Charlotte Chabrier-Rieder

Toute seule

С самого утра снег шел не переставая… Кругом было все тихо… На улицах ни души… Никогда еще, кажется, ВезинеH не имело зимой более грустного, унылого вида. Дачники, проводившие здесь лето, с наступлением первых же холодов поспешили вернуться в Париж, и теперь большая часть домов была или заперта, или совсем заколочена. Не прекращалась жизнь только в большом неуютном доме, громко именовавшемся «замком», в котором помещался пансион для благородных девиц.

Пансион этот содержала здесь круглый год одна англичанка, некая миссис Ватсон, преимущественно для детей иностранцев и для тех несчастных девочек, родители которых имели неосторожность поверить громким рекламам и объявлениям, которые распространяла об учебном заведении его хозяйка.

Громадный дом, который занимал пансион, начал приходить в полный упадок, почему, собственно, владелец и отдавал его внаем за очень дешевую плату. Уже лет тридцать, вероятно, в нем не производилось никакого ремонта. Стены покосились, крыша текла, в окнах и дверях зияли огромные щели, в которые сильно дуло, замки все заржавели, и ни один не запирался.

Немудрено поэтому, что в комнатах бывала иногда настоящая стужа. Но содержательница пансиона не считала нужным принимать никаких мер против холода.

— Самое главное, чтобы в комнатах был свежий воздух, — говорила она. — Топить же вовсе не обязательно: это всё предрассудки. У молодых людей кровь и без того горячая. Зачем им еще искусственное тепло?

Однако с предрассудками все же приходилось считаться. И вот миссис Ватсон приобрела небольшую переносную печь. Но хорошо ли, спрашивается, обогреет такая печка, например, громадную классную комнату, служившую в былые времена танцевальным залом? К этому надо еще прибавить, что такая печка была одна на весь дом и ее, по мере перехода учениц из одной комнаты в другую, то и дело перетаскивали с места на место.

Едва ли от этой странствующей печки хоть кому-нибудь было тепло. Словом, она была скорее только для виду, на тот случай, если вдруг неожиданно приедет кто-нибудь из родителей девочек. Хотя на этот счет содержательница пансиона могла быть совершенно спокойна, так как большинство ее воспитанниц или были сиротами, или в силу различных неблагоприятных обстоятельств не могли жить дома. Невелика беда, если такие дети иной раз и продрогнут от холода!

Вообще у миссис Ватсон были самые суровые взгляды на воспитание. Относительно пищи, например, англичанка придерживалась того мнения, что чем меньше есть, тем лучше, и была в этом случае совершенно согласна с Гиппократом[1], что из-за стола надо всегда выходить наполовину голодным. Это «мудрое» правило строго соблюдалось в ее учебном заведении. Словом, за стенами этого мрачного замка скрывалось немало горя и слез…

Семь часов вечера. Занятия только что закончились, и иззябшие ученицы в ожидании обеда, толкая друг друга, обступили со всех сторон переносную печку, стараясь хоть немного отогреть свои окоченевшие руки и вовсе не думая о том, что у них потом от этой самой печки будет болеть голова. Не принимала в этом участия только одна молодая девушка: стоя на коленях возле этажерки, она аккуратно складывала туда ноты. Завершив дело и закутавшись плотнее в большой черный платок, она вышла из класса и, пройдя переднюю, поднялась по каменной лестнице на второй этаж.

Здесь, в конце темного холодного коридора, девушка отворила дверь и остановилась на пороге громадной угловой комнаты. Из неплотно запиравшихся окон сильно дуло, из-за чего в помещении стояла настоящая стужа. Почти все пространство в комнате занимали три огромных рояля, на фоне которых узкая железная кровать, покрытая стареньким серым одеялом, казалась инородным предметом. На камине вместо украшения стояли кувшин с водой, таз, подсвечник, блюдечко с мылом. Два сломанных стула, деревянные некрашеные полки с книгами да прибитая к стене вешалка для платьев, укрытых, чтобы не пылились, зеленым коленкором, завершали меблировку этой мрачной, неуютной комнаты.

Постояв с минуту на пороге, девушка снова пошла назад по холодному коридору, но скоро вернулась, держа в руках два небольших полена дров и охапку щепок. С трудом затопив камин, она надела драповое пальто и, присев к самому огню, глубоко задумалась. Очевидно, невеселыми были думы, так как из глаз ее поминутно капали слезы.

Шарлотте Жербье — так звали девушку — было двадцать лет. Высокая, стройная блондинка с правильными, тонкими чертами лица, она была настоящей красавицей. Особенно выделялись на ее лице блестящие голубые миндалевидные глаза с темными, длинными ресницами. Умный, выразительный взгляд придавал девушке энергичный, мужественный вид, резко контрастировавший с ее миловидной, грациозной фигуркой. Несмотря на усталость и преждевременные заботы, у нее был чудесный цвет лица. Ее нежное детское личико, окаймленное густыми золотистыми волосами, удивительно напоминало известные грёзовские[2] головки. Но, несмотря на свою красоту, Шарлотта Жербье никогда не слышала комплиментов: никто не только не восхищался, но даже не интересовался ею по той простой причине, что она была всего лишь бедной учительницей музыки.

Судьба забросила ее в Везине, в злосчастный пансион миссис Ватсон. Здесь Шарлотта была занята с утра до вечера, ежедневно она должна была давать по двенадцать уроков музыки. Отдохнуть она могла только во время обеда, завтрака и ужина. По воскресеньям ей вменялось в обязанность водить воспитанниц-католичек два раза в церковь: утром и вечером. Несмотря на это, почти всякий раз, как миссис Ватсон встречала девушку на лестнице, когда та шла в свою комнату или возвращалась оттуда, суровая англичанка замечала своей учительнице:

— Что же это вы, милая, разгуливаете здесь, а ученицы ждут вас!

Уж неизвестно, каким способом должна была Шарлотта добираться до своей комнаты, расположенной в верхнем этаже, если хождение по лестнице содержательница пансиона считала прогулкой!

Миссис Ватсон по натуре своей была вовсе не злая, а просто бесчувственная. Среди учениц ходили слухи, что один из ее предков был торговец неграми-невольниками; этим, пожалуй, объяснялись ее деспотические наклонности, унаследованные от человека, привыкшего иметь дело с рабами. Оставшись после смерти своего пьяницы-мужа с тремя дочерьми без всяких средств к существованию, миссис Ватсон уехала из Англии и поселилась во Франции, открыв здесь пансион для девочек, на которых она теперь и вымещала все свои обиды. Но не со всеми своими воспитанницами она обращалась одинаково: к богатым она благоволила и была к ним снисходительна; к тем же, кто неаккуратно платил за свое содержание или платил меньше других, она была просто безжалостна. Словом, справедливость и сострадание были ей чужды.

Молодость, красота и талантливость Шарлотты Жербье, казалось, были очень не по душе миссис Ватсон, и она всячески старалась отравлять жизнь молодой учительнице музыки. Желая доставить ей лишнюю неприятность, содержательница пансиона поместила девушку в комнате, где стояли рояли и где воспитанницы брали уроки музыки, хотя при том количестве комнат, какое было в замке, учительнице вполне можно было бы дать отдельное помещение.

В половине седьмого утра Шарлотте уже следовало быть совершенно готовой, одетой и причесанной, так как в это время по коридору раздавался топот, и через минуту в комнату с шумом влетала первая ученица — маленькая американка Кута Стэль. Из опасения, что эта непоседа, скорее походившая на уличного мальчишку, чем на благовоспитанную девочку, начнет кричать и стучать кулаками в дверь, Шарлотта старалась пораньше встать и поскорее окончить свой туалет. А последнее не так-то легко было сделать, потому что в комнате, заставленной тремя роялями, было так тесно, что едва можно было повернуться — того и гляди стукнешься о какой-нибудь из них. Чтобы достать до рукомойника, стоявшего на камине, приходилось вставать на цыпочки. Но в особенности неудобно было ей расчесывать свои длинные, густые волосы, так как в том незначительном пространстве, которое оставалось свободным, невозможно было даже вытянуть рук.

После двенадцати часов Шарлотта спускалась вниз заниматься с детьми в классе, а в ее комнате в это время садились за гаммы и экзерсисы три ученицы сразу (по числу роялей), — можно себе представить, какая чудная музыка происходила от смешения этих звуков!

Но, занимаясь ежедневно по десять часов и окончив все свои уроки, молодая девушка и по вечерам не была свободна и, вместо того чтобы пойти отдохнуть, должна была развлекать общество своей игрой на фортепьяно или играть ученицам танцы. Танцы устраивались очень часто, так как миссис Ватсон чрезвычайно поощряла их: во-первых, девочки были заняты, следовательно, не надо было с ними возиться, во-вторых, благодаря движению не страдали от холода, так что можно было не топить. Таким образом, бедная учительница музыки в некотором роде заменяла собой печку.

Однажды, будучи до крайности утомлена физически и нравственно, Шарлотта ушла вечером к себе и легла спать, не испросив предварительно на то позволения. А в этот вечер, оказалось, миссис Ватсон как раз ожидала гостей: у нее обещали быть проездом несколько англичан, перед которыми ей не хотелось ударить лицом в грязь. Переносная печка топилась, все комнаты были ярко освещены, воспитанницам велено было надеть свои самые лучшие платья. С веселой улыбкой прогуливались они по зале в ожидании танцев, производя на первый взгляд впечатление счастливых холеных девочек.

Но куда же девалась таперша[3]?

Миссис Ватсон металась из стороны в сторону, разыскивая учительницу музыки, которая должна была исполнять эту обязанность. Но каково же было негодование содержательницы пансиона, когда она узнала, что молодая девушка без спроса осмелилась уйти в свою комнату! За Шарлоттой, конечно, тотчас же послали одну из воспитанниц со строгим приказанием явиться немедленно, и она, встав с постели, должна была до поздней ночи исполнять разные джиги и другие танцы, играть без отдыха, чтобы хоть этим несколько загладить свою вину.

И за такой-то каторжный труд молодая девушка получала всего-навсего тридцать франков[4] в месяц! К тому же миссис Ватсон всякий раз платила ей жалованье с таким видом, будто подавала милостыню. За столом Шарлотта старалась есть как можно меньше из боязни встретить суровый, укоризненный взгляд миссис Ватсон, как это было вскоре после ее поступления на службу, когда она осмелилась однажды за обедом попросить себе второй бокал вина.

Так жила эта молодая девушка, постоянно занятая и грустная, в вечном подчинении, не слыша ни от кого ни ласкового слова, ни участия, в которых ее чуткая юная душа так нуждалась…

Вы, конечно, думаете, что Шарлотта была круглой сиротой — иначе зачем ей жить в таких ужасных условиях? Вовсе нет: у нее были и мать, и братья, и сестры! Но вследствие несчастного стечения обстоятельств девушка с самых ранних лет была предоставлена самой себе и вынуждена была сама заботиться о своем существовании. Причем ей приходилось, как мы уже видели, переносить немало лишений.

Мать Шарлотты, легкомысленная, ветреная особа, слишком рано, почти ребенком, вышла замуж за болезненного, раздражительного молодого человека, собиравшегося посвятить себя науке. Из-за постоянных недомоганий у него был скверный характер. Часто отец семейства по самому ничтожному поводу приходил в ярость и позволял себе безумные выходки. Болезнь и непосильная работа скоро совсем подкосили его здоровье, и бедняга умер, оставив молодую вдову с двумя детьми почти без всяких средств к существованию.

Воспитанием своих детей мадам Жербье совсем не занималась. Как это ни странно, она их даже как-то совсем не любила, и малютки всецело находились на попечении прислуги. Теперь же, со смертью отца, дети были предоставлены самим себе и, кроме упреков да брани, ничего другого от матери не слышали. Еще к сыну, Гаспару, она немного благоволила, что же касается Шарлотты, то мадам Жербье постоянно была недовольна ею. И девушка не могла припомнить, чтобы мать когда-нибудь хоть раз приласкала ее. Жизнь их превратилась в сущий ад: с утра до вечера только и слышны были жалобы мадам Жербье на свою горькую судьбу.

Впрочем, это продолжалось недолго. Словно каким-то чудом в характере мадам Жербье внезапно произошла большая перемена: она вдруг стала веселой, довольной и кроткой. Оказалось, что хорошенькая вдовушка познакомилась в гостях с молодым инженером, на которого произвела сильное впечатление, и он влюбился в нее. Странно, что его особенно прельстили в молодой вдове ангельская кротость и доброта, хотя на самом-то деле мадам Жербье как раз была лишена этих качеств, будучи женщиной крайне капризной, бесчувственной и деспотичной.

Скоро мать Шарлотты вышла замуж вторично. Гаспара тотчас же отдали в лицей, а девочку поместили в пансион. Так прошло несколько лет, в продолжение которых мать ни разу даже не навестила ни одного из своих детей. За это время у нее родились еще две дочери, Роза и Виолетта.

В один прекрасный день отчим Шарлотты объявил своей жене, что ему предложили работу в компании по разработке богатейших рудников, которые в будущем сулили большую прибыль, и он согласился. Рудники эти находились в Южной Америке, недалеко от Рио-де-Жанейро, в Сан-Пабло, куда мать Шарлотты с мужем и двумя младшими дочерьми скоро и уехала.

Шарлотту оставили в том же пансионе в окрестностях Парижа, где она училась, до завершения курса. Гаспара же, который окончил лицей, отправили в качестве гувернера в Германию, в Штутгарт, к одному дальнему родственнику его покойного отца. Молодой человек должен был там заниматься с тремя мальчиками, а также и присматривать за ними.

Шарлотта, в отличие от своей матери, тяжело переносила разлуку с родными. Девушка очень скучала и плакала, но, видя, что слезами горю не поможешь, усерднее прежнего принялась за учение. Окончив с успехом курс в пансионе, она тотчас же принялась готовиться к публичному экзамену. Матери она писала очень часто, подробно рассказывая о своем житье-бытье, о планах на будущее. Но мать не баловала ее письмами, и в своих коротеньких посланиях, которыми она изредка награждала дочь, бывшая мадам Жербье, не отвечая никогда на предлагаемые ей вопросы, писала только о себе самой: жаловалась на климат Бразилии, на дикость тамошних нравов, на недостаток общества. Эгоистичная и равнодушная, занятая исключительно собой, она практически не думала о детях. А Шарлотта между тем только и жила надеждой скорее увидеть свою мать, которую девушка просто обожала, — для этого она и старалась как можно лучше учиться.

Большую нежность питала Шарлотта также и к своему брату, Гаспару, которому она тоже очень часто писала и от которого всякий раз с нетерпением ожидала ответа. Но Гаспар, подобно матери, тоже писал сестре крайне редко, и его послания представляли собой коротенькие, наскоро набросанные записочки с банальными фразами, поклонами и пожеланиями всяких благ. О том, как ему живется, как он проводит время, что думает делать в будущем, он никогда не писал ни слова. А бедной Шарлотте так хотелось знать о нем больше!

Впрочем, Гаспар всегда отличался скрытным характером. Мрачный, недоверчивый, мстительный, без всякой энергии, столь необходимой в жизни, юноша почти всегда был в плохом расположении духа. Но несмотря на это, Шарлотта все-таки любила его. Умная и проницательная, она прекрасно видела недостатки брата, но старалась всегда найти для них какое-нибудь оправдание. В былое время она умела ладить с ним и — кто знает? — если бы они и по сей день жили вместе, ей, может быть, удалось бы смягчить угрюмый характер брата и сблизиться с ним. Но судьба разлучила их, и, предоставленный самому себе, лишенный всякой моральной поддержки, Гаспар, естественно, не мог измениться к лучшему. С большим трудом, после долгих просьб удалось Шарлотте добиться того, чтобы он писал ей аккуратно раз в две недели, но в этих скупых письмах не было тепла и сердечности.

Судьба, однако, готовила Шарлотте еще бо́льшие испытания. Незадолго до публичного экзамена она получила от матери письмо с ужасным известием: ее мужа обманули, рудники оказались никуда не годными, и их дела шли прескверно, так что отчим отказывался платить за падчерицу. Поэтому Шарлотта отныне должна была сама заботиться о себе. При этом мать не выражала ни малейшего сожаления, не давала дочери никаких советов, по обыкновению, сетуя только на свою горькую судьбу. В письмо было вложено немного денег.

Лишенная всякой поддержки, не зная, к кому обратиться за помощью, Шарлотта сначала пришла в отчаяние. Что делать?.. Но, поразмыслив хорошенько о своем положении, девушка решила обратиться к хозяйке пансиона с просьбой позволить ей остаться в учебном заведении до окончания экзаменов, пообещав, что, когда найдет работу, заплатит за это время. Трудно было Шарлотте при ее гордости просить, как милости, чтобы ее не выгоняли на улицу. Но ничего не поделаешь — другого выхода у нее не было! Кроме того, Шарлотта была уверена, что миссис Ватсон, которая всегда хорошо относилась к ней, не откажет в помощи. Бедной, неопытной девушке все люди казались такими же великодушными и доброжелательными, как она сама.

Но ее надежды не оправдались: содержательница пансиона, которой и без того не было заплачено за две трети года, осы́пала девушку упреками:

— Ах, милая моя, да можно ли было бы содержать учебное заведение, если бы все родители поступали так же, как ваши?! И как часто нас обманывают!.. Но, слава Богу, на свете все-таки есть еще честные, порядочные люди!

Шарлотта была вне себя от негодования:

— Но ведь мама потом, наверное, все возместит вам! Ведь она же не виновата в том, что ее мужу не заплатили того, что обещали!

Миссис Ватсон пожала плечами.

— Ваша мать и раньше не очень-то заботилась о вас, а теперь, как видно, хочет совсем бросить на произвол судьбы!

Шарлотте пришлось прикусить язык; она не ожидала, что ей придется выслушать столько обидных слов!

По совету содержательницы пансиона она обратилась в бюро для найма гувернанток. Девушке казалось, что она без труда сможет получить хорошее место в порядочном семействе. В самом деле, она обладала большими музыкальными способностями, отлично играла и разбирала с листа даже самые трудные вещи Вагнера и Баха; кроме того, прекрасно знала английский язык, так как в детстве пробыла целый год в одном английском пансионе в окрестностях Лондона.

Но, как всегда, одни знания сами по себе мало значат, если нет протекции, а у Шарлотты ее как раз не было. Старший брат, к которому она в отчаянии обратилась за помощью, ответил ей по обыкновению сухим, коротеньким письмецом, говоря, что он положительно ничего не может для нее сделать. Бедный юноша, которому самому мало везло в жизни, сделался черствым и озлобленным.

Как назло, из-за своей молодости и красоты Шарлотта никак не могла получить места, а содержательница пансиона между тем просто выгоняла ее на улицу. Поэтому можно себе представить, с какой радостью ухватилась молодая девушка за предложение остаться в своем пансионе и давать уроки музыки, причем непременным условием было не отказываться ни от какого другого дела, даже не имевшего отношения к музыке. За это молодой девушке предлагали тридцать франков в месяц с обещанием прибавки жалованья, если ею будут довольны. Но содержательнице учебного заведения, как оказалось, угодить было невозможно.

До завтрака Шарлотта давала двенадцать уроков музыки — с каждой ученицей она ежедневно должна была заниматься по полчаса. Миссис Ватсон требовала, чтобы она каждый день занималась непременно со всеми девочками, так как скупой англичанке все казалось, что она платит Шарлотте слишком много.

