же целесообразно, как и многоклеточные животные, что было не раз подтверждено экспериментами.

Например, у инфузорий без особого труда вырабатывается условный рефлекс на световой сигнал определенного цвета (красный или зеленый), если он подкрепляется ощутимым воздействием в виде укола иглой или удара тока. Инфузория-туфелька, помещенная в узкий слепой капилляр, испытывает сначала большие неудобства (ей трудно развернуться), но после нескольких десятков попыток она решает задачу за пару секунд.

Инфузория под микроскопом

У некоторых простейших (и у большинства инфузорий в том числе) есть ротовое отверстие и некое подобие глотки, где начинается переваривание пищи. Затем она передается в мигрирующую пищеварительную вакуоль, совершающую долгий вояж в теле животного, в ходе которого еда последовательно обрабатывается различными ферментами. Одни из них предпочитают работать в кислой среде, а другие — в щелочной. Непереваренные остатки пищи выбрасываются через аналог ануса — так называемую порошицу.

А у пресноводных простейших, которым необходимо поддерживать водно-солевой баланс, имеется даже своего рода мочевой пузырь — сократительная вакуоль. Она периодически опорожняется, выводя наружу избы ток воды с растворенными в ней отходами жизнедеятельности.

Сравнительно недавно выяснилось, что простейшие общаются между собой, используя в целях коммуникации химический «язык» сигнальных веществ — феромонов. Возможно, именно этим объясняются согласованные действия крохотных солнечников при охоте на многоклеточную дичь — коловраток и мелких рачков. Объединившись в большую стаю из 10–20 особей, солнечники дружно атакуют жертву, парализуя ее уколами своих ложноножек. После совместного переваривания добычи они вновь расходятся по своим делам.

Далеко не все простейшие представляют собой капельку вязкого желе, упакованную в плотную оболочку. Многие из них, особенно колониальные виды, обитающие в морской воде (фораминиферы, радиолярии, раковинные амебы), умеют строить жесткие скелеты из карбоната кальция и соединений кремния. Их тела покрыты раковинами, панцирями, органическими или минерализованными чешуйками, различными по строению и составу, а кое-кто даже научился лепить настоящий внутриклеточный скелет, представляющий собой ажурную решетчатую структуру.

Морские простейшие минувших эпох сыграли важную роль в формировании осадочных пород. Как известно, излет мезозоя ознаменовался вымиранием гигантских допотопных ящеров — динозавров. Однако вопреки распространенному мнению, тогда вымерли не одни только динозавры. В небытие канули 25 % мезозойских семейств беспозвоночных — головоногие и двустворчатые моллюски, одноклеточные радиолярии, диатомеи, фораминиферы и многие другие представители планктонных организмов. Их кальциевые раковины образовали грандиозные отложения, поэтому этот период геологической летописи получил название мелового.

Простейшие размножаются как бесполым путем, так и половым, предварительно обмениваясь генетической информацией, перед тем как разделиться. Жизненные циклы простейших бывают порой чрезвычайно запутанными. Стадии бесполого и полового размножения могут чередоваться, а у некоторых паразитов (например, у Plasmodium falciparum, возбудителя тропической малярии) жизненный цикл, помимо чередования поколений, включает и смену хозяев — человека и комара.

Изучением простейших занимается наука протистология. Термин Protista (от греческого protos — «первый») предложил в свое время немецкий биолог Эрнст Геккель (1834–1919), сподвижник Чарлза Дарвина и пропагандист его эволюционного учения. Геккель полагал, что все без исключения микроорганизмы (простейшие, одноклеточные водоросли, грибы и бактерии) следует объединить в самостоятельное царство Protista, поскольку их нельзя отнести ни к животным, ни к растениям. Впоследствии выяснилось, что простейшие и бактерии — это земля и небо. Однако термин прижился, и сегодня простейшие обрели статус подцарства в рамках царства протистов наряду с микроскопическими грибами (плесенью и дрожжами) и водорослями (кроме сине-зеленых), хотя еще совсем недавно их рассматривали как тип, то есть рангом ниже.

Бактерии под микроскопом

А вот бактерии и сине-зеленые водоросли, как уже отмечалось, переместились в домен прокариот — безъядерных организмов. И подобное размежевание совершенно оправданно, ибо покоится на принципиально несхожих типах клеточной организации.

Исследования последних лет, успехи генетики и молекулярной биологии внесли в устоявшуюся классификацию некоторые коррективы. При анализе наследственных структур вдруг выяснилось, что среди простейших существует более десятка независимых эволюционных линий. Обнаружились пересечения с грибами, многоклеточными животными и растениями, причем грибы, животные и несколько видов амеб попали в одну линию. Оказалось также, что некоторые инфузории и споровики, внешне не имеющие ничего общего, попадают в одну группу. Выходит, что классифицировать простейших только по внешним признакам — неправильно, и микроскоп не всегда приближает нас к истине. Одним словом, простые одноклеточные оказались далеко не так просты, как думалось ученым позапрошлого века.

Размеры моллюсков колеблются в очень широких пределах — от сущих крох в полмиллиметра длиной, которых без лупы не рассмотреть, до гигантского кальмара, достигающего 18 метров в длину и около тонны весом.

Продолжительность жизни моллюсков тоже сильно разнится: среди них есть эфемериды, живущие всего несколько месяцев или недель, и настоящие долгожители вроде двустворчатого Metazoa, для которого возраст 400 лет считается нормальным.

Нервная система моллюсков (за исключением кальмаров и осьминогов, которые являются признанными интеллектуалами беспозвоночного мира) достаточно примитивна и состоит из окологлоточного кольца и нескольких тяжей, управляющих работой ноги и других органов.

Моллюски, живущие в воде, дышат перистыми жабрами, а у сухопутных имеется аналог легкого, представляющего собой видоизмененную мантийную полость, пронизанную густой сосудистой сетью. Интересно, что некоторые пресноводные моллюски могут использовать свое легкое для дыхания атмосферным воздухом, но при необходимости заполняют его водой, и тогда оно функционирует как жабра.

Раковина улиток закручена в спираль и непрерывно растет, образуя все более широкие и глубокие завитки. На подвижных усиках (или щупальцах) этих брюхоногих моллюсков расположены примитивные глаза, способные только отличать свет от тьмы. Зато обонянию улиток могут позавидовать даже собаки.

Улитка

Многие улитки не только могут целиком спрятаться внутри своего панциря, но вдобавок плотно закрывают вход роговой или известковой «дверцей», расположенной на конце ноги. Но если даже враг повредит часть ее туловища, это не страшно: моллюски обладают замечательной способностью к регенерации. Потеряв в битве с неприятелем «рожки» с глазами и часть головы в придачу, обыкновенная виноградная улитка за две-три недели «отрастит» недостающие части туловища и головы. Да и глаза будут на своем месте!

У большинства улиток имеется язык-терка, который называется радулой и состоит из множества острых роговых зубов, укрепленных на эластичной ленте. Он служит для соскабливания водорослей с камней, а некоторые хищные брюхоногие моллюски с его помощью просверливают дырку в панцире других моллюсков, после чего приступают к трапезе.

А вот у двустворчатых моллюсков (мидий, устриц, морских гребешков) никакой радулы нет: они прокачивают морскую воду через сифоны, лежащие в задней части раковины, извлекая из нее микроскопические частицы пищи. Поэтому двустворчатых моллюсков нередко называют фильтраторами. Трудятся они на совесть: мидия прокачивает три с половиной литра воды в час, а устрица за то же самое время фильтрует около 30 литров.

Раковина у мидий и устриц тоже устроена иначе и представляет собой скорлупу из двух створок, между которыми натянута упругая и эластичная связка-замок. Чтобы закрыть раковину, необходимо приложить мускульное усилие.

Двустворчатый моллюск

Мидии надежно фиксируются на каменистом дне за счет прочных нитей, выделяемых ногой, устрицы для этой цели используют клейкое вещество, которое сами и выделяют. А вот морской гребешок вопросами крепежа не интересуется вовсе: он спокойно лежит на песчаном или гравийном мелководье, время от времени перепархивая с места на место. Он практикует «ракетный» способ: струя воды под давлением выбрасывается из раковины, и гребешок пролетает расстояние в десять, а то и в двадцать раз превышающее длину его тела.

Морской гребешок

Моллюскам мы обязаны многим. Так, в раковинах двустворчатых моллюсков, обитающих в водах Красного моря, Индийского океана и Персидского залива, вырастают лучшие в мире жемчужины. Некоторые морские улитки дают замечательный перламутр. А неприметный мурекс, живущий у восточных берегов Средиземного моря, издавна являлся источником пурпура — драгоценного красителя.

В специальном мешочке этого моллюска висит капля бесцветной жидкости, но стоит ей только оказаться на воздухе под действием прямых солнечных лучей, как она становится сначала зеленой, потом синей и, наконец, огненно-красной. Одна крохотная капелька из одного-единственного моллюска! Не случайно пурпур в старину ценился на вес золота.

Считается, что первыми пурпур стали добывать финикийцы, но похоже, что за много веков до них это уже умели делать жители Крита, создавшие великую цивилизацию, которая старше финикийской по крайней мере на тысячу лет.

Однако далеко не все моллюски безобидны. Тут самое время вспомнить о проклятии деревянного парусного флота — корабельных червях, которые на самом деле никакие не черви, а крохотные двустворчатые моллюски с острой раковинкой на переднем конце тела. Посредством этой раковины, зубчатые створки которой напоминают напильник, моллюск высверливает в древесине извилистые ходы, в результате чего она превращается в труху.

А моллюски другого вида научились сверлить бетон и камень, растворяя известняк кислотой. Чтобы добраться до проделанных ими узких тоннелей, приходится пускать в ход кувалду.

Обтекаемое торпедообразное тело головоногих одето мантией — плотной и упругой оболочкой, в полости которой располагаются внутренние органы. К мантии примыкает голова, вооруженная мощным роговым клювом, похожим на перевернутый клюв попугая. Эти устрашающего вида челюсти у крупных экземпляров могут достигать размера человеческой головы и способны в мгновение ока разорвать в клочья гигантского тунца. Рот окружен венцом из щупалец — у кальмаров их десять, а у осьминогов, как следует из названия, — восемь. Чуть ниже головы располагается сифон (или воронка) — мускулистая коническая трубка, уходящая внутрь мантийной полости.

Кальмары и осьминоги в совершенстве овладели реактивным способом перемещения в пространстве. И хотя водометный двигатель считается новейшим достижением техники, головоногие применяют его уже сотни миллионов лет. Всасывая воду через специальную мантийную щель, открывающуюся наружу позади головы, они затем с силой выбрасывают ее через воронку — и стремительно летят «кормой» вперед наподобие живой ракеты. Отклоняя воронку под различными углами, моллюск может менять направление полета, лихо поворачивать и даже резко тормозить.

Скорость, развиваемая кальмарами, настолько высока, что они порой выпрыгивают из воды и пролетают по воздуху несколько десятков метров, как летучие рыбы.

Кальмару не обязательно пускать в ход воронку-сифон. Он может неторопливо парить в воде, медленно взмахивая двумя треугольными плавниками, лежащими в задней части тела[5]. А вот во время молниеносных реактивных бросков они превращаются в стабилизаторы и рули. В отличие от кальмара, мешковидный осьминог, не имеющий столь безупречной аэродинамики, — пловец далеко не столь искусный. Он передвигается в толще воды довольно неуклюжими рывками, а часто и вовсе разгуливает по дну на кончиках щупальцев.

Осьминог

О щупальцах головоногих следует поговорить отдельно.

У осьминогов, как мы помним, их восемь штук, и все они примерно равной длины. Нижняя поверхность осминожьих «рук» сплошь усеяна двойным рядом цепких присосок, с помощью которых они хватают добычу и фиксируются на грунте. Одна такая присоска способна без особого труда удержать несколько килограммов, а у крупных осьминогов их около 2500 штук.

Ухватив мертвой хваткой неосторожную жертву, осьминог подтягивает ее ко рту и пускает в ход страшные роговые челюсти, которые легко крошат твердые панцири ракообразных и других моллюсков. Кроме того, все головоногие имеют на вооружении так называемую радулу — своего рода язык, представляющий собой набор роговых зубов, укрепленных на эластичной ленте. С помощью этого приспособления осьминог вскрывает раковины двустворчатых моллюсков и сверлит хитиновые покровы крабов.

Щупальца осьминога

Цепкие щупальца тоже не остаются без дела. Эксперименты показали, что осьминог способен извлечь находящегося в прозрачном сосуде краба через горлышко, а при необходимости даже откупорить бутылку.

В естественных условиях осьминог нередко использует орудия: внимательно наблюдая за двустворчатым моллюском, он дожидается, когда тот откроет раковину — и вставляет между створками камень. Зачем грызть твердый панцирь, если можно обойтись хитростью?

Спруты, не найдя подходящей расщелины (они предпочитают охотиться из засады), умеют построить из камней вполне надежный дом. А некоторые виды осьминогов лепят из подручного материала настоящую неприступную крепость, практически неотличимую от природных раковин обыкновенных моллюсков. Разумеется, эти факты недвусмысленно свидетельствует о незаурядном интеллекте головоногих.

Предназначение осминожьих щупальцев не исчерпывается одной только их хватательной функцией. У самцов многих осьминогов имеется особое щупальце, посредством которого они вводят в мантийную полость самки пакеты со спермой — так называемые сперматофоры. Это копулятивное щупальце снабжено двумя пальцами, которые надежно захватывают сперматофор. А у аргонавтов (вид осьминогов) такое щупальце сбрасывается наподобие хвоста ящерицы (его называют гектокотиль) и отправляется в автономное плавание на поиски самки, готовой к оплодотворению. В начале XIX века натуралисты полагали, что это некий червеобразный паразит, поселяющийся в мантийной полости самок, и только сравнительно недавно поняли, что же это такое на самом деле.

Надо сказать, что способность к автотомии — самопроизвольному отрезанию щупальцев — вообще типичная черта осьминогов, особенно когда им угрожает опасность. Печалиться по этому поводу не сто́ит: потерянная конечность довольно быстро отрастает вновь. Любопытно и то обстоятельство, что отделенное щупальце еще долго живет собственной жизнью, активно перемещаясь в сторону пищи, хотя его хозяин давно наелся.

А вот щупальца кальмаров, которых насчитывается ровно десять штук, принципиально отличаются от осминожьих. Восемь из них почти что равны между собой, а пара так называемых ловчих — гораздо длиннее (у гигантского 18-метрового кальмара их длина достигает 10 метров и более).

Щупальца кальмара

Ловчие щупальца могут сильно растягиваться и сокращаться, а их концы увенчаны уплощенными булавовидными расширениями, похожими на раскрытую ладонь. На их поверхности есть не только присоски, но и острейшие роговые крючья, которые могут втягиваться и выпускаться на манер кошачьих когтей.

Но самое удивительное — это огромные и внимательные глаза кальмара. По словам бывалых моряков, их мрачный взгляд имеет осмысленное выражение и очень похож на человеческий. Глаза гигантского кальмара бывают размером с футбольный мяч или даже колесо легкового автомобиля (40 сантиметров в диаметре), тогда как у голубого кита — самого большого млекопитающего нашей планеты (30 метров в длину) — они не превышают 10–12 сантиметров.

Пристальный взгляд головоногих объясняется не величиной глаз, а особенностями их внутреннего устройства, которое почти один в один совпадает со строением глаз млекопитающих и человека.

Глаза головоногих, лежащие в углублениях хрящевой капсулы, имеют роговицу, радужную оболочку и зрачок, который может расширяться и сужаться, а также хрусталик и сетчатку. Вот только процесс аккомодации (установка глаза на ближнюю и дальнюю точку видения) осуществляется по-разному: у человека — за счет изменения кривизны хрусталика, а у кальмаров — путем удаления и приближения его к сетчатке, наподобие скользящего объектива в фотоаппарате.

Зрительный анализатор моллюсков не уступает глазам кошки, совы или человека по количеству светочувствительных элементов на сетчатке. Но поле четкого зрения у них намного шире, чем у человека. Однако параллели в строении не означают эволюционного родства — в онтогенезе[6] глаз головоногих развивается совершенно иначе. Это всего лишь конвергенция — приобретение неродственными видами сходных черт, обусловленное средой обитания и образом жизни.

Глаз кальмара

Кровеносная система головоногих тоже устроена не совсем обычно. У них имеется целых три сердца: главное (состоящее из желудочка с двумя предсердиями) и два жаберных. Жаберные сердца гонят венозную кровь через жабры, откуда она, обогащенная кислородом, поступает в предсердия главного сердца. А его желудочек, в свою очередь, снабжает кровью все тело и жизненно важные органы.

У головоногих моллюсков почти замкнутая кровеносная система с богатой капиллярной сетью, что нечасто встречается у беспозвоночных, поэтому они могут достигать весьма солидных размеров.

В 1888 году свирепый шторм выбросил на прибрежную отмель Новой Зеландии гигантского кальмара длиной 18 метров и весом более полутонны, причем на долю щупальцев приходилось свыше 10 метров.

Даже не верится, что подобные грозные и свирепые хищники, нападающие порой на добычу, которая гораздо крупнее их самих, относятся к той же группе животных, что и неповоротливые морские улитки, устрицы и двустворчатые моллюски.

Кровь у головоногих голубого цвета, поскольку вместо гемоглобина содержит другой пигмент — гемоцианин, имеющий в своем составе вместо железа медь.

У кальмаров и осьминогов имеется еще одно занятное эволюционное приобретение: умение виртуозно менять окраску. Под кожей головоногих залегают клетки-хроматофоры, благодаря которым они могут поменять цвет с такой скоростью, какая хамелеонам и не снилась. Если положить осьминога на газетный лист, его кожа моментально отобразит фактуру страницы с характерным чередованием светлых и темных полос. А некоторые исследователи даже утверждают, что на теле моллюска иногда удается разобрать текст газетной передовицы.

В минуту опасности головоногие выбрасывают струю черной жидкости — чернил, опорожняя так называемый чернильный мешок, который располагается у выходного отверстия прямой кишки. Подобный маневр дезориентирует преследователя, и моллюск спасается бегством, укрывшись за дымовой завесой.

Интересно, что выброшенные спрутом чернила не растворяются в воде, а повисают густой каплей, напоминающей очертания извергнувшего их животного. Разумеется, хищник тут же хватает эту каплю, и тогда она взрывается, окутывая врага темным облаком. Кроме того, этот пигмент ядовит — он надолго парализует обонятельные рецепторы агрессора, и тот не может распознать жертву, даже если столкнется с ней нос к носу.

Чтобы проиллюстрировать совершенство «головоногой» маскировки, приведем цитату из книги И. Акимушкина «С утра до вечера»:

«Один зоолог посадил кальмара в кадку и попытался поймать его рукой. Когда его пальцы были уже в нескольких дюймах от цели, кальмар внезапно потемнел и, как показалось исследователю, замер на месте. В следующее мгновение человек схватил его чернильный макет, который рассыпался у него в руках: зоолог принял каплю чернил за кальмара. Ученый повторил свою попытку, но теперь внимательно наблюдал за кальмаром. Когда его рука вновь приблизилась, кальмар снова потемнел, выбросил «бомбу» и тут же стал мертвенно-бледным, а затем невидимкой метнулся в дальний угол кадки.

До чего тонкий маневр! Кальмар ведь не просто оставляет вместо себя изображение. Нет, это сцена с переодеванием! Сначала он резкой сменой окраски привлекает внимание противника. Затем тут же подменяет себя другим темным пятном — хищник автоматически фиксирует на нем свой взгляд! — и исчезает со сцены, переменив наряд».

Об интеллектуальных способностях головоногих ходят легенды. Они на редкость сообразительны и без труда решают задачи, которые по плечу немногим млекопитающим, за что их очень метко окрестили «приматами моря».

Осьминог не только строит собственный дом на морском дне из обломков пород, но явно обнаруживает и «территориальное» поведение, защищая свой участок от вторжения соперников. Если нужно, он берет в «руки» камень, чтобы отразить врага, стаскивает зажим, наложенный на проток чернильного мешка, и с легкостью запоминает лабиринт. Удивляться тут особенно нечему, поскольку ни у кого из беспозвоночных тварей нет столь сложно устроенного мозга, заключенного в хрящевую капсулу — аналог нашей черепной коробки.

Кальмаров и осьминогов можно запросто научить реагировать на различные предметы и усваивать элементарные уроки: различать большой и малый квадраты, белый и черный круги одного и того же диаметра, горизонтально и вертикально ориентированные прямоугольники, черный крест и черный квадрат. Как показали эксперименты, спрут может дифференцировать 46 различных фигур.

В одном из хитроумных опытов осьминогу требовалось извлечь краба (а это его излюбленное лакомство), спрятанного за прозрачными шторками и перегородками. Система запоров была очень сложна, и осьминог с задачей не справился. Тогда в аквариум посадили другого спрута, который уже выучил этот лабиринт наизусть, а первый наблюдал за ним через стекло. Одного-единственного наглядного урока оказалось вполне достаточно: когда первого моллюска вернули в аквариум, он моментально открыл все замки и с аппетитом съел приманку.

Сегодня принято считать, что головоногие по своим умственным способностям превосходят рыб, но уступают птицам и млекопитающим. Однако многие зоологи утверждают, что некоторые задачи они решают не менее успешно, чем крысы.

Оказалось, что эти моллюски способны даже на дружбу. На биологической станции близ Неаполя жили совсем ручные осьминоги. Они знали в лицо сторожа аквариума и по-своему любили его. Осьминоги даже участвовали в игре с ним: человек прятал в руке кусок мяса, а осьминоги старались разжать его пальцы, боролись с ним. Но ни разу не причинили боли своему приятелю!

Они растут постоянно, а увеличившись в размерах, приступают к линьке, что является еще более сложной задачей, поскольку менять приходится не одну только нательную рубашку, но весь хитиновый экзоскелет, включая усики-антенны на голове и три пары ног. Спустя некоторое время процесс повторяется, пока личинка не вырастет до размеров взрослого насекомого. К числу насекомых с неполным пре вращением относятся и стрекозы. Стадии куколки у них нет, а личинка, живущая в воде, очень похожа на взрослое насекомое (у нее есть даже зачатки крыльев).

Есть между членистоногими и другие различия. Тело насекомых четко делится на три сегмента — голова, грудь и брюшко при трех парах конечностей. У пауков первые два сегмента слиты в единую головогрудь, а ходильных ног не шесть, а восемь (четыре пары) плюс еще две пары видоизмененных придатков — так называемые хелицеры и педипальпы, которые служат для захвата добычи и выступают в роли органов осязания. У высших ракообразных (омаров, раков, крабов) пять пар ног, мощные клешни и голова, составляющая единое целое с грудными сегментами, тогда как у низших количество ног непостоянно, а у многоножек их и вовсе не сосчитать. Например, некоторые виды сколопендр имеют до 360 ножек.

Тело многих ракообразных одето защитным панцирем — карапаксом, в котором помимо хитина присутствует еще и карбонат кальция (CaCO₃), что придает ему исключительную прочность. В отличие от пауков и насекомых, ракообразные дышат жабрами, поскольку обитают, как правило, в водной среде.

Японский краб-паук

Морские членистоногие бывают очень велики: например, размах ног японского краба может достигать 3,5 метра, а самый крупный омар, выловленный в Северной Атлантике, весил 21,3 килограмма. Тем не менее в мире насекомых можно запросто отыскать такую мелочь, которую без хорошей лупы не разглядишь. Скажем, наездники[8] рода Megaphragma, паразитирующие на яйцах мелких насекомых, чей размер не превышает 1–2 миллиметров, — форменные крохи с длиной тела 170–200 микрон, то есть 1/6–1/5 миллиметра, что меньше обыкновенной амебы или инфузории-туфельки. При этом у них есть абсолютно все, что полагается иметь насекомому: ноги, крылья, мышцы, внутренние органы и органы чувств и даже головной мозг, составляющий, между прочим, около 6 % объема тела (у нас эта величина не превышает 2 %).

Если камерный глаз имеет вогнутую сетчатку, на которую проецируется изображение, то фасеточный представляет собой неподвижную мозаичную полусферу, собранную из огромного числа фоточувствительных трубочек. За фасеточным глазом никакого изображения не возникает, однако стрекоза видит, и видит весьма неплохо. И хотя она не может похвастаться остротой зрения и довольно близорука, зато прекрасно улавливает движение потенциальной жертвы и способна видеть в диапазоне частот, совершенно недоступных нашему глазу. Разглядеть муху или комара на расстоянии до десяти метров для нее не составляет большого труда. Разумеется, стрекоза видит окружающий мир совсем не так, как мы с вами, но это не мешает ей замечательно ориентироваться в пространстве.

Мощная мускулатура, спрятанная под хитиновым панцирем грудного отдела, управляет слаженной работой двух пар больших полупрозрачных крыльев с сетчатым жилкованием. Крыло всех насекомых вообще и стрекозы в частности — не видоизмененная конечность, как у птиц или других позвоночных, а сильно разросшаяся складка кутикулы грудных сегментов. Этот двуслойный вырост пронизан густой сетью жилок — полых каналов с утолщенными стенками, внутри которых циркулирует гемолимфа (стрекозиная «кровь»), проходят нервы и тончайшие дыхательные трубочки — трахеи.

Если все четыре крыла имеют одинаковую форму, то таких стрекоз относят к подотряду равнокрылых, если же форма крыльев в паре разнится, говорят о разнокрылых стрекозах.

Равнокрылые — пилоты не бог весть какие: их неуверенный зигзагообразный полет напоминает порхание бабочек. А вот разнокрылые — непревзойденные летуны, способные к головокружительным пируэтам. Они умеют останавливаться на ровном месте, зависать в воздухе, летать боком и задом наперед, развивая скорость до 60 и более километров в час.

На передней части крыла многих стрекоз, ближе к основанию, хорошо различимо пигментное утолщение — так называемая птеростигма, которая гасит опасные вибрации при быстром полете. Недаром Игорь Сикорский, выдающийся российский конструктор и пионер вертолетостроения, самым внимательным образом изучал аэродинамику стрекозы, проектируя свои четырехлопастные верткие геликоптеры. Его наблюдения сыграли значительную роль для решения проблемы флаттера — самопроизвольно возникающих вибраций крыла и хвостового оперения летательного аппарата, которые могут вызвать разрушение конструкции.

Стрекоза плоская (Libellula depressa)

Благодаря безупречной аэродинамике и филигранной технике высшего пилотажа стрекозы способны догнать любую добычу, какая им по силам. Выполняя крутые виражи, они без устали ловят комаров, слепней, мух, поденок и разную другую летучую мелочь. Складывая усаженные острыми шипами ноги в своего рода импровизированный сачок, стрекоза внезапно обрушивается на безобидную мошку, стискивает ее в объятиях и подносит ко рту. Страшные жвалы[9] в одно мгновение разрывают тело несчастной жертвы в клочья. Несмотря на хрупкое телосложение, аппетит у стрекозы отменный — за день она без труда съедает в несколько раз больше, чем весит сама.

Как правило, стрекозы живут оседло и не улетают чересчур далеко от родного водоема. Но иногда они сбиваются в огромные стаи и без особого труда преодолевают сотни, а то и тысячи километров. В 1900 году над Бельгией зафиксировали исполинскую колонну стрекоз, растянувшуюся на 100 километров, а в конце XIX века над шведским городом Мальмё полчища стрекоз летели несколько дней подряд, изрядно напугав местных жителей.

Но самое массовое нашествие стрекоз на Европу состоялось, пожалуй, в Ирландии в 1947 году. Насекомые вторглись на остров несколькими колоннами и «большой темной тучей, похожей на клубы дыма» пронеслись над Корком, небольшим городком на юго-востоке Ирландии. Весьма любопытно, что ни над Англией, ни над Францией эту воздушную армаду никто не видел. Поэтому энтомологи предположили, что, покинув гостеприимные берега Испании или Португалии, стрекозы совершили беспосадочный перелет над Атлантикой, преодолев почти 1000 километров. Эта гипотеза не лишена оснований, поскольку хорошо известно, что почти каждую осень большие стаи стрекоз летят на юг через альпийские и пиренейские перевалы. А однажды в Карибском море ученые засекли стаю стрекоз в 550 километрах от ближайшего побережья.

Спариваются стрекозы на лету. С помощью хитроумных захватов на брюшке самец удерживает самку, и такие причудливые кольцеобразные тандемы могут у некоторых видов часами парить в воздухе.

Яйца стрекоза откладывает или непосредственно в воду, или на стебли водных растений, или просто в сырую почву. Вышедшая из яйца личинка (ее называют наядой или нимфой) — такой же свирепый хищник, как и взрослое насекомое, и не менее прожорлива.

Личинка стрекозы (наяда)

Обтекаемое торпедообразное тело нимфы, украшенное желто-зеленым узором, идеально приспособлено для подводной охоты. Она хватает любую водоплавающую тварь, до которой в состоянии дотянуться, — от личинок мух и комаров до рачков и улиток. Крупные наяды отваживаются нападать даже на головастиков и мальков рыб. Затаившись в укрытии, она внимательно наблюдает за потенциальной жертвой, медленно поворачивая голову, а затем следует молниеносный бросок.

Орудием атаки служит видоизмененная нижняя губа — маска, которая раскрывается подобно локтевому суставу и выбрасывается вперед, пронзая хитиновыми шипами тело жертвы. Затем маска складывается, и подтянутая к ротовому отверстию добыча перемалывается мощными жвалами.

Конечно, результативность охотничьих приемов наяд нельзя объяснить только лишь уникальным строением их ротового аппарата. Дело в том, что они в совершенстве овладели принципом реактивного движения, когда вода сначала нагнетается в заднюю кишку, а потом под давлением выбрасывается мощной струей, и тело насекомого скользит в толще воды, как миниатюрная торпеда. Бесперебойная работа этой помпы обеспечивает не только движение личинки, но и ее дыхание, потому что внутри задней кишки располагаются так называемые ректальные жабры, извлекающие из воды кислород.

Известный австрийский натуралист Конрад Лоренц писал, что замечательная манера личинки стрекозы фиксировать взглядом свою добычу очень редко встречается у беспозвоночных.

«В противоположность личинке плавунца, которая слепо хватает все, что движется, несовершеннолетняя Aeschna[10] оставляет без внимания животных свыше определенной величины, даже в том случае, если она голодала целыми неделями. Я месяцами держал личинку Aeschna в аквариуме вместе с рыбами, но никогда не видел, чтобы насекомое нападало на животных крупнее ее или причиняло им какой-нибудь вред. Замечательно и то, что наша подопечная никогда не схватит животное, уже пойманное другой, себе подобной, хотя жертва медленно движется взад и вперед между челюстями удачливого охотника. Однако она сразу же набрасывается на кусочек свежего мяса, который точно таким же образом перемещается перед ее глазами на конце стеклянной палочки».

На протяжении своей личиночьей жизни (этот срок может колебаться от нескольких месяцев до нескольких лет в зависимости от вида) наяда все время растет и периодически меняет наряд — линяет (10–20 раз, опять же в зависимости от вида). Накануне последней линьки она (уже почти совсем взрослая стрекоза — у нее даже появляются зачаточные крылья) выползает на стебелек растения, торчащий из воды. Через некоторое время хитиновая броня на верхней стороне одного из грудных сегментов лопается, и новорожденная стрекоза неуклюже выкарабкивается из опостылевшей оболочки. Через несколько часов скукоженные крылья как следует расправятся, затвердеют и приобретут необходимую жесткость, и тогда юная стрекоза обретет способность летать.

Рождение стрекозы

Стрекозы — едва ли не самые древние крылатые насекомые: их ископаемые останки находят в отложениях каменноугольного и пермского периодов палеозойской эры. Тогда, почти 300 миллионов лет назад, стрекозы были куда крупнее нынешних. Например, размах крыльев вымершей стрекозы Meganeura мог достигать одного метра. Охотились эти свирепые палеозойские хищники на диктионеврид, дальнюю родню современных поденок, которые в те времена тоже были отнюдь не маленькими — ростом примерно с голубя (25–30 сантиметров в размахе крыльев).

Меганевры и диктионевриды — вовсе не исключение из общего правила. Феномен гигантизма — отличительная черта большинства видов насекомых конца палеозоя. Так, ископаемая артроплевра (побочная родственница современных многоножек) вообще была одним из самых крупных наземных членистоногих за всю историю биологической эволюции. По мнению палеонтологов, длина этого чудища составляла от 1,5 до 2,5 метра, тогда как рост сегодняшних многоножек никогда не превышает 25 сантиметров.

Муравейник

Лесные муравьи средней полосы России тоже дают достаточно материала для наблюдений. Муравейник средней величины построен из нескольких миллионов хвоинок и веточек, и весь этот строительный материал находится в непрерывном движении. Кипучая суета не замирает ни на минуту. Сотни и тысячи муравьев без конца таскают хвоинки взад-вперед — с поверхности купола вглубь и с нижних этажей снова наверх. Тем самым обеспечивается оптимальный температурный и влажностный режим муравейника, а его купол никогда не гниет и не плесневеет.

Весьма оригинально муравьи решают проблему разогрева муравейника весной. Поскольку теплопроводность его стенок очень мала, естественный прогрев занял бы очень много времени. Муравьи нашли выход из положения. Когда весеннее солнце начинает основательно припекать, а снег с муравейника сходит, муравьи выбираются наружу и начинают принимать солнечные ванны. На солнце температура тела муравья быстро повышается на 10–15 градусов, и он сразу же спешит обратно, согревая холодный муравейник теплом своего тела. К отопительным работам подключаются тысячи муравьев, и температура внутри муравейника быстро поднимается.

Весьма любопытно, что муравьи не бросают своих погибших собратьев где попало, а погребают их на специальных кладбищах.

Феномен захоронения себе подобных сплошь и рядом почему-то считается сугубо человеческим изобретением, хотя очень многие животные заботятся о трупах своих сородичей. Причины этого явления лежат на поверхности: во-первых, трупы разлагаются, что угрожает эпидблагополучию социума, а во-вторых, они приманивают хищников-трупоедов.

Любопытно, что рыжие лесные муравьи не только относят своих умерших товарищей на импровизированные кладбища, но и строго соблюдают при этом определенный ритуал: муравей несет трупик своего собрата, старательно удерживая его в точности над своей головой.

Муравьи некоторых видов ведут войны и практикуют рабовладение. Групповая защита территории привела к выделению особой касты солдат, ничем, кроме войны, не занимающихся. В непрерывных войнах оружие все более совершенствовалось и специализировалось. Например, у некоторых муравьев появились даже солдаты-бомбы: оказавшись во вражеском окружении, они сильно сокращают мышцы и в буквальном смысле слова взрываются, поражая неприятеля едкой жидкостью. А солдаты пробковых муравьев с бронированным лбом всю свою жизнь проводят на одном месте, «работая» затычками на входах в гнездо.

Муравьиный социум вообще высокоспециализирован. Российский ученый В. Р. Дольник отмечает: «Очень интересно образование военных каст у общественных насекомых, когда-то вставших на путь войн и шедших этим путем десятки миллионов лет. У многих из них касты воинов не только сами не желают добывать пропитание, но и разучились самостоятельно принимать пищу, их кормят сестры-рабочие. У некоторых видов воины изменились морфологически, превратившись в живые инструменты для войны. Есть воины-танки, воины-артиллерия, воины-противотанковые средства, воины-химические мины, воины-фортификационные сооружения и так далее. У некоторых видов термитов каста воинов распалась на несколько подкаст, для разных целей войны предназначенных и по-разному выглядящих. Вот до каких крайностей может довести естественный отбор генетические программы вида, вставшего на путь избыточной милитаризации».

Между прочим, раненных в бою товарищей муравьи не бросают. Так, малые лесные муравьи доставляют пострадавших на поле брани домой в муравейник, где их обеспечивают пищей и уходом, чтобы они могли поправиться.

Не все муравьи живут оседло. В тропиках встречаются так называемые бродячие муравьи, которые кочуют огромными колониями. Неумолимое движение сплошной массы муравьиных тел напоминает армию на марше. Этот железный поток сметает все на своем пути, и остановить его невозможно. Звери, гады и насекомые обращаются в паническое бегство, люди снимаются с насиженных мест и, прихватив скарб и домашнюю скотину, покидают свои жилища. Там, где прошли колонны бродячих муравьев, не остается ничего живого, не успевшие убежать или застигнутые врасплох лесные твари оказываются погребенными под живой смертоносной волной. От них остаются только отполированные до белизны скелеты.

Муравей несет куколку

На марше бродячие муравьи соблюдают строгий порядок. С флангов колонну охраняют муравьи-солдаты с огромными мощными жвалами, а в центре двигаются рабочие муравьи, несущие личинок и куколок. Движение продолжается весь световой день, а на ночь муравьи останавливаются и сбиваются в кучу.

Вся жизнь этих неутомимых путешественников проходит в непрерывном кочевании; оседлыми они становятся только на период размножения, но строят не муравейник, а гнездо из собственных тел в форме полого внутри шара с несколькими входами. Матка начинает откладывать яйца, а рабочие муравьи за ними ухаживают и выводят из них личинок. Муравьи-фуражиры время от времени покидают гнездо и отправляются в походы за пищей и водой для всей семьи. Оседлая жизнь продолжается до тех пор, пока личинки не подрастут, после чего семья снимается с места и вновь трогается в путь.

Муравьи-листорезы: рабочие разных каст (слева) и две матки (справа)

Некоторые виды муравьев умеют форсировать водные преграды, строя живые мосты из собственных тел. А свирепые огненные муравьи из Южной Америки даже овладели навыками судостроения. Огненными их прозвали за исключительную ядовитость.

Обычные муравьи опрыскивают свою жертву (чаще всего это насекомые) едкой муравьиной кислотой, а вот огненные муравьи действуют по-другому. Охотясь на небольших животных вроде ящериц, они набрасываются на добычу, вцепляясь в нее мощными челюстями, выдвигают из брюшка жало и вонзают его в тело жертвы, впрыскивая сильный яд соленопсин. Атакованная одновременно множеством муравьев ящерица гибнет через минуту. Для человека яд огненного муравья не смертелен, однако его укус настолько болезнен, что требует медицинской помощи.

Кроме свирепости и ядовитости, огненные муравьи замечательны еще тем, что умеют сооружать живые плоты, ибо их родиной являются заливные луга Аргентины. В случае наводнения вся колония сразу же превращается в такой плот и мирно плывет вниз по течению, переселяясь на новое место. Рабочие муравьи образуют несущую часть плота, располагаясь в несколько слоев (их количество зависит от размера колонии), солдаты бегают поверху, надзирая за порядком, ну а царица (муравьиная матка) в окружении самцов возлежит в центре.

Недавно американские ученые поставили серию весьма любопытных опытов с муравьями-плотогонами, в ходе которых выяснились некоторые занятные вещи. Приведем цитату из статьи В. Смолицкого «Живой плот»:

«Оказалось, что муравьи в нижних слоях плота тесно прижимаются друг к другу, ухватившись челюстями за ноги соседа. За счет этого внутри плота удерживается множество воздушных пузырьков, которые и обеспечивают его плавучесть. Измерения <…> показали, что средняя плотность плота, благодаря этим пузырькам, оказывается существенно меньше плотности отдельного муравья, поэтому отдельно взятый муравей, упав в воду, может и утонуть (хотя, вообще говоря, его хитиновый покров отталкивает воду), а плот в целом держится на ее поверхности. И мало того: благодаря наличию этих воздушных пузырьков около тельца муравья каждый из них, даже в нижнем, лежащем на воде слое имеет возможность дышать!»

Сложнейшая социальная жизнь муравьев невольно создает впечатление, что эти крохотные создания, снующие у нас под ногами, наделены разумом. Однако большинство специалистов убеждены, что вся их разнообразная деятельность полностью инстинктивна и управляется жесткими врожденными программами. Правда, отдельные ученые менее категоричны и не спешат с ответом на этот непростой вопрос.

В наши дни ученые все чаще начинают поговаривать о том, что свести разнообразную деятельность муравейника к голому слепому инстинкту не очень получается. Так, доктор технических наук В. Луговой отмечает, что объем знаний и умений, необходимый муравью, едва ли может быть сведен к автоматическим врожденным реакциям и, во всяком случае, заведомо превосходит потенциальные возможности его нервной системы. Крохотная головка муравья просто не в состоянии вместить столько бит информации.

В. Луговой в статье «Распределенный разум» писал:

«Посмотрим хотя бы, какие основные операции приходится выполнять муравьям-«животноводам» при уходе за тлями. Очевидно, что муравьи должны уметь отыскивать на листьях «богатые пастбища» и отличать их от «бедных», чтобы вовремя и правильно перемещать тлей по растению. Они должны уметь распознавать опасных для тлей насекомых и знать способы борьбы с ними. При этом вполне возможно, что способы борьбы с разными врагами отличаются друг от друга, и это, естественно, увеличивает необходимый объем знаний. Важно также уметь опознавать самок тлей, чтобы в определенный момент (в начале зимы) переносить их в муравейник, располагать в специальных местах и обслуживать всю зиму. Весною же надо определить места их повторного расселения и организовать жизнь новой колонии».

В. Луговой предположил, что муравейник как единый организм обладает неким управляющим центром, своего рода коллективным разумом, который распределен между всеми обитателями муравейника. Каждый муравей, помимо собственного набора программ, необходимых ему для выполнения конкретных трудовых операций, дополнительно несет в себе частичку, сегмент этого супермозга. Если сложность задачи превышает возможности отдельно взятого муравья, рассыпанные по муравейнику сегменты объединяются в единое целое, и за дело принимается коллективный разум, в котором растворены «личности» отдельных насекомых.

Еще одна цитата из статьи В. Лугового:

«Итак, предположим, что сообщество коллективных насекомых управляется распределенным мозгом, причем каждый член сообщества является носителем частицы этого мозга. Другими словами, в нервной системе каждого муравья находится небольшой сегмент центрального мозга, который является коллективной собственностью сообщества и обеспечивает существование этого сообщества как целого. Кроме того, в ней находятся программы автономного поведения («трудовые макрооперации»), которые являются как бы описанием «личности» и которые логично назвать собственным сегментом. Так как объем нервной системы каждого муравья мал, то и объем индивидуальной программы «трудовых макроопераций» тоже получается малым. Поэтому такие программы могут обеспечивать самостоятельное поведение насекомого только при выполнении элементарного действия и требуют обязательного управляющего сигнала после его окончания».

Естественно, возникает вопрос о физической природе связи, посредством которой члены сообщества обмениваются информацией. В. Луговой полагает, что требованиям работы распределенного мозга может удовлетворить только один канал — электромагнитные колебания. И хотя ни у муравьев, ни у пчел, ни у термитов подобные каналы до сего дня не обнаружены, это обстоятельство, по мнению ученого, еще не говорит об их отсутствии. Просто-напросто традиционные методики не смогли справиться с этой задачей. Нужно искать новые, более совершенные подходы, и тогда информационные каналы, обслуживающие муравьиную семью, непременно будут обнаружены.

В. Луговой ссылается на прямые наблюдения за муравьями, которые позволяют заподозрить существование управляющих сигналов. Нередко бывает так, что бегущий по своим делам муравей внезапно замирает и после короткой заминки меняет курс. Это весьма похоже на прием управляющего сигнала, поступившего извне.

Еще интереснее с точки зрения супермозга феномен так называемых «ленивых» муравьев. Специалистам известно, что примерно 20 % любой муравьиной семьи не принимают ровным счетом никакого участия в трудовой и прочей деятельности. Причем это не муравьи на отдыхе, которые после восстановления сил вновь включаются в работу. Если изъять из муравейника некоторое количество активно работающих муравьев, то соответствующим образом повысится темп трудовой деятельности оставшихся, а вот ленивые муравьи все равно не включатся в работу.

Убедительного объяснения этому феномену нет. Одни ученые полагают, что это своего рода «пенсионеры», находящиеся на заслуженном отдыхе, другие считают, что это муравьи, не желающие работать.

В. Луговой предложил еще одну гипотезу. Для любой распределенной системы обработки информации (а супермозг является именно такой системой) задача номер один — обеспечение высокой надежности. А поскольку «программное обеспечение» муравейника не собрано в одном месте, но распределено между отдельными особями, достаточно велик риск утраты какой-то его части. Понятно, что средняя продолжительность жизни муравьев сравнительно невелика, а вероятность их случайной гибели весьма высока. Поэтому должно иметь место многократное дублирование сегментов супермозга, чтобы он мог исправно функционировать. Кроме того, необходимо прибегнуть к повышению, так сказать, «физической» надежности некоторых особо важных элементов, где хранятся самые ценные и невосстанавливаемые программы и данные.

В. Луговой писал: «Можно предположить, что именно «ленивые» муравьи являются носителями специализированных, особо важных сегментов распределенного мозга. Эти сегменты могут иметь различное назначение, например, выполнять функции поддержания целостности мозга при гибели отдельных муравьев, собирать и обрабатывать информацию с сегментов нижнего уровня, обеспечивать правильную последовательность выполнения задач супермозга и т. п. Освобождение от трудовой деятельности обеспечивает «ленивым» муравьям повышенную безопасность и надежность существования».

В Стэнфордской лаборатории лауреата Нобелевской премии И. Пригожина был проведен эксперимент, подтверждающий гипотезу В. Лугового о распределенном мозге. В этом опыте муравьиную семью разделили таким образом, что в одну группу вошли только «ленивые» муравьи, а в другую — только трудяги. Через некоторое время 80 % популяции «лентяев» немедленно включились в трудовую деятельность, а 20 % продолжали лениться. В семье же «трудоголиков» пятая часть муравьев моментально отошла от дел, а четыре пятых вкалывали по-прежнему. Отсюда, в частности, следует, что ленивые муравьи физиологически ничем не отличаются от своих трудолюбивых собратьев. Просто муравейник, функционирующий как единый организм, в обязательном порядке резервирует пятую часть популяции в качестве носителей особо ценных программ и данных. А в роли такого носителя может выступать любой член муравьиной семьи.

Впрочем, некоторые специалисты склонны объяснять сложную деятельность муравьев, не прибегая к гипотезе коллективного мозга.

Как известно, муравьи общаются между собой с помощью особых пахучих веществ — феромонов, которые выделяют их экзокринные железы. Более того, муравьи не только могут похвастаться отменным обонянием, но и умеют определять «полярность» запаха, то есть его направление, на что не способны другие животные. Когда муравей отыскивает еду, то, возвращаясь назад, метит феромонами пройденный маршрут. В гнезде он касается особым образом других муравьев своими усиками, тем самым отправляя собратьев в поход за найденной пищей. Иными словами, срабатывает механизм обратной связи: чем больше муравьев пробежит по тропе, тем сильнее она будет пахнуть и тем более привлекательной станет для других муравьев.

Точно так же они находят кратчайшую дорогу к цели. Предположим, что перед муравьями лежат два пути — один чуть длиннее, а другой короче. Поначалу муравьи с равной вероятностью устремятся по обеим дорогам, но те, кто выбрал короткий маршрут, вернутся в муравейник быстрее. Значит, в единицу времени короткой тропой пройдет большее количество муравьев, и помечена она будет куда основательнее. Естественно, новая партия рекрутов, не колеблясь, выберет «натоптанную» дорогу, и так будет повторяться до тех пор, пока короткой тропой не двинутся практически все муравьи.

Например, у некоторых видов встречаются солдаты трех рангов — малые, средние и большие, строящие оборонительные рубежи глубиной в три эшелона. У многих солдат челюсти столь огромны, что они не могут питаться самостоятельно, и рабочие термиты вынуждены их кормить «с ложечки». В отличие от муравьев, кастовая принадлежность у термитов задается генетически (у муравьев же она связана с типом питания, хотя генетическую компоненту тоже нельзя сбрасывать со счетов).

В зависимости от вида длина тела взрослого термита (рабочего или солдата) колеблется от 2,5 миллиметра до 2,5 сантиметра, а рост репродуктивных крылатых особей может быть еще больше — до 4,5 сантиметра. Но крупнее всех королева (или царица) — до 10 и даже 15 сантиметров, способная откладывать несколько тысяч яиц в день.

Полиморфизм среди термитов: а — правящий король; б — правящая царица; в — вторая царица; г — третья царица; д — солдаты; е — рабочий

Королева с огромным вздутым брюшком живет в отдельной камере, и при ней неотлучно находится король (он немногим больше рабочего термита), безостановочно с нею спаривающийся. (А вот у муравьев картина иная: матка скучает в гордом одиночестве, если не считать обслуги из рабочих муравьев, а самец погибает сразу же после акта любви; сперму муравьиная царица хранит в придатках яичников и бережно расходует.)

Рабочие термиты озабочены добыванием пищи, кормлением личинок и солдат, уходом за королевой, текущим ремонтом термитника и прокладкой новых коридоров. Они следят за температурным режимом гнезда, разводят «грибные сады» и даже создают запасы зерна (это распространено лишь у некоторых видов). Солдаты, как полагается, обеспечивают защиту, они всегда начеку и во всеоружии.

Рабочее население термитника — это не способные к размножению самцы и самки (примерно в равных пропорциях). Этим термиты тоже отличаются от муравьиной семьи, где усердные труженицы — только недоразвитые самки. Крылатые же репродуктивные особи у термитов — для основания новых колоний.

Термиты на редкость прожорливы и способны переварить все что угодно: кожу животных, навоз, древесину, листья и даже чистую целлюлозу.

Замечательный детский поэт Борис Заходер в свое время сочинил веселое стихотворение под названием «Диета термита», которое начинается так:

Говорил термит термиту:— Ел я все по алфавиту:Ел амбары и ангары,Балки, бревна, будуары,Вафли, вешалки, вагоны,Гаражи и граммофоны,Древесину дуба, ели,Съел жестянку (еле-еле)…

Далее приводился длинный список откровенно несъедобных вещей.

Такой всеядностью термиты обязаны симбионтам — постоянным обитателям их задней кишки. Состав кишечной микрофлоры термита вполне уникален и не встречается у насекомых других видов.

Электронно-микроскопическое исследование кишечника термитов позволило обнаружить целый зоопарк, работающий над перевариванием пищи. Главной фигурой кишечного симбиоза оказался жгутиконосец, облепленный со всех сторон колышущимися спирохетами и палочковидными бактериями, а внутри его тела удалось разглядеть еще какие-то мелкие бактерии. Именно дружные усилия этой разношерстной компании позволяют термиту с легкостью переваривать все подряд.

Если постояльцев термитного кишечника убить (такие опыты неоднократно проделывались) и посадить «вылеченное» насекомое на привычную диету из древесных опилок и фильтровальной бумаги, то оно довольно быстро погибнет. Очевидно, что секрет пищеварения этих удивительных насекомых теснейшим образом связан с естественными обитателями их кишечника. Когда ученые догадались высадить одноклеточных симбионтов термита на питательную среду, то без труда сумели получить особый фермент, эффективно разлагающий целлюлозу.

Однако самое примечательное в жизни колонии термитов, порой насчитывающей десятки миллионов особей, — это их грандиозные архитектурные ансамбли, возносящиеся над землей на 6–8 метров. И это только надводная часть айсберга, потому что под землей термиты прокладывают разветвленную сеть тоннелей с прочными стенками.

Термитники построены из экскрементов, измельченной древесины и песка. Пропитанная слюной, эта взвесь приобретает прочность хорошего цемента. По сравнению с рыхлыми кучами муравейников средней полосы жилище термитов, одетое гранитоподобной броней, не поддающейся ни кирке, ни лому, представляет собой верх инженерного искусства.

Чтобы избежать перегрева под палящими лучами тропического солнца, термиты ориентируют свое жилище с севера на юг и поддерживают в нем оптимальную температуру и влажность при помощи хитроумной системы вентиляционных шахт. Термитники обычно напоминают конус или огромный гриб со шляпкой. Такая форма обеспечивает надежную защиту от дождя.

Термитник в саванне

Иногда термиты образуют целые города, напоминающие мертвый лес из каменных стволов. Почва там очень твердая, гудит под ногами и покрыта как бы сетью из толстых веревок. Это подземные переходы, построенные из того же цемента, что и жилища. Они выходят на поверхность и вновь прячутся под землю, петляют, пересекаются и ныряют под основание термитников, а через каждые полметра образуют расширения, где расходятся термиты, бегущие навстречу друг другу. Дворцы термитов бывают столь велики, что в старых полуразрушенных термитниках могут прятаться не только буйволы, но и слоны.

Голова богомола

Как правило, богомолы охотятся на других насекомых, но крупные экземпляры могут нападать даже на позвоночных — мелких грызунов, птиц, ящериц и лягушек. В таких случаях борьба занимает много времени, и далеко не всегда богомолу улыбается фортуна: из бравого охотника он легко может превратиться в добычу. Однако вероятная перспектива быть съеденным богомола ни в малейшей степени не обескураживает. Американскому биологу Э. Тилу однажды довелось быть невольным свидетелем отчаянного поединка между молодым воробьем и богомолом, в котором насекомое после упорной борьбы одержало верх.

Если в поле его зрения вдруг оказывается животное, ощутимо превышающее его в размерах, богомол выбирает иную технику поведения: он не выжидает, пока потенциальная жертва приблизится к нему, а сам подкрадывается к ней, норовя зайти со спины. Стремительный фехтовальный выпад распахнутых ловчих ног надежно фиксирует тело зазевавшейся твари, после чего хищник приступает к трапезе, начиная поедать добычу с головы.

Богомол поедает личинку

Богомол среднего роста может съесть десятисантиметровую ящерицу за три часа и переварить ее в течение шести дней. Справедливости ради отметим, что на животных гораздо больше себя отваживаются нападать только очень голодные богомолы. Каннибализм в богомольем сообществе тоже не редкость.

Обычно эти насекомые не слишком подвижны (они бегают немногим лучше, чем летают), но на исходе лета они вдруг отправляются в путешествие. Богомолом движет инстинкт продолжения рода, и на пути ему неминуемо встречаются соперники, схватки с которыми не избежать. В ожесточенных стычках богомолы бьются насмерть, и побежденный немедленно пожирается более удачливым соперником.

Но выиграть турнир — это всего лишь полдела, нужно еще завоевать внимание самки и при этом остаться в живых, ибо самка гораздо крупнее самца и запросто может закусить женихом. Поэтому богомол подкрадывается к невесте куда осторожнее, чем к самой опасной дичи, раскачиваясь из стороны в сторону и надолго замирая на одном месте при малейшем движении подруги.

Ритуал ухаживания может продолжаться 5–6 часов, но храбрец все равно смертельно рискует, даже если самка отвечает ему взаимностью. Она вечно голодна и всегда готова отхватить голову ухажеру — если не во время спаривания, то сразу же после него. Впрочем, богомолу это не особенно повредит: он вполне сможет довести дело до конца даже с откушенной головой.

Примерно в половине случаев самцу после спаривания удается уцелеть и попытать счастья с другими самками. Конечно, и там богомолу предстоит все та же смертельно опасная игра, но беречь себя ему незачем: через несколько дней в его теле запустится и начнет работать программа самоуничтожения.

Через короткое время оплодотворенная самка уже готова к откладке яиц. Из ее яйцеклада вместе с яйцами выделяется клейкий секрет наподобие строительной пены, который, загустевая на воздухе, обволакивает кладку, формируя своего рода контейнер — оотеку. Она имеет размеры 3 × 2 сантиметра и разбита перегородками на отдельные камеры, в каждой из которых находится продолговатое яйцо. Всего яиц бывает от 100 до 300.

Отложив яйца, самка делается вялой и малоподвижной, как будто теряет интерес к жизни. Ее покровы тускнеют, утрачивая характерный блеск, и покрываются темными пятнами. А на излете октября все взрослые богомолы погибают — как уцелевшие в ритуальных боях самцы, так и самки, выполнившие свой долг.