Однажды, когда девушка только что окончила заниматься со своей последней ученицей, бездарной Луизой Важенман, в комнату неожиданно вошла горничная Флора.

Эта служанка почти постоянно была пьяна. Благодаря этому она не испытывала тоски по родине, одна справлялась с таким объемом работы, для которого, по-настоящему, следовало бы держать трех прислуг, и, наконец, ей удавалось преодолевать те трудности, с которыми всякий раз было сопряжено получение жалованья. Но вино действовало на нее не всегда одинаково: иногда, напившись, она становилась веселой, иногда же, наоборот, ее посещало мрачное настроение. Будучи в веселом расположении духа, она, проворно убирая комнаты, во все горло распевала или английский народный гимн, или разные не совсем приличные песни. Заслышав это пение, миссис Ватсон прибегала с вытаращенными от ужаса глазами и начинала останавливать ее:

— Перестаньте, Флора!.. Как вам не стыдно!

Если же та не унималась, миссис Ватсон призывала на помощь трех своих дочерей: Нелли, Китти и Фанни, худых, неуклюжих девушек, высоких и сильных, как мужчины. Они втроем хватали Флору и запирали ее в дровяном сарае, где держали до тех пор, пока она не успокаивалась. Будучи же в худом расположении духа, Флора, держа в одной руке половую щетку, а в другой — метелку и пыльную тряпку, усаживалась где-нибудь наверху, на лестнице, и начинала плакать, громко причитая охрипшим голосом:

— Где это видано?! Такая молодая барышня!.. Такая молодая барышня!..

Никто не знал, о ком она так сокрушалась; может быть, впрочем, это относилось к ней самой.

К Шарлотте Жербье Флора испытывала большую симпатию. Разговаривая с девушкой, она пыталась придать своему грубому голосу ласковый тон и, более сердечная, чем ее хозяйка, старалась по возможности оказать Шарлотте как можно больше внимания.

Иногда Флора останавливалась перед девушкой и подолгу пристально смотрела на нее, грустно покачивая головой и приговаривая по-английски:

— Как мне вас жаль!.. Как жаль!..

Часто она оказывала Шарлотте различные мелкие услуги, за которые та всегда, сколько могла, платила ей, хотя, сама получая гроши, платила, конечно, немного.

И вот теперь, остановившись на пороге комнаты, Флора некоторое время молча смотрела, как молодая девушка, прежде чем спуститься вниз к завтраку, причесывала свои роскошные белокурые волосы, едва справляясь с ними окоченевшими от холода руками, и затем, качая по обыкновению головой, сказала:

— Милая барышня, старая ведьма вас зовет!

Так Флора называла хозяйку пансиона. Напрасно Шарлотта несколько раз просила прислугу выражаться более почтительно. Однажды девушка даже не выдержала и рассердилась на нее:

— Флора, я вам не буду отвечать, если вы будете называть так миссис Ватсон!

Флора насмешливо улыбнулась и расхохоталась, показав при этом свои беззубые десны.

— Слушаю-с, мисс!.. Так я буду ее называть доброй феей!

Шарлотте волей-неволей пришлось замолчать, так как разговаривать с Флорой было невозможно: последнее слово всегда оставалось за ней. Даже сама миссис Ватсон и та спешила уйти и благоразумно запереться в своей комнате, когда Флора, бывало, начинала грубо, угрожая даже полицией, требовать своего жалованья, которого она будто бы только и ждала, чтобы уехать к себе, в свою милую Англию.

Когда Шарлотта услышала, что ее зовет к себе содержательница пансиона, на лице девушки, посиневшем от холода, с черными кругами под глазами от усталости, выразилось крайнее удивление.

— Вы не знаете, Флора, что ей нужно? Зачем она зовет меня? — обратилась молодая девушка к прислуге.

Флора с сожалением посмотрела на нее.

— Уж, конечно, не за тем, чтобы сказать вам что-нибудь приятное! — вздохнув, ответила она. — Добрых слов от нее не дождешься, барышня! — и Флора презрительно засмеялась.

— Сейчас, сейчас! Скажите, Флора, что я иду вслед за вами! — поспешила сказать девушка.

Подойдя к комнате содержательницы пансиона, Шарлотта с замиранием сердца постучала в дверь. Она всякий раз переступала порог этой комнаты с некоторым трепетом, так как миссис Ватсон всегда внушала ей необъяснимый ужас. Полагая, что только строгостью и можно поддерживать свой авторитет, англичанка была со всеми крайне неприветлива и сурова. Немудрено поэтому, что не только ученицы, но даже и учительницы испытывали некоторый страх, когда их звала к себе «сама».

На стук Шарлотты из кабинета послышался голос миссис Ватсон:

— Войдите!

Молодая девушка тихо, нерешительно отворила дверь и вошла. Содержательница пансиона сидела в кресле у камина, в котором ярко пылал огонь. Очевидно, по отношению к себе она придерживалась других правил и не приучала себя к холоду, как своих воспитанниц. В руках у нее было письмо.

На поклон Шарлотты она сухо, сквозь зубы произнесла «здравствуйте» и знаком пригласила молодую девушку сесть против себя по другую сторону камина.

Миссис Ватсон обладала далеко не располагающей к себе наружностью: ее желтое, все в морщинах лицо с седыми волосами и нависшей над бровями челкой, тонкие губы и маленькие косые хитрые глаза производили крайне неприятное, даже отталкивающее впечатление.

— Я должна сообщить вам, милая моя, очень неприятное известие! — сказала она.

Другая на месте миссис Ватсон сжалилась бы над молодой девушкой, которая при этих словах побледнела как полотно, сказала бы ей что-нибудь приятное и постаралась бы исподволь подготовить ее к ужасному известию. Но этой черствой женщине незнакомо было чувство жалости; собственные несчастья не только не сделали ее более сострадательной к другим, но и, наоборот, озлобили. Единственно кого, по мнению миссис Ватсон, можно было пожалеть, так это только ее, некогда богатую, избалованную леди, вынужденную на старости лет, чтобы прокормиться, держать пансион для девиц. Но все-таки теперь при взгляде на Шарлотту миссис Ватсон стало жаль ее, и, не решаясь сказать несчастной девушке сразу всей правды, содержательница пансиона сухо прибавила:

— Приготовьтесь услышать очень печальную весть!..

— Пожалуйста, скажите скорее, в чем дело! — умоляющим тоном обратилась к ней Шарлотта.

Какое еще несчастье могло ожидать ее, и так всеми покинутую? Не хочет ли миссис Ватсон отказать ей в месте и лишить ее таким образом и тех грошей, которые девушка зарабатывала с таким трудом? Не случилось ли чего-нибудь с братом… с матерью, с которыми она так мечтала увидеться? Господи, да что же такое могло случиться? И так уж, кажется, ей пришлось немало перенести на своем веку!..

Миссис Ватсон поспешила избавить ее от неизвестности.

— Я только что получила письмо от нотариуса, который заведует делами ваших родителей, — сказала она. — Он просит меня сообщить вам, что ваша мать и отчим умерли от желтой лихорадки, через два дня один после другого.

У Шарлотты потемнело в глазах; она не в состоянии была произнести ни слова, только громкий, отчаянный крик вырвался у нее из груди. Миссис Ватсон между тем встала со своего места, чтобы поднять головешку, выпавшую из камина, взяла щипцы и стала спокойно поправлять дрова. Она даже не взглянула на молодую учительницу, которая, побледнев от ужаса, молча и неподвижно стояла, словно окаменелая; она не могла даже плакать. Затем, снова усевшись в кресло, миссис Ватсон стала передавать Шарлотте, что еще сообщил нотариус. Родители ее уже похоронены на кладбище в Сан-Пабло, а детей — их теперь трое, так как третий родился там, в Америке, — один инженер, бывший помощник их отца, взялся привезти в Европу. В настоящее время они уже в дороге и, вероятно, через несколько дней прибудут во Францию.

Но Шарлотта не слушала, что ей говорили: ее мысли были далеко, там, за океаном… Ей казалось, будто она на могиле матери… А давно ли девушка мечтала о том, как они с братом поедут в Америку, как мать и маленькие сестренки встретят их, и при этом старалась представить себе их домик, утопавший в зелени! Как там тепло, хорошо, уютно!.. Как часто, бывало, ночью, не в состоянии заснуть от разных неприятностей, Шарлотта, дрожа под одеялом от холода, мечтала об этой поездке в Америку. Правда, мать никогда не была особенно нежна к ней, но время и разлука сильно меняют людей… С какою любовью, с какою нежностью обнимет, вероятно, мать свою дочь, с которой она так давно не виделась! Какое это будет блаженство!.. Как счастливы те дети, о которых заботятся, которых холят, берегут и которые никогда не расстаются со своими родителями! Как Шарлотта завидует таким детям и как она была бы бесконечно счастлива на их месте!..

И вот теперь все кончено… Прощай, мечта!.. Она никогда больше не увидит своей матери…

— Да вы, я вижу, не слушаете меня! — сухо заметила миссис Ватсон. — Конечно, я вполне понимаю, как вам должно быть тяжело, но дело в том, что мне некогда, и я могу посвятить вам всего несколько минут.

Как ни была Шарлотта убита горем, но все-таки при этих словах она быстро овладела собой. Обладая в высшей степени любящим сердцем, она в то же время была очень горда. О! Она сумеет взять себя в руки, сумеет скрыть свое горе от равнодушных взоров!

— Продолжайте, пожалуйста, я вас слушаю, — сказала несчастная девушка как можно спокойнее.

— Вот письмо нотариуса, — проговорила миссис Ватсон. — Одновременно с вами он сообщил о постигшем вас горе и вашему брату, Гаспару, который, наверное, через несколько дней приедет в Париж. Что вы думаете делать до его приезда?

— Право, не знаю! — едва слышно ответила Шарлотта.

Из глаз у нее теперь так и текли слезы.

— У вас есть какие-нибудь родственники во Франции? — продолжала расспрашивать миссис Ватсон.

— Нет, никого! — ответила молодая девушка. — У моего покойного отца были двоюродные братья, жившие в Германии, но все отношения с ними у нас ограничивались только тем, что мы, бывало, писали друг другу раз в год. Есть у меня еще крестный отец, но он больше не живет в Париже… К тому же он никогда не питал особенной нежности ко мне… Да, у меня положительно никого нет из близких, теперь я совсем одна-одинешенька! — грустно прибавила она.

— В таком случае вам лучше всего подождать, пока сюда приедет ваш старший брат, и посоветоваться с ним, как быть. Теперь, значит, он — глава семьи. А остались ли после вашей матери и отчима какие-нибудь средства?

Этот щекотливый вопрос, произнесенный так неделикатно, крайне оскорбил самолюбивую девушку.

— Я, право, не знаю, мадам! — довольно резко ответила она. — По этому поводу я действительно не могу дать вам никаких сведений.

— Вероятнее всего, что у них ничего не было! — заметила миссис Ватсон, довольная тем, что ей удалось задеть девушку за живое. — Будь у ваших родителей хоть что-нибудь, они, уж наверное, не бросили бы вас здесь одну!

О, злое создание! Как она умела издеваться над людьми! Как умела растравлять чужие раны! Да уж, действительно, надо было или совсем не любить своей дочери, или настолько нуждаться, чтобы решиться отдать молодую девушку в лапы миссис Ватсон!

— Может быть, они застраховали свою жизнь или, может быть, детям полагается какая-нибудь пенсия после отца? — продолжала допытываться содержательница пансиона. — Впрочем, нотариус вместе с инженером, который везет детей, наверное, прояснят все эти обстоятельства. А скажите, пожалуйста, вы видели детей вашей матери от второго брака?

— Я не видела только последнего, — ответила Шарлотта.

При этих словах на ее заплаканном лице появилась радостная улыбка: молодая девушка живо представила себе этого беспомощного малютку, которому она теперь отдастся всей душой. При одной этой мысли Шарлотта даже просияла.

«Наконец-то я увижу их! Как я рада!.. — думала про себя девушка. — Бедные детки!.. Я готова все для них сделать… Я буду заботиться о них, заниматься с ними, дам им, по возможности, то, чего в детстве так недоставало мне самой!»

— Мне, конечно, очень жаль вас, милая моя, — сказала миссис Ватсон, встав со своего места, — но я должна вас предупредить, что не допущу, чтобы из-за ваших невзгод нарушался порядок в моем учебном заведении. В жизни так много горя, что из-за всякой неприятности не приходится пренебрегать своими обязанностями. Поэтому я вас прошу заниматься своим делом, как всегда: несчастья учителей не должны отражаться на учениках.

Произнеся эту фразу, миссис Ватсон зна́ком показала Шарлотте, что разговор окончен. Молодая учительница молча поклонилась и вышла из комнаты. Она чувствовала, что силы окончательно покидают ее. Слезы душили ее, сердце разрывалось на части…. Как приятно было бы в такую минуту иметь рядом друга, на груди которого она могла бы выплакать свое горе, дав полную волю своим слезам! А между тем у нее не было никого, с кем она могла бы поделиться своим горем, кто пожалел бы и утешил ее…

Медленно поднималась Шарлотта по лестнице — ей было неприятно возвращаться в свою холодную, неуютную комнату, заставленную роялями. На последней ступеньке девушка вдруг обо что-то споткнулась. Оказалось, это была Флора, пьяная до того, что уже не могла держаться на ногах и валялась на лестнице. На лице несчастной женщины были видны следы слез. На этот раз Флора была в мрачном расположении духа и, мотая головой из стороны в сторону, приговаривала:

— Где это видано?.. Такая молодая барышня!.. Такая молодая барышня!..

Чтобы пройти в свою комнату, Шарлотте пришлось толкнуть пьяную женщину. При этом та уставилась на нее своими осовелыми глазами и несколько раз повторила свое обычное:

— Как жаль! Как жаль!..

Вот при каких обстоятельствах узнала Шарлотта о смерти своей матери и отчима. Вместе с этим рушились все ее мечты, все надежды…

На другой день в половине седьмого утра молодая учительница, проплакав всю ночь, с опухшими от слез глазами, уже сидела, по обыкновению, за фортепьяно и занималась с Кутой Стэль — несчастья учителей ведь не должны отражаться на учениках, как сказала миссис Ватсон.

Кута Стэль была на редкость некрасивой девочкой, высокой и необыкновенно крупной для своих двенадцати лет. Особенно портили ее рыжие волосы, подстриженные на лбу челкой, спускавшейся до самых глаз и закрывавшей даже брови. Заниматься с этой девочкой было сущее наказание, так как она не имела ни малейших способностей к музыке и к тому же вообще была необыкновенно глупа. Несмотря на то что Шарлотта занималась с ней уже полгода, девочка не могла сыграть ни одной самой легкой пьески; впрочем, большим достижением надо было считать уже то, что Кута за это время научилась отличать правую руку от левой.

— Да, эта ученица не делает вам чести! — говорила, бывало, Шарлотте миссис Ватсон. — Судя по ее знаниям, вы плохая учительница музыки, и это может очень повредить репутации моего учебного заведения. А это тем более неприятно, что мать Куты Стэль вращается среди богатых американцев и могла бы обеспечить нам немало учениц!

Раз мать Куты была богата, то, значит, в том, что девочка плохо играла на фортепьяно, виновата была, по мнению миссис Ватсон, только одна учительница! Что могла Шарлотта возразить против этого решительного аргумента?

И вот теперь, сидя рядом с этой девочкой, Шарлотта то и дело повторяла охрипшим от слез голосом:

— Неверно, неверно, Кута!.. Ми, до, фа-диез, соль простое!.. Соль простое — разве вы не слышите, что я вам говорю?.. Обеими руками сразу… Да не ложитесь вы, пожалуйста, на рояль — сидите прямо и считайте! Вы никогда не считаете!..

Как ни была Кута малонаблюдательна, но и она заметила, что учительнице сегодня не по себе.

— Что с вами, мисс? — с участием спросила девочка. — У вас даже голос изменился!

Так как Шарлотта ничего не отвечала, то Кута воскликнула с торжеством, уверенная в своей проницательности:

— Я готова держать пари, что у вас болят зубы! О, это такая ужасная боль — не правда ли?!

Зубная боль была, вероятно, единственным горем, которое здоровой американке пришлось испытать в своей жизни.

— Да, мне очень тяжело!.. Очень тяжело!.. — отозвалась Шарлотта.

Кута так и поняла, что это относилось именно к зубам, и сочувственно сказала:

— Бедная мисс Шарлотта! Вам непременно нужно вырвать его!

И девочка снова принялась за игру, ошибаясь на каждом шагу.

За Кутой Стэль следовали по обыкновению другие ученицы: Китти Клифтон, Роза Стефенсон, Анни Лукк и так далее. Некоторые тотчас же заметили, что с их учительницей происходит что-то неладное, но не решались спросить ее об этом. Другие же, поглощенные своими собственными заботами или малонаблюдательные, не замечали в Шарлотте никакой перемены. А молодая учительница, продолжая заниматься со своими воспитанницами и поминутно повторяя: «Играйте с большим выражением!.. Громче!.. Тише!..», — между тем думала о матери, о старшем брате и о детях, которые на днях должны были приехать… Да, в этот день миссис Ватсон имела полное право быть недовольной своей учительницей музыки, так как она на этот раз исполняла свои обязанности чисто машинально, совсем не отдаваясь им, как обычно, всей душой. Да, несомненно, этот месяц Шарлотта из своих тридцати франков несколько сантимов получит даром!

Но вот, наконец, звонок к завтраку… Шарлотта решила, что она останется в своей комнате и не сойдет вниз, так как чувствовала, что не в состоянии более сдерживаться и непременно разрыдается. Для содержательницы же пансиона это только на руку, если за завтраком будет одним человеком меньше: останется, по крайней мере, его порция.

В изнеможении молодая девушка бросилась на постель и, уткнувшись головой в подушку, горько заплакала. Сокрушало ее главным образом то, что со смертью матери рушились все ее мечты. Ей жаль было не прошедшего, которое было так незавидно, а того счастливого будущего, которое она рисовала в своем воображении.

К счастью, Шарлотта принадлежала к числу тех сильных натур, которые никогда окончательно не падают духом и не теряют надежды даже в самые критические минуты жизни. Подобно здоровому, сильному растению, у которого взамен каждого упавшего листа тотчас образуется новая почка, Шарлотта после всякого удара судьбы способна была снова воспрянуть духом. Так и теперь мысль о трех сиротках, у которых, кроме нее, никого не было на свете, заставила ее прийти в себя и успокоиться: теперь, более чем когда-либо, ей нужно быть благоразумной и запастись энергией. И, хотя ей это стоило огромных усилий, Шарлотта перестала плакать и принялась за свои обычные дела.

День тянулся бесконечно долго… Перед самым обедом молодая девушка получила телеграмму от брата, который извещал ее, что приедет на следующий день. В то время как ученицы безбожно колотили по клавишам рояля, готовясь к следующему уроку, Шарлотта грустно смотрела в окно и, глядя на дома и дороги, занесенные снегом, падавшим крупными хлопьями, думала о брате: «Какая ужасная погода! Как Гаспару теперь, должно быть, холодно ехать! Как он, вероятно, теперь скучает один!.. Но, слава Богу, скоро, очень скоро он будет здесь, со мной!»