Продолжительность жизни богомола — 55–60 дней. Полностью механизм запрограммированной смерти богомолов не выяснен, но ученые полагают, что причиной является прекращение синтеза ряда аминокислот в организме насекомого. Как показали опыты, если давать богомолам эти аминокислоты, а также ряд витаминов, то можно продлить жизнь насекомым вдвое.

Родителей уже давно не будет в живых, а оотеки благополучно перезимуют (им не повредит даже температура до –18 °C), и в конце апреля или начале мая из контейнеров поползут личинки. Некоторые энтомологи даже полагают, что для запуска развития зародыша длительное охлаждение яйцу жизненно необходимо (разумеется, это не относится к тропическим видам богомолов).

Отогревшись на весеннем солнышке, бойкие личинки, извиваясь ужом, устремляются из оотеки. Направленные назад шипики, покрывающие их тело, предотвращают скольжение. Длинные хвостовые нити, волочащиеся за личинкой, будут намертво зажаты в выходном отверстии оотеки. Сделав усилие, личинка рванется вперед, и нити буквально сдерут ее младенческую шкурку. Это и будет ее первой линькой — и перед нами уже не убогий поползень, а взрослое насекомое в миниатюре, только с зачаточными крыльями.

Выйдя из оотеки, личинка сразу же приступает к охоте, пуская в ход ловчие ноги. Кушает она хорошо и растет быстро, так что, перелиняв еще четыре раза и обретя крылья и органы размножения, превращается во взрослого богомола.

Африканский жук-голиаф поменьше ростом — 11–12 сантиметров, но зато может похвастаться атлетическим тело сложением: некоторые экземпляры весят почти 100 граммов.

Жук-скарабей

Все жуки относятся к числу насекомых с полным превращением (яйцо, личинка, куколка, взрослая особь — имаго) и встречаются повсеместно, кроме приполярных ледовых широт и заснеженного высокогорья. У них очень прочный хитиновый панцирь, ротовой аппарат грызущего типа и четыре крыла, причем первая пара изменилась неузнаваемо, превратившись в жесткие надкрылья, которые защищают от повреждений нежные полупрозрачные лепестки задней пары, служащие для полета. По мнению большинства ученых, эти ценные признаки способствовали процветанию вида в конце палеозоя: благодаря им доисторические жуки оказались не по зубам прожорливой членистоногой мегафауне тех времен.

С тех пор прошло много времени. Жуки освоили тропики, полупустыни и сухие степи, прижились в лесах умеренного пояса и даже в негостеприимной лесотундре. Быстроногие хищные жужелицы разучились летать и стали легко настигать свою жертву на бегу. А вот майский жук, неповоротливый и тяжеловесный, хотя и плохо, но летает, вопреки всем законам аэродинамики. Есть жуки-листорезы и точильщики, жуки-дровосеки и жуки-короеды. Труженики-скарабеи, которых в Древнем Египте почитали наравне с богами, скатывают навоз в аккуратные шарики, а жуки-могильщики озабочены утилизацией мертвой органики.

Жук-бомбардир

Жук-бомбардир стал непревзойденным артиллеристом членистоногого мира, бьющим без промаха из «пушки», расположенной на заднем конце его брюшка. Природа снабдила его двумя железами, одна из которых синтезирует гидрохинон, а другая — перекись водорода. Стоит жука потревожить, как содержимое обеих камер изливается в особую полость, где происходит бурная химическая реакция: перекись водорода окисляет гидрохинон с образованием свободного кислорода, и вспененный раствор под давлением выбрасывается наружу. Отстреливаясь от преследующей его жужелицы, жук-бомбардир способен за короткое время выпустить от 10 до 12 химических снарядов. Ученые до сих пор не выяснили, каким образом жуку удается хранить перекись водорода в высокой концентрации — ведь это соединение весьма агрессивное и неустойчивое.

Жук-плавунец

Обо всех жуках в одной главе рассказать невозможно, поэтому ограничимся историей жука-плавунца, которого иногда называют водяным жуком. Этих крупных (до 4 сантиметров) темно-бурых жуков с обтекаемым телом, обведенным по контуру желто-коричневой каймой, можно встретить почти в любом стоячем водоеме, где много растительности. Кстати, из-за особенностей раскраски он именуется в энтомологической табели о рангах плавунцом окаймленным. Небольшие озерца, пруды, тихие затоны и старицы — излюбленные места обитания водяных жуков.

Чтобы превратить обыкновенного жука в пловца-чемпиона, эволюция потрудилась на совесть, создав идеально гладкие покровы, уплощенное остробокое тело, глаза наподобие иллюминаторов, утопленные заподлицо в хитин, и задние гребные ноги, похожие на весла, — мощные, широкие и плоские, усеянные густой щетиной из многочисленных волосков.

Как и большинство других насекомых, плавунец дышит атмосферным воздухом, который проникает через дыхальца на верхней стороне брюшка, а затем разносится по всему телу сетью ветвящихся трахей. Поэтому время от времени (примерно каждые 8 минут) он принимает странную позу: всплыв на поверхность, он выставляет наружу кончик брюшка, продолжая висеть вниз головой. Так он обновляет запас кислорода. При этом он чуть-чуть приподнимает надкрылья, чтобы накачать в полость под ними крохотный пузырек воздуха, который потом станет бережно расходовать под водой. «Вдохнув», жук снова уходит на глубину.

Плавунец — свирепый хищник, преследующий не только насекомых, но и нападающий на любую водную живность, какая ему по силам: моллюсков, червей, головастиков, тритонов и даже рыбную молодь. Крупные жуки могут справляться с рыбками до 10 сантиметров длиной, особенно если действуют не в одиночку, а сообща. Конечно, шустрая рыба без труда сбросит легкого жука, но куснуть ее он все-таки успеет, и запах крови немедленно привлечет других плавунцов.

Ухватив жертву двумя парами передних конечностей (на них имеются специальные присоски и коготки), жук рвет ее заживо, пуская в ход мощные жвалы. Пожирание крупной добычи может занимать довольно много времени, но плавунец никуда не торопится, повиснув в своей любимой позе — вниз головой и выставив кончик брюшка над поверхностью воды.

При отсутствии белковой добычи жуки могут переключиться и на растительную диету, что говорит о том, что плавунцы — существа всеядные.

С противоположным полом самцы жуков-плавунцов не особенно церемонятся. Если рогатые жуки-олени затевают турнирные поединки между собой, чтобы привлечь внимание самки, а пауки танцуют перед подругами, чтобы добиться их благосклонности, то водяной жук ухаживаний не признает. Прицепившись к самке с помощью все тех же присосок и коготков, он сразу приступает к делу.

Спаривание происходит все в той же любимой позе водяного жука: как и при фиксации добычи, он находится сверху, выставив наружу кончик брюшка, а самка остается под водой и дышать не может. Впрочем, запасенного под надкрыльями воздуха на одного ухажера ей хватит, но если инициативу вдруг перехватит другой самец, то она запросто может погибнуть от удушья. Однако и тут природа позаботилась: она видоизменила спинные доспехи самок, снабдив их гранулами и продольными бороздками, чтобы галантному кавалеру было не с руки цепляться к даме, если она не отвечает ему взаимностью.

Самки плавунцов откладывают яйца в ткани водных растений, надрезая их яйцекладом, и спустя некоторое время (через 10–40 дней — в зависимости от температуры воды) на свет являются личинки, ничуть не уступающие в прожорливости родителям.

Личинка жука-плавунца — длинное коленчатое тело (до 6 сантиметров длиной) с тремя парами гребных ног, опушенных густой бахромой жестких щетинок, увенчанное плоской головой с огромными серповидными челюстями. Как и взрослый жук, она тоже дышит атмосферным воздухом, приподняв над водой кончик брюшка.

Личинка жука-плавунца

Личинка неплохо плавает, хотя и уступает в маневренности и быстроте обтекаемым жукам. Но самое любопытное — это особенности ее пищеварения, которое специалисты называют внекишечным, или наружным: пронзив тело жертвы, личинка впрыскивает внутрь коктейль из паралитического яда и пищеварительных ферментов, растворяющих внутренности добычи, а потом просто высасывает питательный бульон.

Известный австрийский зоолог Конрад Лоренц, наблюдавший через стекло аквариума бурную жизнь его обитателей, так описал личинку жука-плавунца:

«Обычно личинка лежит в засаде на каком-нибудь водяном растении. Внезапно она с быстротой молнии бросается на свою жертву и ныряет под нее — резкое движение головы, и добыча уже в челюстях хищника. Для этих прожорливых существ добычей является все, что движется или обладает запахом “живого”. Неоднократно случалось, что я сам бывал “съеден” личинкой плавунца, когда неподвижно стоял по колено в воде пруда. Инъекция ядовитого пищеварительного сока личинки даже для человека чрезвычайно болезненна. <…>

Даже крупная добыча — личинка стрекозы или головастик, будучи укушены насекомым, теряют гибкость после нескольких оборонительных движений, а их внутренности, которые обычно более или менее прозрачны (как и у большинства водных животных), становятся мутными, словно после фиксации формалином. Сначала жертва набухает, затем сморщивается в мягком пакетике своей шкурки, безжизненно висящей в смертоносных челюстях, и, наконец, уже никому не нужная, падает на дно. В ограниченном пространстве аквариума несколько крупных личинок в течение нескольких дней съедят всех животных более четверти дюйма[11] длиной. <…> Личинки съедят друг друга, если до сих пор не сделали этого. При этом абсолютно не существенно, кто больше и сильнее, важно лишь, кто первый успеет схватить соперника. Я часто наблюдал, как две равные по величине личинки одновременно нападали друг на друга и погибали мгновенной смертью в результате растворения тканей тела. Очень немногие животные, да и то лишь под страхом голодной смерти, способны нападать на других особей своего вида, размерами равных себе, с тем чтобы пожрать их. Знаю лишь, что это определенно встречается у крыс и немногих родственных им грызунов. <…> А личинка плавунца пожирает сородичей, равных себе по размерам, даже если есть другая добыча под рукой — то, что, насколько мне известно, не делает никакое другое животное».

Ближе к осени, пройдя две линьки и сделавшись еще больше, личинка вдруг распухает и становится беспокойной. Водяная живность ее теперь не интересует, и в одну прекрасную ночь она выползает на берег и принимается строить себе убежище. Жуткие челюсти методично и не спеша формируют правильный купол из комочков земли и выделяют теперь уже не губительный яд, а клейкую слюну, которая цементирует кладку. Через 12 часов строительство полностью завершится, но личинка еще около недели будет лежать неподвижно, и только потом окукливается.

Внутри куколки происходят непостижимые и удивительные вещи: личиночные ткани рассасываются, чтобы сложиться в тело взрослого насекомого. Через месяц из лопнувшей оболочки выползет новорожденный жук — белый, мягкий и неповоротливый. Потребуется еще немало времени, чтобы его покровы приобрели необходимую жесткость, но спешить ему некуда: он благополучно перезимует в своем домике, а ранней весной, когда пригреет солнышко, улетит в поисках подходящего водоема. Надо сказать, летают плавунцы совсем неплохо, только делают это довольно редко.

Многие пауки весьма проворны и резво бегают, при этом любопытно, что в их ногах имеются только мышцы-сгибатели, а разгибание конечностей осуществляется под давлением гемолимфы. Такой «гидравлический привод» вполне эффективен: крохотный паучок ростом в один сантиметр легко берет высоту в 10 сантиметров. (Если бы человек умел прыгать так же, то без труда взлетал бы на высоту около 20 метров.) Однако подобное инженерное решение имеет и свои недостатки: получив травму, сопровождаемую потерей гемолимфы, паук становится малоподвижным.

Другое отличие пауков от насекомых — монолитная головогрудь, соединенная с брюшком посредством тонкого стебелька, сравнительно нежная хитиновая кутикула и особенности дыхательной системы в виде примитивных легочных мешков, сформировавшихся из видоизмененных брюшных конечностей. Они представляют собой выемки в хитиновом панцире, стенки которых усажены листовидными пластинками, заполненными гемолимфой (именно поэтому паучьи легкие называют иногда «книжными»). Но поскольку такие легкие ненадежны, большинство пауков обзавелось вдобавок и трахеями.

У пауков отсутствует метаморфоз — смена фаз развития, типичная для насекомых. Из отложенных яиц вылупляются маленькие паучата, которые растут, линяют и снова растут, а некоторые виды паукообразных, например скорпионы, и вовсе живородящи. Как и у богомолов, самка в процессе спаривания нередко съедает самца.

Глаза паука

Природа обделила пауков мозаичным зрением насекомых. Глаза у них не фасеточные, а самые обыкновенные, простые, зато их порой бывает до 12 штук, но все-таки чаще не больше восьми. У пауков, охотящихся из засады и плетущих ловчую сеть, зрение весьма неважное, но те из них, которые ведут активный образ жизни и быстро бегают (пауки-волки и пауки-рыси), видят не хуже человека, а растительноядный паук-скакун даже умеет различать цвета.

Почти все пауки ядовиты, но их яд, как правило, серьезной опасности для человека не представляет (он не сильнее яда пчелы или осы), поэтому к историям о смертельных паучьих укусах нужно относиться критически. По-настоящему опасны не более 3 % видов пауков, да и те живут в основном в тропиках. Например, яд североамериканской «черной вдовы» содержит мощный нейротоксин, способный вызвать у человека мышечные судороги и даже паралич, а яд бразильского странствующего паука в 10 раз токсичнее. В наших широтах следует остерегаться среднеазиатского каракурта.

Пауки обитают по всему земному шару. Больше всего их, конечно, в тропиках, но они благополучно освоили самые разнообразные ландшафты и климатические зоны — от скованной льдом Гренландии и антарктических островов до сухих степей и раскаленных пустынь. А один вид скакунов был обнаружен даже на склонах Эвереста, на высоте 7500 метров над уровнем моря. Пауки неприхотливы и селятся всюду. Их можно встретить в почве, лесной подстилке, под корой и в дуплах деревьев, в пещерах и под камнями и даже в человеческом жилье.

Паутина — предмет, заслуживающий отдельного рассмотрения. Она представляет собой шелкоподобный клейкий материал, вырабатываемый так называемыми паутинными бородавками, которые расположены в нижней части брюшка и соединяются с паутинными железами. В основе паутины лежит протеид фиброин (комплекс из белков альбуминов, альфааланина и глютаминовой кислоты), придающий ей исключительную прочность. Паутина способна выдерживать нагрузку от 40 до 261 килограмма на квадратный миллиметр сечения. Вдобавок она невероятно эластична и может быть растянута на 200–400 %.

Паутина древесника

Паутина используется с различными целями: для плетения ловчей сети, постройки гнезд и зимовочных коконов, привлечения самки, а порой и для путешествий по воздуху на большие расстояния. Многим из нас случалось наблюдать в погожие октябрьские дни несомые ветерком клочки паутины, похожие на миниатюрные ковры-самолеты. Это персональный воздушный транспорт мелких паучков-бокоходов и пауков-волков. Юные пауки таким образом покидают места своего появления на свет, чтобы плотность популяции не превысила допустимой величины.

Иногда пауки улетают очень далеко от родных мест — за десятки, а то и сотни километров. Во всяком случае, морякам не раз доводилось видеть массовый лет пауков в сотнях километров от берега. Поэтому нет ничего удивительного в том, что лишенные крыльев хрупкие создания заселили почти все тихоокеанские острова.

Ловчие сети бывают самых разных форм и размеров. Круглые тенета пауков-кругопрядов под потолком стандартных квартир случалось видеть каждому, но сеть может быть какой угодно — конусовидной, горизонтальной или ориентированной под разными углами, а паук-серебрянка наловчился плести ее даже под водой, прицепляя к стебелькам водных растений. Заполненная пузырьками воздуха, она превращается в своего рода водолазный колокол, где паук чувствует себя в полной безопасности.

Некоторые виды крупных тропических пауков сооружают кружево около двух метров в диаметре и настолько прочное, что в нем запутываются мелкие птицы. А полинезийские рыбаки плетут из пряжи местных пауков-нефил рыболовные сети.

Многие пауки вовсе не плетут паутины и добывают себе пропитание иначе, больше полагаясь на свою резвость и поворотливость. Среди них уже известные нам пауки-волки, пауки-рыси и пауки-скакуны. Тарантул, обитающий, в частности, на юге России, тоже обходится без ловчей сети. А некоторые австралийские и американские пауки арканят добычу, бросая в нее длинную нить с каплей клейкого секрета на конце на манер ковбоев Дальнего Запада.

Ловчая сеть сооружается по жесткому алгоритму: сначала паук натягивает внешнюю раму и надежно ее закрепляет, затем пробрасывает радиусы, которые, пересекаясь в центре, формируют так называемое центральное сплетение, и только потом приступает к раскрутке спиральной нити.

Тарантул черный

До недавнего времени ученые полагали, что паук реализует врожденную поведенческую программу, недоступную коррекции извне, то есть, попросту говоря, руководствуется слепым инстинктом. Ведь его никто не учит плести сеть, новорожденный паук умеет это делать не хуже заслуженного ветерана. Однако серия остроумных экспериментов показала, что это не совсем так.

В лаборатории установили 10 проволочных рамок, причем на девяти из них паутина находилась в разной степени готовности (паукам не позволили довести дело до конца), а на десятой работа была полностью завершена. Имелась в наличии даже специальная платформа, на которой паук обычно подстерегает жертву. После этого на рамки вновь высадили паучков, однако совсем не на те, на которых они трудились.

Казалось бы, паук должен начать все заново. Но ничего подобного! Каждый паучок приступил к работе ровно с того места, где остановился его предшественник. А тот, который оказался на законченной паутине, трудиться отказался и сразу принял боевую стойку на платформе в ожидании добычи.

Это говорит о том, что паук приспосабливается к меняющейся ситуации и в зависимости от нее умеет корректировать свое поведение, то есть элементы рассудочной деятельности налицо.

Сообразительность пауков специалисты отметили, когда занялись изучением поведения небольшого паучка Portia labiata, который охотится на других пауков. Его особенно привлекают пауки-кругопряды, прячущиеся в сердцевине ловчей сети. Чтобы выманить жертву из засады, Portia начинает трясти паутину, как бы это делала попавшая туда муха. Такой охотничий прием сам по себе не уникален, поскольку к нему прибегают многие другие членистоногие, например некоторые бабочки. Однако все они работают на редкость примитивно, раскачивая ловчую сеть своей жертвы монотонными движениями с фиксированной амплитудой и частотой. Совершенно очевидно, что поведением этих незадачливых охотников управляет негибкая врожденная программа. А вот Portia весьма изобретателен: если добычу не удается выманить сильным встряхиванием, он начинает трясти слабее, а если тряска вовсе не дает эффекта — переходит к потягиваниям. Portia постоянно разнообразит свои приемы и часто меняет ритм — одним словом, действует методом проб и ошибок, стараясь всеми правдами и неправдами выманить жертву из укрытия.

Паук Portia labiata

Ученые постоянно усложняли эксперименты, но Portia каждый раз с честью выходил из положения. Например, приманку в виде дохлого паука помещали на верхушку металлического шеста таким образом, чтобы Portia мог ее видеть (у него, между прочим, великолепное зрение). Самого же испытуемого усаживали на другой металлический шест, который опускался до земли и вдобавок был многократно и прихотливо изогнут — так что, спускаясь по нему, Portia неминуемо терял добычу из виду.

Сначала охотник долго сидел на месте, внимательно рассматривая приманку и шесты, а потом решительно пускался в дорогу, причем в большинстве случаев он выбирал именно тот изгиб, который кратчайшим путем выводил его к намеченной цели.

Способности Portia не ограничивались одним только умением правильно проложить маршрут: оказалось, что он весьма неплохо разбирается в качестве приманки и почти всегда выбирает ту, которая повкуснее.

Интересно, что его мозг только чуть-чуть больше муравьиного и насчитывает всего 600 000 нейронов, т. е. почти в два раза меньше, чем у пчелы.

Пчелы на сотах

Обнаружив корм, пчела-разведчица возвращается в улей и начинает танцевать на сотах перед своими товарками, а те внимательно за ней наблюдают. Пчелиный репертуар не слишком велик: существуют лишь два варианта танца — круговой и восьмерочный (его еще называют серповидным). Однако, кружась на сотах, пчела передает своим коллегам массу полезной и разнообразной информации.

Круговой танец означает, что пчела нашла богатую нектаром или пыльцой добычу сравнительно недалеко от улья — не более ста метров. А вот серповидный танец, состоящий из сложных фигур, напоминающих наклоненные под определенным углом плоские восьмерки, говорит о том, что лететь придется далеко. Угол наклона соответствует углу между направлением на солнце и на источник корма.

В пчелином танце содержатся все необходимые сведения, чтобы отыскать корм: и направление, в котором нужно лететь, и расстояние до цветка, и даже количество и качество нектара.

Известный энтомолог И. А. Халифман наглядно проиллюстрировал изощренность пчелиного языка:

«Три точки — положение солнца на небе, место, где стоит улей, и место, где находится добыча, — намечают собой вершины воздушного треугольника, в котором две точки — леток улья и место взятка — являются постоянными, а третья — переменной. Угол, образованный двумя прямыми: первой, соединяющей обе неподвижные вершины треугольника (леток и место взятка), и второй, соединяющей одну неподвижную (леток улья) с подвижной (положение солнца на небосводе), оказывается главным ключом в сигнале. Величина этого угла — его назвали солнечным — и отражается в прямых, соединяющих полукруги, описываемые пчелой в восьмерочном, или серповидном, танце».

Другими словами, танец — это не что иное, как тригонометрическое вычисление адреса, который служит другим пчелам штурманским руководством. Поэтому пчелы могут лететь за кормом без всяких провожатых и сами по солнечному компасу находят нужное место.

Но только ли инстинкт лежит в основе деятельности пчел? Давайте разберемся.

Нервная система членистоногих устроена очень просто и представляет собой цепочку из нескольких нервных узлов — ганглиев. При этом у них, вне всякого сомнения, есть самая настоящая память, хотя и совсем непохожая на нашу. Память насекомых скорее напоминает жестко регламентированную врожденную поведенческую программу, почти не доступную коррекции извне. Они появляются на свет с готовыми стереотипами поведения и, как правило, ничему не учатся на протяжении индивидуальной жизни. Такое поведение принято называть инстинктивным, бессознательным.

Слово «инстинкт» употребляется в быту как символ всего самого низменного в человеке. Дескать, венцу творения не к лицу подчиняться темным голосам подсознания. Но ученые рассматривают инстинкты иначе. Под ними понимаются просто-напросто врожденные программы поведения. Подобно тому как компьютер, не снабженный программами, представляет собой всего-навсего бесполезную груду железа, так и головной мозг, чтобы начать функционировать, должен иметь некоторый набор специфических программ: как узнавать задачи и как их решать, как учиться и чему учиться.

Любое животное (и человек здесь не исключение) появляется на свет с большим набором очень сложных и тонких разнообразных программ, которые передаются по наследству из поколения в поколение. Естественный отбор их непрерывно тасует и комбинирует. Неудачные программы безжалостно выбраковываются, а удачные получают путевку в жизнь. Эволюция не знает снисхождения и не щадит неудачников, чьи программы оказались недостаточно совершенными.

Чем примитивнее животное, тем проще и жестче его поведенческая программа. Имеет смысл присмотреться к программам поведения роющих ос, поскольку они уже давно стали классическим объектом изучения. Пожалуй, самая известная из них — это оса Sphex, впервые описанная знаменитым французским естествоиспытателем Жаном Анри Фабром, автором книги «Жизнь насекомых».

Роющая оса Sphex

Осы весьма консервативны в своих привычках и охотятся на животных только вполне определенного вида. Одни предпочитают гусениц, другие — пауков, третьи — жуков. Sphex — специалист по сверчкам.

Когда осе Sphex приходит время отложить яйца, она сначала роет норку, а потом отправляется на поиски сверчка. Когда сверчок найден, Sphex стремительно бросается в атаку, нанося три молниеносных удара жалом в нервные узлы жертвы. Сверчок при этом остается в живых, он всего лишь парализован осиным ядом, но осе и не нужно его убивать: отныне жертве уготована ответственная роль своего рода живых консервов для будущей личинки осы.

Оса подтаскивает сверчка к норке, оставляет его у входа и ныряет внутрь, чтобы проверить, не забрался ли в гнездо кто-нибудь посторонний. После этого она ухватывает парализованного сверчка за усики, втаскивает его в норку и откладывает яйцо ему на брюшко. Затем Sphex отправляется на поиски другого сверчка, и операция повторяется. Вход в норку оса старательно замуровывает песком и мелкими камешками.

Дело сделано: два яйца отложены на двух сверчках, и личинки теперь обеспечены свежим пропитанием на все время своей жизни, вплоть до того момента, когда им предстоит превратиться во взрослых ос и вылететь из гнезда. Когда это произойдет, их матери давным-давно не будет в живых, но у новорожденных ос на душе спокойно. Им не нужно учиться заботе о потомстве, они все знают с самого начала.

Жан Анри Фабр на разных этапах вмешивался в эту четко прописанную процедуру заготовки провианта, чтобы посмотреть, как поведет себя Sphex. Как и следовало ожидать, оса реагировала предельно стереотипно, явно не умея приспособиться к изменившимся обстоятельствам. Она была похожа не на разумное существо, а на запрограммированный автомат, обреченный на бесконечное повторение раз и навсегда заученных операций.

Ученый обрезал у сверчка усики, и оса, вместо того чтобы ухватить добычу за лапку или брюшко, полетела за новым сверчком. Когда она, оставив сверчка у входа, отправилась инспектировать гнездо, Фабр отодвинул парализованное насекомое в сторону. Выбравшись наружу, оса в растерянности заметалась возле норки, обнаружила сверчка, опять подтащила его поближе к норке и снова нырнула под землю. Фабр повторил эту процедуру не менее сорока раз, и оса упорно снова и снова лезла под землю, но так и не догадалась прихватить с собой сверчка.

Когда она замуровала вход в гнездо, Фабр извлек пробку и вытащил сверчка на поверхность вместе с отложенным яйцом. Оса была в это время поблизости и, увидев приключившийся непорядок, привычно полезла вниз. Выбравшись наверх, она закупорила норку новой пробкой и улетела. Ей совершенно не было дела до того, что норка пуста.

Совершенно очевидно, что перед нами фиксированный набор программ, жестко сцепленных между собой. Одно действие немедленно влечет за собой другое, и насекомому, переходящему к последующей операции, не приходит в голову проверить результативность предыдущей. Слепой инстинкт и ни тени разума.

Некоторые врожденные программы отличаются порой исключительной сложностью. В. Р. Дольник отмечает:

«Такую же по сложности работу проделывают и совсем крошечные африканские муравьи-ткачи, причем работают коллективно. Сначала они, сцепившись в живые цепочки, постепенно стягивают вместе края двух листьев. Затем их сестры берут в челюсти личинок и выдавливают из них клейкую жидкость, застывающую в нить. Орудуя этими “тюбиками”, муравьи аккуратным зигзагообразным швом скрепляют листья». Как мы видим, для создания сложных форм поведения природе сплошь и рядом даже не требуется большой мозг.

До недавнего времени биологи четко разграничивали инстинктивное и рассудочное поведение животных. Казалось само собой разумеющимся, что инстинкт — это не более чем косная, неподвижная и предельно жесткая программа, не допускающая никаких отступлений от раз и навсегда заведенного порядка вещей. Однако современные исследования показали, что даже в полностью инстинктивных программах есть место для индивидуальных открытий.

Между прочим, еще Фабр упоминал о том, что ему попадались «сообразительные». Он не единожды наблюдал, как Sphex промахивалась, нанося свой разящий удар, и тогда между осой и сверчком завязывалась яростная схватка, из которой Sphex далеко не всегда выходила победителем. Разумеется, такой поединок невозможно запрограммировать, и оса была вынуждена действовать на свой страх и риск. Так что даже Sphex — отнюдь не всегда безмозглый автомат и при необходимости умеет пренебречь врожденной инструкцией. И чем выше то или иное животное стоит на эволюционной лестнице, тем богаче его видовые программы и тем больше в них элемента рассудочности.