Девушка, кажется, так бы и побежала навстречу старшему брату — ведь они так давно не виделись! У них не было возможности повидаться друг с другом. А их родственники, у которых жил Гаспар в Германии, не только никогда не выражали желания познакомиться с Шарлоттой, но им даже, по-видимому, и в голову не приходило, что брату, может быть, очень хотелось бы видеть сестру. А время между тем шло, дни проходили за днями…

На другой день после завтрака, когда Шарлотта, по обыкновению, сидела за роялем, в комнату вдруг вошла Флора. Она с таинственным видом подошла к молодой учительнице и, улыбаясь, тихо сказала ей:

— Милая барышня, вас спрашивает какой-то интересный молодой человек! Он дожидается вас в гостиной.

Наконец-то! Наконец-то она увидит своего горячо любимого брата! Правда, прежде, когда они были детьми, Гаспар никогда не был особенно приветлив с ней и, в противоположность многим старшим братьям, заботящимся о своих младших сестрах, доставлял ей много неприятностей. Теперь все это было забыто: Шарлотта горела желанием снова увидеться с братом, с которым не виделась столько лет и с которым теперь, Бог даст, никогда не расстанется!

С сильно бьющимся сердцем Шарлотта отворила дверь в гостиную и от волнения на секунду остановилась на пороге. Перед ней возле знаменитой переносной печки стоял высокий изящный молодой человек, с правильными чертами лица, глубокими черными глазами и красиво очерченными, густыми темными бровями. Брата Шарлотты вполне можно было бы назвать красавцем, если бы не угрюмое, неприятное выражение лица, из-за которого внешность молодого человека производила какое-то странное впечатление.

— Милый, дорогой мой! — радостно воскликнула Шарлотта, бросившись к брату. — Как я рада тебя видеть! Ты не можешь себе представить, как мне тяжело было жить одной, без тебя, без мамы!.. Как я счастлива, что мы с тобой опять вместе!.. Бедная наша мама!.. Бедные детки!.. И за что это судьба так наказывает нас?!

И плача, и смеясь в одно и то же время, девушка, не спуская глаз с брата, обнимала его и осыпала поцелуями.

— Как ты изменился! Какой ты стал красивый! — говорила она. — Но я бы тебя все равно узнала: ты так похож на нашу милую маму!.. Страшно подумать, как мы давно с тобой не виделись!..

На ласки сестры Гаспар тоже отвечал поцелуями, хотя далеко не такими горячими. Он вообще, как мы уже говорили выше, был крайне замкнутым и не отличался особенной чувствительностью. Наконец он освободился из объятий сестры и с удрученным видом опустился на стул. Не выпуская его рук из своих, Шарлотта села рядом с ним.

Странное дело! До приезда брата ей казалось, что разговоров у них хватит на несколько дней, а между тем теперь она просто не знала, о чем говорить с ним, и вообще чувствовала себя крайне неловко. Оно, впрочем, и понятно было, так как Гаспар, всегда недовольный и угрюмый, обычно на всех наводил тоску; он способен был заморозить самое горячее сердце. Словом, брат и сестра представляли полную противоположность друг другу: насколько сестра была ласковой, сердечной, впечатлительной и доверчивой, настолько брат был холодным, бесстрастным и скрытным.

Наконец Шарлотта прервала тягостное молчание:

— Знаешь ли ты, по крайней мере, как все это случилось? — тихо спросила она. — Я так ничего толком и не знаю — мне содержательница пансиона безо всяких подробностей сообщила эту… эту ужасную новость.

— Я тоже знаю, вероятно, не больше твоего, — ответил Гаспар. — Они оба умерли от желтой лихорадки через двое суток один после другого. Нашему отчиму вообще жилось там неважно, дела его шли все хуже и хуже… В последнем письме, которое я получил, он говорил даже, что хочет уехать из Сан-Пабло. Что же касается мамы, то она, вероятно, никогда не привыкла бы к тамошнему климату и вообще к жизни в такой глуши.

— Мама всегда писала так мало! — грустно заметила Шарлотта. — Переписка вообще очень утомляла ее. Последнее письмо от нее я получила два месяца тому назад. Я несколько раз просила, чтобы она вместо себя заставляла хоть сестренок писать нам; но, по-видимому, те не умеют даже читать, так как у мамы не было времени и терпения заняться их образованием.

Шарлотта тяжело вздохнула.

— Бедная мама! — продолжала она. — Как ей, должно быть, было тяжело жить в такой глуши, без общества, без всяких развлечений и удобств, к которым она так привыкла! Мне кажется, что причиной ее смерти была не одна желтая лихорадка: скука и неудачи мужа тоже, несомненно, вредно отражались на ее здоровье.

— Ну, я бы там вовсе не чувствовал себя уж так худо, — уныло заметил Гаспар. — По крайней мере, я был бы там свободен, ни от кого не зависел бы, не надо было бы ходить по пятам за противными мальчишками, сажать их за книжку…

— Да и я тоже не стала бы, вероятно, жаловаться на свою судьбу, живя вместе с мужем и детьми. Но бедной маме, такой избалованной, так любящей общество и всякие развлечения, понятно, тяжело было лишиться всего этого. Мне же, не испытавшей ничего подобного, кажется, что без этого прекрасно можно обойтись.

Шарлотта сказала это так простодушно, как самую обыкновенную вещь: девушке даже и в голову не приходило, что ей еще гораздо более естественно было бы нуждаться в обществе и развлечениях или ставить матери в вину, что она, заботясь только о себе самой, никогда не хотела подумать о том, как живется ее дочери.

Снова наступило молчание… Шарлотта ждала, что брат начнет расспрашивать ее о житье-бытье, так как по письмам об этом можно было составить себе лишь слабое представление, начнет рассказывать о себе, о своих планах и намерениях, но Гаспар молчал, погруженный в свои мрачные думы. Боясь, как бы его апатичное, мрачное настроение духа не передалось и ей, молодая девушка, чтобы отогнать от себя грустные мысли, стала говорить о малютках, оставшихся после смерти их матери.

— Ты, конечно, знаешь, что их скоро привезут сюда; нотариус, наверное, писал тебе об этом! Бедные детки! Ведь они круглые сироты!.. Как ты думаешь, что же с ними теперь делать?

Гаспар ответил не вдруг.

— Право, не знаю! — угрюмо сказал он наконец. — Я еще ничего по этому поводу не думал.

— Дорогой мой, ведь мы могли бы жить все вместе! — воскликнула Шарлотта, и глаза ее заблестели от радости. — Я бы стала вести хозяйство и смотреть за детьми…

И, войдя в роль матери для этих сироток, она начала рисовать их совместную трудовую жизнь целой семьей, жизнь, согретую любовью и лаской… Слово «дети» Шарлотта произносила с такою нежностью, будто это были ее собственные малютки.

— Что ты на это скажешь? — обратилась она к брату, взяв его за руку и нежно заглядывая ему в глаза.

— Все это одни мечты, воздушные замки — вот что! — резко ответил Гаспар. — Ни у тебя, ни у меня нет ни гроша за душой, и, прежде чем брать к себе этих детей, надо узнать, есть ли у них что-нибудь. Кроме того, у меня вовсе нет охоты разыгрывать из себя отца семейства. Я еще так молод, что мне, право, рано брать на себя такую роль.

— Но не ты ли писал мне, что ни за что не хочешь оставаться больше в Штутгарте и что для карьеры тебе необходимо жить во Франции? — возразила Шарлотта.

— Да, для того чтобы получить университетский диплом. Живя в Германии, я в свободное от уроков время уже начал сам заниматься математикой. Для того же, чтобы заниматься далее, мне необходимо посещать лекции в Парижском университете. Но все это одни несбыточные мечты: откуда взять денег и на то, чтобы жить, и на плату за слушание лекций?

Шарлотта задумалась.

— А разве ты не мог бы получить стипендию? — сказала она. — Я слышала, что они выдаются по конкурсному экзамену. А я бы стала давать частные уроки музыки и французского языка, кроме того, постаралась бы делать переводы с английского. Живя крайне скромно и экономно, мы, я уверена, могли бы сводить концы с концами, и к тому же всегда были бы вместе.

Шарлотта всегда отличалась сообразительностью. Живя у миссис Ватсон, молодая девушка находилась в полном подчинении, и потому ей ни в чем нельзя было проявить инициативы. Но, будучи от природы очень сметливой и энергичной, она сумела бы выйти из любого положения. По странной иронии судьбы, эта хрупкая молодая девушка обладала чисто мужскими качествами: замечательной энергией и силой воли; высокий же, широкоплечий, с виду мужественный молодой человек, — наоборот, был малодушен, нерешителен и труслив.

Видя, что брат ничего не отвечает, Шарлотта продолжала:

— Человек с математическим образованием может сделать прекрасную карьеру, и ты мог бы далеко пойти.

Гаспар пожал плечами.

— Откровенно говоря, я терпеть не могу математику, и у меня к ней нет никаких способностей, так что на этом поприще я больших высот не достигну.

Шарлотту при ее прямоте до такой степени поразили эти слова, что она с удивлением воскликнула:

— Боже мой, да как же можно заниматься тем, к чему не чувствуешь ни малейшего призвания?! В таком случае почему бы тебе не заняться каким-нибудь другим предметом?

— Да не все ли равно, чем заниматься! — сказал Гаспар, махнув рукой. — Я всегда говорил, что родился неудачником, и знаю, что никогда ни в чем не буду иметь успеха.

— Полно, Гаспар! Зачем говорить такие вещи?! — возмутилась Шарлотта. — При желании можно достичь очень многого!.. Увидишь, как у нас с тобой вдвоем закипит работа! По-моему, так приятно жить вместе, иметь свой собственный угол, слышать вокруг себя детский смех!.. Я постараюсь избавить тебя от всяких хозяйственных забот, и ты будешь в состоянии всецело погрузиться в свои занятия. Я уверена, что ты так упал духом и почувствовал даже отвращение к наукам именно из-за того, что тебе приходилось заниматься урывками и расходовать свои силы на присмотр за детьми двоюродного брата… Кстати, ты мне никогда ничего не писал об этих детях! Какие они: умненькие, послушные, симпатичные или нет?

— Дети как дети! — ответил Гаспар.

Шарлотта не могла удержаться от смеха.

— Все понятно — нечего сказать! — воскликнула она. — Но будем довольствоваться и этим!.. А скажи, по крайней мере, много ли времени проводил ты с ними? Должен ли ты был, например, ходить с ними гулять?

— Я вообще старался быть с ними как можно меньше, да и то теперь нахожу, что делал для них слишком много, — с раздражением сказал Гаспар. — Противные мальчишки! Как я жалею, что ни разу не отодрал их за уши! Слава Богу, что я теперь избавился от них! Двоюродный брат, Людвиг, предупредил меня, что я скоро не буду ему нужен, и ты можешь быть спокойна: в Штутгарт я больше не вернусь. Идти в гувернеры я тоже не намерен — я и тогда решился на это только в силу крайней необходимости. Если мне не удастся найти другой работы, я уеду из Франции… Хоть в Азию, хоть в Америку, в тот же Сан-Пабло, — словом, куда придется…

— Какой вздор ты несешь! — заметила Шарлотта, улыбаясь. Но в глубине души она, однако, очень встревожилась, вспомнив, что Гаспар и прежде не знал, чего хотел: он перебывал почти во всех лицеях в Париже, все подыскивая, где лучше, и везде был чем-нибудь недоволен.

— Тебе ли соваться туда, где не мог устроиться даже такой человек, как наш отчим, окончивший Политехническую школу, и ехать в Америку именно теперь, когда у нас там никого не осталось! — продолжала Шарлотта.

— Да я это сказал только так, к примеру, — возразил Гаспар и, посмотрев на часы, встал. — Однако мне пора уходить. Сегодня вечером у меня назначена встреча с нашим нотариусом.

— Есть ли у тебя, по крайней мере, деньги? — робко спросила Шарлотта. — Если нет, то я могу тебе дать, хотя, конечно, не особенно много… так… немножко… Но все, что у меня есть, в твоем распоряжении.

Гаспар не счел даже нужным поблагодарить сестру.

— Нет, не надо! — ответил он. — Наш двоюродный брат был так добр, что заплатил мне жалованье за целый месяц, хотя мне следовало получить только за неделю. Какая щедрость со стороны пивовара, у которого денег куры не клюют!

И Гаспар усмехнулся.

— Где же ты будешь сегодня обедать? — спросила Шарлотта.

— Не знаю.

— Может быть, впрочем, тебя пригласит к себе нотариус? А где ты будешь ночевать? — беспокоилась молодая девушка.

— Опять-таки не знаю!

«Не знаю» было любимым ответом Гаспара. И правда, он никогда ничего не знал, этот бедный молодой человек, а главное — и не пытался узнать!

Надеясь, что брат предложит ей пойти вместе с ним, Шарлотта робко спросила:

— Ты разве не возьмешь меня с собой? Впрочем, я, может быть, стесняю тебя?

— Да, конечно, ты только стеснишь меня, — поспешил ответить Гаспар. — Где же ты будешь ночевать? Это будет только двойной расход. Тебе, по-моему, гораздо лучше оставаться здесь, а завтра я приеду за тобой, если будет нужно, и расскажу о разговоре с нотариусом.

В сущности, Гаспар был вполне прав: Шарлотта тотчас поняла это и согласилась с ним. Проводив брата до калитки сада, занесенного снегом, и подождав, пока Гаспар скроется за поворотом дороги, девушка с грустью пошла в свою комнату и залилась слезами.

Брат произвел на нее очень неприятное впечатление. Напрасно она старалась утешить себя тем, что он только с виду кажется таким холодным, а на самом деле у него предоброе сердце и что он только не умеет выражать своих чувств, что он — одна из тех непонятных натур, которые трудно разгадать… Несмотря на это слезы все текли и текли неудержимо… Такого отчаяния Шарлотта не испытывала даже в тот день, когда узнала о смерти матери.

Через несколько дней Шарлотта вырвалась из своей темницы, где она была так одинока и где ей приходилось так много работать, и распрощалась с содержательницей пансиона, так безжалостно пользовавшейся ее неопытностью и беззащитностью. Нечего и говорить, что это прощание не отличалось особенной трогательностью.

— Вот как! С вашей стороны, мадемуазель, довольно неделикатно уезжать среди зимы, даже не подождав, пока я подыщу кого-нибудь на ваше место! — сухо заметила Шарлотте миссис Ватсон. — Из того, что вы лишились матери, еще не следует, что можно ставить меня в такое затруднительное положение.

Ну, уж точно ли уход Шарлотты поставил миссис Ватсон в такое затруднительное положение? Не сама ли она, бывало, говорила, что почти ежедневно получает письма с предложением услуг от разных довольно известных пианисток? Слава Богу, консерватория ежегодно выпускает немало девушек, и даже окончившие ее с отличием нередко ищут себе место. Поэтому стоит миссис Ватсон только заявить, что ей нужна учительница музыки, и в желающих приехать к ней в Везине недостатка не будет.

Шарлотта прекрасно понимала, что хотела этим сказать миссис Ватсон. Это значило: «Если ты, душенька, недовольна тем, что тебе приходится давать по двенадцать уроков в день и, кроме того, делать все, что тебе прикажут, то знай, на твое место найдется много желающих, и не каких-нибудь захудалых учительниц музыки, а выпускниц консерватории, окончивших ее с отличием. Помни: малейшее выражение неудовольствия с твоей стороны — и я тебя сейчас же рассчитаю!»

— Поверьте, миссис Ватсон, мне очень жаль, что приходится поступать таким образом! — вежливо ответила Шарлотта, желавшая расстаться с содержательницей пансиона по-хорошему. — Но как же быть? Не могу же я бросить своих сестер и братьев!

Последние слова девушка нарочно произнесла с некоторой гордостью, чтобы показать, что теперь она не так одинока и беззащитна, как прежде.

— Я понимаю, друг мой, — сухо сказала миссис Ватсон, — ваш поступок меня нисколько не удивляет: вот она, награда за все мои благодеяния! Да, от людей не жди благодарности!..

Благодеяния миссис Ватсон — вот так штука! Это было до такой степени нелепо, что Шарлотта просто не знала, сказано это было серьезно или в шутку. Но не все ли равно? Что значили все эти упреки в сравнении с тем радостным чувством, которое она испытывала, покидая этот негостеприимный кров и вступая в новую жизнь?!

Перед самым отъездом Шарлотта пошла проститься с Флорой. Оказалось, что несчастная женщина была пьяна и находилась на этот раз в веселом расположении духа, из-за чего дочери миссис Ватсон и заперли ее на ключ в дровяном сарае.

Подойдя к сараю, девушка нагнулась и крикнула в замочную скважину:

— Прощайте, Флора!.. Это я, мисс Шарлотта! Я хотела проститься с вами перед отъездом.

При этих словах Флора, начавшая стучать кулаками в дверь, подняла страшный шум.

— Перестаньте, Флора! Успокойтесь, пожалуйста! — закричала ей девушка. — Как вам не стыдно — до чего вы себя доводите! Вам непременно надо лечиться!.. Прощайте, Флора! Обещайте мне, что вы будете лечиться!

— Стоит ли лечиться такой старой ведьме, как я?!.. — донесся откуда-то издалека, словно из подземелья, голос Флоры. — Да благословит вас Бог, милая барышня! Желаю вам всего-всего хорошего!

Вот таким образом Шарлотта распрощалась с пансионом миссис Ватсон!..

Из Везине молодая девушка поехала в Париж и сняла на окраине города две дешевенькие комнаты в доходном доме. Небольшой пакет с книгами и нотами да маленький чемоданчик, в котором было немного белья и два самых простеньких черных платья, составляли весь ее багаж — у каждой мало-мальски порядочной горничной, наверное, вещей было бы больше! Поэтому неудивительно, что квартирная хозяйка, показывая Шарлотте комнаты, посмотрела на нее очень подозрительно: хотя в этом доме жильцы были вообще большей частью не из богатых, но все же такого скромного багажа она еще не видела.

— Учительница музыки должна одеваться как можно проще и всегда ходить во всем черном! — наставительно говорила, бывало, миссис Ватсон, которая имела обыкновение свои желания возводить в общие правила.

Но относительно Шарлотты эти замечания насчет туалета были совершенно излишни, так как, получая всего тридцать франков в месяц, молодая девушка при всем своем желании не могла бы одеваться иначе…

В одной из комнат, которая поменьше, будет жить Гаспар, в другой же, побольше, поместится она со всеми тремя детьми. Около своей кровати Шарлотта велела поставить маленькую детскую кроватку, так, чтобы, протянув руку, девушка могла достать до ребенка. Она уже заранее радовалась, что он будет так близко от нее, представляя себе, как она будет любоваться спящим малюткой.

Гаспар отправился на железнодорожную станцию встречать детей, а Шарлотта осталась дома, чтобы привести жилье в порядок.

Поминутно подбегала она к окну и, раздвинув занавески, выглядывала на улицу. Место здесь было такое глухое, что напоминало скорее провинцию, даже извозчики на этой улице встречались довольно редко. Девушка то и дело поглядывала на часы — плохенькие часики, которые до сих пор только указывали ей, когда надо заканчивать урок с одной ученицей и начинать с другой — и ей казалось, что время идет необыкновенно медленно.

Теперь уж скоро они приедут!.. Вот слышен стук экипажа… вот он остановился у их дома… Кто-то поднимается по лестнице… Раздаются детские голоса… Это они, ее малютки! И Шарлотта стремглав бросилась им навстречу…

Обнимая и целуя их, она смеялась и плакала от радости, поминутно приговаривая:

— Милые мои детки! Дорогие вы мои! Хорошие!..

От волнения она ничего не могла больше сказать.

Когда прошел первый порыв радости, Шарлотта отступила от детей и начала их разглядывать.

— Какие вы, однако, стали большие, хорошенькие девочки! — воскликнула она, любуясь ими, точно настоящая мать. — А мальчик — да это просто красавец!

Обе девочки действительно были высокие и очень крупные для своих лет, в особенности старшая, Виолетта. Брюнетка, с вьющимися волосами и смуглым, матовым цветом лица, она смотрела прямо и смело своими черными, широко раскрытыми глазами. По всему было видно, что это умненькая, способная девочка, правдивая и откровенная, но вместе с тем крайне вспыльчивая, шаловливая и непослушная.

Младшая, Роза, на год моложе сестры, с голубыми глазами, белокурыми волосами и нежным цветом лица, была бы, пожалуй, еще красивее Виолетты, если бы не злое, недовольное выражение, которое очень портило ее. Она смотрела исподлобья, надув губы.

Волосы у обеих были коротко подстрижены. В своих безобразных длинных платьях, доходивших почти до полу, и в нелепых старомодных шляпках девочки выглядели старушками. Одного взгляда на их странные наряды было достаточно, чтобы понять: у бедняжек нет матери.

Длинное путешествие с малознакомым инженером под присмотром случайно встреченной в дороге негритянки, торопившейся в Бордо к своим хозяевам, затем приезд в совершенно новую страну, из которой их увезли такими маленькими, что они ничего не помнили, наконец, появление этого молодого человека, якобы их брата, поцелуи этой красивой белокурой барышни, называвшей себя их сестрой, и неожиданная, быстрая перемена в их жизни — все это совершенно сбило с толку бедных девочек, так что они теперь были сами не свои и чувствовали себя крайне неловко, хотя от природы были далеко не робкого десятка.

Теперь бедняжки просто ничего не понимали: где они и что с ними? С недоумевающим видом они стояли молча, прижавшись одна к другой, боясь двинуться с места, — точно птенцы, выпавшие из гнезда.

А позади них замер маленький Фреди, так поразивший Шарлотту своей красотой. И действительно, мальчик, со своими чудными белокурыми волосами, падавшими длинными локонами, большими голубыми глазами и тонкими, словно точеными, чертами лица, был необыкновенно красив — настоящий ангелочек! В противоположность сестрам он был миниатюрный, худенький и бледный, что придавало всей его фигурке вид хрупкого, нежного существа, тепличного растения.

Прежде чем он успел опомниться, Шарлотта взяла его на руки и, посадив к себе на колени, сказала, обращаясь к Гаспару:

— Посмотри, какой очаровательный малыш! Необыкновенно красивый!

Гаспар тем временем с унылым, недовольным лицом безучастно сидел на стуле несколько поодаль.

— Этот очаровательный малыш доро́гой был просто невыносим, — проворчал он. — Я не мог дождаться, когда мы приедем домой! Он поминутно то открывал, то закрывал окна в карете, то спускал, то поднимал шторы… Ну и девочки тоже хороши — нечего сказать! Всю дорогу они не переставали толкать друг друга ногами. Да, с ними предстоит немало возни, если ты действительно хочешь оставить их у себя.

Очевидно, слова Гаспара вызвали у девочек воспоминание о чем-то смешном, потому что они переглянулись и заулыбались, слегка толкая одна другую локтями. Мальчик же, немного освоившись, гладил ручонками старшую сестру по щеке и пристально, серьезно смотрел на нее своими большими голубыми глазами.

— Полно, Гаспар! — кротко сказала Шарлотта. — В том, что дети плохо вели себя доро́гой, право, нет ничего удивительного: бедняжки, вероятно, так утомились и измучились во время пути!

— И поэтому стали толкать друг друга ногами! — довольно остроумно заметил Гаспар.

— Сыты ли они, по крайней мере? Будут ли в состоянии дождаться обеда? — беспокоилась старшая сестра. — Скажите, дорогие мои, не голодны ли вы? Не хотите ли чего-нибудь покушать?

Гаспар, которому все эти расспросы уже начинали надоедать, сделал над собой усилие и заметил:

— Да ведь они приехали из Бордо на курьерском поезде, и инженер Симпсон сказал мне, что они завтракали в вагоне-ресторане.

Но Шарлотта на всякий случай приготовила детям немного еды: молоко, сладкие булки и бутерброды. Дети с жадностью посматривали на это незатейливое угощение. Наконец маленький Фреди, до сих пор хранивший глубокое молчание, сказал жалобным голосом:

— Мне очень хочется пить. Я бы хотел молочка!

— Сейчас, сейчас я тебе дам, голубчик мой! — засуетилась Шарлотта, поспешно наливая ему в чашку молока. — А не положить ли тебе туда кусочек сахару?

— Нет, не один, а лучше два больших куска! — попросил ребенок.

Шарлотта засмеялась, а глядя на нее, засмеялись и девочки; таким образом, между старшей сестрой и детьми сразу установились дружеские отношения. Роза и Виолетта тотчас же принялись раздеваться и сняли свои нелепые шляпки, без которых стали гораздо красивее. Затем, усевшись за стол, они с аппетитом принялись уплетать за обе щеки. Видно было, что о сегодняшнем завтраке у них не осталось никакого воспоминания. За едой у них мало-помалу развязались языки и, расспрашивая их о том, о другом, Шарлотта скоро сумела приручить этих «диких зверьков».

— У нас в Париже так хорошо, что вы, наверное, не будете скучать по своей Бразилии. Здесь так много садов, мы каждый день будем ходить гулять! — сказала им старшая сестра.

— Да, мне Париж гораздо больше нравится, чем Сан-Пабло! — решительно заявила Виолетта. — Тут такие высокие дома, большие магазины, на улицах так много народу, карет! Все так быстро идут, видно, торопятся куда-нибудь в гости или на именины…

— Ну, милая, тех, кто торопится в гости, здесь очень немного! — возразила ей Шарлотта. — Напротив, здесь, в Париже, люди все занятые, много работают, и у всех, наверное, гораздо меньше свободного времени, чем в Бразилии.

При этих словах старшей сестры Роза сделала недовольную гримасу.

— Как это, должно быть, скучно — постоянно работать! — сказала девочка. — Вот мы с Виолеттой никогда ничего не делали в Сан-Пабло! Даже свои платья и белье мы, когда раздевались, просто оставляли на полу, а Геркулес потом убирал за нами.

— Кто же этот Геркулес? — смеясь, спросила Шарлотта. — Силач, который соглашался прибирать за двумя маленькими ленивыми девочками?!

— Это негр, он нам прислуживал, — пояснила Виолетта. — Кроме него, у нас были еще Соломон, Фаустин и одна негритянка… Знаешь, когда она в первый раз стала раздевать нас своими черными, как сажа, руками, я думала, что она перепачкает и нас, и все наше белье!

Выслушав этот наивный рассказ, Шарлотта громко расхохоталась. Гаспар, до того времени сидевший насупившись, тоже не мог удержаться от улыбки. Затем, подойдя к Виолетте, старшая сестра стала приглаживать густые темные волосы девочки, падавшие ей прямо на глаза, и ласково, но решительно заметила ей:

— Ну, здесь у нас нет прислуги, чтобы ухаживать за вами! Вы должны будете приучаться одеваться, раздеваться и прибирать за собой сами. Но это вовсе не так тяжело, как вы воображаете, и гораздо приятнее, чем звать к себе на помощь других.

Наступило молчание. Девочки задумались. Вдруг Виолетта, мысли которой, как у большинства детей, не могли долго сосредоточиваться на одном предмете, спросила:

— А ты нас поведешь в зоологический сад? Нам говорили, что там так хорошо!

— Мы пойдем, куда вы захотите, если только вы будете хорошо вести себя! — ответила Шарлотта.

— Как я рада! — воскликнула Виолетта, хлопая владоши. — Нам здесь будет гораздо лучше, чем в Сан-Пабло: там мы целые дни проводили в своем саду и никуда не ходили гулять!

Роза посмотрела на нее с укоризной.

— Виолетта, ты забываешь, что здесь у нас не будет мамы!

При этих словах у Шарлотты на глаза навернулись слезы. Да, действительно, это ужасно — не иметь матери! Но она со своей стороны сделает все возможное, чтобы дети не чувствовали этой потери.

— Милые мои! — воскликнула молодая девушка, крепко сжимая детей в своих объятиях. — Теперь я буду вашей мамой!

Имущественное положение маленьких сирот скоро выяснилось. Оказалось, что их родители не оставили никакого состояния, но отец застраховал свою жизнь, хотя и на очень маленькую сумму, которая могла обеспечить детей лишь самым необходимым и не дать им умереть с голоду. Но все-таки не придется, по крайней мере, прибегать к общественной благотворительности. Завещания не осталось никакого, и отец, застигнутый смертью врасплох, не успел даже назначить детям опекуна. Все это сообщил брату и сестре нотариус, месье Тупе, заведовавший делами их родителей, пригласив однажды молодых людей к себе в контору.

— Теперь вы знаете положение дел. И как же вы намерены поступить?.. Вы ведь совершеннолетний, не правда ли? — с официальной торжественностью спросил нотариус, обращаясь к Гаспару. — Согласны ли вы быть опекуном этих детей?

Молодой человек задумался.

— А если бы я отказался? — после продолжительной паузы спросил он.

Из-за своей трусости и нерешительности Гаспар вообще не любил брать на себя никаких обязательств.

— В таком случае опекун будет назначен правительством, и дети будут помещены в какое-нибудь учебное заведение, — ответил нотариус. — К сожалению, располагая очень скромными средствами, мы должны будем отдать их в учебное заведение подешевле, и притом в провинцию, о том, чтобы воспитывать детей в Париже, при здешней дороговизне нечего и думать.

— А куда же девать самого младшего? — от волнения едва переводя дыхание, спросила Шарлотта, с беспокойством глядя на равнодушное лицо нотариуса.

— Его придется отдать на воспитание в деревню, в какую-нибудь крестьянскую семью, — ответил месье Тупе.

— Это невозможно! — воскликнула молодая девушка и с мольбой сложила руки. — Он такой слабенький, болезненный, впечатлительный мальчик! На него уж и без того так подействовали все эти невзгоды! Без хорошего ухода он непременно умрет…

— Но как же иначе, мадемуазель? — заметил нотариус. — Куда же поместить этого малютку, если у него никого нет, кроме вас с братом?

Шарлотте поневоле пришлось замолчать. Она знала, что с братом разговаривать бесполезно — он все равно ни за что не согласится быть опекуном этих несчастных сироток. Она словно онемела и только взглянула на Гаспара с таким умоляющим видом, что тот, очевидно, был тронут.

— Пожалуй, я согласен быть их опекуном, — нерешительно сказал он, — но только с условием, что сестра все хлопоты возьмет на себя.

— Согласны ли вы, мадемуазель, взять на себя заботы о воспитании детей? — обратился нотариус к молодой девушке.

— Ах, Боже мой, об этом нечего и спрашивать! — воскликнула Шарлотта.

Однако нотариус счел нужным предупредить девушку обо всех последствиях принимаемого ею на себя обязательства: ему казалось, что, не зная всех трудностей, с которыми сопряжено воспитание детей, она поступает, может быть, слишком легкомысленно и неосмотрительно.

— Вы сами еще так молоды, что вам, право, не пристало посвящать всю свою жизнь этим детям! — говорил он. — Вы должны подумать о своей личной жизни! Вы можете полюбить кого-нибудь, что в ваши годы так естественно. А выйти замуж, имея троих детей на руках, очень трудно! Едва ли найдется желающий взять жену с таким приданым, так что о замужестве вам, пожалуй, придется забыть!..

Но все его доводы, все убеждения были напрасны. Шарлотта все это обдумала заранее и вполне понимала, какую трудную задачу берет на себя и сколько ей предстоит трудов и испытаний, но надеялась на свои силы: при сильном желании можно достичь многого!

— Я твердо решила всецело посвятить себя этим несчастным осиротевшим детям! — решительно сказала молодая девушка. — Что же касается моего замужества, то мне кажется, что о таком человеке, который из-за детей не пожелает жениться на мне, право, не стоит и жалеть!

Видя такую решительность, нотариус поневоле замолчал. И в самом деле — что мог он возразить на это? Тронутый добрым сердцем и самоотверженностью молодых людей и видя их одиночество и беспомощность, нотариус, сам человек крайне добрый и сердечный, обещал им, что он всегда охотно будет помогать им, в чем только сможет, и просил их, не стесняясь, обращаться к нему за советами.

Возвратясь домой, Гаспар, сам удивившись, как это он решился взять на себя такую ответственность, с ужасом сказал сестре:

— Господи, какую я сделал глупость, согласившись быть опекуном этих детей! И все это благодаря тебе, Шарлотта!.. Ну, на что мы будем жить? Ведь тех денег, которые будут получать дети, только-только хватит на то, чтобы заплатить за квартиру да не умереть с голоду. А откуда мы возьмем средства на все остальное?.. Нет, мы очутимся в ужасном положении!

— Напротив, мы заживем прекрасно! — весело заметила Шарлотта. — Ты будешь посещать лекции в университете и давать уроки математики, а я, как тебе и говорила однажды, постараюсь найти уроки музыки и переводы с английского языка. Ты увидишь, как нам будет хорошо! О, у меня так много энергии!

— Зато у меня ее совсем нет, — грустно сказал Гаспар.

— Я уступлю тебе часть своей! У меня энергии хоть отбавляй!

И она радостно принялась обнимать старшего брата. Но мрачное настроение его не проходило: работа и навалившаяся ответственность пугали его.

Теперь на первом месте у молодых людей был вопрос о квартире. Оставаться в меблированных комнатах было для них и дорого, и неудобно. Кроме того, дети так шумели, что все жильцы жаловались на них. Действительно, Роза и Виолетта были такими непоседами, каких мало, и удержать их было невозможно.

С раннего детства испорченные матерью, которая то чересчур баловала их, то, наоборот, из-за малейшего пустяка ругала и даже колотила, девочки не получили никакого воспитания и, подросши немного, были предоставлены самим себе. Без всякого надзора проводили они целые дни в саду, заставляя прислугу исполнять все их прихоти и вообще делая все, что взбредет им в голову.

Сидеть смирно и заниматься чем-нибудь спокойно они не могли, а если начинали играть, то, как настоящие дикарки, поднимали страшную возню, крик, шум и портили все, что попадалось им под руку. Прежде всего досталось электрическому звонку. В Сан-Пабло у них не было звонков и, когда надо было позвать прислугу, они обычно просто хлопали в ладоши. И вот теперь Роза, увидев около камина пуговку электрического звонка и уяснив, как надо им пользоваться, лишь только старшие уходили из дому, тотчас принималась звонить без перерыва. Естественно, это вызывало недовольство всех жильцов, не знавших просто, куда деваться от этих оглушительных звонков, а также прислуги, недоумевавшей, как справиться с этими непослушными детьми. Кончилось тем, что девочки испортили звонок и стали искать себе другую забаву.

В один прекрасный день они сняли оконные занавески, понадобившиеся им для игры, чтобы изображать подвенечные вуали. Любимыми развлечениями сестер была игра в войну и в разбойники, причем девочки, чтобы еще иболее походить на краснокожих индейцев, завертывались в простыни и, вооружившись железными прутьями, выдернутыми из кроватей, с дикими, пронзительными криками гонялись друг за другом.

Маленький мальчик, в противоположность своим сестрам крайне тихий и спокойный, не принимал в их шалостях никакого участия. И, когда Шарлотта уходила из дому по делам, поручая ребенка на это время прислуге, на него находила какая-то меланхолия: он не хотел играть и, усевшись где-нибудь в уголке, горько плакал вплоть до возвращения старшей сестры.

— Когда придет моя мама? — то и дело повторял мальчик, и от него нельзя было добиться ничего другого.

И всякий раз, когда Шарлотта в беспокойстве о детях, запыхавшись, прибегала домой, не сделав и половины того, что ей было нужно, ребенок крепко обнимал ее за шею своими худенькими ручонками и умоляюще говорил:

— Милая мамочка, не оставляй больше никогда своего мальчика одного!

— Но, голубчик мой, ведь я тебе подарила оловянных солдатиков и книжку с картинками, — замечала старшая сестра. — Кроме того, у тебя есть кубики, чтобы строить домики. Почему же ты не занимаешься всем этим без меня?

— Нет, мне не хочется играть, когда тебя нет дома! — грустно отвечал ребенок, поникнув головкой. — Мне бывает так скучно без тебя, я все боюсь, что ты ушла совсем и больше не вернешься.

Шарлотта пробовала было брать его с собой; но, пройдя с четверть часа, Фреди так уставал, что совсем не мог идти. В особенности тяжело ему было подниматься по лестницам, и он поминутно повторял:

— Мамочка, пойдем домой! У меня ножки болят!..

Как на грех, в этих меблированных комнатах жили в основном тихие, спокойные люди: одинокие старушки и аббаты, приезжавшие из провинции в Париж по делам службы. Можно себе представить, в какой ужас приходило все это мирное население от того шума и возни, которые поднимали Роза с Виолеттой в отсутствие старшей сестры! Старушки делались от этого совсем больными, а аббаты не в состоянии были даже читать своих духовных книг.

И вот к хозяйке со всех сторон посыпались жалобы на беспокойных жильцов. Но и сама содержательница меблированных комнат была тоже недовольна новыми молодыми жильцами, так как боялась за свою мебель. Поэтому в один прекрасный день хозяйка сказала Шарлотте, чтобы та подыскивала себе другое помещение, так как все ее жильцы, люди немолодые и солидные, постоянно жалуются на то, что дети очень беспокоят их.

— Поверьте, мадемаузель, мне очень неприятно отказывать вам, — с некоторым замешательством прибавила хозяйка, — но ведь, согласитесь сами, у меня же не детский приют!

Молодая девушка не возражала. Но что же ей было делать? Куда же ей деться? Прежде чем уехать отсюда, надо было подыскать другое помещение, а она не могла найти ничего подходящего. Гаспар же нисколько не помогал ей в поисках квартиры.

— Нечего и искать! — говорил он. — Только людей смешить! Все равно на те средства, которые мы имеем, не найдешь ничего приличного.

Вообще он всегда был настроен пессимистично, и на все у него был один ответ: «Я не могу! Я не знаю!» Молодой человек постоянно был не в духе, что порой приводило Шарлотту в отчаяние. И действительно, надо было иметь много мужества и силы воли, чтобы, видя постоянное уныние и недовольство, самой не поддаться ему и тоже не упасть духом.

Если бы еще Гаспар не вмешивался ни во что и, зная, что сестра готова приложить все силы, когда надо было достичь чего-нибудь, предоставлял ей полную свободу действий, это было бы еще полбеды. Но на самом деле все было не так. Будучи от природы человеком крайне бесхарактерным и нерешительным, Гаспар в то же время был очень недоверчив и отличался каким-то глупым, болезненным самолюбием, которое окончательно лишало его энергии. Одному Богу известно, до какой степени Шарлотта щадила его, стараясь быть незаметной, не предъявляя никогда категорических требований и не переставая обращаться к брату за советами, хотя она и знала наперед, что от него ничего не добьешься.