Таким образом, мы вынуждены признать, что поведение насекомых (во всяком случае, общественных) невозможно свести исключительно к слепому инстинкту. Конечно, жесткие врожденные программы занимают изрядную часть их психики, но многие беспозвоночные, вне всякого сомнения, способны кое-чему научиться на протяжении индивидуальной жизни: к элементарному научению, как мы убедились, способна даже одиночка Sphex, охотящаяся на сверчков.

Учиться, по-видимому, умеют многие насекомые, и голландскому ученому Николаасу Тинбергену удалось найти этому блестящее подтверждение в наблюдениях за другим видом роющих ос — Philantus triangulum Fabr., которых в Голландии зовут «пчелиными волками».

Эта оса предпочитает не сверчков, как Sphex, а медоносных пчел. Цель у нее в точности та же самая: обеспечить своих личинок вкусной и здоровой пищей. Но каким образом оса выслеживает дичь? Ведь в жаркий летний день над цветущим лугом или полем вьется тьма-тьмущая насекомых, а ее интересуют только медоносные пчелы.

Наблюдения показали, что сначала она издалека, с помощью зрения, засекает объект размером с пчелу.

Роющая оса Philantus triangulum Fabr.

По мере приближения к цели в ход пускается обоняние, а затем осязание и так называемое «уточняющее» зрение, после чего следует стремительный бросок и фехтовальный выпад жалом.

Совершенно очевидно, что все действия осы подчинены негибкой врожденной программе. Однако, если ей случается промахнуться, между осой и пчелой завязывается борьба не на жизнь, а на смерть. Оса примеривается к пчеле, пытаясь повернуть ее в положение, удобное для нанесения удара. Со стороны все это выглядит довольно неуклюже и бестолково — какие-то тычки и наскоки вместо решающего боя. От безошибочного автоматизма инстинкта не осталось и следа, оса явно действует методом проб и ошибок. И если она выходит победителем из такой схватки, то в следующий раз, оказавшись в аналогичной ситуации, будет действовать куда увереннее.

Тинберген не сомневался, что Philantus triangulum Fabr. может оказаться вполне приличным учеником и подтвердил это экспериментально, вынудив осу действовать не по программе.

Ученый обратил внимание, что оса, собираясь на охоту, описывает круги возле норки. Предположив, что таким образом она запоминает местность, Тинберген дождался, когда оса улетит, после чего передвинул все камешки и шишки в окрестностях гнезда.

Примерно через час оса вернулась с добычей. Подлетев к норке почти вплотную, она запаниковала: металась взад и вперед, делала круг за кругом, но гнезда обнаружить не могла. Тогда она бросила пчелу и взялась за поиски более основательно. В конце концов ее усердие было вознаграждено. Удовлетворенное насекомое подхватило брошенную пчелу и с облегчением нырнуло в норку. Разумное поведение чистейшей воды!

Тинберген провел десятки опытов, в ходе которых выяснилось, что осы Philantus triangulum Fabr. действительно запоминают ориентиры вокруг своих норок, отдавая предпочтение шишкам. Вместе со своими помощниками ученый многократно запутывал ориентиры не только возле норки, но и по дороге к ней, и каждый раз осы с честью выходили из положения.

Наблюдения Тинбергена были продолжены его коллегами, которые обнаружили совсем уже удивительные вещи. С. М. Иванов так пишет об этих опытах в книге «Отпечаток перстня»: «Наблюдая за поведением ос Ammophila campestris Fur., охотившихся на гусениц, ученые открыли, что эти осы выкапывают не одну норку, а несколько, причем не все в один день, а постепенно. В одной норке уже живет личинка, в другой еще никого нет, но свежую добычу приходится тащить не в пустую норку, а в первую: прожорливая личинка уже съела гусеницу. Рассказывая об аммофиле, Тинберген не сравнивает ее ни с кем, а просто восхищается этой крошкой, которая хранит в памяти сочетания ориентиров, указывающих на местоположение двух, а то и трех норок, вырытых среди сотен других, и точно знает, каких именно забот требует каждая норка в данный момент. Окажись на месте Тинбергена специалист по проектированию систем «человек и машина», сравнение бы пришло к нему само собой. Да поведение этой крошки как две капли воды похоже на работу того же диспетчера аэропорта, которому надо постоянно держать в памяти местоположение нескольких объектов и тоже знать, каких забот требует от него каждый объект в данный момент».

Коротко подытожим сказанное. Еще совсем недавно подавляющее большинство биологов, занятых изучением поведения животных, настаивали на жесткой дихотомии: либо врожденное поведение, либо благоприобретенное (то есть либо косный слепой инстинкт, либо элементы рассудочной деятельности, сопровождающейся научением). Однако сегодня уже очевидно, что даже беспозвоночные, крохотульки с примитивной нервной системой, далеко не всегда действуют по шаблону.

Конечно, выбор у Philantus triangulum Fabr. небольшой — эта оса обречена охотиться только на медоносных пчел. Но драться с ними можно как заблагорассудится и дорогу к дому тоже можно находить разными способами. Строгих инструкций на этот счет инстинкт не дает, в известном смысле он открыт для индивидуального обучения.

Принцип всюду один и тот же: жесткая основная программа и менее жесткие подпрограммы, позволяющие максимально эффективно приспосабливаться к изменчивой среде обитания. Природа поступила мудро: продуманный до мелочей распорядок действий всегда «разбавлен» возможностью кое-чему научиться и кое-что запомнить, иначе попросту не выжить.

В близком родстве с ланцетником состоят так называемые оболочники, похожие на головастиков, и паразитические миноги и миксины, достигающие около одного метра в длину. Эти отвратительные создания тоже не имеют челюстей, но зато у них есть рот-присоска и шершавый, как рашпиль, язык. Намертво присосавшись к телу жертвы, минога пускает в ход мощный язык, усаженный роговыми зубами, и начинает сдирать с нее кожу и чешую. Повадки миксин еще более отвратительны — они пожирают добычу изнутри, проникнув через анальное или ротовое отверстие.

Змееподобное тело миноги или миксины можно без труда завязать узлом. Этот фокус объясняется просто: как и у ланцетника, у них тоже нет позвоночника, а только хрящевая струна — гибкая хорда. Минога — очень древнее животное, и не случайно ее личинка — точь-в-точь обыкновенный ланцетник. Систематики называют таких доисторических хордовых тварей агнатами, или бесчелюстными.

Но время не стояло на месте, и приблизительно через сто миллионов лет вымершая родня ланцетников и миног обзавелась внутренним скелетом (костным или хрящевым) и настоящими челюстями, возникшими из первой жаберной дуги, и научилась кусаться.

Минога

Еще до создания полноценного внутреннего скелета рыбы оделись в непроницаемую кольчугу, построенную из так называемых плакоидных чешуй. Для чего им это понадобилось? Ведь закованные в тяжелую броню рыбы едва ли могли быть хорошими пловцами (вероятнее всего, они неуклюже ползали по дну), что автоматически уменьшает шансы на выживание. Однако если вспомнить, что 450 миллионов лет назад хозяевами морей были двухметровые ракоскорпионы (а с клешнями их рост достигал даже трех метров), то станет понятно, что стратегия пассивной защиты являлась тогда наилучшей.

Позже одна из групп панцирных рыб минимизировала броню (жесткий панцирь сохранился только на голове) и вдобавок научилась прилично плавать: десятиметровый динихтис, живший 400 миллионов лет назад, не имел себе равных ни по вооружению, ни по скорости.

Именно панцирные рыбы (или плакодермы) стали родоначальниками и костистых, и хрящевых рыб. А потом костистые, в свою очередь, дали множество разнообразных форм, одна из которых обосновалась в неглубоких пресных водоемах, где кислорода отчаянно не хватало. Чтобы не помереть от удушья, они выучились дышать не только жабрами, но и легкими (отсюда и название — двоякодышащие). Это были кистеперые рыбы с необычными плавниками, напоминавшими теннисные ракетки. На своих мускулистых лапах-плавниках они уверенно ползали по дну в поисках пропитания и, надо полагать, иногда выбирались на берег, чтобы передохнуть.

Со временем часть кистеперых рыб вернулась обратно в море, где благополучно вымерла (до наших дней дожил только целакант, выловленный 50 лет назад в Индийском океане). А вот оставшиеся в душных озерах не прогадали. Мелкие водоемы нередко пересыхали, и выжили только те, кто умел долго и резво ползать по суше. Вот так, под давлением сурового отбора, и возникли амфибии (они же земноводные), давшие затем начало рептилиям, птицам, млекопитающим и человеку.

Особый интерес для ученых представляют хрящевые рыбы, у которых в отличие от настоящих (или костистых) рыб тяжелый костный скелет заменен на более легкий хрящ. Один из представителей этого класса — акулы.

Безупречная гидродинамика и мощный хвост позволяют этим зубастым тварям скользить в толще воды с удивительной быстротой и грацией. У акулы отсутствует плавательный пузырь, поэтому ей приходится постоянно находиться в движении, чтобы не утонуть. Используя подъемную силу, создаваемую крыловидными грудными плавниками, акула неутомимо нарезает круги, поскольку вес собственного тела постоянно увлекает ее на дно. Она не может повиснуть в воде неподвижно, резко затормозить или развернуться, как это без особого труда проделывают другие рыбы.

Такие особенности физиологии дали некоторым ученым повод утверждать, что акулы появились гораздо раньше костистых рыб. В научно-популярных книгах можно и сегодня прочесть, что акулы — очень древняя группа организмов, чуть ли не живые ископаемые наподобие целаканта.

Но если это так, то акулы должны быть куда примитивнее современных рыб. Однако в действительности картина прямо противоположная. Акулы не только ощутимо интеллектуальнее, но вдобавок рождают живых детенышей, тогда как абсолютное большинство костистых рыб мечет икру прямо в море. А для акул характерно внутреннее оплодотворение: самка вынашивает яйца в своем чреве (иногда до двух лет), и акулята покидают материнскую утробу полностью сформировавшимися и умеющими плавать[12].

Разумеется, все это черты прогрессивные, и ни о никакой примитивности речь идти не может. Поэтому замену тяжелого костяка более легким хрящевым скелетом следует считать бесспорным шагом вперед. Ввиду отсутствия плавательного пузыря это была совершенно необходимая мера с точки зрения эволюции.

Палеонтологи подтверждают, что в древних отложениях костистые рыбы появились намного раньше акул. И хотя хрящевые рыбы, отдаленно их напоминающие, известны начиная с карбона, акулы в полном смысле этого слова (то есть быстрый хищник с гидродинамически совершенным телом) впервые появились в середине мезозойской эры.

Зоологи насчитывают около 450 видов акул. Они бывают самой разной величины: от крохотной акулы-собаки длиной 15 сантиметров до китовой акулы — крупнейшей из океанских рыб, чей рост порой достигает 18 метров. Гигантская акула чуть меньше — 14–15 метров в длину. Несмотря на огромные размеры, это самые миролюбивые из акул, что совсем не удивительно, так как они питаются планктоном.

Гигантская акула предпочитает умеренные широты, а китовая обитает в тропических водах. Эти великаны рыбьего царства величественно и неторопливо плывут с широко разинутой пастью, процеживая тысячи тонн океанской воды. Точно так же поступают усатые киты, неутомимо тралящие океан. Но поскольку у акул нет эффективной «цедилки» наподобие пластин китового уса, к ним в рот поневоле попадает всякая всячина: старые башмаки, бревна и даже довольно крупные рыбины, которые в погоне за рыбьей мелочью сами заплывают в акулью пасть.

Однако большинство акул — стремительные и прожорливые хищники, вооруженные крепкими, как стальной капкан, челюстями. Серповидная пасть хищной акулы усажена несколькими рядами острых как бритва зубов (этих рядов бывает от четырех до шести), которые по мере их роста постепенно смещаются вперед. В пасть крупной тигровой акулы без особого труда поместится взрослый человек.

Китовая акула

Что касается акульей хватки, то ее без преувеличения можно назвать мертвой: по некоторым расчетам, челюсти трехметровой акулы развивают давление до трех тонн на квадратный сантиметр. Атакуя свою жертву, акула смыкает мощные челюсти и, содрогаясь всем телом, отрывает куски весом в 5–7 килограммов. Обычно акулы предпочитают свежую рыбу, но пожирают также кальмаров, тюленей, морских птиц, черепах, крабов, омаров и даже других акул.

Зубы акулы

Акулья шкура тоже весьма примечательна. Так называемая плакоидная чешуя, покрывающая ее тело, представляет собой ромбовидные пластинки с шипом на конце и является, по сути дела, видоизмененными зубами. Если погладить акулу от головы к хвосту, ее кожа кажется гладкой, но стоит только провести рукой в обратном направлении, как ладонь сразу же покроется кровоточащими царапинами. Такое строение чешуи, помимо всего прочего, позволяет акуле гасить турбулентные завихрения, возникающие при скольжении ее тела в толще воды, поэтому, в отличие от костистых рыб, она плывет совершенно бесшумно, так что потенциальная жертва чувствует себя в безопасности вплоть до самого момента атаки.

Акулья чешуя оказывает влияние и на скорость. Обычно акулы плавают не слишком быстро, но самые резвые из них, например акула-мако, способны в погоне за добычей развивать скорость порядка 50 км/ч (а по другим данным — даже 80 км/ч).

Плакоидная чешуя акулы

Легкий хрящ вместо плотного костяка существенно уменьшает вес тела акулы, что очень важно для рыбы, лишенной плавательного пузыря (у акул даже черепная коробка представляет собой хрящевую капсулу). Дополнительным «поплавком» у многих акул является огромная печень с высоким содержанием жира, а отдельные виды (например, песчаная акула) научились регулировать свою плавучесть, заглатывая воздух и наполняя им желудок. Кстати, витамина A в акульей печени примерно в сто раз больше, чем в печени трески.

Большинство рыб холоднокровны, то есть температура их тела равна температуре среды, а вот у некоторых акул она может превышать температуру среды на 8–11 градусов. К числу таких частично теплокровных видов относятся голубая и белая акулы, а также акула-мако.

Каким образом акула находит себе обед? Почти у всех рыб (и у акул в том числе) имеется особый орган — боковая линия, представляющая собой цепочку крохотных отверстий, протянувшихся от головы к хвосту. Каждое такое отверстие заканчивается микроскопической слепой полостью, внутри которой находится чувствительный волосок, соединенный посредством нервного окончания с головным мозгом. Эти волоски незамедлительно реагируют на малейшую вибрацию в толще воды. Боковая линия — это своего рода детектор, позволяющий акуле за несколько сотен метров обнаружить врага или потенциальную жертву.

Как только объект замечен, акула пускает в ход исключительно тонкое обоняние. Специалисты говорят, что она способна легко идентифицировать тот или иной запах на расстоянии в добрых полкилометра, но более всего чувствительна к крови, растворенной в воде. Акула реагирует на ее запах даже в концентрации 1:1 000 000, что приблизительно соответствует чайной ложке на плавательный бассейн средних размеров.

Особенно тонкое обоняние у акулы-молота с Т-образной головой, напоминающей расплющенную кувалду. Ее ноздри разнесены в стороны, благодаря чему она надежно фиксирует источник запаха. Когда в воде появляется кровь, акула-молот зачастую первой оказывается на месте.

Акула-молот

В некоторых публикациях отмечается, что у акул имеется орган электрорецепции, реагирующий на очень слабые электрические поля (порядка 0,01 мкВ/см), поэтому они способны обнаружить жертву по электрическим полям, создаваемым работой сердца и мышц. Но эта информация еще нуждается в проверке.

На последнем этапе в ход идет зрение, если вода достаточно прозрачна. Раньше считалось, что акулы видят неважно, однако последние исследования показали, что острота зрения некоторых видов превосходит человеческую в несколько раз. Сначала акула медленно и осторожно кружит вокруг жертвы, внимательно к ней приглядываясь. Ее поведение непредсказуемо: она может равнодушно повернуть в сторону или немедленно перейти в атаку.

Насколько акулы опасны для человека? Это непростой вопрос. Конечно, они пользуются дурной славой людоедов вполне заслуженно, и известно немало случаев, окончившихся трагически. Но если обратиться к фактам, то картина выйдет совсем не такой ужасающей.

Уильям Кроми пишет: «С 1917 по 1961 год во всем мире было совершено 560 нападений на людей; почти половина из них окончилась трагически. С тех пор как факты эти стали регистрироваться, было отмечено 78 случаев нападения акул на людей у восточного побережья США и на побережье Мексиканского залива, 26 из них — со смертельным исходом. Цифры эти весьма незначительны, если учесть, что купающихся, аквалангистов и т. п. — миллионы, однако они показывают, что акулы действительно опасны».

В целом риск угодить акуле на обед значительно меньше, чем вероятность подвергнуться удару молнии. Сухая статистика утверждает: ежегодное число утонувших в США составляет 3306 человек, а количество погибших в результате нападения акул — 1 (один). Короче говоря, неспровоцированные нападения акул на человека довольно редки.

Самой кровожадной и опасной хищницей по праву считается большая белая акула (ее иногда называют «белой смертью»). Она получила свое имя благодаря грязно-белому брюху, хотя спина у нее бурая, серая или даже голубоватая. Обычно ее длина не превышает 4–5 метров, но самый крупный пойманный экземпляр достигал 9 метров. Это крупнейшая из хищных акул, и на ее совести лежит наибольшее число неспровоцированных нападений на людей.

Из-за своей резвости и агрессивности весьма опасна четырехметровая акула-мако, весящая до полутонны. У нее стремительные обводы сигарообразного тела и высокий плавник на синевато-серой спине. Дурной славой пользуется и крайне прожорливая тигровая акула, названная так за характерную расцветку (правда, «тигровые» полосы встречаются только у небольших акул) и достигающая в длину 5,5 метра.

Голубая акула — проклятие китобоев — предпочитает открытый океан. У нее грациозное тело со спиной цвета индиго и внушительный рост — 4–5 метров. Окружив загарпуненного кита, голубые акулы набрасываются на него подобно своре голодных псов. Моряки рассказывают, что, даже тяжело раненные или изувеченные, они продолжают вырывать куски из тела жертвы.

Акула-мако

Лимонная акула, в отличие от голубой, обитает возле берегов у восточной кромки американского континента, от штата Нью-Джерси и до Бразилии. У этой трехметровой акулы желтое брюхо и взбалмошный, непредсказуемый нрав, поэтому она тоже представляет известную опасность.

Надо сказать, что у рыб вообще (и у акул в частности) очень высокий болевой порог и они необыкновенно живучи. Известен случай, когда пойманную голубую акулу втащили на палубу, выпотрошили, а потом опять бросили в море, спустив за борт в качестве наживки ее собственную требуху. Каково же было удивление моряков, когда на крючке оказалась та же самая акула! Если потрошеная хищница и испытывала боль, то, во всяком случае, не настолько сильную, чтобы отказаться от поисков пропитания.

Самая большая хищная акула за всю историю — мегалодон — обитала в морях миоцена, примерно 20 миллионов лет назад. Она находилась в близком родстве с белой акулой, а длина ее тела, по разным оценкам, составляла от 15 до 30 метров. В ее распахнутой пасти без труда уместился бы стоя мужчина высокого роста, а длина зубов этого монстра от основания до макушки (их находят в большом количестве) равнялась 15 сантиметрам. Самый крупный из найденных зубов был 18-сантиметровой длины.

Мегалодон вымер по историческим меркам совсем недавно — около 1,5 миллиона лет назад.

Выдающийся французский натуралист Жорж Кювье (1769–1832), описавший останки этого загадочного существа в 1801 году[13], назвал его птеродактилем (от греческих слов pteron — «крыло» и daktylos — «палец»), то есть пальцекрылом. Сегодня ученые зовут летающих ящеров мезозойской эры птерозаврами, относя к птеродактилям только их бесхвостую разновидность. А вот у рамфоринхов имелся длинный хвост с неким подобием ромбовидного плавника на конце, который обеспечивал высокоманевренный полет.

Почти у всех птерозавров была внушительная зубастая пасть, причем у некоторых видов число зубов иногда доходило до нескольких сотен. Эти мелкие игловидные зубы, усеивавшие не только челюсть, но даже нёбо, были своего рода «цедилкой», практически полным аналогом китового уса, и позволяли отцеживать из воды крохотных беспозвоночных. Кружа низко над морем, ящер зачерпывал воду клювом. Вода уходила через зубное сито, а планктон оставался во рту.

Весьма примечательный факт: тело некоторых птерозавров было покрыто мехом, что может говорить об их теплокровности. Об этом же косвенно свидетельствует и строение костей — перфорированных и полых, как у птиц. Впрочем, это и не удивительно, поскольку машущий полет требует больших энергозатрат, так что интенсивность обмена у этих зубастых «птичек» должна была быть достаточно высока.

Большинство птерозавров были невелики ростом — величиной с ворону или воробья, иногда вырастая до размеров современных орлов. Однако порой среди них встречались настоящие гиганты. Так, беззубый ящер птеранодон, живший в меловом периоде, имел размах крыльев до 16 метров, что вполне сопоставимо с габаритами боевого истребителя наших дней. Трудно сказать, насколько хорошо он летал. Некоторые ученые полагают, что он не махал крыльями, а часами парил в воздухе на огромной высоте наподобие современных гигантских хищных птиц. Но с другой стороны, как морской ящер, кормившийся рыбой, он должен был уметь пикировать с высоты и взлетать с поверхности воды с добычей, так что вопрос остается открытым. Голова птеранодона, увенчанная беззубым клювом, была длиной больше метра, а кости черепа не толще бумаги.

В раннем меловом периоде возникли первые современные птицы — цапли, гагары, пеликаны, фламинго и кулики. Без малого 50 миллионов лет они благополучно делили небо с птерозаврами, пока те на исходе мезозоя не исчезли вместе с большей частью других рептилий — морских и сухопутных. Ну а к началу кайнозоя — эры новой жизни, которая продолжается и по сию пору, — мир птиц был представлен великим разнообразием форм и расцветок.

В наши дни принято считать, что все птицы ведут свой род от мелких ящеротазовых динозавров, живших на деревьях и лихо прыгавших с ветки на ветку. Миллионы лет естественного отбора привели к тому, что передние конечности превратились со временем в крылья, а тяжелая рептильная чешуя уступила место легкому перу и пуху. Кстати, на ногах и пальцах нынешних птиц до сих пор сохраняются характерные для пресмыкающихся чешуйчатые щитки.

Несколько слов об особенностях птичьей анатомии. Чтобы хорошо летать, птицам необходим прочный, но легкий скелет, что достигается за счет пневматизации костной ткани — наличия в ней перфораций и воздухоносных полостей. Широкая грудина несет на себе большой гребень (так называемый киль), к которому прикрепляется мускулатура крыла. Правда, у нелетающих птиц — страусов, казуаров, нанду и некоторых других — киля нет, поэтому их относят к подклассу бескилевых.

Оперение и густой пух, покрывающие все тело, выполняют двоякую функцию: оптимизируют полет и обеспечивают теплоизоляцию. У птиц постоянная температура тела, достигающая порой +42 °C, и высокий уровень обмена веществ. Сердце четырехкамерное, а вот легкие сравнительно невелики (занимают 1/8 грудной клетки); зато от них отходят так называемые воздушные мешки — своего рода пленчатые выросты, проникающие между внутренними органами под кожу и внутрь скелета. Они обеспечивают бесперебойность дыхания во время машущего полета, а также улучшают летные характеристики. Зубов у птиц, как известно, нет: их заменяет клюв, представляющий собой роговой чехол, одевающий челюсти.

У пернатых высокоразвитая нервная система, весьма острое зрение и прекрасный слух. Что бы вы сказали о человеке, каждый глаз которого весил бы от полутора до двух килограммов, то есть примерно столько же, сколько весит головной мозг? Между тем у многих птиц, особенно мелких, это соотношение примерно таково, что совсем не удивительно, если принять во внимание ту роль, какую играет зрение в птичьей жизни.

Чтобы как следует разбираться в обстановке, паря высоко в небе, и ориентироваться на больших скоростях, хорошее зрение совершенно необходимо. Птицы легко распознают малейшие изменения интенсивности освещения и улавливают различия в его продолжительности, то есть безошибочно отслеживают длину светового дня.

На слух они тоже не могут пожаловаться, что имеет большое значение в сумерках и при ночном образе жизни. Звуковая сигнализация птиц очень богата, а кроме того, они способны слышать в диапазоне частот, недоступных для человека. К помощи ультразвука прибегают и воробьиные, и совы, и стрижи, а некоторые виды птиц обзавелись самыми настоящими эхолотами, не уступающими по своей эффективности природным сонарам летучих мышей и дельфинов. Будучи застигнуты туманом или темнотой, они «ощупывают» криком землю и по характеру эха узнают о рельефе местности, высоте полета и близости препятствий.

В жизни пернатых еще очень много неясного. Вот, например, давно и хорошо известные сезонные птичьи перелеты или потрясающее их умение безошибочно находить дорогу к родному гнезду.

Маршруты сезонных вояжей способны поразить самое богатое воображение. Скажем, западносибирские утки летят осенью к низовьям Волги и Дона, а затем спускаются до Закавказья, огибая Черное и Каспийское моря. Здесь их пути расходятся: одни стаи остаются зимовать на Кавказе, другие летят в Иран или Ирак, а третьи устремляются на запад, в Северную Турцию. Белые трясогузки, чибисы и журавли зимуют в долине Нила, а ласточки и аисты — и вовсе в Южной Африке.

Полярные крачки

Полярные крачки, гнездящиеся на островах Ледовитого океана, в канадской тундре и Гренландии, осенью улетают зимовать в Антарктиду. Причем одни из них сначала летят в Европу, затем поворачивают на юг и устремляются к берегам Западной Африки, в район Гвинеи и Сенегала, после чего вновь пересекают Атлантику, держа курс на Огненную Землю и Фолклендские острова. Ну а другие, проведя некоторое время в Гвинее и Сенегале, летят над просторами африканского континента, и только лишь миновав мыс Доброй Надежды, поворачивают в Антарктиду, направляясь к морям Росса и Уэдделла. Таким образом, дважды в год эти птички преодолевают 19 000 километров!

Российской биолог И. И. Акимушкин писал: «А наши крачки с Чукотки или Анадыря совершают еще более далекие рейды. Прежде чем повернуть на юг, тысячи километров летят они на запад вдоль сибирского побережья Ледовитого океана. Огибают с севера Скандинавию, а потом только поворачивают к берегам Африки. Но не задерживаются в стране бегемотов и львов, спешат дальше — в Антарктиду. Пролетают весь земной шар от макушки до макушки!»

Как же они отыскивают дорогу? Одной только хорошей памятью и умением ориентироваться на местности данный феномен не объяснить, поскольку давно известно, что голуби и многие другие птицы без труда находят родной дом, если даже завезти их в страны, им совершенно незнакомые. Иногда птиц умышленно погружали в наркотический сон, чтобы лишить так называемого кинестетического чувства (согласно одной из гипотез, бодрствующая птица легко запоминает все дорожные повороты на пути следования). Но и после наркоза птицы замечательно ориентировались в незнакомой местности.

В свое время бытовало мнение, что пернатые умеют ориентироваться по силовым линиям магнитного поля Земли, но эта версия не нашла экспериментального подтверждения. А вот солнечная навигация — это совсем другое дело. Как известно, положение солнца в небе зависит от географической широты: на юге оно поднимается высоко над горизонтом, а в полярных широтах едва отрывается от земли. Залетевшая далеко на юг птица, обнаружив, что солнце ходит по более высокой дуге, чем у нее дома, понимает, что ей нужно лететь на север. Что же касается географической долготы, то она определяется еще проще — по так называемым биологическим часам.