— Ты смотрел сегодня квартиры? — всякий раз спокойно спрашивала она брата, когда он приходил домой к завтраку или к обеду. В остальное же время она почти не видела Гаспара, так как он стал — или, вернее, она заставила его — посещать в университете лекции по математике. — Ты искал около университета?

Гаспар, по своему обыкновению, насмешливо пожимал плечами.

— Неужели ты думаешь, что нам по средствам найти квартиру вблизи университета? — говорил он. — Нам следует жить где-нибудь в рабочем квартале, да и там-то за гроши трудно найти что-нибудь приличное. К тому же я и не умею, и не привык искать квартиры.

— Так ведь и я тоже не умею, — улыбаясь, возражала Шарлотта, — а привыкнуть к этому несложно!

Время между тем шло, а квартиры они себе все не могли найти. Хозяйка же меблированных комнат, по просьбе Шарлотты разрешившая им прожить несколько лишних дней, вовсе не намеривалась позволять им оставаться у себя дольше. Хотя у молодой девушки были самые скромные требования — ей нужны были только две чистые, светлые комнаты в приличном доме, — однако она ничего не могла найти: за сколько-нибудь сносное помещение просили гораздо больше, чем она могла заплатить. Будучи же связана детьми, за которыми ни одна прислуга в меблированных комнатах не бралась смотреть, Шарлотта не могла полностью обойти квартал и систематически осмотреть все дома.

Вдруг совершенно неожиданно Шарлотта получила письмо, которое в ее затруднительном положении явилось для семьи настоящим спасением.

Дело в том, что у Шарлотты был крестный отец, старый холостяк, который прежде жил в Париже, но потом, прекратив заниматься делами, поселился в окрестностях Лиона. В Париж он приезжал изредка, и то на очень короткое время. Шарлотта не видела его с самой смерти своего отца. И вот этот самый холостяк написал ей письмо. Узнав от своего нотариуса (а это был тот же самый, уже известный нам месье Тупе, который вел дела и родителей Шарлотты) о несчастье, постигшем молодых людей, оказавшихся с тремя детьми на руках, старик предлагал крестнице на время свою квартиру, в которой он останавливался, когда приезжал в Париж, и где теперь сам поселился на несколько недель.

При других обстоятельствах это предложение не особенно-то обрадовало бы молодую девушку, потому что о крестном отце у нее сохранились самые неприятные воспоминания, и она, вероятно, под тем или иным предлогом отказалась бы от его приглашения. Но ради детей Шарлотта должна была побороть свою гордость и то отвращение, которое внушал ей этот холодный, черствый человек, и принять его приглашение, которое теперь, в ее затруднительном положении, было как нельзя кстати. Поэтому она тотчас же написала своему крестному отцу, что с благодарностью воспользуется его гостеприимством, и в тот же вечер объявила своей квартирной хозяйке, что избавляет ее от детей, которые так беспокоили всех остальных жильцов.

— Нет, на маленького мальчика я не могу пожаловаться: он такой милый ребенок, такой тихенький, даже уж чересчур тихенький и грустный! — сказала хозяйка.

Это была уже немолодая женщина внушительных размеров; в очках, всегда гладко причесанная и напомаженная, она носила на голове кружевную наколку и на руках шелковые вязаные перчатки без пальцев. О самых простых вещах она обычно говорила таким торжественным тоном, словно о каких-нибудь важных государственных делах.

— Нет, правда, это премилый ребенок, — продолжала она, — но зато ваши девочки… Ох уж и девочки — я вам скажу!..

И не найдя более подходящих слов, чтобы охарактеризовать Розу и Виолетту, хозяйка меблированных комнат только подняла глаза к небу и развела руками.

Месье Теобальд, крестный отец Шарлотты, был старый холостяк и человек крайне несимпатичный: вечно недовольный, угрюмый и ворчливый, он почти никогда не бывал в хорошем расположении духа. В довершение ко всему, характер у него был крайне неровный. Шарлотта всегда испытывала к нему неприязнь и даже страх. Наружностью судьба тоже обидела его: месье Теобальд был некрасив собой. В особенности неприятны были его маленькие, то неподвижные, то быстро бегавшие глазки и громадный, весь в морщинах лоб. Но ведь случается же, что человек с крайне неприятной наружностью обладает между тем высокими душевными качествами. Так что внешности нельзя придавать столь большого значения. Но в данном случае внутренние качества крестного отца Шарлотты вполне соответствовали его внешности: трудно было найти более неприятного человека, чем он. Детей и молодых людей он просто не выносил; даже слово «молодежь» этот старый холостяк произносил с каким-то особенным отвращением. На самом же деле, вероятно, он просто завидовал молодым людям, совершенно забывая, что и сам когда-то был таким же и что те, кому он теперь завидует, тоже, в свою очередь, станут стариками.

— Детей надо держать в руках! — говорил он обычно всем и каждому. — Боже избавь баловать и распускать их!

Это были два его любимых слова. А иногда он еще прибавлял:

— Дети — это те же ослы, от которых побоями только и можно чего-нибудь добиться!

Таковы были взгляды месье Теобальда на воспитание.

Прежде, в детстве, Шарлотта при одном появлении своего крестного отца приходила в ужас, а те дни, когда он обедал у ее родителей, были для нее настоящей пыткой. Заслышав, бывало, его звонок, девочка не знала, куда деваться от страха. За столом, сидя напротив, крестный не спускал с нее глаз, и этот пристальный, злой взгляд так смущал девочку, что она сидела ни жива ни мертва, боясь пошевельнуться.

Как бы она ни вела себя, крестный всегда был ею недоволен. Если, поборов свой страх, она начинала что-нибудь говорить, месье Теобальд тотчас с усмешкой замечал, что ему нисколько не интересна ее болтовня, так как дети всегда говорят глупости. Если она, наоборот, сидела молча, ему это тоже не нравилось, так как это, по его мнению, доказывало или что девочка дуется, или что она так глупа, что неспособна ни о чем говорить. Этими безосновательными упреками, повторяемыми к тому же всякий раз, когда он бывал у родителей Шарлотты, крестный приводил девочку в отчаяние. И, не зная, как ей быть, она сидела как истукан. Тогда старый холостяк просто выходил из себя, возмущаясь отсутствием в ней детской живости и непринужденности. Месье Теобальд не мог понять, почему крестница его не любит и даже как будто боится. Он не понимал той простой вещи, что, для того чтобы быть любимым детьми, надо прежде всего самому любить их.

На отца Шарлотты, как это ни странно, он имел большое влияние, но, вместо того чтобы сдерживать этого болезненного, вспыльчивого человека, месье Теобальд, наоборот, поощрял его дикие выходки, советуя ему быть еще требовательнее и строже. В сущности, крестный отец Шарлотты был вовсе не злой, а скорее очень недалекий человек и, будучи при этом большим эгоистом, по всей вероятности, даже не отдавал себе отчета в том дурном влиянии, какое имел на родителей своей крестницы, и не сознавал, сколько горя причинял ей самой. Но поразительнее всего было то, что он воображал, что любил Шарлотту. Может быть, правда, он и любил ее по-своему, только, во всяком случае, очень странной любовью и иногда, уж не зная, в чем упрекнуть ее, начинал обвинять девочку в неблагодарности.

— Вот после этого и привязывайся к детям! — говорил месье Теобальд насмешливым тоном, от которого Шарлотту бросало в холод. — Уж на что я, кажется, стараюсь баловать тебя: приношу тебе игрушки, книги, а ты стоишь передо мной как истукан и никогда ни одним словом не выразишь своей благодарности. Вот так характер — нечего сказать! Вот так доброе сердце!

Он и вправду приносил своей крестнице много игрушек и книг. Но разве одним этим можно заставить ребенка полюбить себя? Что оставалось бедной Шарлотте делать? Запуганная своим родным отцом и крестным и не находя защиты у матери, которая не обращала на все это никакого внимания, девочка молчала и украдкой утирала слезы. Только вечером, лежа в своей кроватке и закрывшись с головой одеялом, чтобы ее никто не видел и не слышал, она давала полную волю слезам.

— Господи, я бы так хотела любить крестного, но что же мне делать, если я не могу его любить! — говорила бедняжка сама с собой, заливаясь слезами. — Он вечно ворчит и насмехается надо мной! Разве возможно полюбить такого неприятного человека, который никогда ничем не бывает доволен?!

И она плакала до тех пор, пока сон не овладевал ею и она не засыпала.

Вскоре после смерти отца Шарлотты месье Теобальд уехал из Парижа. Время от времени он изредка посылал своей крестнице письма, полные разных непонятных для нее намеков, упреков и мрачных размышлений о бренности всего земного. Иногда, впрочем, он в эти послания вкладывал чек на получение пятидесяти франков. Но девушка была настолько горда, что не могла принять эти деньги, помня, сколько ей пришлось терпеть от крестного. Кроме того, отвечать на письма было для Шарлотты сущей пыткой: правдивой натуре молодой девушки были противны всякое притворство и лесть. И вскоре переписка прекратилась.

После всего того, что Шарлотта перенесла от своего крестного отца, можно себе представить, с какой неохотой она приняла его приглашение. Но так как в данном случае дело касалось не ее одной, а трех сирот, средства которых были так ничтожны, что приходилось беречь каждое су[5], то она не считала себя вправе отказываться от этого предложения. Что же касается крестного отца, то он наверняка будет злиться, и если она откажется от его приглашения, и если воспользуется им. Она наперед знала, что месье Теобальд, несомненно, будет ворчать и сердиться на то, что дети слишком шумят и беспокоят его.

Квартира месье Теобальда в Париже служила ему только временным пристанищем, когда он ненадолго приезжал сюда по делам, а в остальное время в ней жила только прислуга, такая же неприветливая и сварливая, как и ее хозяин. Квартира содержалась крайне неопрятно, комнаты убирались кое-как, и в них царил полный хаос.

Живя в Париже, месье Теобальд не обедал дома. Имея хорошее состояние, этот холостяк страшно боялся стать в один прекрасный день нищим, хотя для этого у него не было никаких оснований, так как он был крайне рассудителен и осторожен, и дела у него всегда шли прекрасно. Но, несмотря на это, боязнь разориться иногда до такой степени овладевала им, что старый холостяк вдруг начинал экономить на всем. Но экономия выходила у него очень странная. Так, например, он отправлялся завтракать в самый плохой ресторан, на окраине города, за двадцать пять су. Но, чтобы добраться туда и потом возвратиться домой, месье Теобальд нанимал экипаж, что обходилось недешево.

Справедливости ради следует, однако, заметить, что временами этого чудака вдруг охватывала неслыханная щедрость, и он при случае даже помогал некоторым своим друзьям, хотя после почти всегда раскаивался в содеянном. Вообще месье Теобальд был большой чудак, но чудак не из приятных.

Сердце у Шарлотты сильно билось, когда она в сопровождении троих детей позвонила в квартиру своего крестного. Оказалось, его самого в эту минуту не было дома, чему Шарлотта очень обрадовалась. Приказав внести в квартиру свои вещи — а таковых оказалось очень немного, — она принялась устраиваться в двух комнатах, которые крестный предоставил в ее распоряжение.

Месье Теобальд вернулся домой, когда она уже почти совсем устроилась.

— Здравствуй, Шарлотта! — сказал он. — Давненько же мы с тобой не виделись! Ну, да ты, наверное, не очень-то и скучала по мне!.. А куда же ты девала своих оболтусов?

— Они в вашем кабинете, крестный, — ответила молодая девушка, поняв, что под этим милым прозвищем старый холостяк разумел детей.

— Надеюсь, что они не очень будут шуметь, — продолжил месье Теобальд, нахмурив брови, — и будут настолько тактичны, что не станут лезть мне на глаза и надоедать!

Такта он, кажется, готов был требовать даже от грудных младенцев.

— Не беспокойтесь, крестный, я им уже говорила об этом и со своей стороны приложу все усилия, чтобы дети не мешали вам! — с некоторой горечью проговорила девушка.

— Вот и прекрасно! — воскликнул месье Теобальд и при этом даже крякнул в знак одобрения. — Ну что ж, надеюсь, что из прежней легкомысленной особы ты превратилась в благоразумную и рассудительную девушку. Да, матушка, нужда и необходимость всему научат в жизни!..

И старый холостяк, волнуясь и жестикулируя, начал говорить о недостатках нынешней молодежи, не обращая на свою собеседницу почти никакого внимания. Шарлотта не прерывала его, зная, что нужно выждать, пока поток его красноречия не иссякнет сам собой. Когда же ей показалось, что месье Теобальд закончил, она спросила как ни в чем не бывало:

— Не хотите ли взглянуть на детей, крестный? Я пойду позову их. Вы себе представить не можете, какой чудесный ребенок мой младший братишка!

— Позови, позови! — кивнул месье Теобальд, продолжая философствовать и, за неимением слушателя, разговаривал сам с собой, что, впрочем, с ним случалось нередко.

Шарлотта не рискнула привести всех троих детей сразу, а решила, что лучше сначала показать крестному маленького Фреди. Очутившись в новой обстановке, ребенок, застенчивый от природы, при виде чужого человека сконфузился и, опустив головку, надул губы.

Развалившись в кресле, старый холостяк стал разглядывать ребенка с таким любопытством, точно перед ним стоял не мальчик, а какое-нибудь заморское чудовище. Внешность же малютки, по-видимому, не произвела на этого странного человека никакого впечатления.

— Ну-с, молодой человек, как ваше здоровье? — строгим тоном спросил он ребенка, протянув ему свою огромную руку.

Но мальчик, испугавшись такого приветствия, попятился назад и, прижавшись к сестре, старался спрятать свое личико в складках ее платья.

— Вот так чудесный ребенок — нечего сказать! — воскликнул месье Теобальд, насмешливо улыбаясь. — И какой приветливый! Какой воспитанный! Как он мило поздоровался со мной!

И, видя, что Шарлотта, обняв малютку, ласково шептала ему: «Чего же ты испугался, глупенький? Не бойся, голубчик, поздоровайся с моим крестным папой!» — месье Теобальд с чувством оскорбленного достоинства сказал ей:

— Ах, пожалуйста, не настаивай!.. Неужели ты воображаешь, что я так нуждаюсь в поклоне этого господина? К счастью, я не придаю этому никакого значения… У него, однако, прелестный характер!.. Да, меня возмущает грубость нынешней молодежи!..

— Но, крестный, зачем же вы маленького мальчика называете «молодым человеком» и так неприветливо разговариваете с ним? — заметила наконец Шарлотта, выведенная из терпения. — Ничего удивительного, что вы испугали его!

— А скажи, пожалуйста, как же я должен, по-твоему, называть его? — лукаво спросил старый холостяк.

— Да хотя бы по имени, или «голубчик», «миленький»… Господи, мало ли как! — пожала плечами Шарлотта. — Неужели трудно подыскать для ребенка какое-нибудь ласковое слово?!

— Конечно, конечно!.. В самом деле, я в восторге от этого чудесного ребенка! Но — что ж поделаешь — я человек старой закалки и нахожу, что детей не следует баловать, а надо держать в ежовых рукавицах.

При этих словах дверь вдруг распахнулась, и из соседней комнаты выскочили Роза с Виолеттой. Будучи неробкого десятка, девочки, нисколько не смущаясь, подошли к месье Теобальду и начали внимательно смотреть на него. Словом, теперь вышло наоборот: не он изучал их, а они бесцеремонно разглядывали его, точно какое-то заморское чудовище, на которое он, впрочем, надо сознаться, немного и походил.

— Так вы и есть крестный отец нашей старшей сестры? — спросила Виолетта, нимало не смутившись суровым видом и нахмуренными бровями месье Теобальда.

— Ты могла бы подождать, пока я сам спрошу тебя о чем-нибудь! — сухо заметил ей старый холостяк. — Детям вообще не следует первыми начинать разговор!.. Ну, что ж, тебе нравится тут у меня?

Но Виолетта отрицательно покачала головой и, не обращая внимания на знаки, которые делала ей старшая сестра, ответила:

— Нет, совсем не нравится! Мне гораздо больше нравилось в меблированных комнатах, где мы раньше жили; там у нас было лучше и чище. К тому же у вашей прислуги усы, а у вас такой сердитый, недовольный вид!..

Эти слова совершенно озадачили старого холостяка: оказалось, эта девчонка не только не боялась его, но осмелилась даже дерзко ответить ему! А он-то еще гордился тем, что умел всем внушать страх! В ответе Виолетты, который указывал только на ее дурное воспитание, месье Теобальд увидел вызов и пришел в такую ярость, что на него просто смешно было смотреть. Но Шарлотте, которая предвидела все последствия, было не до смеха.

— Умоляю вас, крестный, не сердитесь на этих детей! — воскликнула она. — Они еще совсем не умеют держать себя в обществе, так как до сих пор почти не видели людей. Виолетта говорит глупости просто так, не подумав, но, уверяю вас, без всякого злого умысла. Кроме того, она еще так мала, что не в состоянии оценить вашего гостеприимства, как мы с Гаспаром.

Кто-то другой на месте месье Теобальда, наверное, не придал бы такого большого значения словам невоспитанного ребенка и не обиделся бы на него. Но в том-то и беда, что крестный Шарлотты, несмотря на разводимую им философию, сам был как ребенок.

— Никакого такта! Впрочем, я так и знал это заранее! — воскликнул он, всплеснув руками. — В нынешнее время у детей вообще поразительное отсутствие деликатности, так что нечего удивляться отсутствию ее и у твоих сестер… И какая неблагодарность! Нет, нынешнее поколение — это что-то небывалое! По-моему, вас следовало бы хорошенько высечь розгами!..

Какими бы бойкими и смелыми ни были девочки, но, услышав о розгах, они немножко струсили и прижались к старшей сестре — от этого старого злого господина, который говорил с ними так сердито, всего можно было ожидать! Но Шарлотта, зная привычку своего крестного запугивать людей и понимая, что на самом он деле ничего не может им сделать, улыбнулась и поспешила успокоить детей. Затем, приложив палец к губам, она знаком велела им следовать за собой, и все четверо осторожно, на цыпочках вышли из комнаты.

Шарлотта прекрасно понимала, что им надо как можно скорее уехать отсюда, так как иначе они с крестным поссорятся навсегда. Из двух зол надо было выбирать меньшее. И вот однажды, несмотря на протест усатой прислуги крестного, она оставила всех троих детей на ее попечение, чтобы самой потратить целый день на поиски квартиры, обойдя по порядку все улицы Люксембургского квартала и заходя во все дома, где были вывешены объявления о сдаче помещения.

Она бродила уже три часа, не заходя только в те дома, которые казались ей уж слишком шикарными, но ничего хоть сколько-нибудь подходящего не подыскала. Вдруг она увидела одно объявление, которого раньше не заметила: на углу двух довольно узеньких улиц сдавалась маленькая квартирка на первом этаже. По-видимому, это как раз то, что ей надо! Но, войдя в дом, Шарлотта упала духом: лестница была устлана ковром, а громадный, чудесный вестибюль скорее походил на приемную. На такую роскошь молодая девушка со своими скромными средствами, конечно, не претендовала и потому не без некоторой робости попросила привратницу показать помещение. Однако, к ее удивлению, оказалось, что квартирка, впрочем, очень маленькая, но чистенькая, стоила не дороже того, что Шарлотта могла заплатить. Для нее это было такой неожиданной находкой, что, ни минуты не колеблясь, она тотчас сняла ее.