И. И. Акимушкин писал: «Известно, что Солнце в один и тот же час стандартного времени (то есть времени по Гринвичу) в разных точках Земли стоит на разной высоте. Если нам известно, который сейчас в Гринвиче час, то положение солнца в небе подскажет нам, к западу или к востоку от Гринвича мы находимся. Гринвичем для птицы служит ее родной дом, а стандартным временем — показания ее природного хронометра, настроенного в один ритм с движением Солнца над ее домом. Значит, если в местности, откуда ей нужно найти дорогу домой, Солнце запаздывает — стоит ниже в первой половине дня, а после полудня выше, чем дома в эти же часы по ее хронометру, то неизвестная местность лежит, следовательно, к западу от дома и лететь надо на восток. Если же Солнце опережает ход физиологических часов птицы, значит, на западе они заводились, туда и лететь надо».

Остается добавить, что многие пернатые совершают перелеты ночью, а днем предпочитают отдыхать. По-видимому, они умеют ориентироваться не только по солнцу, но и по звездам, и опыты в планетарии подтвердили эту догадку. И все-таки внятного ответа на вопрос, как птицы находят дорогу к родному гнезду, до сих пор нет.

На сегодняшний день орнитологи насчитывают около 9000 видов птиц. Среди них имеются и сущие крохи величиной со шмеля, и настоящие исполины вроде африканского страуса, рост которого может достигать 2,5 метра, а вес превышает 100 килограммов.

Эму, нанду, казуары[14] — тоже вполне приличного роста (около 1,8 метра). Все они нелетающие птицы, зато бегают весьма резво.

Казуар

Но в ветхозаветные времена на Земле жили еще более крупные птицы: палеонтологи обнаружили окаменевшие черепа хищных птиц, не уступавших по весу и размеру лошадиным. Примерно 50 миллионов лет назад на просторах Северной Америки водились диатримы, а Патагонию и Антарктиду (в ту пору это был единый континент с вполне приемлемым климатом) населяли фороракосы — хищные птицы, вооруженные бронебойным полуметровым клювом, похожим на нож гильотины. Их рост достигал трех и более метров, и ни один хищник той эпохи противостоять им не мог. Летать фороракосы не умели, зато бегали очень быстро.

Около 20 миллионов лет назад, в неогене[15], на Земле появились птицы, не уступавшие в росте и весе ни диатримам, ни фороракосам, а может быть, и превосходившие их. Они вымерли совсем недавно, по геологическим меркам, поскольку их останки находят и в четвертичных[16] отложениях. В начале позапрошлого века в торфяных болотах Мадагаскара стали находить скорлупу огромных яиц, в шесть раз крупнее страусиных, а через некоторое время ученым удалось откопать и кости чудовищной птицы. В 1851 году их привезли в Париж. Французский натуралист И. Сент-Илер реконструировал облик ископаемой твари и назвал ее эпиорнисом — «высочайшей из всех самых высоких птиц».

Птичка оказалась внушительная — больше 3 метров ростом при весе 450 килограммов. У нее были мощные ноги и маленькая голова на змеиной шее. В отличие от фороракоса она была растительноядной, как современные страусы. Яйцо эпиорниса вмещало 9 литров воды или 184 куриных яйца.

Эпиорнис (слева) и современный страус (справа)

Когда эпиорнис вымер, в точности неизвестно. Одни ученые полагают, что это случилось чуть ли не в XVIII веке, но большинство серьезных палеонтологов убеждены, что эти птицы исчезли несколько тысячелетий назад.

А вот моа — исполинские страусы, населявшие горные леса Новой Зеландии, — похоже, действительно вымерли совсем недавно — во второй половине XIX века. Отпечатки их громадных лап находили в 1860 году при землеустроительных работах, а старики аборигены вспоминали в начале прошлого века, что в молодые годы принимали участие в охоте на этих птиц.

Прекрасно сохранившиеся скелеты моа находят и по сей день, и не одни только голые кости, но и перья с кусками мышц, кожи и сухожилий. Эти птицы были чуть помельче эпиорнисов, но все равно весили около 300 килограммов.

Скелет моа

Что же касается наших дней, то одной из крупнейших летающих птиц (африканские страусы не в счет, поскольку летать не умеют) является, по-видимому, американский кондор. При длине тела около 1,5 метра и размахе крыльев в 3 метра он весит 11,5 килограмма. Между прочим, ему принадлежит еще один рекорд — максимальной высоты полета: он парит над ледяными пиками Анд на высоте 6–7 километров.

У альбатроса, который скользит над морем, высматривая добычу, крылья еще длиннее — до 3,5 метра, но сам он куда субтильнее. А вот самой массивной из летающих птиц является, по-видимому, дрофа, чей вес достигает 18 килограммов. Вероятно, это и есть физиологический предел, обусловленный законами аэродинамики, хотя некоторые палеонтологи утверждают, что несколько миллионов лет назад на Земле жила хищная птица с размахом крыльев в 7 метров и весом около 70 килограммов.

Стрижиные пируэты и виражи — демонстрация абсолютной власти над воздухом, особенно когда птица виртуозно скользит и ныряет в переплетениях уличных проводов. Сколько других птиц гибнет в городском воздушном пространстве при ударе о провода! А вот со стрижом подобные казусы случаются крайне редко. К тому же этот длиннокрылый летун весьма живуч, поэтому дело, как правило, ограничивается легким нокаутом. Немного отдышавшись и придя в себя, он снова готов к полету.

Стрижу необходимо вскарабкаться на какой-нибудь бугорок или кочку, чтобы разобраться со своими длиннющими крыльями, поскольку из-за коротких ног ходить он толком не может. Однако, вопреки распространенному мнению, стриж может взлететь и с ровной земли или асфальта. Сильно оттолкнувшись крыльями, он подбрасывает тело вверх на несколько сантиметров, затем следует еще один могучий взмах — и птица уже в воздухе.

Кормится стриж так называемым нектоном — мельчайшими насекомыми не крупнее комара или домашней мухи, склеивая всю эту мелюзгу в плотный комочек липкой слюной. И только набив этой насекомой массой полный рот, летит обратно к гнезду. Более крупная добыча стрижу не нужна, поскольку его коротенький клювик мал и слаб.

Зато у него есть оружие пострашнее — изогнутые и острые как бритва когти очень сильных пальцев. Ими он расправляется не только с посягнувшими на его территорию мухоловками или синицами, но убивает сидящих на гнезде таких внушительных птиц, как скворец или большой пестрый дятел, которые вдвое тяжелее стрижа.

Бытует мнение, что стриж получил свое название из-за голоса — резкого и пронзительного, напоминающего визгливый стрекот или скрип. Но вероятнее всего, причиной его появления стал стремительный бреющий полет этой птицы над лугом или степью: не случайно в некоторых краях стрижа и по сей день зовут «стригом» или «косарем».

А теперь поговорим о самых маленьких представителях племени пернатых. Речь пойдет о колибри, удивительных птичках-невеличках, чей вес колеблется в пределах от трех до восьми граммов. Правда, колибри-великан может весить целых 20 граммов, а вот масса миниатюрного колибри-шмеля, обитающего на Кубе, не превышает 1,7 грамма.

Сегодня зоологи насчитывают 320 видов колибри, и все они живут в Западном полушарии — в Северной и Южной Америке. Некоторые виды гнездятся даже на Аляске, но все-таки большая часть этих крох предпочитает теплые края — бассейн реки Амазонки и острова Карибского моря.

Обыкновенный архилохус — один из многочисленных видов семейства колибри

Колибри на цветке — зрелище совершенно незабываемое. Представьте себе птичку величиной с мизинец, сверкающую всеми цветами радуги, как драгоценный камень. Она легко и непринужденно висит над бутоном яркого тропического цветка, пока ее длинный изогнутый клюв деловито обследует его недра. Хрупкое изумрудное тельце окружает туманный ореол, ибо крылья самых маленьких колибри совершают 80–100 взмахов в секунду, на что способны далеко не все насекомые. Одно неуловимое движение, и птичка словно растворяется в воздухе, чтобы через мгновение обнаружиться возле другого цветка.

Однако хрупкость этих пернатых весьма обманчива. На самом деле они задиристы, агрессивны и на редкость выносливы. Понятно, что колибри, обитающие в тропиках, ведут оседлый образ жизни, а вот их коллеги, населяющие полосу умеренных широт, вынуждены дважды в году мигрировать, преодолевая немалые расстояния. Например, рубиновогорлые колибри, гнездящиеся на северо-востоке США, зимуют на юге Мексики и в Панаме. Чтобы добраться до мест зимовки, они совершают долгий путь протяженностью около 5000 километров, причем пятая его часть представляет собой беспосадочный перелет над Мексиканским заливом: 950 километров крохотные птички проделывают за 20 часов со средней скоростью чуть более 40 км/ч. Но самые выдающиеся путешественники — это рыжие колибри, покрывающие два раза в год более 10 000 километров, разделяющие Аляску и Мексику.

Между прочим, 40 км/ч — далеко не предел для колибри. Это, так сказать, крейсерская, «рабочая» скорость, не требующая особых затрат энергии. При необходимости они могут летать гораздо быстрее. В специальных исследованиях было показано, что самцы колибри, пикируя за самкой, способны развивать скорость в 100 км/ч, пролетая за секунду расстояние, в 400 раз превышающее длину их тела. Такие рекорды не по плечу даже современному боевому истребителю пятого поколения!

Колибри вообще непревзойденные воздушные акробаты. Они умеют абсолютно все: стремительно набирать скорость и столь же молниеносно ее гасить, неподвижно зависать в воздухе, взмывать свечкой в зенит, летать боком, вверх тормашками и даже спиной вперед, чего не может делать никто из пернатых. Этот высший пилотаж объясняется, в частности, хитрыми особенностями строения крыла: плечевая кость колибри способна поворачиваться в суставе более чем на 180 градусов, что позволяет птице мгновенно менять направление полета.

Интенсивная работа крыльев требует огромных энергетических затрат, поэтому сердце у колибри втрое больше желудка и занимает около 20 % внутренней полости тела. В состоянии покоя оно совершает примерно 500 ударов в минуту, а во время полета начинает биться почти в три раза быстрее — до 1100–1250 ударов в минуту. Дыхание тоже резко учащается — до 600 раз в минуту.

Ширококлювый колибри-цинантус почти всю жизнь проводит в воздухе

Кормятся колибри только на лету: неподвижно повиснув в воздухе над цветком, они запускают свой длиннющий клюв в его глубины и с помощью мускулистого языка, работающего как хороший насос, пьют калорийный нектар пополам со взвесью мелких букашек, живущих на дне бутона (при такой жизни белок необходим!). Чтобы возместить расходы энергии, колибри должны съедать в несколько раз больше своего веса и делать это очень часто — каждые 8–10 минут.

Еще одна их примечательная особенность — ощутимые колебания температуры тела в течение суток, что вообще-то нехарактерно для большинства теплокровных. При активной деятельности и в светлое время тельце колибри разогревается до +43 °C, а с наступлением сумерек температура снижается практически до температуры окружающей среды (около +20 °C). Дыхание и сердцебиение тоже становятся реже по крайней мере на порядок, и птичка, затаившись в укромном месте, впадает в некое подобие оцепенения. Зато утром она вновь бодра, весела и самозабвенно резвится, перепархивая с цветка на цветок.

Интеллектуальные способности врановых тоже никогда не вызывали сомнений — вместе с попугаями они твердо удерживают первенство по этому показателю в птичьем мире. Но только сравнительно недавно было доказано, что некоторые птицы не просто механически копируют человеческую речь, а способны в отдельных случаях вполне прилично освоить семантику и синтаксис и общаться со своим хозяином почти на равных.

Российский ученый В. Р. Дольник, рассказывая о своем домашнем попугае, отмечал, что, осваивая человеческую речь, попугай преследует три цели: самосовершенствование, коммуникация с человеком и комментирование собственных мыслей и действий. «Моему попугаю, например, доставляет какое-то удовольствие (сидя в одиночестве) перед тем, как чем-то заняться, сказать: „Т-а-а-к!“, а кончив, сказать: „Уф-ф!“ Уронив что-нибудь нарочно, произнести: „Уронил“, а если нечаянно — „Упал“. Если какой-то предмет не поддается развинчиванию — выругаться. А если он втихаря ломает что-то, что ломать нельзя, то на разные голоса приговаривает: „Ну что ты делаешь, Рома? Перестань! Хулиган!“ и т. п. Когда попугаю очень нужно, он может вступить с вами в диалог. Например, он может настойчиво и все громче звать вас из другой комнаты, употребляя по нарастающей все варианты вашего имени — как зовет обычно вас он и как зовут другие. Услышав, наконец, отзыв, крикнуть: „Иди сюда!“ Когда вы войдете к нему и спросите: „Что хочешь?“, он тут же командным тоном отвечает: „Спать!“ (Это значит, нужно выключить свет.) Если он хочет пить, он скажет: „Пить хочешь!“ — и может вкрадчиво добавить: „Молочко“. Прежде чем попробовать незнакомую пищу, спросит: „Вкусно?“»

Впечатляет, не правда ли? И ведь речь не об умной обезьяне, которой ничего не стоит соорудить устройство для заклинивания двери или сплести крепкую веревку, а всего-навсего о небольшом попугае с пестрой головкой.

Врановые (и в первую очередь — серая ворона) не такие мастаки по части звукоподражания, но в интеллектуальных тестах легко могут поспорить с высшими приматами, которые по уровню развития познавательных способностей не уступают детям дошкольного возраста. Так что один известный ученый, рассуждая о серых воронах, имел полное право заявить: «Над нами летают пятилетние дети».

Серая ворона

У американского писателя и натуралиста Сетона-Томпсона есть рассказ о мудрой старой вороне по имени Серебряное Пятнышко, за которой долгое время он наблюдал в естественных условиях. Сообразительность этой птицы была выше всех похвал.

Как-то раз Серебряное Пятнышко летел с куском хлеба в клюве над ручьем, часть которого на протяжении двухсот ярдов была заключена в кирпичную трубу, и нечаянно этот хлеб выронил. Течение сразу же подхватило его и унесло в тоннель. Серебряное Пятнышко спустился вниз и несколько мгновений вглядывался в черноту устья, а затем, будто вдруг его осенила счастливая мысль, снова поднялся в воздух и полетел вдоль потока, к нижнему концу тоннеля, где и дождался появления хлеба. «Мало-помалу я понял, — писал Сетон-Томпсон, — что вороны очень умны, имеют свой язык и общественный строй, поразительно схожий с человеческим».

Сегодня с полной определенностью можно утверждать, что некое подобие языка имеется у многих птиц.

Более того, прослеживаются крайне любопытные параллели между формированием детской речи и системой коммуникации у птиц.

В определенном возрасте у маленьких детей нередко наблюдается один весьма примечательный феномен. Прекрасно зная, как называется тот или иной предмет, ребенок упорно называет его по-своему или на каком-то тарабарском языке. При этом он бывает чрезвычайно упрям и часто добивается своего: близкие начинают использовать «его слово», которое потом становится семейным.

Некоторые ученые полагают, что в данном случае срабатывает очень древняя программа, к человеческой речи отношения не имеющая. Зато она обнаруживается у попугаев, скворцов, врановых и некоторых других птиц, которые могут пользоваться так называемым «договорным языком». Одна птица обозначает некий объект своим знаком, а другие могут ее знак принять или отвергнуть.

Вполне вероятно, что коммуникативное развитие наших далеких предков тоже проходило через стадию своеобразного «договорного языка».

Однако не только врановые способны к нетривиальному подходу при решении сложных задач. Ничуть не менее впечатляюще выглядит поведение больших синиц. Эта история вполне хрестоматийна и вошла чуть ли не в каждый учебник по зоологии. Около 50 лет назад большие синицы в Англии научились выковыривать картонные затычки из бутылок с молоком, которые было принято оставлять на крыльце. Самое удивительное заключалось в том, что примерно с той же скоростью (правильнее сказать — со скоростью распространения такой информации по миру) точно такой же прием стали обнаруживать и у синиц в других странах.

Большая синица

И с тех пор синицы уверенно соревнуются с людьми в сфере пищевых технологий: когда появились пробки из фольги, птицы тут же научились их легко открывать; когда молоко стали упаковывать в коробки, синицы быстро приноровились вскрывать и коробки; а когда его стали наливать в непрозрачные пластиковые емкости — без особого труда нашли управу и на них. Птицы великолепно поняли, что молоко — штука очень хитрая, умеющая менять обличия и изощренно прятаться. И оказалось, что у синиц всегда достанет изобретательности решить задачу, которая только на первый взгляд кажется неразрешимой.

В серии остроумных опытов было показано, что вороны умеют неплохо считать. Птицам предлагали несколько коробочек, совершенно неотличимых друг от друга, а лакомый кусок был спрятан только в одной из них. Единственным критерием, по которому ворона могла отыскать угощение, было число пятен на крышке — от двух до шести. Величину, форму и порядок размещения этих пятен ученые все время меняли от опыта к опыту. Предусмотрели даже своего рода ключ — маленькую табличку с нанесенными на нее пятнами, которые ни по форме, ни по размерам, ни по группировке не имели ничего общего с пятнами на крышках. Так что подопытная птица могла опираться только на количественную связь между пятнами на крышках коробочек и пятнами на табличке-ключе. Через некоторое время ворона по кличке Якоб безошибочно подходила к той коробке, где лежала пища!

Эксперимент не единожды усложняли, но результат всегда был один и тот же — умные вороны без труда отыскивали решение нестандартной задачи.

Серая ворона

Сетон-Томпсон рассказывал, что Серебряное Пятнышко, натаскивая молодых ворон (он был вожаком большой стаи), легко выучивал их считать до шести, тогда как сам умел сосчитать почти до тридцати.

Журнал «Scientific American» пишет: «С задачей по выбору “лишнего” предмета из восьми одинаковых не справилась кошка, но ее правильно решила канарейка и макака-резус. Ворона способна выбрать рисунок, состоящий из определенного количества пятен (до семи), одну фигуру из двух она отличает с надежностью 90 % при любом изменении их формы».

Почти все птицы, сообразительностью которых мы восхищаемся, — собиратели и крохоборы. И это совсем не случайно.

Настоящий хищник, преследуя жертву, действует экономно и безошибочно. Это работа врожденных генетических программ, усиленных воспитанием и индивидуальным тренингом. Леопард охотится из засады; псовые, преследуя стадо копытных, умело отсекают слабейших, применяя хитроумные тактические приемы; сокол-сапсан в стремительном пике́ ударом когтя рассекает на части дикую утку.

Разумеется, врожденные программы — это только полдела: хищники учатся всю жизнь и шлифуют свое мастерство, поскольку совершенство их охотничьих приемов напрямую связано с выживанием вида. А вот наши «собиратели» не умеют охотиться из засады, нырять за рыбой или бить птиц на лету. Поэтому им приходится прибегать к помощи разума.

Когти у ленивцев довольно внушительные — около восьми сантиметров длиной. День и ночь напролет они безмятежно висят вверх ногами в пышной кроне тропического леса, уцепившись когтями за ветку, и с черепашьей скоростью переползают с места на место.

Натуралист И. И. Акимушкин очень хорошо написал об этом удивительном звере:

Если бы ленивец был нетороплив только в быту! Но ведь у него даже физиологические процессы крайне замедленны: кровообращение вялое, а дышит он от силы раз в несколько секунд. Мочевой пузырь вмещает около литра жидкости, хотя сам ленивец совсем невелик (длина тела составляет 50–60 сантиметров, а вес — 4–6 килограммов). Поэтому по малой нужде он отлучается нечасто — раз в несколько дней. А вот кишечник опорожняет и того реже — как правило, один или два раза в месяц. Жуки-навозники давным-давно приспособились к этой его причуде и являются за пропитанием непосредственно в прямую кишку ленивца.

На земле этот карикатурный зверек чувствует себя крайне неуверенно. Лежа на брюхе и бестолково размахивая лапами, цепляется острыми когтями за неровности почвы и преодолевает в секунду не более 20 сантиметров. Правда, трехпалый ленивец несколько проворнее двупалого: по словам натуралиста Дж. Даррелла, он кое-как ковыляет на полусогнутых, «словно разбитый ревматизмом глубокий старик». Зато на деревьях картина меняется: двупалый ленивец куда шустрее, хотя его резвость тоже не стоит преувеличивать.

И. Акимушкин пишет, что при всей своей малоподвижности ленивцы очень живучи: «…их не губят ранения, смертельные для других зверей, всякие отравления переносят так же легко, как еж, а вынутое из груди сердце долго бьется, не умирая, как у лягушки».

Панголин

Раньше в отряд неполнозубых включали южноамериканских ящеров-панголинов из-за их сходства с броненосцами и муравьедами. С муравьедом панголина роднит удлиненная морда, беззубый рот и шнуровидный липкий язык (до 40 сантиметров у крупных особей), с помощью которого он охотится на муравьев и термитов. А с броненосцами — прочный и надежный панцирь, который не пробивает выпущенная из лука стрела. Правда, доспех панголина не сплошной, а чешуйчатый: его пластины лежат одна на другой, поэтому зверь напоминает еловую шишку. Такая конструкция помогает животному сворачиваться в шар настолько тугой, что даже человеку не всегда удается его развернуть.

Панголины — довольно крупные звери: например, гигантский ящер кокороко весит около 30 килограммов и вырастает до 180 сантиметров (вместе с хвостом). В наши дни эти животные занимают самостоятельный отряд, а их сходство с неполнозубыми считается конвергентным, возникшим под влиянием сходного образа жизни и питания. Кроме Южной Америки, панголины обитают в Африке, Индии и Юго-Восточной Азии.

Хотя неполнозубые и панголины очень древние животные, они тем не менее относятся к числу плацентарных[19] млекопитающих. Однако на нашей планете живут куда более примитивные звери, вскармливающие детенышей молоком, — так называемые однопроходные (или клоачные) и сумчатые. За исключением южноамериканского опоссума, все они уроженцы Австралии. У большинства млекопитающих (в отличие от рыб, земноводных, рептилий и птиц) клоаки, как известно, нет, а вот у ехидны и утконоса — представителей реликтовой фауны пятого континента — ее нашли. Но что такое клоака? Это своего рода коллектор всех нечистот, представляющий собой расширенный отдел задней кишки, куда открываются и мочеточники, и половые протоки.

Утконос

С утконосом европейские натуралисты впервые познакомились в конце XVIII века и долго не могли решить, кто он такой есть — гад или все-таки зверь? С одной стороны, вроде бы безусловный гад — клоака, утиный клюв и перепонки на лапах. Но ведь покрыт он не чешуей и не перьями, а самой настоящей шерстью… Однако где же молочные железы? Сосков на мягком брюхе утконосихи натуралистам обнаружить так и не удалось. Вдобавок ко всему выяснилось, что утконосы откладывают яйца, как птицы или ящерицы.

Тем не менее утконос оказался все-таки млекопитающим! Да, утконосиха откладывает яйца, предварительно выкопав глубокую нору от пяти до двадцати метров длиной. Но детенышей, вылупившихся из яйца, она вскармливает молоком, как и все прочие звери. А вот сосков у нее действительно нет: молоко бесперечь сочится из особых пор и собирается в специальной борозде на брюхе. Из этого импровизированного корытца потомство и лакает вволю, пока не выучится ловить улиток, червей и раков.

Ехидна, двоюродная сестра утконоса, еще более загадочная тварь. Она тоже яйцекладущая, но при этом нор не роет, а прячет единственное яйцо в сумку. Как это происходит, ученые пока до конца не выяснили. Существует мнение, что яйцо, как и положено, вываливается наружу, а вылупившийся из него малыш самостоятельно забирается в сумку. Однако у ехидн не единожды находили яйца внутри тела, с которыми они вовсе не собирались расставаться. Одним словом, у зоологов еще много неразрешенных вопросов!

Ехидна австралийская

У ехидны крепкие лапы с мощными когтями и длинный клюв, как у муравьеда, что совсем не удивительно, потому что муравьи и термиты — ее излюбленное лакомство. Шуба колючая, как у ежа, и, подобно ежикам, ехидна умеет моментально свернуться в щетинистый неприступный шар.

У самцов ехидн и утконосов на задних ногах имеется острая костяная шпора, через которую впрыскивается мутная ядовитая жидкость. Для человека она не очень опасна, но собаки и кролики, поранившись ненароком об этот шип, погибают довольно быстро. Между прочим, ехидна и утконос — единственные на нашей планете ядовитые млекопитающие.

Терморегуляция у клоачных далека от совершенства. Температура тела ехидн и утконосов составляет +25 °C, а в зависимости от погодных условий может увеличиваться или уменьшаться на 7–8 градусов. У большинства других млекопитающих нормальные суточные колебания температуры не превышают одного градуса. Имеются только два исключения из этого правила: знакомые нам ленивцы и броненосцы (размах температурных колебаний 11 и 13 градусов соответственно) и верблюд, тело которого ночью остывает до +34 °C, а в полуденный зной разогревается до +40 °C.

Сумчатых гораздо больше, чем однопроходных (зоологи насчитывают около двух с половиной сотен видов). Абсолютное их большинство населяет Австралию и близлежащие тихоокеанские острова (Новая Гвинея, Тимор, Тасмания, Сулавеси и некоторые другие). Сто двадцать миллионов лет назад они, по-видимому, были распространены заметно шире, однако со временем их вытеснили плацентарные млекопитающие.

Коала

Про кенгуру (которых, между прочим, насчитывается около 50 видов) наслышаны все, но кенгуровыми реликтовая фауна пятого континента далеко не исчерпывается. Здесь живет сумчатый медведь коала, похожий на мягкую игрушку, и коренастый вомбат, которого можно назвать сумчатым барсуком. В эвкалиптовых лесах перепархивают с ветки на ветку сумчатые белки-летяги, запросто преодолевая в прыжке сотню-другую метров, а в сухом кустарнике прячется загадочный мурашеед, которого некоторые зоологи считают самым древним зверем на Земле. Сумчатые куницы совершают дерзкие набеги на курятники фермеров, а сумчатый крот, высунув безглазую мордочку из песка, равнодушно взирает на это форменное безобразие.

А в тасманийских горах водится свирепый сумчатый дьявол, от жутковатого воя которого кровь стынет в жилах. И хотя дьявол росточком невелик (около метра в длину вместе с хвостом), не всякая собака его одолеет. Еще без малого сто лет назад сухие австралийские степи пересекал полосатый сумчатый волк, легко побеждавший в драке любого пса. Говорят, что он умел отбиться от целой своры и даже изредка нападал на людей. Но сегодня от этого зверя остались только воспоминания.

Все сумчатые рождают недоразвитых детенышей. Например, у кенгуру ростом в полтора метра новорожденный весит один грамм, а длина его тела не превышает двух сантиметров.

Кенгуру беннета

Новорожденный, отчаянно работая лапками, ползет со скоростью улитки по материнскому животу, пока не доберется до сумки. Это путешествие занимает у него около получаса, но пройдет еще немало времени, покуда он отыщет сосок. И как только найдет, моментально на нем повиснет. Его губы прирастут к соску, и теперь он будет висеть неподвижно, как яблоко или груша. Детенышу даже сосать не обязательно, потому что сосок, периодически сокращаясь, сам впрыскивает молоко ему в глотку. Так малыш и провисит несколько месяцев, а потом выберется наружу. Но даже когда научится вполне резво бегать, еще долго при малейшей угрозе будет нырять в мамину сумку.

А вот у усатых китов зубов нет вовсе. Их заменяет частокол роговых пластин, свисающих с нёба и клиновидно суженных книзу. Внутренний край этих пластин-усов покрыт густой бахромой из тончайших роговых нитей, которые у разных видов китов отличаются по длине, толщине и пышности. С помощью этого остроумного приспособления, играющего роль фильтра или сита, кит процеживает сотни тонн морской воды. Габариты этих роговых пластин впечатляют: от четверти метра у малых полосатиков до четырех с половиной метров у гладких китов[20], а всего их во рту у кита помещается от 300 до 800.

Плывя с раскрытой пастью, кит буквально «тралит» океан. Наконец рот захлопывается, и трехтонный язык-поршень выталкивает набранную в рот воду, а на сите усов остается питательный планктон — взвесь животных и растительных организмов от долей миллиметра до нескольких сантиметров, весьма калорийный улов из мелких рачков, кишечнополостных, простейших, водорослей, моллюсков и тому подобной мелочи моря.

На первый взгляд может показаться, что на такой диете жиру не нагуляешь, но это обманчивое впечатление. Возьмем, к примеру, одного из полосатиков — голубого (или синего) кита. Это самое большое животное, когда-либо обитавшее на Земле: его рост — 33 метра, а вес может достигать 160 тонн. Один его язык весит четыре тонны — как хороший слон, а вес новорожденного семиметрового китенка составляет две тонны. Жира от такого кита можно получить около 50 тонн, а его сердце весит 600–700 килограммов. Или представьте себе кровеносный сосуд диаметром в полметра: в такую трубу запросто пролезает человек. Одним словом, калорийность китового рациона недооценивать не стоит.

Синий кит

Зубатые киты питаются в основном рыбой. Однако имеются среди них и любители разнообразить диету. Кашалот лакомится осьминогами и кальмарами, ныряя за ними на большие глубины, а косатка, справедливо прозванная китом-убийцей, охотится на теплокровных животных — тюленей, котиков, сивучей и дельфинов. Известны случаи нападения косаток на белух, моржей и даже больших китов-полосатиков. На кита они набрасываются целой стаей, как волки, и безжалостно его терзают, нередко вырывая язык. Косатки очень прожорливы — в желудке одной из них были обнаружены остатки 14 тюленей и 13 дельфинов.

Косатки — восьмитонные десятиметровые киты с острым как нож (или как коса — отсюда и название) спинным плавником высотой в два метра. Они обитают во всех частях Мирового океана — от полярных широт до тропических, живут стаями от 3 до 40 особей и способны развивать скорость свыше 40 км/ч. Порой они заходят и во внутренние моря (Средиземное, Балтийское, Белое, Баренцево) и даже в крупные реки.

Косатки

Окрашены косатки эффектно — черный верх и белый низ с белыми пятнами под горлом и над глазами. Молва приписывает косаткам необыкновенную свирепость, но в неволе они ничуть не менее дружелюбны, чем дельфины, и точно так же расположены к людям. В океанариумах они становятся настолько ручными, что берут корм из рук и позволяют кататься у себя на спине.

Косатки отличаются изрядной сообразительностью: заприметив на льдине пингвина или тюленя, они ныряют под лед и ударом снизу легко разбивают его, даже если толщина льда больше метра.

Одним из первых такой способ охоты описал полярный исследователь Роберт Скотт. Когда во время разгрузки судна на небольшую льдину высадили собак, то поблизости сразу же появились любопытные косатки. Нарезая круги, они с явным интересом разглядывали непонятных животных. Скотт отправил на льдину фотографа, чтобы сделать хороший снимок с близкого расстояния, но киты в этот момент неожиданно исчезли. А через секунду льдину основательно встряхнуло, после чего она накренилась и раскололась, так что собаки и фотограф едва не сползли в воду. А косатки уже опять сновали взад и вперед, посматривая на обломки.

Бывалые китобои рассказывают, что, когда убитого кита тащат из воды, у него раскрывается пасть, и в этот момент косатки успевают вырвать большой и вкусный китовый язык. Они проделывают эту операцию с такой удивительной быстротой и ловкостью, что помешать им практически невозможно.

Иногда эти хищники играют со своей жертвой, как кошка с мышью, подбрасывая ее вверх. Однажды у побережья Калифорнии видели, как косатка в течение 20 минут развлекалась подобным образом с беспомощным морским львом.

Крупнейший из зубатых китов — это кашалот, исполинский зверь серо-стального цвета, отливающий синевой, и с головой, похожей на наковальню. Эта увесистая голова, словно обрубленная спереди, имеет твердость конского копыта и составляет третью часть всей длины его тела. Снизу к ней, как на шарнире, примыкает стреловидная нижняя челюсть, на которой размещается от 40 до 60 острейших зубов, напоминающих частокол. Когда пасть закрывается, они входят в гнезда, расположенные в верхней челюсти.

Рост кашалота нередко превышает 50 метров, а вес достигает 50 тонн[21], однако назвать его громоздким животным нельзя: на рывках он развивает скорость до 40 км/ч, хотя обычно предпочитает двигаться раза в два медленнее.

Кашалот — вообще загадочное животное. Например, длина его кишечника составляет около 160 метров. Между прочим, это абсолютный рекорд. Такие кишки бывают у травоядных животных, ибо они вынуждены переваривать неподатливую клетчатку. Но ведь кашалот питается чистейшим белком — осьминогами и кальмарами!

Не меньшее удивление вызывает и его совершенно нелепая ноздря, расположенная не на макушке, как у других китов (что было бы вполне естественно, поскольку так удобнее дышать, чуточку выставив голову из воды), а представляющая собой узкую щель в переднем левом углу рыла.

Одна-единственная ноздря и асимметричный череп (правая половина больше левой) характерны для всех зубатых китов (в отличие от усатых, которые сохранили обе ноздри и череп правильной формы).

Уникальная черепная асимметрия зубатых китов, по-видимому, как-то связана с их умением быстро плавать (дельфины, например, разгоняются до 60 км/ч) и навыками гидролокации. Скорее всего, череп сложной формы выступает в роли своеобразной звуковой линзы. А вот усатые киты, судя по всему, такой способностью не обладают.

Вдобавок кашалот — непревзойденный ныряльщик. В погоне за осьминогами и кальмарами он без труда погружается на глубину до 2–3 километров и проводит там полтора-два часа. Состязаться с ним может только бутылконос из рода клюворылых китов, но и ему не под силу нырять так глубоко. Каким чудом кашалоту удается достичь фантастических глубин и обходиться без воздуха так долго? Почему чудовищное давление воды[22] не раскатывает его в лепешку?

На второй вопрос ответить очень легко. Тело кашалота, как и любого млекопитающего, на 85–90 % состоит из воды, а жидкости практически несжимаемы. Единственная проблема — наполненные воздухом легкие. При погружении они будут сжиматься до тех пор, пока давление воздуха в них не уравновесит внешнее гидростатическое давление. И хотя на двухкилометровой глубине объем воздуха в легких сократится в сотни раз, организму кита это не по вредит.

Легкие кашалота относительно невелики, а его дыхательные пути оснащены сложной системой герметичных клапанов. Кстати, глотка и трахея у него тоже не сообщаются, поэтому дышать через рот он не может, а вот глотать добычу на любой глубине без малейшего риска захлебнуться — вполне способен. К тому же природа предусмотрела кольцевые сфинктеры в бронхиолах китов, которые намертво отрезают их от альвеолярных клубков[23], где полным ходом идет газообмен. Поэтому утилизация кислорода у китообразных значительно эффективнее, чем у сухопутных животных. А давление абиссальных глубин само по себе киту не повредит, как и резиновому мячу, наполненному водой. Опыты показали, что даже организм наземных позвоночных безболезненно выдерживает давление порядка 200–300 атмосфер.

Кашалот

Однако нырнуть глубоко — всего лишь полдела. Киту необходимо отыскать кальмара, расправиться с ним и только потом уже всласть отобедать. Каким образом ему удается не дышать так долго?

Разберемся по порядку. Как уже упоминалось, воздух в легких кита на больших глубинах сильно сжимается. А из этого автоматически следует, что давление кислорода в альвеолах тоже растет, и все большее его количество просачивается в кровь. Вот такой любопытный парадокс: чем выше давление, тем более полно может быть использован кислород. Иными словами, хочешь жить хорошо и находиться под водой долго — ныряй как можно глубже.

Кроме того, кашалоту помогают и так называемые черные мышцы, буквально нашпигованные миоглобином — специфическим белком, который умеет связывать и запасать кислород не хуже гемоглобина крови. Мышечная ткань кита может связать 41 % кислорода, что втрое больше аналогичного показателя для наземных животных, а его общее содержание в мускулатуре кашалота почти в 9 раз больше, чем у быка.

Однако даже совместная работа двух этих механизмов не может обеспечить столь долгое пребывание кита под водой. По-видимому, на определенном этапе запускаются анаэробные, то есть бескислородные, окислительные процессы. И хотя они дают энергии в 20 раз меньше по сравнению с нормальным дыханием, но тоже приносят пользу. Ведь кашалот уходит на глубину не из прихоти, а в поисках сытной еды, которую незамедлительно глотает и переваривает с чудовищной скоростью. Желудочные ферменты кашалота на редкость агрессивны: чтобы без остатка растворить крупную рыбу, достаточно опустить ее в желудочный сок кашалота на 20–30 минут. Вот и получается, что аппетитный кальмар заменяет глоток свежего воздуха. Чем успешнее поохотится кашалот, тем больше времени он сможет провести под водой.

Всем нам известно о кессонной болезни. Если водолаза быстро поднять с глубины на поверхность, у него развиваются сильнейшие мышечные боли, вплоть до парезов и параличей. Страдают и гемодинамика, и нервная система, а в тяжелых случаях дело заканчивается смертью. Причиной кессонной болезни является растворенный при высоком давлении в крови и тканях азот, который при резком снижении давления как бы вскипает с образованием большого количества мельчайших пузырьков. Если такой пузырек-эмбол вызовет закупорку легочной артерии, сосудов головного мозга или сердца, неизбежен летальный исход. Поэтому водолазы и аквалангисты поднимаются с глубины медленно и с остановками: за минутное пребывание на больших глубинах они расплачиваются часами декомпрессии.

А как же кашалот? Ведь он всплывает с большой глубины очень быстро. Он не нуждается в декомпрессии?

Не нуждается! Дело в том, что киты ныряют с одной-единственной порцией воздуха и, в отличие от водолазов, вообще не дышат, находясь под водой. Точно так же не страдают от кессонной болезни и люди, ставящие рекорды глубоководных погружений без акваланга: они ныряют на 150–160 метров и пулей вылетают на поверхность. Декомпрессия им не нужна, поскольку в одной порции воздуха содержится сравнительно немного азота. Так что гипотеза о том, что в крови кашалота якобы живут некие микробысимбионты, интенсивно поглощающие азот, не имеет под собой ни малейшего основания.

Итак, никаких бактерий-азотофагов в крови у кашалота нет, зато в его организме содержатся два других загадочных вещества — спермацет и амбра.

Спермацетовый жир хранится в огромной голове кашалота и представляет собой прозрачную ароматную жидкость, которая на воздухе становится блестящим веществом, похожим на воск. Раньше думали, что это заурядная семенная жидкость, то есть сперма кашалота (откуда и пошло название этой субстанции), с неведомой целью помещенная природой в голову кита. У большого кашалота спермацета может быть около 11 тонн. В старину этот жир шел на изготовление высоко качественных свечей, а не так давно было установлено, что он довольно неплохо заживляет ссадины, ожоги и раны. Однако истинное назначение спермацета (то есть для чего он нужен киту) совершенно неизвестно.

Ничуть не менее таинственна серая амбра — вещество, извлекаемое из кишечника некоторых самцов. Американский писатель Герман Мелвилл так описывал амбру: «…она напоминает жирный крапчатый старый сыр, очень вязкий и вкусный, чрезвычайно душистый и острый». В середине XIX столетия она ценилась на вес золота («унция амбры стоила золотую гинею»), однако в последнее время ощутимо подешевела. Но и сегодня амбра широко используется в парфюмерии, особенно как фиксатор цветочных ароматов. Говорят, что смоченный амбровыми духами носовой платок пахнет годы. Самый большой кусок амбры весом 414 килограммов был выброшен штормом на побережье Австралии в 1953 году и реализован за 120 000 долларов. Большинство ученых полагают, что амбра есть не что иное, как затвердевшие экскременты кашалота, внутри которых сохраняются непереваренные хитиновые остовы и клювы кальмаров.

Родословная китообразных до сих пор вызывает споры ученых. Одни полагают, что предками китов были древние насекомоядные или креодонты — млекопитающие раннего кайнозоя, давшие начало настоящим хищникам — волкам, медведям, гиенам и кошкам. Другие специалисты считают, что нынешние киты произошли от своеобразных всеядных копытных — мезонихид, «более плотоядных, чем кабан, но менее плотоядных, чем медведь». Некоторые из этих тварей достигали гигантских размеров: в монгольских палеоценовых отложениях нашли череп мезонихиды длиной 85 сантиметров, что в два с половиной раза больше черепа бурого медведя.

Бытует и третья точка зрения — что пути усатых и зубатых китов разошлись очень рано: предком зубатых были какие-то древние хищные, а усатые произошли от копытных. Здесь тоже имеется свой резон, поскольку усатые и зубатые киты очень сильно отличаются друг от друга, причем не только анатомически, но и по образу жизни и количеству форм. Да и палеонтологическая летопись вроде бы утверждает, что зубатые киты появились раньше усатых.

Бесспорно одно: все киты произошли от каких-то наземных млекопитающих, потому что у них сохранились рудиментарные тазовые кости, не связанные с позвоночником, а случилось это очень давно — примерно 70 миллионов лет назад.

Новейшие методы молекулярно-генетического анализа показали, что китообразные произошли от копытных, причем все киты, а не только усатые. Поэтому не исключено, что правы те ученые, которые находят истоки китовой родословной среди палеоценовых мезонихид.

В заключение скажем несколько слов о дельфинах — очаровательных и дружелюбных созданиях, которые прекрасно ладят с людьми и даже находят с ними общий язык.

Семейство настоящих дельфинов (кроме них имеются речные дельфины и дельфины длиннорылые — тоже речные) весьма обширно и насчитывает 15 родов и 51 вид. Однако наиболее известны афалины, которые широко распространены в теплых и умеренных водах всех океанов и во многих внутренних морях, например в Средиземном и Черном. Портрет афалины знаком каждому: лобный выступ и вытянутые наподобие клюва челюсти, обтекаемое тело и «улыбчивое выражение лица». Рост афалин — от 2 до 3,5 метра, а вес — от 200 до 400 килограммов.

Афалина

Почти все дельфины — замечательные пловцы, без труда развивающие скорость в 50–60 км/ч, на что способен не всякий глиссер. Главный мотор китообразных — горизонтально ориентированный хвост. Если рыба ударяет хвостом из стороны в сторону и движется в толще воды за счет волнообразных колебаний всего тела, то хвост кита рисует сложную фигуру, напоминающую плоскую восьмерку. Сила его очень велика. Однажды рыбаки втащили на палубу северного дельфина — белуху, которая весила около тонны. Когда она стала в ярости молотить хвостом направо и налево, все бросились врассыпную. Мачта, диаметром 20 сантиметров, случайно попавшая под удар, была сломана как спичка.

Белуха

Но ни мощный хвост, ни стремительные формы не могут объяснить поразительную резвость дельфина. По всем законам физики он не должен был бы плавать так быстро, ему не хватало бы мощности. Оказывается, все дело — в упругой и толстой дельфиньей коже, которая эффективно предотвращает срыв водяного потока. Турбулентных завихрений, столь обычных на больших скоростях, не возникает даже при критических режимах обтекания: несмотря ни на что, поток остается гладким.

Дельфиньи таланты не исчерпываются одним только умением быстро плавать. Эти животные на редкость умны, о чем хорошо знали еще древние греки и римляне. У римского писателя и ученого Плиния Старшего (23–79 н. э.) есть история о мальчике, подружившемся с дельфином и катавшемся на нем верхом. Дельфины помогают своим раненым товарищам, выталкивая их на поверхность, они легко обучаются и проделывают в океанариумах удивительные трюки.

А еще они умеют охотиться с помощью орудия. Так, например, две афалины в Калифорнийском океанариуме безуспешно пытались вытащить морского угря, забившегося в небольшую пещеру. Тогда один из дельфинов поймал морского ерша-скорпену и сунул его в убежище угря. Тот не выдержал соседства с колючей рыбой и бросился бежать, после чего был, разумеется, пойман.

В общении между собой дельфины используют запутанную систему звуковой сигнализации, которую многие ученые считают настоящим языком. Вот только расшифровать этот язык не получается, поскольку его частотный состав выходит далеко за пределы возможностей нашего слуха. Дельфины широко используют ультразвук (в том числе и для эхолокации, как летучие мыши), поэтому изрядная часть их бесед нам попросту неслышна. Специалисты полагают, что в дельфиньем «языке» несколько сотен или даже тысяч самых разных сигналов.

По отношению веса мозга к весу тела дельфины лишь немногим уступают человеку. Плотность нервных клеток в коре дельфинов точно такая же, как у нас с вами, но общее количество этих клеток (как и число извилин и борозд) ощутимо больше. Некоторые специалисты не сомневаются, что мозг дельфина равен нашему или даже превосходит его по отдельным параметрам.

Родиной серой крысы считается Восточная Азия, где она обитала еще в ледниковую эпоху, а с началом потепления (12–13 тысяч лет назад) постепенно двинулась к западу. Расселение шло очень медленно — за 13 тысяч лет она обосновалась на Алтае, в Забайкалье и Южном Приморье, а к I веку новой эры проникла на полуостров Индостан. В VII–XV веках новой эры серая крыса заселила портовые города Персидского залива, Красного моря и Восточной Африки, к чему, без сомнения, приложили руку арабские моряки. И только к XV–XVI векам, когда европейцы открыли восточный путь в Индию и развернулась активная морская торговля, серые крысы попали и в Европу.

К началу XIX столетия пасюк распространился повсеместно, обосновавшись в Америке, Австралии и Новой Зеландии. Сегодня это доминирующий вид, изрядно потеснивший своего черного собрата (Rattus rattus).

Черная крыса куда изящнее и мельче серой — от 15 до 22 сантиметров ростом и не более 300 граммов весом. У нее длинный хвост и более темная окраска. Черная крыса — замечательный канатоходец и верхолаз: легко взбирается по отвесной стене, передвигается по потолку, цепляясь за провода, и даже может идти по натянутой проволоке.

В отличие от пасюка, который любит селиться в подвалах, подземных коммуникациях, на свалках и в тоннелях метро, черная крыса предпочитает сухие чердаки. А в природе она даже ведет полудревесный образ жизни, устраивая гнезда среди ветвей, тогда как серая крыса роет норы по берегам водоемов.

Из-за несовпадения экологических ниш серая и черная крысы не слишком ожесточенно конкурируют: между этими видами, как говорят биологи, установилось «сосуществование по вертикали».

Считается, что с черной крысой европейцы были уже хорошо знакомы во времена поздней Античности (первые века христианской эры), но другие ученые убеждены, что она проникла в Европу в раннем Средневековье (около X века или даже позже — в XIII).

Тут самое время вспомнить пандемию чумы XIV века, погубившую четверть населения тогдашней Европы, потому что эпидемиологи связывают ее именно с черной крысой.

Черная крыса

«Черная смерть», как называли в то время чуму, по-видимому, была завезена в Европу через Геную, Венецию и Неаполь — крупнейшие портовые города того времени. Вспыхнув первоначально в Азии, эпидемия опустошила затем Фракию, Македонию, Сирию, Италию, Грецию, Францию, Англию, Испанию и Германию, зацепив мимоходом Польшу и Россию. В Венеции погибло около 100 000 жителей (70 % ее тогдашнего населения), а Лондон превратился в гигантское кладбище: эпидемия чумы унесла в могилу девять десятых его жителей. Норвегия тоже почти обезлюдела — там умерло четыре пятых всего населения. По оценкам немецкого историка медицины Г. Гезера, пандемия «черной смерти» уничтожила на земном шаре около 50 миллионов человек.

По мнению некоторых ученых, знаменитую эпидемию, выкосившую от четверти до трети всего населения средневековой Европы, в известной мере спровоцировали сами европейцы.

Согласно этой оригинальной гипотезе, одной из причин стремительного и внезапного распространения грозной инфекции за пределы естественного природного очага стала агрессивная внешняя политика королевских дворов Западной Европы, одобренная и поддержанная Ватиканом. Дело в том, что к началу XIV столетия как раз завершились крестовые походы, когда доблестные рыцари ездили в Палестину воевать Гроб Господень. С горючих песков благодатного полумесяца, как иногда называют эти земли, они привезли не только несметные сокровища, отобранные у арабских владык, но и черную крысу. Точнее, крыса отправилась в путь-дорогу по собственной воле и частью приплыла на кораблях венецианцев, а частью пришла пешком вместе с крестоносным воинством по суше.

Европу в то время населял другой вид синантропных грызунов, от которых сегодня остались только воспоминания, потому что свирепая черная бестия, освоившись на чужбине, первым делом занялась истреблением этих аборигенов. А вместе с заморской гостьей пришла «царица грозная чума».

Вопиющая средневековая антисанитария, когда человеческое жилье (и дворцы знати, и хижины бедняков) буквально кишмя кишело паразитами, в том числе и блохами, привела к тому, что эпидемия стала быстро набирать обороты. Дополнительным аргументом в пользу этой версии является точка зрения зоологов, согласно которой черная крыса обосновалась в Европе как раз в XIII веке.

Но даже если бы крысы не были переносчиками опасных инфекций (кроме чумы они разносят бешенство, туляремию, токсоплазмоз, брюшной тиф и т. п.), они все равно доставляли бы человечеству уйму хлопот, что, кстати, и происходит в действительности.

А поскольку в семье крыс доминирующим видом является пасюк, мы будем говорить в основном о нем.

Серая крыса — это умная, изобретательная, крайне осторожная и совершенно бесстрашная тварь. Она в высшей степени наделена исследовательским инстинктом, чрезвычайно любопытна и всегда готова шагнуть в неведомое, невзирая на риск. На человека крыса нападает редко, но если ей отрезать пути к отступлению, она не раздумывая перейдет в атаку. Недаром говорят: «Дерется, как загнанная в угол крыса».

Американский писатель Эрнест Сетон-Томпсон рассказывал, как в детстве им с приятелем удалось поймать большую серую крысу. Мальчики отнесли ее к знакомому дантисту, который держал гремучих змей. Прежде чем отдать крысу змеям, предусмотрительный доктор вырвал у нее резцы.

Очутившись в террариуме, искалеченная крыса долго металась из угла в угол, спасаясь от четырех голодных змей, но стоило ей раз промахнуться и прозевать смертельный удар, как она немедленно перешла в атаку. Не обращая больше внимания на укусы, она схватила за шею одну из змей беззубыми челюстями и яростно трясла ее до тех пор, пока не сломала ей позвоночник.

Оставив змею подыхать, крыса мертвой хваткой вцепилась в горло ее товарке, хотя к этому времени у крысы уже отнялись задние лапы. Одним словом, бесстрашная крыса задушила всех четырех змей и погибла сама.

Эта история свидетельствует не только об отваге крысы, но и о незаурядном ее интеллекте: прозевав змеиный укус, зверек сообразил, что ему больше нечего терять и пошел напролом.

Ум, бесстрашие и осторожность плюс высокий уровень агрессивности и редкая плодовитость обеспечили серой крысе эволюционный успех. Пасюк размножается круглый год, причем в помете может быть до 22 крысят (в среднем их около 10), а таких пометов за год насчитывается восемь и даже больше. Черная крыса гораздо более миролюбива и приносит не более 6–7 детенышей за один раз.

Серая крыса — великолепный спортсмен: она легко наматывает за день несколько десятков километров, а в рывке способна развивать скорость до 10 км/ч, замечательно плавает и ныряет (в естественных условиях охотится на водную дичь) и демонстрирует отменную прыгучесть — до полутора метров в длину и одного метра в высоту. Говорят, что в критической ситуации пасюк способен взлететь почти на два метра. Серая крыса без особого труда может проплыть несколько километров, а достоверно зафиксированный результат ее нахождения в воде составляет 72 часа.

Крысы — всеядные животные и с удовольствием едят все, что годится в пищу и людям. В крысиных желудках ежегодно пропадает одна пятая часть урожая всех зерновых культур, а в Азии крысы каждый год съедают около 50 миллионов тонн риса, чего с лихвой хватило бы, чтобы прокормить четверть миллиарда человек.

Агрессивные и вечно голодные пасюки вдобавок еще и плотоядны: ворвавшись в стаю гусей, они выгрызают у птиц перепонки на лапах, а утят ловят прямо в воде. У домашней скотины — овец и свиней — крысы выедают из боков мясо, а от теленка могут вообще оставить одни только косточки. На людей крысы нападают сравнительно редко, но немощные старики и маленькие дети легко могут оказаться их жертвой.

Пасюки на редкость выносливы и неприхотливы — их не пугает ни высокая, ни низкая температура. Поселяясь в промышленных холодильниках в глубине замороженных мясных туш, они выживают при температуре –17 °C и не просто выживают, но и дают потомство, а гнезда за неимением иного подручного материала строят из сухожилий, которые выгрызают из тех же туш.

Основное крысиное оружие — острые как бритва резцы, которые растут на протяжении всей жизни. Поэтому они грызут все подряд: кожу, дерево, кости, изоляцию электрических и телеграфных кабелей и даже мягкие металлы — олово, свинец, медь и алюминий. Бетон им тоже не помеха. Давление, развиваемое при укусе, составляет 500 кг/см², так что противостоять крысе может только закаленная сталь.

Но самое поразительное — это неистребимое крысиное любопытство. Будучи по своей природе животными скрытными и осторожными, крысы всему на свете предпочитают стабильность и крайне редко отклоняются от исхоженных троп. Но в любом крысином сообществе всегда найдутся отчаянные землепроходцы, которые оставляют привычную обстановку и отправляются в путь, невзирая на опасности. Они находятся в состоянии сильнейшего стресса: глаза горят, шерсть встает дыбом, но они все равно рвутся вперед и только вперед. Выброс адреналина действует как наркотик.

О сообразительности крыс ходят легенды. Например, они умеют извлекать топленое масло из закупоренной бутылки. Крыса сначала опрокидывает ее на пол, выдергивает зубами пробку, запускает хвост в узкое горлышко, а потом его облизывает. Операция повторяется несколько раз, и уровень масла тает на глазах. Но крыса — прирожденный коллективист, поэтому на другой день она является во главе целого выводка из восьми молодых крысят. Молодежь смотрит, как мама управляется с хитрым сосудом, и вскоре уже все семейство облизывает смазанные маслом хвосты.

Не менее ловко крысы воруют яйца. Зверек ложится на спину и прижимает яйцо к животу, крепко обхватив его всеми четырьмя лапами, а другая крыса тащит первую за хвост. Способ номер два: крыса, ухватив яйцо зубами и передними лапами, скачет на задних наподобие кенгуру.

Крысы безукоризненно решают самые сложные лабиринты. Во всяком случае, ученым не удалось построить такого лабиринта, которым не овладел хотя бы один из подопытных грызунов. А когда их стали учить лазать с полки на полку по приставным лестницам, крысы подошли к делу творчески: взобравшись на вторую полку, они втащили лестницу наверх и прислонили ее к третьей полке, где лежало угощение.

А еще крысы замечательно распознают рисунки, даже когда они являются составной частью совершенно другого узора. Изменение его размера тоже не собьет крысу с толку. Так что ученые имели все основания заявить, что серые крысы по своим интеллектуальным дарованиям не уступают самым умным собакам.

Крысы весьма консервативны в своих привычках: если в знакомой обстановке поменять что-то местами, зверек моментально насторожится и сто раз подумает, прежде чем подойдет к опасному, с его точки зрения, предмету. Если же неосторожная крыса угодит ненароком в ловушку, сородичи никогда не бросят ее в беде, постараются вызволить.

Впрочем, в ловушки крысы попадают довольно редко: они или просто обходят их стороной, или разряжают механизм, извлекая приманку. Опытная и много повидавшая на своем веку крыса всегда разберется в самой хитроумной ловушке.

Травить крыс ядом — занятие бесперспективное. В крысиной стае всегда найдется потенциальный смертник, готовый попробовать на зуб отравленную приманку, и, если с ним что-нибудь случится, отравленную еду никто больше не тронет.