В тот же день Шарлотта объявила крестному, что они уезжают от него. Это было весьма кстати, потому что месье Теобальд как раз закончил все свои дела и торопился уехать из Парижа в свою берлогу. Молодая девушка искренне и горячо поблагодарила его за услугу, которую он оказал ей. Но, дружески прощаясь со своей крестницей, месье Теобальд и тут не мог удержаться, чтобы лишний раз не оскорбить детей.

— Ну, знаешь, если бы мне пришлось дольше жить с твоими ребятами, я, наверное, сошел бы с ума! — сказал он своим обычным неприветливым тоном. — Я, конечно, вовсе не для того это говорю, чтобы прогнать тебя, а просто высказываю свое мнение.

И так как Шарлотта молчала, то он прибавил:

— Какое наказание эти дети! Как я хорошо сделал, что не женился!

— Я тоже так думаю, крестный! — сухо заметила молодая девушка.

Квартирка, нанятая Шарлоттой, состояла из четырех комнат: две из них, которые привратница важно называла залой и столовой, выходили на улицу, а остальные — во двор. Несмотря на первый этаж, в квартире было сухо и, кроме того, довольно светло. Как счастлива была Шарлотта очутиться наконец в своем собственном доме! С каким удовольствием она отправилась вместе с братом покупать мебель, конечно, только самую необходимую и притом самую простую, какую обычно покупает себе рабочий люд! Одно только омрачало ее радость: сердитый, недовольный вид Гаспара. Что бы она, кажется, не сделала, чтобы развеселить его! Даже хорошее настроение сестры не действовало на него. Он по-прежнему относился ко всему совершенно безучастно, не отвечал на вопросы, с которыми она к нему обращалась, и не давал ей никаких советов, как будто все это нисколько его не касалось.

— Неужели ты не испытываешь никакой радости при мысли, что у тебя есть свой угол? — приставала к нему сестра. — Неужели тебе никогда не хотелось иметь свою собственную квартиру, домашний обед — словом, жить по-семейному?

— Нет, все это меня нисколько не прельщает! — так жалобно и с такой грустью ответил брат, что Шарлотта не могла удержаться от смеха.

— Дорого́й, — весело сказала она, — неужели уж тебе до такой степени неприятно быть главой семьи и хозяином квартиры? Ты, верно, скучаешь по жизни у двоюродного брата и по своим ученикам, которых прежде тебе так хотелось оттаскать за уши?.. Ну, улыбнись же, развеселись немножко! Обещаю тебе, что я приложу все усилия, чтобы как можно меньше стеснять тебя…

И так как брат все-таки продолжал сидеть насупившись, девушка продолжала:

— Вот я никогда не буду жалеть, что уехала из Везине, что вырвалась из этой тюрьмы, где ко мне так скверно относились и где я так мерзла, что зимой, бывало, ложилась спать, не раздеваясь!

— Не зарекайся: еще неизвестно, что тебя ожидает в будущем! — Гаспар не преминул воспользоваться любимой отговоркой всех нерешительных людей.

— Если бы ты попробовал пожить в комнате, в которой стояло три рояля, ты бы не сказал этого! — возразила с улыбкой сестра.

До сих пор Шарлотта всегда старалась недовольство Гаспара обращать в шутку. Но на самом деле ей было вовсе не до шуток, так как вечно плохое настроение брата серьезно беспокоило ее и предвещало в будущем много неприятностей. Девушка чувствовала, что на самом деле ей одной придется все делать и отвечать за всех, не рассчитывая ни на чью помощь, так как на старшего брата надеяться нечего. И как ни энергична была Шарлотта, все же это заставило ее немножко призадуматься.

Расставив мебель и закончив обустраиваться, молодая девушка стала думать о том, как ей теперь распределить время, чтобы дети могли вести правильный образ жизни. Кроме того, надо было подумать о том, как увеличить те до смешного скудные средства, которые они с братом получали на детей. Прежде всего Шарлотта убедила Гаспара пойти к знакомым их покойного отца, из которых один — профессор в Политехнической школе, а другой — директор Агрономического института. Они могли помочь молодому человеку в поисках частных уроков. Трудно себе представить, каких усилий стоило Шарлотте заставить брата пойти к этим знакомым! Гаспар послушался сестру и вернулся домой в приподнятом настроении.

— Эти знакомые отца чрезвычайно симпатичные люди и приняли меня очень любезно! — радостно заявил он. — Но они ничего не могли мне обещать.

— То есть это значит, что они не могут предложить тебе частные уроки — так, что ли? — спокойно спросила Шарлотта. — Тогда нечему и радоваться!

К счастью, их выручил нотариус, который был до глубины души тронут тем, как самоотверженно поступила Шарлотта. Для начала он пригласил Гаспара заниматься со своими тремя сыновьями, маленькими мальчиками, которым очень трудно давалась арифметика.

Затем нотариус стал расхваливать молодого человека всем своим знакомым, рассказывая о том, что он согласился стать опекуном своих братьев и сестер, несмотря на все трудности и на недостаток средств. Благодаря этим похвалам Гаспар получил еще несколько уроков и сумел расположить к себе многих родителей. Этому способствовали благородная внешность и задумчивый взгляд юноши. Последнее, по мнению многих не особенно далеких людей, указывало на серьезность молодого человека. Таким образом, неразговорчивость и мрачный вид сослужили ему хорошую службу: возможно ли быть в веселом расположении духа, имея на руках такую большую семью?!

— Гаспар, правда, крайне молчалив, но это лишний раз доказывает, что он человек серьезный, — говорила про него жена нотариуса, толстая, очень романтическая особа, на которую черные глаза и меланхолический вид молодого человека произвели большое впечатление.

Все знакомые жены нотариуса согласились с этим мнением. Многие из них предполагали, что у их молодого учителя, очевидно, было в жизни какое-нибудь разочарование или сердечное горе. Но так как никто не знал этого наверняка, то эта таинственность делала Гаспара еще более привлекательным в их глазах.

Но никому и в голову не приходило восхищаться его сестрой, красивой, молодой девушкой, работавшей не покладая рук: на ней лежали все хозяйственные заботы. И в самом деле, надо было иметь большую силу воли, чтобы сводить концы с концами, ободрять старшего брата, который постоянно приходил в отчаяние, поддерживать в доме порядок, думать об образовании девочек, следить за здоровьем маленького Фреди — и все это одной, ни от кого не ожидая помощи и не рассчитывая ни на что, кроме своих собственных сил.

Несмотря на это, девушка была всегда в хорошем расположении духа, что, вероятно, не понравилось бы жене нотариуса, которая сочла бы это признаком безответственности. Но Шарлотте было решительно все равно, что о ней думают.

Таким образом, материальное положение молодых людей на первое время было кое-как обеспечено, хотя — правду сказать — далеко не прочно. И Шарлотта прекрасно понимала, что не сегодня-завтра все может измениться, но утешала себя надеждой, что это только временные трудности. Надо подождать, пока Гаспар, выдержав экзамен, получит университетский диплом, а вместе с ним и постоянное казенное место в Париже или где-нибудь в провинции.

Как ни энергична была молодая девушка, она все же чувствовала, что не в состоянии одна управиться с хозяйством и что ей необходимо, чтобы кто-нибудь хоть немного помогал ей, исполняя самую грубую, черную работу. В особенности много времени отнимал у нее маленький Фреди, который, будучи очень тихим и послушным, из-за слабого здоровья часто капризничал и требовал к себе повышенного внимания. Поэтому Шарлотта решила нанять прислугу.

Лучше всего, по ее мнению, было взять простую деревенскую девушку и понемногу приучить ее ко всему. Она, конечно, будет очень благодарна, привяжется к ним, и таким образом Шарлотта приобретет в ее лице преданную помощницу. По своей молодости и неопытности Шарлотта думала, что сможет легко найти прислугу, которая была бы всей душой предана своим хозяевам!

Нет ничего удивительного в том, что Шарлотта не имела никакого представления о практической стороне жизни. Ее мать, женщина крайне беспечная и не любившая заниматься хозяйством, не только ни к чему не приучала дочь, но даже запрещала ей появляться в кухне. Шарлотте никогда не приходилось ничего покупать, и она совсем не знала, что сколько сто́ит. Несмотря на природную сметливость и здравый смысл, различные мелочи зачастую ставили девушку в тупик. Так, например, она даже предположить не могла, где и как искать прислугу. Но тут Шарлотту выручила привратница, посоветовав ей обратиться в контору для найма прислуги.

— В конторе вы найдете всяких! — сказала ей привратница.

Под словом «всяких» она разумела прислуг всякого рода, то есть и дешевых, и дорогих, и нянек, и кухарок и так далее… Но на самом деле оказалось, что там действительно были «всякие», только в другом смысле, а именно всякий сброд.

Чтобы не откладывать своего намерения в долгий ящик, Шарлотта отправилась в контору в тот же день. Не без трепета переступила молодая девушка порог этого учреждения, скорее походившего на какой-нибудь департамент. За столом с важным видом восседала солидная дама в очках и так усердно что-то писала, не поднимая головы, что Шарлотта даже не решалась заявить о себе. Но надменная особа все же удостоила ее своим благосклонным вниманием.

— Что вам угодно, мадемуазель? — снисходительно спросила она молодую девушку с высоты своего величия.

— Мне нужна прислуга, — ответила Шарлотта.

И правда — для чего же иначе могла она прийти сюда, как не за прислугой?

— Сколько господ? — последовал лаконичный вопрос.

— Двое: я и мой брат, — ответила Шарлотта.

Дама неторопливо поднялась со своего места и, приотворив немного дверь в соседнюю комнату, крикнула:

— Софья Панье, подойдите сюда!

Со стороны это выглядело так, будто хозяйка заранее знала, кто должен поступить в услужение к этой молодой девушке в трауре. Шарлотта хотела было пояснить, что ей нужна простая деревенская девушка без претензий. Но важная дама так погрузилась в свои бумаги, что не обращала на посетительницу никакого внимания, а Шарлотта побоялась ее беспокоить.

Но вот в комнату вошла сама Софья Панье, высокая, краснощекая, здоровенная женщина, которая смело и решительно приблизилась к Шарлотте и, прежде чем та успела открыть рот, развязно спросила:

— Вам, мадемуазель, нужна женщина, которая могла бы выполнять функции одной прислуги?

Шарлотта утвердительно кивнула головой.

— До сих пор я жила в кухарках, — продолжала Софья Панье почти таким же снисходительным тоном, как и хозяйка конторы, — но, к сожалению, я не могу долго стоять у плиты, так как у меня случаются головные боли. Поэтому я могу работать только в качестве одной прислуги.

Но едва Шарлотта раскрыла рот, чтобы заявить, что ей нужна прислуга попроще, как Софья Панье перебила ее:

— Вы, мадемуазель, живете, разумеется, в Париже? Я могу жить только в Париже, в провинции же…

И женщина сделала такую пренебрежительную гримасу, которая красноречивее слов показывала, какого она мнения о жизни в провинции. Узнав, что Шарлотта действительно живет в Париже, «бывшая кухарка» сочла возможным продолжать дальнейшие расспросы:

— А кто же у вас, мадемуазель, чистит серебро? Или это тоже входит в обязанности прислуги?

При этих словах Шарлотта чуть не расхохоталась, вспомнив о своих нескольких, да к тому же не серебряных, ложках. Но признаться в этом она не решилась и, чтобы не уронить свое достоинство, серьезно ответила:

— Да… только у нас мало серебра, так что чистка не будет отнимать у вас много времени.

— Да это все равно, много или мало — тут вопрос в принципе! — с достоинством возразила прислуга. — Дело в том, что, где бы я ни жила, нигде не чистила серебра, но для вас, мадемуазель, могу сделать исключение — вы мне так понравились!.. Само собой разумеется, у вас прислуга ходит на рынок? Я, конечно, не думаю, чтобы мне решились предложить такое место, где хозяева сами покупают провизию! — прибавила Софья Панье, презрительно улыбаясь.

— Да, конечно, вы сами будете ходить на рынок! — поспешила успокоить ее Шарлотта, которой от этого развязного тона делалось все более и более неловко.

Софья Панье одобрительно кивнула головой.

— А как относительно лета, мадемуазель: вы, наверное, не очень долго остаетесь на даче?

Тут прислуга окинула Шарлотту таким пронизывающим, испытующим взглядом, каким смотрит экзаменатор на своего ученика, взглядом, который как бы говорит: «Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, — от этого ответа зависит все!»

— Да… нет, мы совсем не ездим на дачу… Впрочем, может быть, и поедем, но, во всяком случае, ненадолго, — окончательно смутилась Шарлотта.

— Ах, ненадолго!.. Ну, что ж, это прекрасно! — снисходительно сказала прислуга. — Разумеется, за дровами и углем не надо самой ходить вниз — их приносят наверх?

— Да мы живем на первом этаже, — сказала Шарлотта.

— Вы живете на первом этаже, мадемуазель? — с удивлением воскликнула Софья Панье. — Да ведь на первом этаже всегда сыро и вообще некомфортно жить!.. Ну, да, впрочем, с этим еще можно смириться!.. Стирать белье и мыть пол мне, конечно, не придется!.. Со двора же вы меня будете отпускать каждое воскресенье после двенадцати часов и два раза в месяц по вечерам — это уж так везде принято! Ну, теперь я, кажется, обо всем спросила!

И Софья Панье стала припоминать, не забыла ли она еще чего-нибудь.

— Ах, да! — воскликнула она вдруг. — У вас, конечно, нет ни собак, ни кошек, ни птиц, ни детей?

— Нет, у нас есть дети, даже целых трое! — поспешно сказала Шарлотта, начиная понемногу приходить в себя.

На лице прислуги появилось выражение крайнего недовольства и досады. Почему же ее не предупредили об этом раньше? Надо заранее предупреждать обо всем человека — это, кажется, так нетрудно сделать! Раз есть дети, это совершенно меняет дело. Шарлотта уж было обрадовалась этому неожиданному препятствию и хотела сказать, что в таком случае прислуга ей не подходит, но Софья Панье опередила ее:

— Ну, что ж — это не может служить для меня препятствием! Нынче нам, прислугам, так трудно приходится! Но только в таком случае вам придется и жалованья положить мне побольше: я рассчитывала получить сорок пять франков в месяц, но теперь меньше чем за пятьдесят пять не пойду.

— Пятьдесят пять франков в месяц? — с ужасом воскликнула Шарлотта. — Нет, я не могу платить столько!

— Вы шутите, мадемуазель? Да кто же пойдет дешевле пятидесяти пяти франков, когда у вас трое детей? Подумайте-ка хорошенько! — с достоинством возразила прислуга.

— Я не только пятидесяти пяти, но даже сорока франков дать не в состоянии, — решительно заявила молодая девушка. — Мне нужна простая прислуга… какая-нибудь деревенская женщина, так франков за двадцать пять в месяц… не больше…

Бедная Шарлотта! Каким презрительным взглядом окинула ее Софья Панье и как саркастически улыбнулась она при этом!

— Почему же вы не сказали мне этого сразу? — грубо заметила она. — Я бы тогда не стала тратить времени понапрасну! Пока я тут разговариваю с вами, я, может быть, упустила настоящее место… Честь имею кланяться!

И прислуга, отвесив Шарлотте глубокий поклон, с важным видом прошла мимо хозяйки конторы, просматривавшей в это время свои толстые книги с записями.

— Ну, что ж, Софья Панье, вы не договорились с этой мадемуазель? — спросила она.

— Конечно, нет, только время потеряла! — ответила прислуга с чувством оскорбленного достоинства. — Этой мадемуазель нужна простая прислуга… Так франков за двадцать пять. Поэтому, вы понимаете…

И, не окончив фразы, Софья Панье стала потихоньку смеяться, а ей, словно эхо, начали вторить другие служанки, сидевшие в соседней комнате, откуда вскоре раздался уже громкий хохот. Бедная Шарлотта совсем потеряла голову. Конечно, будь она посмелее и поопытнее, то не растерялась бы, но ведь ей было всего двадцать лет и до сих пор никогда не приходилось нанимать прислугу.

Так прошло полчаса, затем еще столько же. Важная особа тем временем, не обращая на посетительницу никакого внимания, то подписывала какие-то засаленные бумаги, то рылась в своей книге, наводя справки, то громко отдавала различные приказания и, поминутно соскакивая со своего места, открывала дверь в соседнюю комнату и выкрикивала разные имена. А через приотворенную дверь были видны женщины: старые и молодые, просто одетые и одетые с претензиями — в модных платьях и шляпках. Действительно, прислуги в конторе было много, что и говорить!

Наконец Шарлотте наскучило ждать. Она встала и направилась к выходу. Содержательница конторы заметила это.

— Вы уходите, мадемуазель? — обратилась она к просительнице.

— Да я, право, и так очень долго ждала… — робко заметила Шарлотта.

— Ах, Боже мой, мадемуазель! Вы думаете, так легко найти то, что вам нужно?! Кроме того, у меня есть дела поважнее, — возразила содержательница конторы.

Очевидно, потому, что молодая девушка не могла платить прислуге пятидесяти пяти франков, эта дама считала ее дело совсем не важным.

— Присядьте, пожалуйста, мадемуазель!.. Дело в том, что сегодня найти скромную деревенскую девушку, которая ничего не умеет делать и довольствовалась бы маленьким жалованьем, почти невозможно. Но, кажется, у меня такая найдется.

И с этими словами хозяйка конторы торжественно отворила дверь в соседнюю комнату и крикнула:

— Анжель Клери, пожалуйте-ка сюда!

Ну, слава Богу! У этой деревенской девушки совсем не было того дерзкого величавого вида, от которого могла бы прийти в смущение неопытная хозяйка. Шарлотта хотела иметь простую молоденькую девушку без претензий — и вот перед ней стояла именно такая.

Ростом она была немногим выше Виолетты, да, вероятно, ненамного и старше ее. Добродушное лицо девочки с пухлыми, красными, словно яблоки, щеками, вздернутым носом и веселой улыбкой, открывающей два ряда прекрасных белых зубов, невольно располагало к себе. Волосы ее были гладко причесаны и на макушке собраны в большой пучок, к которому был пришпилен белый чепчик.

Увидев эту девочку, Шарлотта вздохнула с облегчением: эта уж наверняка не будет предъявлять больших требований и не запросит пятидесяти пяти франков в месяц! И, собравшись с духом, Шарлотта приступила к допросу. Теперь роли переменились: расспрашивала не прислуга хозяйку, а хозяйка — прислугу.

— Вы, вероятно, только недавно приехали в Париж?.. А где вы жили раньше?

— Где? Да дома! — Анжель Клери громко засмеялась. — А откуда вы родом? — продолжала Шарлотта.

— Ах, Боже мой, да я из Аниша — это в Северном департаменте! — пояснила Анжель, по-видимому очень удивленная вопросом нанимательницы.

— Что же вы делали там, у себя дома?

— Подавала вино! — ответила девочка.

— Как так — подавала вино? Кому же? — удивилась Шарлотта.

— Да всем, кто спрашивал! Ведь мой отец держит кабачок возле самой железнодорожной станции… Ну, а с тех пор как напротив открылся другой, с бильярдом, дела у нас пошли плохо. Все парни идут туда, чтобы поиграть на бильярде, а у нас — ни души! Тогда отец и решил отправить меня в Париж. «Там, матушка, прислуги получают хорошее жалованье, — сказал отец. — Вот ты и будешь высылать нам денег каждый месяц. На эти деньги мы купим бильярд. А как только к нам опять будет ходить много народу, так ты и вернешься. Не волнуйся, тебе ведь недолго придется пожить там! Посмотришь, по крайней мере, Париж, увидишь Эйфелеву башню!..»

Перспектива обучать эту девочку работе по дому, зная наперед, что она накопит денег и уедет домой, вовсе не прельщала Шарлотту. Но она поспешила утешить себя мыслью, что, может быть, эта симпатичная девочка так привяжется к ним, что, собрав нужную сумму, сама потом не захочет их покинуть. Кроме того, зачем загадывать так далеко вперед и беспокоиться о будущем — мало ли что за это время может случиться?

— Умеете ли вы хоть немножко готовить? — продолжала расспрашивать Шарлотта.

— Готовить? — с удивлением переспросила Анжель. — А что готовить-то?

— Готовить кушанья к обеду, к завтраку, — пояснила Шарлотта. — Разве вы дома никогда не стряпали?

— Да у нас ничего и не стряпают: утром пьют только черный кофе, в полдень — кофе с молоком, потом опять черный кофе и, наконец, на ужин — тоже кофе с молоком!

— Неужели у вас, кроме кофе, ничего больше и не едят? — удивилась Шарлотта.

— Ну, нет, по большим праздникам у нас бывает мясо! — с гордостью ответила Анжель. — Кроме того, в праздники мать жарит яичницу с салом и запекает зайца. Она говорит, что эти кушанья в Париже едят только самые важные господа.

Услышав это, Шарлотта не могла удержаться от смеха.

— Ну вот что, моя милая: если вы хотите научиться готовить и будете стараться, то я помогу вам! — сказала молодая девушка таким решительным и уверенным тоном, точно настоящая хозяйка, которой не впервые приходится обучать прислугу кулинарному искусству.

Бедная Шарлотта! Ведь она сама не имела ни малейшего представления о кулинарных премудростях! Но она рассчитывала, что при большом желании с помощью поваренной книги ей удастся скоро постичь это искусство настолько, чтобы преподавать его другим. Молодая девушка вообще никогда не останавливалась ни перед какими препятствиями.

— Да, я очень хочу научиться! — чистосердечно заявила Анжель.

— В таком случае приходите ко мне завтра! Что же касается жалованья… — тут Шарлотта запнулась и покраснела, но, оправившись немного, продолжила: — Я вам дам для начала двадцать пять франков, а потом, когда вы немножко подучитесь готовить, немного прибавлю.

Слава Богу, девочке, по-видимому, это не показалось мало, потому что на ее лице по-прежнему играла добродушная улыбка. Шарлотта вздохнула с облегчением, у нее точно камень свалился с души!

— Так я напишу вам свой адрес? — спросила она, поднявшись со стула.

— Хорошо, хорошо! Благодарю вас, мадемуазель! — воскликнула Анжель Клери. — До свидания, до завтра!

И действительно, она пришла на другой день утром. В руках у девочки был большой холщовый зонтик от дождя и маленький узелок. Две рубашки и пара сапог, завернутых в ситцевый клетчатый платок, составляли все ее имущество.

Однако вскоре Шарлотта увидела, что обучать прислугу не так легко и просто, как она себе представляла. Научить деревенскую девочку правильно обращаться со щеткой и застилать кровати было почти так же трудно, как учить воспитанниц миссис Ватсон играть на фортепьяно. И на самом деле выходило, что не Анжель была прислугой Шарлотты, а наоборот. Прежде всего каждое утро нужно было будить ее, что было нелегко, так как Анжель спала как убитая.

— Как приятно утром поспать! — говорила девочка. — Дома меня мама рано будила: как начнет, бывало, толкать меня своими деревянными башмаками в бок — живо вскочишь!

И вот теперь, вырвавшись из-под опеки родителей, Анжель Клери считала, что вправе делать то, что ей дома запрещалось. Такая наивность обескураживала Шарлотту, и у нее не хватало даже духу сердиться на девочку. Делать Анжель ничего не умела. Об уборке комнат, например, она не имела ни малейшего представления. Полы она мела крайне осторожно, едва-едва прикасаясь к ним щеткой, и если ей все-таки удавалось захватить сор, то она старательно сметала его в кучку где-нибудь в углу в коридоре и крайне удивлялась, когда Шарлотта, заметив это, приказывала ей выкинуть сор в помойное ведро.

— Да ведь он никому не мешает — я его смела в сторону, так и пусть лежит себе! Зачем же его выбрасывать? — удивлялась Анжель.

В особенности глупым казалось ей при уборке комнат отодвигать мебель, чтобы потом тотчас же снова поставить ее на то же самое место. Не проще ли было совсем ее не трогать?!

Но одно дело пришлось девочке по вкусу: это трясти за окном ковры и чистить их. За это дело она всегда принималась с особенным удовольствием, так как оно давало ей возможность стоять у окна и смотреть во двор. При этом она, как в деревне, вступала в разговор с прохожими, делилась с ними своими впечатлениями, обменивалась замечаниями о погоде или расспрашивала, кто куда идет и зачем. Чаще всего ей приходилось беседовать с почтальонами и с булочниками. Так что скоро она в точности знала, кто в их околотке ест больше всего хлеба, кто какие любит булки и так далее. Дело дошло до того, что у их окон, находившихся, как мы уже говорили, на первом этаже, ежедневно стала собираться целая толпа.

В конце концов Шарлотте пришлось вмешаться и запретить Анжель вести всякие разговоры с кем бы то ни было.

Сервировка стола доставляла девочке особые трудности. Она не понимала, к чему ставить столько тарелок, класть ложки, ножи и вилки да еще, кроме того, половник и большой нож! Весь этот этикет, по ее мнению, очевидно, выдумали только для того, чтобы ставить в затруднительное положение бедных деревенских людей. Стаканы Анжель всегда приносила не иначе, как запустив в каждый из них по пальцу; очевидно, она привыкла так делать у себя в кабачке. И Шарлотте не удалось научить ее подавать стаканы иначе.

Но познания Анжель в кулинарном искусстве превзошли все ожидания. Когда Шарлотта однажды спросила служанку, умеет ли она жарить цыплят, полагая, что это кушанье уж наверняка готовили в деревне к празднику, девочка расхохоталась.

— Да какая же мудрость — изжарить цыпленка! — с удивлением воскликнула она. — Зарезал его, ощипал да и жарь!

— Как? Так прямо, не почистив? — спросила Шарлотта.

— А как же его чистить-то? Зачем? — удивилась Анжель.

Видя, что девочка совершенно ничего не понимает, молодая хозяйка отказалась от мысли приготовить цыплят и велела пожарить яичницу.

— Это-то вы уж, конечно, сумеете сделать без моей помощи! — прибавила Шарлотта.

— Еще бы не суметь приготовить яичницы! — воскликнула Анжель, по обыкновению покатываясь со смеху.

И вот, когда все уже сидели за столом, Анжель торжественно внесла яичницу. Но, Боже, что это такое? Бедная девочка просто разбила яйца и вылила их на холодную сковороду, так и оставив сырыми.

— Что вы сделали? — воскликнула Шарлотта.

— Как что? Ведь вы же мне велели приготовить яичницу, — вот я и приготовила! — в свою очередь удивилась Анжель.

— Так ведь это просто сырые яйца!

— Да коли вы сказали приготовить из них яичницу, так зачем же их варить? — возразила Анжель, искренне не понимая, чем недовольна хозяйка.

После нескольких подобных комических происшествий Шарлотта убедилась, что ее прислуга действительно ничего не смыслит в кулинарном искусстве, и поэтому решила готовить сама, а Анжель поручить смотреть за детьми и чинить белье. Но скоро пришлось отказаться и от этой мысли.

Белье Анжель чинила так, что Шарлотте вечером приходилось распарывать все, что сделала девочка за день, и штопать самой. Белье Анжель зашивала толстыми черными вощеными нитками, которыми пришивались пуговицы к башмакам. Вместо того чтобы штопать чулки и носки, девочка просто зашивала дыру через край, вследствие чего они делались такими узкими, что не лезли на ногу. Кроме того, она ломала несметное количество иголок, поминутно теряла нитки и наперсток и так неосторожно, но храбро управлялась с ножницами, что надо было каждую минуту опасаться, как бы она не выколола глаза детям. Белые нитки и вообще все белое, что хоть минуту побывало у нее в руках, тотчас же становилось серым. Нет, очевидно, и к шитью у Анжель тоже не было никаких способностей.

Оставалось только поручить ей присматривать за детьми. Но и эту обязанность девочка исполняла так же своеобразно, как и все остальное. Так, играя с детьми в прятки или в пятнашки, Анжель роняла и опрокидывала все, что попадалось ей на пути. К вечеру комнаты принимали такой вид, точно по ним пронесся ураган. «Волк! Волк!» — во все горло кричала, бывало, Анжель, гоняясь за маленьким Фреди между поваленными стульями. Судя по тому шуму, топоту и беготне, которые поднимали дети вместе с нянькой, можно было подумать, что по квартире носится целый эскадрон солдат. Розе и Виолетте это чрезвычайно нравилось, и они от души веселились. Но на болезненного мальчика шум и возня действовали очень скверно, и после буйных игр с нянькой малыш делался крайне нервным, плакал и плохо спал по ночам, часто просыпаясь от страшных снов.

В довершение ко всему Анжель была крайне неряшлива и неаккуратна. Платье у нее было вечно повернуто на сторону, на лифе всегда не хватало пуговиц, которые она обычно заменяла булавками, а то и шпильками; на ногах у нее вместо башмаков всегда красовались старые, рваные, стоптанные туфли. Что же касается передника, то Анжель так небрежно завязывала его, что он поминутно развязывался, и она даже несколько передников потеряла таким образом на улице.

Кроме того, девочка не имела обыкновения убирать свои вещи, а разбрасывала их, нисколько не стесняясь, где попало. Молодой хозяйке так и не удалось отучить ее обращаться ко всем на «ты». Не удалось ей также отучить девочку от других дурных привычек, а именно: сморкаться в передник, причесываться где попало и использовать хозяйскую гребенку.

— Ах ты Господи! — возражала обычно на последнее Анжель. — Да если у меня нет своей? В конторе я всегда у кого-нибудь брала гребенку.

С большим трудом удалось отучить ее усаживаться в гостиной рядом с хозяевами и вмешиваться в их разговор. Словом, нельзя себе представить, до какой степени эта деревенская девочка не умела держать себя и как трудно было отучить ее от дурных привычек!

Гаспар иногда принимал посетителей. Это были по большей части маменьки его учеников, приходившие заплатить за уроки или справиться об успехах своих сыновей. Открыв дверь, Анжель в таких случаях оставляла незнакомую посетительницу на лестнице и кричала на всю квартиру:

— Там какая-то женщина спрашивает Гаспара!

Некоторые дамы снисходительно улыбались, других же такое обращение прислуги крайне шокировало. Шарлотта много раз объясняла девочке, что надо пригласить посетительницу в переднюю, а затем самой пойти в комнаты и тихо доложить хозяину, что его спрашивает какая-то дама. Каким-то чудом Анжель усвоила, наконец, эту науку. И вот однажды, когда Гаспар принимал одну даму, пришедшую с двумя сыновьями первый раз, чтобы пригласить молодого человека давать им уроки, девочка вошла в кабинет и, явно гордясь своими познаниями, торжественно доложила хозяину:

— Пришел мальчик из лавки!

И вслед за тем через комнату, где сидел Гаспар со своими посетителями, действительно проследовал мальчик, неся на голове большую корзину с провизией. Будущие ученики Гаспара так и прыснули со смеху. Сам же учитель, вместо того чтобы тоже последовать их примеру и обратить это в шутку, будучи человеком крайне самолюбивым и застенчивым, от стыда и досады готов был просто провалиться сквозь землю. Свое негодование и злость он, конечно, потом выместил на Шарлотте.

— Ну, возможно ли при таких условиях заниматься уроками?! — с негодованием воскликнул он. — Могу ли я принимать посторонних людей в таком помещении, как у нас, и в особенности имея подобную прислугу?! А лучше уж совсем отказаться от уроков!

Зная характер брата и его болезненное самолюбие, Шарлотта была уверена, что он и вправду способен исполнить свое обещание, и потому решила отказать прислуге, тем более что наконец убедилась: перевоспитать Анжель просто невозможно. Таким образом, это само по себе незначительное происшествие оказалось каплей, переполнившей чашу терпения. Но насколько трудно нанять прислугу, настолько же для неопытного, деликатного человека трудно и отказать ей. Шарлотта даже не представляла себе, сколько она переживет волнений, сколько проведет бессонных ночей, прежде чем решится сказать девочке, чтобы та подыскивала себе другое место. Она до того волновалась, что уже хотела было прибегнуть к помощи Гаспара, но потом решила, что не стоит беспокоить брата по таким пустякам. К тому же он наверняка отказался бы исполнить ее просьбу.

К счастью, одно обстоятельство помогло молодой хозяйке исполнить свое намерение.

Однажды утром, войдя в кухню, Шарлотта увидела следующую сцену: Анжель, нечесаная, неумытая, в юбке, надетой задом наперед, и в переднике, съехавшем на сторону, металась по кухне, точно белка в клетке, опрокидывая посуду и хватая то одну кастрюлю, то другую, между тем как под плитой ярко горела целая куча дров. Оказывается, ей надо было всего-навсего вскипятить немного молока!

Тут Шарлотта собралась с духом и объявила Анжель, что не намерена более держать ее. Та сначала не хотела даже этому верить, совершенно не понимая, из-за чего же собственно ей отказывают. Когда же Шарлотта подтвердила свое решение, девочка залилась слезами:

— Господи, что же скажут теперь отец с матерью? Ну, отец-то еще ничего — я его не боюсь, но мать спуску не даст: исколотит до синяков!..

Скоро, впрочем, Анжель перестала плакать и успокоилась.

— Экое важное дело, что мать поколотит! Побьет да и перестанет!.. А я все-таки рада уехать отсюда! Больше не пойду никуда, буду себе жить дома… Скучно у вас, в Париже! А в деревню я теперь попаду как раз к большому празднику. Вот у нас веселье-то будет!

Шарлотта сама проводила девочку на вокзал. После покупки билета у Анжель осталось всего два франка семьдесят пять сантимов[6]. Этого было, конечно, далеко не достаточно для покупки бильярда, который должен был улучшить материальное положение семьи. Но девочка должна была быть довольна и этой суммой. Если бы Шарлотта высчитала с нее за всю разбитую посуду, то у последней не только не осталось бы ни гроша, но еще пришлось бы месяца три прослужить даром.

Квартира, в которой жила Шарлотта со своим семейством, кроме достоинств, имела и некоторые неудобства. Пол и потолки, например, были такими тонкими, что было слышно, что происходит наверху, во втором этаже. Кроме того, дом был оборудован паровым отоплением, и трубы, по которым проходил пар, служили отличным проводником звука. Поэтому Гаспару с Шарлоттой было слышно сверху буквально каждое слово.

Как назло, жильцы второго этажа с утра до вечера и, что еще удивительнее, с вечера до самого утра вели нескончаемые разговоры и непрерывно ходили, не останавливаясь буквально ни на минуту. Можно только удивляться их физической выносливости, так как, очевидно, эти люди никогда не спали. В довершение ко всему они постоянно ходили в толстых, скрипучих сапогах, сшитых, вероятно, из необыкновенно грубой кожи; туфель же у них, очевидно, не было вовсе.

Благодаря такому милому соседству Гаспар с Шарлоттой совершенно не могли спать по ночам. Напрасно они ложились в постель и затыкали себе уши — постоянный скрип сапог и громкие голоса не давали им заснуть. Заканчивалось тем, что брат с сестрой вставали с кроватей и в отчаянии начинали ходить по комнатам, пока, наконец, окончательно измучившись, не засыпали под утро где-нибудь на диване или в кресле.

К счастью, жильцы с верхнего этажа вскоре уехали, иначе наши бедные молодые люди, наверняка сошли бы с ума.

Также массу неудобств им доставляли две привратницы, жившие по соседству. Эти особы целыми днями только и знали, что громко переговаривались друг с другом как раз под окнами первого этажа. Шарлотта постоянно становилась невольной слушательницей их сплетен и пересудов, что было не особенно приятно. Обе привратницы, стараясь перещеголять одна другую, выдумывали про своих жильцов самые невероятные вещи.

— Ну, уж и жильцы, прости Господи! Я таких еще и не видывала! — кричала мадам Ронде.

— Ой, матушка, мои еще, пожалуй, похуже будут! — возражала мадам Прево.

— Если бы вы только знали, что натворила одна квартирантка с третьего этажа!

— А вы даже представить себе не можете, в каком состоянии оставила квартиру одна дама, жившая у нас на пятом этаже, когда уезжала! Во всех комнатах была такая грязь, пыль, беспорядок, везде валялись разбитые бутылки, кучи углей, что просто срам, да и только! Ну, я — не будь дурой — взяла да и послала ей открытое письмо, в котором и расписала все это! Воображаю, как ей было приятно это получить!

— Правильно сделали, голубушка!

— Я ей написала, что не собираюсь прибирать за ней всю грязь и что она могла бы нанять кого-нибудь, чтобы убрать весь свой мусор…

— Ах, уж лучше и не говорите!

— Да, уж правда, не стоит и говорить!

И так целый день!

Но это бы еще ничего. Оказалось, что обе женщины имеют пагубное пристрастие к птицам. У обеих на крошечных двориках висело по четыре клетки с чижами и дроздами. Но, кроме того, у привратницы соседнего дома, мадам Ронде, была еще и сойка, пренеприятная птица, которая целыми днями громко, пронзительно свистела, начиная свой концерт с восходом солнца и продолжая до самого вечера. Ее резкий, оглушительный крик постоянно будил по утрам маленького Фреди и не давал ему заснуть и днем. Из-за этого мальчик капризничал и целыми днями хныкал и плакал.

Сначала Шарлотта надеялась, что дети в конце концов привыкнут к крику всех этих чижей, дроздов и соек и птицы не будут мешать им спать. Но, к сожалению, маленький Фреди привыкнуть к этому не мог и из-за того, что мало спал, заметно худел и бледнел. Роза и Виолетта, которых несносная птица просто выводила из себя, начинали обычно передразнивать ее. Надо заметить, что это выходило у них довольно забавно. А сойка, видя, что на нее обращают внимание, и желая поэтому превзойти самое себя, принималась кричать еще громче. Все это сопровождалось громким плачем Фреди.

— Мамочка, прогони, пожалуйста, эту противную птицу! — умолял ребенок.

Кроме страсти к птицам, мадам Ронде питала также большую любовь к цветам, уходу за которыми она посвящала все свое свободное время, остававшееся у нее после сплетен. Кажется, что может быть спокойнее и приятнее садоводства? Но привратница и это занятие сумела сделать шумным и беспокойным. Чуть свет она принималась за поливку своих цветов, поднимая при этом страшную суматоху и крича для чего-то во все горло:

— Эй, берегитесь! Я сейчас буду поливать цветы!