Надо сказать, что крысы вообще прекрасно распознают яды и замечательно к ним адаптируются. Ни один из тех ядов, что применялись в 50–60-х годах прошлого века, на современных крыс не действует. А когда биологи стали использовать сложные яды с длительным инкубационным периодом (чтобы умный грызун не смог увязать причину и следствие), крысы довольно быстро стали к ним невосприимчивы.

Но самое удивительное свойство крыс — это сохранение приобретенного опыта и передача его из поколения в поколение. Крысы, имевшей дело с опасной приманкой, уже давным-давно нет в живых, но ее потомки бережно хранят ценный опыт.

И пасюки, и черные крысы живут большими сообществами, которые насчитывают десятки и даже сотни особей (до 300). При этом, как и у всех стадных животных, внутри стаи существует запутанная система сложных иерархических отношений.

В крысиных стаях животные определяют друг друга по запаху (сообщество чересчур велико, чтобы его члены могли знать всех «в лицо»). Внутри колонии царит любовь и согласие. Конрад Лоренц так описывал крысиную семью: «Миролюбие, даже нежность, которые отличают отношение млекопитающих матерей к своим детям, у крыс свойственны не только отцам, но и дедушкам, а также всевозможным дядюшкам, тетушкам, двоюродным бабушкам и т. д. и т. д. — не знаю, до какой степени родства. Матери приносят все свои выводки в одно и то же гнездо, и вряд ли можно предположить, что каждая из них заботится только о собственных детях. <…> Даже в волчьих стаях, члены которых так учтивы друг с другом, звери высшего ранга едят общую добычу первыми. В крысиной же стае иерархии не существует».

Стая сплоченно нападает на крупную добычу, и более сильные ее члены вносят больший вклад в победу. А дальше начинаются чудеса: молодняк получает бо́льшую долю, а взрослые довольствуются тем, что подбирают объедки, причем делают это вполне добровольно.

Аналогичным образом события развиваются и во время спаривания: более резвые животные, выросшие едва наполовину, опережают патриархов. Биолог Ф. Штайнигер, изучавший этот любопытный феномен, писал об этом так: «Молодые имеют все права, и даже сильнейший из старых не оспаривает их».

Однако описанная выше идиллия существует только между «своими». Если на территорию колонии попадет чужая крыса, ее ждет мгновенная и безжалостная расправа. Как только ее учуют, поднятая по тревоге стая моментально придет в состояние возбуждения (шерсть дыбом, глаза вылезают из орбит), и начнется охота.

То же самое произойдет, если забрать крысу из семьи, продержать некоторое время в другом месте, чтобы она утратила свой «паспортный» запах, а потом вернуть назад. Возвращенная крыса будет вести себя дружелюбно, потому что еще не забыла запах своей стаи, но тем не менее будет растерзана родичами.

Летучие мыши с широкими крыльями летают степенно и неторопливо, со скоростью около 30 км/ч. Их размеренный полет называют гребным или порхающим. Узкокрылые вечерницы гораздо более проворны и легко преодолевают за час от 50 до 65 километров. Но самые резвые летуны — это, бесспорно, рукокрылые из семейства бульдоговых с очень длинными серповидными крыльями. Их прямолинейный стремительный полет нередко сравнивают с полетом стрижа. Эти мастера высшего пилотажа творят в небе совершенные чудеса. Например, бразильский складчатогуб без особого труда развивает скорость около 100 км/ч. Такие рекорды не всякой птице по плечу. А бульдоговыми их окрестили за собранные в гармошку верхние губы и уши, козырьком нависающие над мордой.

Как и птицы, некоторые виды летучих мышей практикуют сезонные перелеты. Одни улетают сравнительно недалеко, за 200–300 километров, а другие способны преодолевать куда бо́льшие расстояния. Скажем, большие ночницы, живущие на Украине, улетают зимовать в Венгрию, а канадские и североамериканские летучие мыши отправляются на теплые берега Флориды и Бермудских островов, пролетая тысячу километров над бурным осенним морем. А уже знакомый нам бразильский складчатогуб, обитающий в темных пещерах на юго-западе США, зимует в Колумбии.

Между прочим, вопреки распространенному мнению, многие летучие мыши довольно ловко бегают по земле, опираясь на мозоли кистевого сгиба крыльев и подошвы ног, и не боятся воды. А верхолазы они вообще непревзойденные: легко взбираются по вертикальным поверхностям, цепляясь за мельчайшие выступы когтями больших пальцев, которые торчат из перепонки крыла, и когтями задних лап.

Летучие мыши заселили все континенты и климатические зоны, кроме Арктики, Антарктики и небольших океанических островов. Но больше всего их в тропиках и субтропиках.

Зоологи насчитывают около 1000 видов рукокрылых (по этому параметру они уступают только грызунам), что составляет примерно пятую часть всех млекопитающих.

Их диета разнообразна: насекомые (причем не только мухи и комары, но и жуки, кузнечики, мотыльки, сверчки, гусеницы, пауки и даже скорпионы), фрукты, орехи и семена. Они пьют нектар, зависая над цветком, как колибри, и слизывают пыльцу. Некоторые ловят и едят рыб, ловко выхватывая их из воды. А так называемый ложный вампир, живущий в Африке, Южной Азии и Австралии, поедает мелких птиц, ящериц и лягушек.

Южноамериканский ложный вампир — едва ли не самая крупная летучая мышь: до полуметра в размахе крыльев при весе 100 граммов. Крупнее только южноазиатские крыланы: например, у яванского калонга размах крыльев составляет 170 сантиметров, а вес — около килограмма. А самая маленькая летучая мышь — это банановый нетопырь-карлик: 3,5 сантиметра ростом и весом 4 грамма.

Кроме ложных вампиров есть еще и вампиры истинные. Их три вида, они населяют Южную и Центральную Америку от Уругвая до Мексики. Вампиры довольно мелкие, у них курносые бульдожьи морды, острые резцы и клыки. С их помощью они деликатно и безболезненно наносят глубокие порезы. Кроме того, в слюне истинного вампира содержатся анестетик (дабы укушенный не спугнул кровососа раньше времени) и антикоагулянт, особое вещество, препятствующее свертыванию крови.

Банановый нетопырь-карлик

Говорят, что вампир убаюкивает жертву мягкими взмахами крыльев, срезает острейшими зубами кусочек кожи и, бесшумно порхая над спящим, слизывает вытекающую из ранки кровь. Однако это досужие байки, никто из ученых такого поведения не наблюдал. Вот что пишет Эрнест Уолкер: «Язык вампир кладет на рану так, что с глубокой бороздкой в центре нижней губы он образует трубку, по которой течет кровь. Боковые края языка отогнуты вниз, так что нижняя его поверхность получается вогнутой. Язык неторопливо то втягивается, то вытягивается, отчего во рту возникает неполный вакуум, и кровь, заполняя его, течет в рот».

Сам по себе укус вампира не опасен, но кровотечение может доставить немало хлопот, поскольку кровь долго не сворачивается из-за присутствия антикоагулянта. Известны случаи, когда кровотечение продолжалось около восьми часов. Хотя потеря крови может быть довольно значительной, люди от укуса вампира не погибают, а вот со щенками в индейских деревнях это происходит сплошь и рядом. Но особенно сильно страдает домашняя скотина — лошади, коровы и мулы. Кроме того, вампиры являются переносчиками ряда тяжелых инфекционных заболеваний, в том числе бешенства.

Вампир

Вампир очень прожорлив и, насосавшись крови, с трудом может летать. Желудок у него необычный — извитой, длинный и кишковидный, какой бывает и у других кровососов — пиявок и комаров. На подошвах задних лап и на кистевых сгибах у вампира имеются мягкие подушечки, на которые он приземляется при посадке.

Некоторые виды летучих мышей предпочитают жить поодиночке, но большинство образуют колонии различной величины — от нескольких десятков животных до сотен тысяч особей. На юго-западе США, в 32 километрах от города Сан-Антонио, расположена Бракенская пещера, где собирается до 20 миллионов летучих мышей. Когда в сумерках они вьются над выходом из пещеры, издали (за две мили) это зрелище напоминает огромный дымный столб, как при сильном пожаре. Вылет мышей растягивается на шесть часов — с 16 до 22 часов и совершается весьма организованно. Если бы им взбрело в голову покинуть пещеру одновременно, это неминуемо привело бы к гибели колонии. А в техасской Новой пещере мышиная колония еще больше — там обитает около 30 миллионов летучих мышей.

Самым примечательным в жизни и физиологии летучих мышей является уникальный способ их ориентирования в полете — ультразвуковая эхолокация.

Сегодня мы знаем, что этот механизм не настолько и уникален: им пользуются некоторые виды птиц и многие киты. А двести лет назад ученый мир пребывал в полном недоумении, силясь объяснить, как рукокрылым удается летать в полной темноте, не натыкаясь на препятствия.

В конце XVIII века итальянский физиолог Ладзаро Спалланцани поставил ряд интересных опытов. Он натянул в темной комнате веревки и выпустил порезвиться летучих мышей, предварительно залепив им воском глаза. К немалому удивлению ученого, слепые мыши ориентировались в полной темноте ничуть не хуже зрячих.

Итальянец решил, что зверьки, по всей вероятности, наделены каким-то таинственным шестым чувством, которое и помогает им летать в темноте.

Опытами Спалланцани заинтересовался его швейцарский коллега Шарль Жюрин. Он обнаружил то же самое: лишенные зрения мыши великолепно летали. Но стоило им залепить воском не только глаза, но и уши, как они моментально «слепли» и начинали беспомощно тыкаться в стены вроде новорожденных котят. Неужели они видят ушами?

Французский палеонтолог Жорж Кювье предложил так называемую «тактильную» гипотезу, согласно которой у летучих мышей исключительно тонкое осязание, поэтому они реагируют на малейшее сгущение воздуха у передней кромки крыла и, уловив еле заметный перепад атмосферного давления, немедленно меняют курс.

Эта экстравагантная гипотеза просуществовала до XX века, пока другие ученые не предположили, что летучие мыши фиксируют эхо от шума собственных крыльев. И только в 1940-х годах американец Дональд Гриффин запеленговал на специальной аппаратуре ультразвуковые сигналы летучих мышей, а немного позже то же самое в серии натурных экспериментов установил советский ученый — профессор А. П. Кузякин.

Звук, как хорошо известно, представляет собой упругую волну, которая распространяется в какой-либо среде (газе, жидкости или твердом теле) и воспринимается ухом человека и животных. Человек улавливает звуки с частотами от 16 герц (Гц) до 20 килогерц (кГц). Звуки, частота которых ниже 16 Гц, называются инфразвуками, а высокочастотные, превышающие 20 кГц, — ультразвуками.

Диапазон частот, воспринимаемый ухом летучей мыши, огромен — он лежит в промежутке от 12 Гц и до 190 кГц. Но «рабочие» частоты ее эхолокатора обычно лежат в пределах от 30 Гц до 70 кГц, при помощи которых она непрерывно «ощупывает» пространство. Кстати, зрение у летучих мышей вполне приличное (раньше думали, что они плохо видят), но при необходимости его всегда заменит эхолокатор.

Рукокрылые — самые настоящие живые радары, и безобразные складки и морщины, уродующие их «лицо», скульптурные наросты, гребешки и подковообразные нашлепки — не праздные украшения, а своего рода антенны и рефлекторы, фокусирующие звук. Между прочим, у крыланов, в большинстве своем лишенных механизма эхолокации, мордочки гладенькие и привлекательные.

Листонос Гриффина — еще один вид летучих мышей

Летучая мышь издает от 5 до 60 ультразвуковых импульсов в секунду (некоторые виды — от 10 до 200), а длительность каждого из них составляет тысячные доли секунды. Краткость звукового сигнала — чрезвычайно важный параметр, поскольку летучая мышь оценивает расстояние до предмета по эху — отраженному сигналу. Чем ближе препятствие, тем быстрее возвращается эхо, и зверек «сигналит» все чаще и чаще, пока импульсы не превратятся в сплошную пулеметную очередь. Значит, препятствие уже рядом, и пора отвернуть в сторону.

Разрешающая способность эхолокатора летучих мышей исключительно высока. Например, проволоку двухмиллиметровой толщины они без труда распознают на расстоянии около четырех метров, а остроухая ночница безошибочно отличает небольшой металлический квадрат от точно такого же, но с зубчиками в три миллиметра длиной. Мы уже не говорим о том, что она никогда не перепутает фанеру с металлом. Одним словом, акустическая картина мира рукокрылых ничуть не уступает нашей, получаемой с помощью зрения.

В заключение остановимся на самых больших рукокрылых — крыланах, которых еще называют летучими собаками и летучими лисицами. Яванский калонг весит почти килограмм при размахе крыльев более 1,5 метра, однако не все крыланы столь велики. Многие виды не крупнее обычной летучей мыши средних размеров.

Летучими собаками их прозвали за характерные острые морды, напоминающие собачьи, с большими глазами и аккуратными остренькими ушками. А вот молотоголовый крылан в профиль вообще похож на карикатурную лошадь.

Яванский калонг

Физиономии у крыланов гладкие и вполне симпатичные, без всяких наростов, щелей и складок неописуемой формы: большинство крыланов лишено механизма эхолокации, поэтому «радарные антенны» им ни к чему. Лишь немногие виды обладают ультразвуковыми эхолотами, а все остальные полагаются исключительно на зрение.

Все крыланы — фруктоеды, они питаются бананами, апельсинами, манго, папайями, финиками и другими тропическими плодами. А некоторые пьют нектар, усевшись прямо на цветок.

Молотоголовый крылан

Крыланы живут во влажных тропиках и субтропиках Старого Света (и только Старого Света), где много вкусных и богатых витаминами плодов: в Африке, на юге Аравийского полуострова, в Передней Азии, в Индии, Иране, в Южном Китае, Индонезии и Юго-Восточной Азии, на островах Полинезии и Филиппинах, на севере и востоке Австралии.

Распределение крыланов по континентам, странам и островам — зоогеографический нонсенс. И действительно: что такое для хорошего летуна 2500 километров над Атлантикой, разделяющих берега Западной Африки и восточное побережье Бразилии? Однако в Америке их почему-то нет. Вот летучие мыши есть, а крыланов нет.

Натуралист И. И. Акимушкин писал: «Далеко ли от Австралии (а тут крыланов четыре вида) до Тасмании и Новой Зеландии? Но там крыланов нет. <…> Больше того, крыланы-птеропусы, заселив Полинезию, Индонезию, Австралию, Индию, а на западе — Маскаренские, Сейшельские, Коморские острова, Мадагаскар и остров Пембу, в 35 морских милях от африканских берегов, в самой Африке почему-то не живут. <…> Крыланы-гарпии обитают только на Филиппинах и Сулавеси[25]. И такая чересчур патриотичная привязанность к небольшим странам и районам у больших рукокрылых не редкость».

Впрочем, это не единственная загадка рукокрылых. Зоологам предстоит еще много работы!

Они невероятно сильны, вооружены мощными клыками и практически не имеют естественных врагов. Гориллы — строгие вегетарианцы и сравнительно миролюбивы. Вся полнота власти принадлежит старому самцу с седой спиной, который пользуется непререкаемым авторитетом. Он постоянно напоминает о своем ранге, заставляя подчиненных уступать пищу, удобные места для отдыха и оказывать другие знаки внимания.

Другие самцы (их очень немного и все они значительно моложе) образуют между собой простое иерархическое соподчинение. Дружественных союзов они никогда не заключают, а противостоять иерарху по отдельности, разумеется, не могут.

Сообщество горилл отличается высокой стабильностью, а наведение порядка достигается малой кровью — угрожающими жестами и мимикой. Серьезные столкновения невероятно редки. Как правило, дело заканчивается тем, что матерый седой самец неторопливо подходит к провинившемуся, и тот сразу же принимает позу подчинения. Доминант похлопывает его по спине, изображая ритуальное наказание, и конфликт на этом исчерпывается.

Шимпанзе, который является самым близким родственником человека среди высших приматов, значительно мельче гориллы. Его рост — около 150 сантиметров, вес колеблется от 60 до 80 килограммов, а так называемый карликовый шимпанзе (бонобо) почти в два раза меньше обыкновенного.

Шимпанзе всеядны, хотя предпочитают растительную пищу — фрукты, орехи, листья и побеги растений, а также с удовольствием лакомятся термитами и муравьями. Но иногда они охотятся на млекопитающих, не брезгуя и приматами — мартышками, колобусами и молодыми павианами. Впрочем, удельный вес мяса в рационе шимпанзе, как правило, не превышает 5 %. А вот бонобо мяса не ест, предпочитая мед, насекомых и рыбу.

Они лазают по деревьям, спят в гнездах, которые строят на ветвях. Живут мелкими и большими группами (от 30 до 80 особей), которые могут дробиться на подгруппы, долго остающиеся самостоятельными. Иерархия, разумеется, существует, но далеко не такая жесткая, как у павианов и других обезьян открытых пространств (о павианах у нас речь впереди). Агрессивные вспышки возникают сравнительно редко, в основном при смене власти в группе и при столкновении равных по рангу самцов, если недостает корма.

Наблюдения за этими приматами в естественных условиях показали, что в группе почти всегда присутствуют несколько особей с нетипичным поведением. Они не ввязываются в иерархические стычки, не занимают ни самого высокого, ни самого низкого положения, но при необходимости могут дать отпор агрессии. Порой они вмешиваются в чужие ссоры и не без успеха разрешают конфликт, обнимая соперников. Шимпанзе вообще любят обниматься. Однако чаще они не суют нос в чужие дела, поскольку вполне самодостаточны.

Шимпанзе

Весьма примечательно, что с самцами, избегающими борьбы за ранг, могут дружить высокопоставленные иерархи, из чего следует, что они рассматривают положение своего приятеля в группе как вполне достойное. Взаимная симпатия вообще занимает важное место в системе социальных связей у шимпанзе. Кроме дружбы на равных, встречается и так называемая покровительственная дружба, когда старший опекает молодого, причем делает он это совершенно бескорыстно, не рассчитывая на авансы с его стороны.

Очень прочны родственные связи: взрослые сестры помогают друг другу заботиться о младших братьях и сестрах, а брат может помочь бойкому самцу стать вожаком. Особенной устойчивостью отличается связь «мать — детеныш», которая продолжается много лет.

Любопытно, что у шимпанзе, наряду с программами агрессивными и эгоистическими, обнаруживается довольно много альтруистических программ: взаимное обучение, сопереживание чужим успехам и неудачам и даже дележка пищи. Надо сказать, что самцы шимпанзе довольно щедро делятся добычей. Удачливого охотника немедленно окружают друзья, а он одаривает тех, кому на охоте ничего не досталось. Интересно, что большие куски получают старые самцы, самки, готовые к спариванию, и близкие родственники.

Система коммуникации шимпанзе достаточно сложна: десятки разнообразных звуков — уханье, лай, хмыканье, визг в сопровождении разнообразных жестов, богатой мимики и выразительных поз. Хотя шимпанзе миролюбивы, при встречах с чужой группой иногда происходят враждебные стычки, которые в отдельных редких случаях заканчиваются гибелью животных. Имеются сведения, что победители поедают тела павших врагов.

Обезьяны открытых пространств — павианы, гамадрилы, бабуины и прочие — ведут себя несколько иначе. В африканской саванне жизнь суровая, врагов много, а пищи не в изобилии, поэтому без сложной и гибкой общественной организации здесь не обойтись. Тут настоятельно необходимы бдительность, агрессивность, порядок и строгая регламентация отношений внутри группы.

Павиан-анубис

Павианы — довольно крупные животные; например, длина тела павиана-анубиса может достигать 100 сантиметров. У них сильные пятипалые конечности с ногтями, короткие стопы и мощные саблевидные клыки. В специальной литературе павианов нередко именуют кинокефалами (собакоголовыми) из-за сильно вытянутого лицевого отдела черепа.

Стадо павианов обычно насчитывает несколько десятков особей — от 30 до 80 у анубисов и от 20 до 200 у бабуинов, а гамадрилы могут образовывать внушительные сообщества в несколько сотен особей (по некоторым данным, до 700). Они всеядны, но при этом регулярно промышляют охотой на мелкую дичь — зайцев, небольших антилоп, газелей, мартышек.

Отличительная черта социальной организации павианов — жесткая иерархия внутри стада, построенная, как правило, по возрастному признаку. На вершине властной пирамиды располагаются несколько патриархов — так называемые самцы-доминанты. Они вынуждены держаться вместе, потому что они уже далеко не молоды и не могут в одиночку противостоять агрессивным и напористым субдоминантам.

Отношения патриархов между собой теплыми не назовешь, но они неплохо ладят друг с другом и правят, так сказать, коллегиально, отражая натиск более молодых самцов.

На отдыхе стадо павианов располагается не кое-как, а особым порядком. Самцы-доминанты усаживаются на возвышении, занимая господствующую высоту. Вокруг них размещаются самки с детенышами, а периферию лагеря охраняют субдоминанты — самцы второго иерархического ранга. Все эти профилактические меры в высшей степени целесообразны, ибо имеют в виду защиту от внезапного нападения степных хищников.

На марше павианы тоже соблюдают строгий порядок. В середине стада идут доминанты (такое положение — одновременно и удобный командный пункт, и самое безопасное место), их окружают самки, готовые к спариванию, самки с малышами и несамостоятельные детеныши постарше. Позади стада движется арьергард, состоящий из самцов третьего иерархического ранга, обеспечивая тыловое прикрытие. Их самцы-доминанты пока не опасаются, поэтому свободно могут позволить им находиться у себя за спиной. Если стадо пересекает опасный участок, где обзор минимален, фланги дополнительно контролируются группами бокового охранения.

Как правило, шагающим впереди бойцам удается оттеснить и отрезать хищника от стада, что позволяет остальным обезьянам организованно отступить. В такой ситуации даже леопард — гроза павианьего племени — предпочитает повернуть назад, ибо прекрасно знает, что субдоминанты решительны и отважны, действуют сообща и дерутся с абсолютным презрением к смерти. Они мстительны, беспощадны и не постоят за ценой, и если даже не сумеют прикончить врага, то почти наверняка серьезно его изувечат.

Не чуждо павианам и альтруистическое поведение, доходящее иногда до самопожертвования. Известен случай, когда боевое охранение стада обнаружило притаившегося в засаде леопарда, и тогда два крупных самца, никем не понуждаемые, совершили сложный фланговый маневр, зашли хищнику в тыл и дружно на него напали. Леопард сражался отчаянно и убил обоих врагов, но те так и не разжали челюстей. Хищник умер от ран.

Обезьяны открытых пространств — территориальные животные, и потому защита своих владений — священный долг каждого павиана. Процветание популяции зависит от качества территории напрямую, так как она является прежде всего кормовой базой, обеспечивающей благополучие стада. Отсюда автоматически следует неизбежность территориальных конфликтов, которые нужно как-то урегулировать.

Посмотрим, как ведут себя два стада павианов, сошедшихся на рубеже, разделяющем их владения. Первым делом с обеих сторон вперед выходят крупные самцы, разворачиваются полумесяцем, останавливаются и принимают угрожающие позы. Иерархи неторопливо проходят сквозь строй и медленно идут навстречу друг другу, пристально глядя в глаза своих визави. Если оснований для беспокойства нет (территория не нарушена, стадо знакомое и т. п.), иерархи сходятся на границе и обмениваются ритуальными объятиями. После этого могут обняться более молодые самцы.

Если же граница нарушена, дело принимает совсем иной оборот. Если это произошло случайно, провинившееся стадо спешит ретироваться, не ввязываясь в стычки. Если же это сделано намеренно, то вопрос о границах решается рыцарской схваткой иерархов на глазах соплеменников. В зависимости от исхода поединка территория перекраивается, и победитель на законных основаниях прирезает к своим владениям соседский участок.

Строение позвоночника у приматов и человека практически идентично. Совпадают не только количество позвонков и число ребер (12–13), но и физиологические изгибы позвоночника, играющие важную роль при передвижении на двух ногах (s-образная форма позвоночника смягчает толчки при ходьбе и беге у прямоходящего Homo sapiens). Так вот, у гоминоидов имеются те же самые четыре физиологических изгиба (правда, менее выраженные, чем у человека). Понятно, что такое сходство в строении позвоночника не может быть объяснено ничем иным, кроме глубокого филогенетического родства.

Кроме того, за счет особенностей своей анатомии все приматы обладают стереоскопическим бинокулярным зрением, которое позволяет им точно оценивать расстояние до предмета. При этом зрение у них цветное: если собака или кошка видят мир преимущественно в черно-белом изображении (в лучшем случае воспринимают один-два из основных цветов), то обезьяны великолепно различают все три цветовые гаммы — красную, зеленую и синюю, выстраивая на их основе богатейшее многоцветье окружающей реальности. Такая уникальная способность обеспечивается особенностями строения сетчатки: только у человека и обезьян имеются четыре типа цветовоспринимающих рецепторных клеток.

Благодаря прекрасно развитой лицевой мускулатуре обезьяны обладают богатой мимикой и подвижными губами, а у карликового шимпанзе бонобо губы вообще красного цвета (многие систематики справедливо полагают, что карликовый подвид шимпанзе ближе всего стоит к человеку на эволюционной лестнице).

Очень много общего между приматами и человеком обнаруживается и в строении других мышц — живота, грудной, плечевой, лучевой и т. д. У людей и обезьян особым образом прикрепляются к диафрагме внутренние органы, да и в самом их строении выявляется поразительное сходство, причем дело не сводится к элементарной анатомической близости.

Даже на тонком, гистологическом уровне структуры сердечных клапанов, легких и трахеи удивительно похожи у человеческого ребенка и детеныша шимпанзе. Практически идентичен у людей и приматов характер дерматоглифики (кожный узор ладоней и стоп), и даже облысение у обезьян напоминает человеческое по мужскому типу.

Нельзя не упомянуть и о поразительном сходстве приматов и человека в структуре и свойствах многих гормонов, причем даже низшие обезьяны демонстрируют по этому показателю чрезвычайно мало различий. Например, гормон роста, как правило, очень видоспецифичен, но вот у макака и человека они похожи как две капли воды. Введенный ребенку от обезьяны, он будет работать столь же эффективно, как человеческий гормон роста, что было надежно показано в эксперименте.

У приматов, как и у нас, присутствуют зубы четырех типов — резцы, клыки, премоляры и моляры (коренные), причем смена молочных зубов постоянными представляет собой необходимый элемент естественного возрастного цикла. Слепая кишка развита у всех приматов, а у человекообразных обезьян в обязательном порядке присутствует ее червеобразный отросток (аппендикс); наконец, обезьяны и человек — единственные на планете животные, у которых имеется отчетливый менструальный цикл.

Мы болеем одинаковыми болезнями, страдаем от одних и тех же паразитов, и даже группы крови у шимпанзе и человека отличаются столь высокой антигенной идентичностью, что допускают прямую гемотрансфузию (в 1930-х годах была экспериментально показана возможность прямого переливания крови от шимпанзе к человеку).

Шимпанзе, как и человек, располагает четырьмя группами крови по системе AB0. Нужно заметить, что факторы AB0 отсутствуют у всех остальных млекопитающих (даже у полуобезьян), и только у высших антропоморфных приматов они постоянно определяются на эритроцитах крови и в слюне. Даже скорость свертывания крови и так называемое протромбиновое время совпадают у людей и обезьян с высокой степенью точности (у собак и кроликов, например, кровь сворачивается гораздо быстрее).

Еще в начале XX столетия был разработан метод определения родства видов по крови. Он на некоторое время был предан забвению и возрожден только в конце 1950-х годов. Группа ученых под руководством Морриса Гудмена на протяжении 20 лет произвела около 6000 сопоставлений белков крови 70 видов приматов и почти 50 видов других млекопитающих. Данные по альбумину, гамма-глобулину и другим белкам показали почти полную идентичность шимпанзе, гориллы и человека; орангутан и гиббон несколько отстали, а другие обезьяны обнаружили еще меньше сходства. Все остальные млекопитающие (не приматы) по белкам крови очень существенно отличались от человека.

Впоследствии этот метод получил развитие и свелся к анализу молекулярной структуры белка. Поскольку любой белок представляет собой последовательность аминокислот, которые с некоторой постоянной скоростью подвергаются замещениям, то по оценке разнородности белка можно теоретически определить расхождение биологических видов и степень близости между ними. Новейшие исследования показали, что различия по аминокислотным последовательностям белков у человека и высших приматов неудержимо стремятся к нулю: у человека и гориллы идентичность белков достигает величины 99,3 %, а у человека и шимпанзе — 99,6 %.

Не менее поразительное сходство обнаруживается при анализе хромосомного набора человека и высших приматов. Окрашивая хромосомы специальными красителями на различных стадиях деления клетки, цитогенетики получают до 1200 полос на каждый кариотип (кариотип — это и есть хромосомный набор). Оказалось, что исчерченность хромосом (а хромосомы, как известно, являются носителем наследственной информации) у человека и шимпанзе обнаруживает практически полную идентичность.

Конечно, некоторые незначительные отличия, касающиеся количества хроматина и расположения центромер (центромера — это участок хромосомы, к которому присоединяется нить веретена во время клеточного деления), все же имеются, но они невелики и принципиального значения не имеют.

Окончательный вердикт гласит, что по строению кариотипа все три высших примата исключительно близки к человеку, а отличия, которые мы в состоянии зарегистрировать у шимпанзе, столь малы, что соответствуют различию двух родственных видов в пределах одного таксономического рода. Как и следовало ожидать, ближе всего к нам по характеру хромосомной исчерченности оказался карликовый шимпанзе бонобо.

Теперь давайте повнимательнее присмотримся к тонкой структуре хромосом. Хромосома — это сложное нуклеопротеидное соединение, построенное из так называемых гистоновых белков и молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты — ДНК. ДНК представляет собой спиральную структуру из двух нитей, закрученных одна относительно другой и удерживаемых друг около друга за счет взаимодействия между азотистыми основаниями (нуклеотидами) противолежащих нитей. Уникальные последовательности нуклеотидов, объединенные в триплеты и насчитывающие десятки, сотни, а то и тысячи звеньев, представляют собой кодирующие участки молекулы ДНК — гены. Таким образом, морфологически и структурно ген — это фрагмент молекулы ДНК.

Чем ближе друг к другу располагаются виды, тем больше у них будет общих генов и тем меньше отличий в строении ДНК на уровне тонкой структуры. На этом основан метод гибридизации, который широко применяется в молекулярной биологии. Если молекулу ДНК нагреть, она утрачивает свою структуру — двойная спираль «расплетается», образуя одиночные нити. На такую одиночную нить можно наложить точно такую же нить от организма другого вида, и когда они остынут, то вновь свернутся в двойную спираль. Но эта спираль будет уже не совсем полноценной — стопроцентный молекулярный гибрид можно получить только у представителей одного вида. Понятно, что чем дальше отстоят биологические виды друг от друга на эволюционной лестнице, тем больше выявится непрореагировавших участков молекулы. Скажем, гибридизация ДНК человека и бактерии даст и вовсе нулевой результат.

С приматами результаты гибридизации выглядят следующим образом: с макаком-резусом — 66 %, с гиббоном — 76 %, с шимпанзе — 91 %. Поскольку метод гибридизации, как и всякий другой, неизбежно имеет некоторую погрешность, то данные разнятся в довольно широком диапазоне — от 90 до 98 %. Во всяком случае, надежно установлено по крайней мере одно: по отдельным участкам ДНК (так называемым некодирующим последовательностям) отличие человека от шимпанзе не превышает 1,6 %, что автоматически означает, что эти два вида имеют как минимум до 98,4 % общих генов. Для сравнения можно отметить, что, например, птицы гибридизуются с человеческой ДНК не более чем на 10 %, а высшие млекопитающие (не приматы) — от силы на 30–40.

Одним словом, генетическая и биохимическая дистанция между человеком, с одной стороны, и шимпанзе и гориллами — с другой, стараниями специалистов стремительно уменьшается, поэтому все больше ученых предпочитают числить гориллу и шимпанзе в семействе Homininae — вместе с человеком. А орангутан отныне в гордом одиночестве представляет все семейство понгид.

Мозг шимпанзе и человека

Неожиданные результаты дало изучение головного мозга приматов. Если по его размерам обезьяны ощутимо проигрывают людям, то в строении мозга обнаруживается поразительное сходство. Да и с размерами, откровенно говоря, не так уж все очевидно: максимальный объем головного мозга, зарегистрированный у горилл, достигал величины 752 кубических сантиметров, а нижняя граница нормы у человека составляет 800 кубических сантиметров. Разница, как видим, не очень значительная.

Что же касается морфологии и архитектоники головного мозга, то здесь дистанция минимальна. У человека и приматов очень высок удельный вес так называемой ассоциативной коры (84 % и 56 % от площади новой коры соответственно), только у людей и обезьян в головном мозге имеется сильвиева борозда, только у человека и шимпанзе почти не обнаруживается отличий в строении височной коры. Наконец, у высших приматов прекрасно развиты лобные доли, с которыми принято связывать интеллектуальную деятельность и познавательные способности.

Сравнительно недавно было установлено, что шимпанзе в естественных условиях нередко пользуются орудиями, а при необходимости даже подгоняют их под выполняемую задачу, принимая во внимание конструктивные особенности материала. Чтобы закусить муравьями или термитами, они выбирают подходящую ветку, тщательно очищают ее от листьев и побегов и затем с ее помощью извлекают вожделенное лакомство. Точно таким же способом они получают мед.

Шимпанзе применяют палки, жерди и камни не только для добывания пищи, но и как оружие: палкой прикасаются к незнакомому предмету, ею же наносят удар или осторожно притрагиваются к партнеру по играм. Если палка не лезет в трещину, шимпанзе подгрызает ее конец. Тщательно разминая комок из травы и листьев, высшие приматы изготавливают своеобразную губку, с помощью которой добывают воду из углублений, развилок деревьев и других труднодоступных мест.

Карликовый шимпанзе бонобо в неволе сплетал из мягких прутьев веревку, перебрасывал ее через перекладину и устраивал для себя качели, а с помощью импровизированного шеста без труда перемахивал через широкий водоем. Известно, что в естественных условиях тот же бонобо укрывается от дождя, используя для этой цели сплетенные ветви и листья, сооружая нечто вроде навеса или полога. Шимпанзе применяют подручные средства и в целях личной гигиены, очищая с их помощью тело от остатков пищи, фекалий, смолы и т. п. Одним словом, высшие приматы способны не только использовать, но и изготавливать орудия.

Эксперименты с высшими приматами, содержащимися в неволе, убедительно показали, что, например, мануальные навыки шимпанзе не оставляют желать лучшего. Классический опыт с выстраиванием пирамиды из ящиков, поставленных друг на друга, когда-то обошел все учебники по физиологии. Но обезьяньи таланты этим далеко не исчерпываются. В сложной и неоднозначной ситуации они, как правило, без особого труда находят адекватное решение, умело пользуясь рычагом, ключом, отверткой, палкой или камнем. При этом обезьяна не останавливается на заученной функции того или иного предмета, а способна толковать ее расширительно, отталкиваясь от конкретной задачи. Сие немаловажное обстоятельство со всей очевидностью свидетельствует о том, что высшие приматы умеют отвлечься от второстепенных, несущественных признаков предмета и выделить главные, которые могут сработать в данной ситуации.

Высшие приматы легко решают очень непростые психологические задачи. Они безошибочно распределяют фотоизображения разнообразных фруктов по классам, не пытаясь попробовать картинку на зуб, никогда не путают столовые приборы с письменными принадлежностями, и даже вилки и ложки собирают в отдельные кучки. Более того, если подопытному шимпанзе экспериментатор предъявлял четыре внешне неразличимых сосуда, но с разной толщиной стенок и дна, то обезьяна без труда выбирала тот, который вмещал наибольшее количество жидкости.

Гориллы и шимпанзе — это единственные животные на планете (за исключением человека), адекватно оценивающие свое зеркальное отражение, причем они распознают не просто обезьяну как таковую, а персонально самих себя, что недвусмысленно говорит о наличии элементарных представлений о собственном «я». Между прочим, умственно отсталые люди себя в зеркале, как правило, не узнают.

Высшие обезьяны, как и люди, могут переживать разнообразные формы глубокой депрессии, причем симптоматика депрессивных проявлений у обезьян практически один в один повторяет человеческую: расстройство сна, подавленное настроение, потеря интереса к играм, отсутствие аппетита, очевидное снижение двигательной активности.

Большинство современных ученых убеждены, что абстрактное мышление высших приматов вполне сопоставимо с когнитивными способностями пятилетнего ребенка, а по возможностям проекции отдельных действий они достигают уровня детей в возрасте от 4 до 7 лет.

Отдельно следует остановиться на попытках обучения обезьян человеческой речи. Безо всякого преувеличения можно сказать, что здесь получены поистине удивительные результаты, заставляющие о многом задуматься. Разумеется, даже самая высокоинтеллектуальная обезьяна никогда не выучится говорить, как мы с вами: строение ее гортани не позволяет воспроизводить членораздельные звуки человеческой речи. Но зоопсихологи сумели найти обходные пути.

Американские психологи — супруги Гарднеры решили обучить шимпанзе Уошо жестовому языку амслен, которым пользуются глухонемые в США. Успех превзошел все ожидания — у юной обезьянки обнаружились недюжинные лингвистические способности.

Шимпанзе Уошо с Алленом и Беатрис Гарднерами

И хотя Уошо села за школьную парту сравнительно поздно, она не только легко осваивала слова и понятия, но и быстро выучилась их комбинировать, создавая двухчленные и трехчленные конструкции. К пяти годам на ее счету было 245 различных комбинаций из трех и даже большего числа знаков. Глухонемые знакомые Гарднеров безошибочно идентифицировали до 70 % жестов Уошо.

Очень скоро сообразительная обезьяна стала толковать выученные знаки, так сказать, расширительно, то есть использовать их в ситуациях, непредусмотренных экспериментаторами. Более того — она изобретала новые знаки! Оказалось, что языковые навыки шимпанзе вполне сопоставимы с речевыми достижениями человеческих детей такого же возраста. Во всяком случае, по числу и сложности комбинаций и характеру семантических связей внутри них Уошо ничуть не уступала пяти— или шестилетним детям.

Сравнительно небольшой словарный запас подопытной обезьянки исследователи склонны объяснять поздним началом обучения. Определенный резон здесь, безусловно, присутствует: скажем, шимпанзенок Элли, которого стали обучать сразу после рождения, к трехмесячному возрасту запросто выучил 90 слов. Но Уошо и со своим относительно небогатым словарным запасом научилась управляться совершенно безупречно. Например, кошкой она звала любых взрослых кошек, но, увидев однажды тигра, справедливо окрестила кошкой и его. Плавающая в озере утка была немедленно названа «водяной птицей».

В лексиконе Уошо присутствовали слова с высокой обобщающей функцией, такие как «торопись», «больно», «смешно», «пожалуйста», «открыть», «наружу» и др. Слово «цветок» применялось для обозначения любых цветков, «шапка» — любых шапок и шляп, «ключ» — всевозможных ключей.

Не подлежит никакому сомнению, что шимпанзе способны абстрагироваться от некоторых существенных признаков предметов и, безусловно, обнаруживают недюжинную способность к ассоциативному мышлению.

Когда шимпанзе по имени Люси, успевшей обзавестись приличным словарем, содержащим, в частности, слово «банан», предназначенное для обозначения именно и только банана, и слово «фрукт», употреблявшееся в отношении яблок и апельсинов, предложили своеобразный экзамен, обезьяна не растерялась. Люси предстояло опознать 23 вида фруктов и овощей. Знак «банан» испытуемая употребила только один раз и строго по назначению. Всю остальную флору, среди которой были персики, сливы, вишня, апельсины, яблоки, клубника и черная смородина, она уверенно назвала фруктами.

Горилла Коко с Пенни Паттерсон

Высшие приматы сплошь и рядом способны на совершенно поразительные вещи. Так, горилла Коко, освоившая к пяти годам 645 знаков (из них она активно использовала 345), сочинила слова «укусить», «очки» и «стетоскоп». Занимаясь с молодой гориллой, Пенни Паттерсон обучала ее наименованиям частей лица, которые следовало показывать в определенном порядке: глаза, лоб, нос и т. д. Казалось бы, обезьяна все прекрасно усвоила. Но когда на другой день упражнение решили повторить, Коко стала показывать все с точностью до наоборот: вместо лба — рот, вместо ушей — подбородок и прочее в том же духе. Раздосадованная учительница сделала знак «плохая горилла», но обезьяна отреагировала незамедлительно, поправив свою наставницу знаком «смешная горилла», и рассмеялась при этом.

Долгое время дискутировался вопрос, насколько успешно приматы управляются с синтаксическими отношениями, поскольку владение синтаксисом позволяет понять смысл высказывания, исходя исключительно из структуры предложения. В ходе исследований было надежно установлено, что Уошо, еще не научившись говорить, уже отлично понимала сложные предложения. Впоследствии, обращаясь к кому-нибудь, она в 90 % случаев ставила на первое место местоимение «ты». Комбинация знаков выглядела следующим образом: «Ты я выпустить».

В дальнейшем конструкция была усовершенствована, и местоимение «я» стало располагаться после глагола: «Ты выпустить я». Уошо все чаще и чаще стала прибегать к последнему варианту. Обезьяна великолепно понимала разницу между предложениями «Ты щекотать я» и «Я щекотать ты», а со временем стала активно пользоваться дополнением, помещая его после подлежащего и сказуемого. Рождались фразы примерно такого типа: «Пожалуйста дать Уошо пить сладкий пить».

Кроме того, оказалось, что шимпанзе умеют оперировать знаковыми моделями образов прошлого и планов будущего. В одном из экспериментов Уошо сообщили, что во дворе находится большая собака, а собак обезьяна боялась. Через некоторое время ученице предложили пойти на прогулку, но она отказалась наотрез, хотя гулять всегда очень любила. Понятно, что единственной причиной столь нестандартного поступка могла быть только вымышленная собака: Уошо приняла к сведению полезную информацию и спланировала на ее основе свое поведение.

Американский исследователь Д. Примак избрал в качестве языка-посредника не жестикуляцию глухонемых, а набор пластмассовых жетонов, которые крепились к намагниченной доске. Его подопечная, шимпанзе Сара, виртуозно управлялась с числительными, не только безошибочно дифференцируя половину, четверть и три четверти яблока, но и правильно устанавливая соответствие между диском с отсеченной четвертью и кувшином, наполненным подкрашенной водой на три четверти. Сара великолепно понимала смысл таких словосочетаний, как «красное на зеленом» и «зеленое на красном», а также без особого труда выполняла весьма замысловатые инструкции вроде «если зеленое на красном, то Сара брать банан».

Скептики упрекали ученых: обезьяны используют человеческий язык исключительно для общения с экспериментаторами, в естественных же условиях высшие приматы довольствуются мимикой, жестами и акустическими сигналами, которые не имеют ничего общего с коммуникативным поведением человека.

Однако события неожиданно повернулись так, что скептикам пришлось несколько поумерить пыл. Волею случая Уошо пришлось воспитывать 10-месячного приемыша по имени Лулис. Разумеется, исследователи не преминули воспользоваться уникальным шансом: были приняты экстраординарные меры, чтобы малыш не мог увидеть языковых жестов ни от кого, кроме Уошо. В результате через месяц Лулис знал шесть знаков! Уошо научила своего детеныша жестовому языку людей. Конечно, Лулис в основном усваивал язык, подражая Уошо (имитация, что характерно и для детей), но было замечено, что самка и преднамеренно обучала детеныша. Затем малыш начал спонтанно сам комбинировать слова. Он усваивал жестовый язык с тем же успехом, что и сама Уошо, и Коко, обучавшиеся людьми.

Одним словом, приходится признать, что обезьяны способны давать символические обозначения окружающим предметам или явлениям, а также оперировать и мыслить этими символами, вычленяя смысл из их взаимного расположения.

Российский филолог Б. В. Якушин отмечает: «Для нас очевидно, что шимпанзе способны употреблять знаки с переносом значений, создавать новые знаки некоторых видов, синтаксировать знаковые конструкции и, может быть, употреблять знаки в чистом виде, без обозначаемых предметов. Все это позволяет нам более обоснованно сказать, что знаковое поведение шимпанзе во многом аналогично знаковому поведению человека».

Если суммировать все доступные на сегодняшний день количественные показатели биологического сходства человека с остальным животным миром, то окажется, что в процентном отношении оно составляет с птицами примерно 10 %, с грызунами — 20 %, с млекопитающими (неприматами) — 30–40 %, с полуобезьянами — до 50 %, с низшими обезьянами — 50–75 %, а с человекообразными приматами — 90–99 %. Поэтому с полным правом можно сделать вывод об отсутствии качественных различий между человеком и высшими обезьянами. Во всяком случае, все имеющиеся в нашем распоряжении надежно установленные факты в широком диапазоне — от анатомии, физиологии, биохимии и генетики до молекулярной биологии и нейропсихологии — свидетельствуют об этом совершенно однозначно.

Агрессивное поведение зачастую выглядит как банальная реакция на внешний стимул, однако подлинные его причины прячутся неизмеримо глубже. Если раздражитель устранить, потребность в совершении агрессивного акта не только не уменьшится, а, наоборот, возрастет. Агрессия будет все время накапливаться, порог запуска агрессивного поведения — неуклонно снижаться, поводы, провоцирующие взрыв, станут совершенно ничтожными, и в конце концов дело закончится тем, что в один прекрасный момент агрессия выплеснется наружу вообще без всякого повода.

В свое время Конрад Лоренц в серии интересных опытов убедительно продемонстрировал, как раскручивается пружина агрессивного поведения. Если к паре семейных рыб, живущих в любви и согласии, подсадить третью драчливую рыбку, то упомянутая пара сразу же начнет ее атаковать, продолжая поддерживать между собой самые добрые отношения. Если объект раздражения убрать, в дружной семье моментально наступит разлад, и самец станет преследовать самку. Если аквариум перегородить прозрачным стеклом, поместив по обе его стороны две пары рыбок, они будут конфликтовать через стекло, а между собой жить душа в душу. Если стекло сделать полупрозрачным, в обеих парах немедленно начнутся конфликты.

Агрессивность — один из основных инстинктов, составляющих стержень поведения, он является регулятором социальных связей. Но раз природа создала ее, то она должна была позаботиться и о механизмах торможения агрессивности, чтобы не допустить ее безудержного раскручивания. Другими словами, у стадных животных должен существовать своеобразный моральный кодекс, который минимизирует агрессию и вводит ее в некое приемлемое русло. И такой кодекс при ближайшем рассмотрении без труда обнаруживается у многих видов.

Например, дуэль двух зайцев напоминает карикатурный боксерский поединок. Стоя на задних лапах, животные с необычайной быстротой колотят друг друга передними, подпрыгивают высоко в воздух, сталкиваясь с пронзительным визгом, и вновь обрушивают на противника град ударов.

Еще более безобидно выглядит голубиная стычка. Мягкие, почти нежные удары хрупкого клювика, ленивые толчки крылом — все это кажется постороннему наблюдателю забавной игрой.

А вот схватка двух взрослых волков — церемония грозная и внушительная. Конрад Лоренц ее описывал так:

«Не поладили двое — старый огромный волк и другой, не столь внушительной внешности, очевидно, более молодой. Они ходят друг за другом маленькими кругами, демонстрируя превосходную “работу ног”. Обнаженные клыки щелкают непрерывно, это целый каскад символических укусов, следующих друг за другом с такой быстротой, что глаз просто не в состоянии уследить за ними. Пока это и все. Челюсти одного волка рядом, совсем рядом с блестящими белыми зубами противника, который настороже и готов отразить атаку. Только на губах по одной-две маленьких ранки.

Молодой волк постепенно начинает сдавать. Видимо, старик сознательно оттесняет его к изгороди. Затаив дыхание, ждем, что случится, когда теснимое животное окажется “у каната”. Вот отступающий ударился о забор, споткнулся… и старый волк уже над ним. И тут случилось невероятное, как раз противоположное тому, что мы ожидали. Неистовое кружение двух серых тел внезапно прекратилось.

Плечом к плечу, в напряженных, одеревеневших позах оба зверя остановились вплотную друг к другу, обратив головы в одну сторону. Оба свирепо ворчат: старик — глубоким басом, молодой — тоном выше, и в его рычании проглядывает глубоко запрятанный страх.

Но посмотрите внимательнее, как стоят противники. Морда старого волка рядом, совсем рядом с загривком врага, а тот отвернул морду в противоположную сторону, подставив неприятелю незащищенную шею, свое наиболее уязвимое место. Клыки старика блестят из-под злобно приподнятой губы, они в каком-то дюйме от напряженных шейных мышц соперника, как раз в том месте, где под кожей проходит яремная вена.

Схватка волков

Вспомните — в разгар битвы оба волка подставляли друг другу только зубы, наименее уязвимую часть тела. Теперь же потерпевший поражение боец намеренно подставляет врагу свою шею, укус в которую, несомненно, окажется смертельным».

Однако роковой удар нанесен не будет: собака или волк, признавшие свое поражение и подставляющие врагу шею, никогда не будут укушены всерьез. Дело ограничится глухим ворчанием победителя, звучным клацаньем челюстей в миллиметре от шеи соперника, иногда даже ритуальным встряхиванием невидимой жертвы. Но кровопролития не произойдет.

Совершенно очевидно, что одержавшее верх животное просто не в силах нанести последний удар. Врожденный запрет на убийство себе подобных у волков необычайно силен. Потерпевший в конце концов спасается бегством, а победитель оставляет на поле боя свою метку, подняв заднюю лапу.

Лоренц отмечал, что основательное знакомство с поведением волков помогло ему понять евангельскую мудрость, сплошь и рядом трактуемую неверно: «Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую». Не для того вы должны подставлять другую щеку, чтобы вам врезали еще раз, а для того, чтобы не смогли этого сделать.

С точки зрения эволюции это оптимальное решение. Челюсти матерого волка — страшное и сокрушительное оружие. Одним неуловимым ударом волк способен вспороть брюхо оленю. А в ритуальном поединке укусы наносятся в губы и челюсти, что, конечно, болезненно, но почти никак не отражается на состоянии здоровья обеих сторон. Предусмотрительный отбор наделил опасных хищников мощными сдерживающими механизмами, которые строго-настрого запрещают им применять свое тяжелое вооружение друг против друга. И это понятно: если бы не надежные тормоза, волков на планете давным-давно не осталось.

Исключений из этого правила природа почти не знает. Среди хищных зверей не обладают инструментами торможения агрессии всего несколько видов, ведущих одиночный образ жизни. Они встречают себе подобных только в сезон размножения, когда их сексуальная активность находится на пике и заведомо превалирует над всеми другими эмоциями. В первую очередь это ягуар и белый медведь, прочно удерживающие первенство по убийству своих собратьев, особенно в условиях неволи.

Подобного рода жесткие ограничители наследственно закреплены отбором и называются естественной моралью. Так что мораль — это отнюдь не человеческое изобретение, природа озаботилась ее внедрением еще в незапамятные времена. Шестая библейская заповедь «не убий» была реализована эволюцией задолго до Моисея!

Понаблюдайте за дракой двух котов. Стоя на напружиненных лапах и выгнув спину, они душераздирающе вопят, почти соприкасаясь носами. Такой психологический поединок может продолжаться довольно долго и далеко не всегда увенчивается реальной схваткой. Если дуэль все-таки переходит в активную фазу, удары сыплются градом, шерсть летит во все стороны, но соперники целы и невредимы. У бродячих котов-драчунов уши изодраны в клочья, а вот одноглазые среди них попадаются крайне редко. Между тем кошачьи когти — серьезное оружие; отбиваясь от собаки, кот целит врагу в глаза и часто достигает успеха.

Драка котов

Одним словом, выяснение отношений у многих животных часто выливается в ритуал, насквозь символический, и ограничивается только демонстрацией силы (зубов, когтей или рогов) без реального ее применения. Тот, кто проиграл психологический поединок, принимает позу подчинения, и победитель постепенно умиротворяется.

Поединок змей

А у некоторых видов отсутствует даже демонстрация — например, у ядовитых змей. Даже малейший намек на применение силы, робкая попытка обнажить оружие могут стать смертельно опасными в столь щекотливой ситуации: непреднамеренное и даже случайное прикосновение ядовитых зубов к шее соперника быстро приведет к весьма плачевным последствиям. Поэтому змеи даже рот не открывают, а меряются ростом, вытягиваясь как можно выше. Кто сумел унизить противника, взглянув на него свысока, тот и победитель. Поединки ядовитых змей кажутся настолько безобидными, что многие зоологи принимали их за брачные танцы.

А вот милые голубки, тюкающие друг друга слабыми клювиками, врожденных запретов не имеют, они напрочь лишены каких бы то ни было сдерживающих начал. В естественных условиях «тормоза» им и не нужны, поскольку голубь не в состоянии убить противника одним ударом, а проигравшая сторона всегда может без особого труда спастись бегством. Победитель не преследует побежденного. Но если голубей запереть в тесной клетке, это почти неизбежно обернется трагедией. Тот же Лоренц описывал, как однажды необдуманно оставил в клетке на целые сутки двух совершенно ручных горлиц, и одна птица едва не прикончила другую.

Точно так же лишены естественных запретов и многие копытные, потому что проигравшее схватку животное всегда может убежать. Например, косуля кажется безобидным животным, но это опасное заблуждение. Бык косули не только весьма агрессивен, но и вдобавок вооружен острыми рогами, которые легко пускает в ход по поводу и без повода. А поскольку врожденных регуляторов агрессивного поведения у него нет, содержать самца косули в неволе вместе с самками можно только в очень большой вольере. Если помещение будет тесным, бык рано или поздно загонит слабейшего в угол и забьет насмерть. В природе отсутствие естественной морали косулям не мешает, поскольку самая слабая самка легко убежит от разъяренного быка.

А как обстоит дело с врожденными запретами у человека? Увы, приходится признать, что сдерживающих начал у нас немного. Человек — агрессивное животное, и люди убивают друг друга чаще, чем любой другой биологический вид. Исключение, быть может, составляют только крысы, на каждом шагу демонстрирующие готовность убивать себе подобных, но там ситуация особая. Кровавые столкновения происходят только между конкурирующими крысиными стаями, а внутри сообщества царят мир и уважение.

Человек же готов прикончить собрата по любому самому ничтожному поводу. Правда, в отличие от голубей или косуль, кое-какие «тормоза» у нас все же имеются, но работают они плохо, поэтому человеку в ходе социальной эволюции пришлось выдумать сложную систему моральных заповедей, чтобы обеспечить минимальную стабильность популяции. К сожалению, писаный закон никогда не бывает столь же эффективным, как врожденный запрет, и потому вся история человечества залита кровью.

Почему же шестая заповедь работает у человека так плохо? Наши предки — сравнительно некрупные всеядные приматы африканских саванн — были слабо вооружены от природы и не представляли серьезной опасности друг для друга. Если два человека дерутся голыми руками, смертельный исход практически исключен, поэтому природа и не озаботилась созданием надежных программ торможения агрессивности. Так бы мы и жили, не зная горя, если бы не стремительная социальная эволюция: человек, еще не выйдя толком из животного состояния, стал брать в руку острый камень и увесистую дубину из дерева или кости. Отныне прикончить собрата стало делом нехитрым, а вот моральные ограничители работали по старинке.

Человек оказался единственным на планете видом, готовым убивать не для того, чтобы элементарно прокормиться, а просто так, «из любви к искусству». Вдобавок он непрерывно совершенствовал орудия убийства и очень быстро достиг немалых успехов на этом сомнительном поприще. А природа просто не успела вовремя перекроить изначально слабую естественную мораль. Поэтому на протяжении по крайней мере нескольких десятков тысяч лет люди продолжают истреблять друг друга. Оказывается, не обузданный инстинктом разум отнюдь не всегда является ценным эволюционным приобретением!..