Привратнице казалось, что раз она встала, то и все должны быть на ногах. В первый раз, когда она подняла эту тревогу, дети, проснувшись, испуганно соскочили с кроватей, думая, что случился пожар. Шарлотте с трудом удалось их успокоить. Окончив поливку цветов, привратница обычно подходила к своей сойке и вступала с ней в разговор, отчего птица начинала свистеть еще громче.

— Голубушка моя! Хорошая моя птичка! Поздоровайся со своей мамой! — приговаривала привратница, перекрикивая сойку.

Наконец Шарлотта решила, что этому надо положить конец, и стала просить Гаспара пойти объясниться с крикливой женщиной, так как замечание мужчины должно подействовать гораздо быстрее. Кроме того, девушка немного побаивалась начинать разговор с этой грубой особой: маленькие глазки мадам Ронде будто насквозь пронизывали всех, а резкий голос, такой же пронзительный, как и у ее птицы, наводил на Шарлотту страх. И при одной мысли, что ей придется разговаривать с неприятной особой, у молодой девушки по телу пробегала дрожь. Но Гаспар наотрез отказался от всякого вмешательства в конфликт, уверяя, по своему обыкновению, что из этого ничего не выйдет. Он предпочитал сносить многие неприятности, чем пробовать что-нибудь предпринять для их устранения.

Лишний раз убедившись, что от брата не следует ждать помощи, Шарлотта решила сама отправиться к мадам Ронде. Быстро одевшись, молодая девушка уже натягивала перчатки, как вдруг брат, тоже собиравшийся уходить из дому, спросил ее:

— Куда это ты идешь, Шарлотта?

— К привратнице! Пусть дети немного побудут одни, я скоро вернусь.

С минуту длилось молчание. Шарлотта поспешно застегивала перчатки. Но вдруг Гаспар сказал своим обычным кислым тоном:

— Ну, уж так и быть, я пойду туда, а ты оставайся дома.

Очевидно, ему стало немного стыдно за себя. С ним это иногда случалось, хотя и очень редко. Шарлотта, всегда снисходительная к брату, очень обрадовалась и, пожав в знак признательности Гаспару руку, воскликнула:

— Это очень мило с твоей стороны! Большое спасибо тебе, голубчик!

— Ну, уж, пожалуйста, без этих нежностей! Это совершенно лишнее! — грубо остановил ее брат.

Обладая довольно изящными манерами и будучи очень робким от природы, Гаспар с посторонними людьми был крайне застенчив, так что производил на многих впечатление человека в высшей степени вежливого и деликатного. Грубым он был только с Шарлоттой, потому что нисколько не стеснялся ее.

И теперь, войдя в помещение привратницы, он вежливо снял шляпу и робко начал излагать ей цель своего посещения. Мадам Ронде и ее муж сидели за столом друг против друга и собирались обедать. Пока Гаспар говорил, женщина с удивлением смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— К сожалению, я не могу исполнить вашей просьбы! — решительно заявила она. — Неужели вы думаете, что я ради вас расстанусь со своей птицей?!

Мадам Ронде презрительно фыркнула, а затем фамильярно прибавила:

— Или, может быть, вы пришли просто для того, чтобы посмеяться надо мной?

Но муж привратницы, очевидно, считал, что она неправа, и стал делать ей за спиной Гаспара отчаянные знаки. Месье Ронде был человек крайне тихий, спокойный и мягкий, так что на примере этой семейной пары лишний раз можно было убедиться, что противоположности сходятся.

— Все, что я могу, пожалуй, сделать для вас, — снисходительно сказала привратница, пристально глядя на молодого человека, — это не выпускать во двор сойку раньше семи часов утра. Я буду выносить клетку ровно в семь часов, и ни минутой позже! Ни ми-ну-той позже! — несколько раз по слогам повторила она, очевидно, для того, чтобы эти слова быстрее дошли до сознания ее собеседника.

Она кивнула слегка головой, показывая, что разговор между ними окончен, передала своему мужу тарелку с супом и спросила:

— Кстати, ты не забыл пригласить к нам Марти сегодня вечером? Знаешь, я купила зайца…

Почему сойку нужно было выносить во двор непременно ровно в семь часов утра?! Мадам Ронде не пожелала дать по этому поводу никаких объяснений, да, впрочем, Гаспару и в голову не приходило спрашивать ее об этом. Он поблагодарил, поклонился и смущенно вышел из комнаты, недоумевая, как это он решился на такой поступок.

Результат, которого достиг брат, совершенно не удовлетворил Шарлотту. Но она ничего не сказала Гаспару, боясь рассердить его, а главное, опасаясь, как бы эта неудача совершенно не обескуражила его, так как он и без того часто падал духом.

На следующий день, около семи часов утра, под окнами раздался громкий, пронзительный голос мадам Ронде:

— Бедная, несчастная птичка! Тебя пришлось держать взаперти из-за этих людей, которые не хотят рано вставать! Как им не жалко птичку, я не понимаю!

И, бросив этот упрек в адрес жильцов первого этажа, упрек, от которого они, по ее мнению, должны бы были сгореть со стыда, привратница начала свой обычный разговор с птицей:

— Здравствуй, моя голубушка! Здравствуй, бедная моя птичка! Поздоровайся хорошенько со своей мамой!

Увы! Эта несносная птица опять была на дворе, правда, немного позже, чем обычно, но зато и кричала она теперь еще громче и пронзительнее, чем всегда, желая, вероятно, наверстать потерянное время.

Вскоре после этого случилось так, что маленький Фреди сильно простудился и заболел. Целыми ночами Шарлотта возилась с ним, так как мальчик от кашля не мог спать и только под утро забывался беспокойным сном. Но как раз в это время под окном раздавался оглушительный крик сойки. Несчастный ребенок в испуге вскакивал с кровати и начинал плакать.

Тогда Шарлотта сама отправилась к привратнице. Будучи крайне впечатлительной, деликатной и мягкой, Шарлотта просто не выносила брани и ссор. Но, пересилив себя, молодая девушка твердо и решительно потребовала, чтобы та убрала куда-нибудь несносную птицу.

— Мой маленький брат очень болен. Не выносите, пожалуйста, свою птицу во двор, пока мальчик не выздоровеет!

— Если ваш брат болен, то надо хорошенько ухаживать за ним! — наставительно посоветовала привратница.

— Если вы будете так разговаривать со мной, мадам, я буду вынуждена обратиться к управляющему! — заметила ей Шарлотта.

— К управляющему?! Вот так испугали — нечего сказать! Да знаете ли вы, что никто его у нас ни в грош не ставит: всякий вертит им, как хочет!

По счастливому стечению обстоятельств, что случается очень редко, как раз в ту минуту на лестнице показался сам управляющий.

— В чем дело, мадемуазель? — вежливо обратился он к Шарлотте. — Я к вашим услугам!

Привратница так и опешила. Шарлотта рассказала управляющему, зачем она пришла сюда.

— Да это очень легко устроить, мадемуазель! — воскликнул управляющий и обратился к привратнице: — Давно ли у вас эта птица?

— Да вот уж шесть месяцев, — с плохо скрываемой злостью отозвалась мадам Ронде, — и никто из жильцов первого этажа еще не жаловался на нее. Вот только этой барышне она помешала!

— В этом нет ничего удивительного, — возразил управляющий, — так как у нас на первом этаже никто и не живет: вот уже год, как квартира стоит пустая. А птицы вашей чтобы сегодня же и духу не было!

Вынужденная повиноваться, мадам Ронде решила хоть чем-нибудь отомстить жильцам первого этажа. С пяти часов утра она начинала подымать у себя на дворе страшную суматоху: с особенным усердием и шумом принималась за поливку цветов, громко беседовала с чижами и даже вздумала сама свистеть. Эта последняя остроумная выдумка, вероятно, должна была заменить ей крик сойки. При этом разгневанная женщина громко призывала само небо в свидетели того, какие на свете бывают злые люди, но что это им так не пройдет и что они за это поплатятся!

Впрочем, вскоре ей это надоело, и привратница успокоилась. На дворе стало сравнительно тихо, и маленький Фреди мог спокойно спать по утрам. Только вечная, нескончаемая болтовня и пересуды обеих привратниц, к великой досаде Шарлотты, никогда не прекращались:

— Знаете, что я вам скажу, голубушка…

— Ну, это еще что! А вот послушайте-ка…

По вечерам, когда дети спали, а Гаспар, сидя за письменным столом, под предлогом занятий математикой курил без перерыва сигару за сигарой, старшая сестра, устроившись около спящего Фреди, начинала обычно записывать расходы и сводить счета. Но как девушка ни считала, как ни высчитывала, как ни старалась экономить, она все-таки видела, что тех денег, которые она имеет в своем распоряжении, ей не хватает и что, несмотря на все усилия, ей никак не удается свести концы с концами!

А между тем Шарлотта работала как вол и творила просто чудеса. Начать с того, что она сама шила на всех детей, и шила — надо заметить — очень недурно. Кроме того, на ней же лежала и починка белья на всю семью, а это было дело нешуточное.

Роза и Виолетта, например, вели себя как настоящие дикарки и нередко, бывало, чтобы обшить кружевами платья своих кукол, они недолго думая отпарывали кружева от своих собственных передничков и юбочек, разрезая и разрывая зачастую при этом и само белье.

Немало времени отнимало у молодой хозяйки и приведение в порядок гардероба Гаспара. Правда, он, конечно, не рвал своего белья нарочно, но из-за его небрежности и неаккуратности за ним одним починки бывало столько же, сколько за всеми тремя детьми вместе взятыми. Белье и платье словно горели на нем, и поэтому, хотя он тратил на свой гардероб не меньше, чем другие молодые люди, однако всегда казался плохо одетым. Чтобы привести его костюмы в более или менее приличный вид и вместе с тем, чтобы не тратить на это денег, которых и без того было у них очень мало, сестре приходилось самой перелицовывать его сюртуки, пальто и жилетки, переменять в них подкладку и тому подобное.

После Анжель Клери Шарлотта уже не пыталась больше нанимать себе прислугу: одного опыта было вполне достаточно. Вместо прислуги молодая девушка стала брать себе поденщицу, которая приходила ежедневно на несколько часов и исполняла самую грязную работу. Готовила Шарлотта сама, стараясь при этом, чтобы дети как можно лучше питались и вместе с тем чтобы это обходилось как можно дешевле. Часто она даже не спала по ночам, ломая себе голову, как бы соединить вместе эти два условия: хорошую пищу с дешевизной. У молодой девушки не пропадала даром ни одна корка хлеба. Будь Шарлотта кухаркой, на нее не могла бы пожаловаться самая требовательная и экономная хозяйка.

Что же касается расходов на себя лично, то бедная девушка уже давно привыкла обходиться малым, что при ее молодости и красоте было особенно удивительно и что надо было поставить ей в особенную заслугу. Правда, Шарлотта не раз тяжело вздыхала, в сотый раз чиня свое единственное черное шерстяное платье или осторожно чистя свою простенькую, без всякой отделки, черную касторовую[7] шляпку. Но при этом девушке даже в голову не приходило купить себе другую одежду.

Несмотря на все усилия, средств не хватало. Достаточно было взглянуть в расходную книжку, чтобы убедиться в этом. Шарлотте казалось, что, для того чтобы свести концы с концами, Гаспару нужен еще один лишний урок. И этого было бы достаточно! К сожалению, частные уроки представляют собой заработок крайне ненадежный: сегодня они есть, завтра — нет, иной месяц заработаешь больше, а на следующий из-за праздников или болезни учеников получишь гораздо меньше. Не говоря уже про то, что некоторые родители имеют дурную привычку не платить аккуратно в срок, а задерживать плату и иногда даже отдавать деньги задним числом сразу за несколько месяцев. Шарлотта часто думала о том, как было бы хорошо, если бы Гаспару удалось устроиться в какое-нибудь учебное заведение: тогда у него был бы, по крайней мере, хоть какой-то стабильный заработок!

Но что же, однако, делать? Обратиться к Гаспару и с цифрами в руках изложить ему положение дел? Но от брата не приходилось ждать ни совета, ни помощи. Он не очень-то загружал себя работой, и, если бы даже на его глазах дети умирали с голоду, он и тогда, вероятно, едва ли согласился бы работать больше.

— Что же мне делать, если я не могу зарабатывать больше? — ответит наверняка брат.

Ах, это вечное «я не могу», ответ, которого Гаспар, по-видимому, нисколько не стыдился, а, наоборот, считал вполне естественным!

Зная, что к брату обращаться бесполезно, Шарлотта решила поискать какой-нибудь заработок для себя. Конечно, найти работу было очень нелегко, в особенности теперь, когда у нее была целая семья на руках и, будучи поглощена разными хозяйственными заботами и воспитанием детей, она не могла уходить из дому на весь день, чтобы, как прежде, за тридцать франков в месяц давать ежедневно по двенадцать уроков музыки в каком-нибудь пансионе.

Но где и как искать себе работу? Музыке она училась не в консерватории, и, кроме того, у молодой девушки в Париже не было никаких знакомых. Несмотря на это, Шарлотта все-таки решилась попытать счастья.

От волнения она не могла спать всю ночь, и, как только начинала забываться, у нее перед глазами тотчас же вставали цифры из расходной книжки. Встав утром раньше обычного, девушка тщательно принялась за свой туалет: гладко причесала густые непослушные волосы, осторожно вычистила единственное черное платье, которое было уже до того изношено, что при малейшем неосторожном движении так и расползалось. Одевшись, с сильно бьющимся от волнения сердцем, она вышла из дому, заранее решив не останавливаться ни перед какими препятствиями и приложить все усилия к тому, чтобы найти возможность так или иначе что-нибудь заработать.

Бедная Шарлотта! Как мужественно переносила она все полученные ею в этот день отказы и все-таки не прекращала своих попыток, хотя после каждой неудачи у нее сердце обливалось кровью и она готова была плакать от горя! Во многих учреждениях с ней даже разговаривать не стали. Вежливо приняли Шарлотту только в одном учебном заведении, которое содержали монахини. Настоятельница любезно поговорила с ней и обещала сообщить, если у них появится вакансия учительницы музыки. Но при этом прибавила, что уроки музыки у них дает бывшая их питомица, которой они очень довольны, и что маловероятно, чтобы она скоро ушла от них. Все это было очень неутешительно!

Всюду Шарлотте приходилось выслушивать одно и то же: или что ее совсем не знают, или что им не нужны учительницы, или же, наконец, что не могут взять ее потому, что у нее нет консерваторского образования. Сколько раз и раньше ей приходилось слышать то же самое, когда она, бывало, в поисках уроков бегала по различным конторам! Ведь она была вынуждена думать о куске хлеба уже с юных лет!

Скоро Шарлотта убедилась, что все ее усилия бесплодны: без знакомств и без протекции рассчитывать было не на что. Надо искать в другом направлении. В детстве она долго жила в Англии, куда родители отправили ее якобы для того, чтобы она выучилась английскому языку. И действительно, Шарлотта изучила его в совершенстве и даже сдала выпускные экзамены при среднем учебном заведении. И вот теперь молодая девушка решила извлечь хоть какую-нибудь пользу из своих знаний.

И она снова принялась за поиски. На этот раз Шарлотта решила пойти к издателям, рассчитывая, по своей наивности, получить от них заказ на какой-нибудь перевод. Но оказалось, что она и тут ошиблась. А кроме того, она убедилась, что с хозяйками различных бюро для найма гувернанток и с начальницами учебных заведений иметь дело гораздо приятнее, чем с этими разжиревшими господами, которые с высоты своего величия окидывали ее холодным, пренебрежительным взглядом и даже не предлагали присесть.

Красота Шарлотты не только не помогала, но даже, как оказалось, мешала ей, так как заставляла многих из издателей относиться к молодой девушке подозрительно, предполагая в ней искательницу приключений. Ведь она являлась одна и без всяких рекомендаций. Но, к счастью, изящные манеры и гордый, даже немного как бы надменный вид хранили ее от неуместных шуточек и замечаний. Но все эти неудачи, от которых другая на ее месте давно бы упала духом, не обескуражили Шарлотту.

— Вы что же принесли мне, мадемуазель? Какую-нибудь детскую книжку? — рассеянно спросил Шарлотту последний издатель, к которому она заглянула в этот день.

Он и не подозревал, что своим вопросом оказал молодой девушке некоторую услугу. В самом деле — почему бы ей не попробовать написать что-нибудь для детей? Когда она училась в пансионе, ей говорили, что она владеет даром слова. К тому же она так любит детей — отчего бы ей и вправду не попытаться сочинить что-нибудь для них? Пока маленький Фреди спит, а шаловливые девочки в школе, она, управившись с домашними делами, примется за работу. Кроме того, она может посвящать этому занятию и часть ночи, когда в доме царит полная тишина. И если у нее получится, с какой энергией примется она опять ходить по издателям, начиная с того, который подарил ей эту счастливую мысль!

Однажды, читая газету, девушка совершенно случайно увидела такое объявление: «Требуется переписчица с красивым почерком, брать работу на дом». Почерк у Шарлотты был прекрасный, и потому она тотчас же, не теряя ни минуты, отправилась по указанному адресу, мало надеясь, впрочем, что ей удастся получить эту работу: несомненно, от желающих не будет отбоя.

Действительно, народу по этому объявлению пришло довольно много. Но каково же было удивление Шарлотты, когда ее почерк понравился больше всех, потому что, как сказал ей впоследствии месье, сделавший эту публикацию, он был до того разборчив и ясен, что буквы, по его выражению, «сами так и бросались в глаза». Оказалось, это был очень образованный человек, написавший громадный, капитальный труд по всемирной истории, над которым работал всю жизнь.

Используя для переписки каждую свободную минуту, Шарлотта могла зарабатывать этим два франка в день. Ежедневно после двенадцати часов дня она усаживалась за переписку, а маленький Фреди спокойно рассматривал картинки или тихо играл со своими дешевенькими игрушками где-нибудь возле нее. Изредка ребенок подходил к столу и внимательно наблюдал, как сестра старательно исписывает страницу за страницей, затем тихо, жалобно спрашивал:

— Мамочка, почему ты теперь со мной больше никогда не играешь ни в лошадки, ни в домино? Мне так скучно играть одному!

— Мне нужно работать, малыш! — отвечала Шарлотта. — Не мешай мне, милый, а то у нас не будет денег, чтобы купить тебе башмачки, молочко и игрушку.

Ребенок смотрел на нее своими чудесными голубыми глазами так долго и пристально, что Шарлотте от одного этого взгляда иногда делалось даже не по себе.

— Знаешь что, мамочка? — заявил наконец мальчик. — Когда я вырасту, ты никогда не будешь работать: Фреди сам будет зарабатывать для тебя деньги!

Неожиданно подвернувшаяся подработка однако не заставила Шарлотту отказаться от попытки написать детскую книжку. Молодая девушка решила заниматься этим по вечерам и даже ночью.

Шарлотта вела очень замкнутый образ жизни: у нее совсем не было знакомых. Как бы она была рада познакомиться с близкими по духу людьми! В двадцать лет, когда человек бывает так впечатлителен и имеет большую потребность в разговоре по душам, одиночество особенно тяжело. А Шарлотте, жившей среди постоянных забот, не с кем было даже поделиться своими мыслями и чувствами!

Единственный человек, с которым она могла бы поговорить, был Гаспар. Он много мог бы рассказать ей и о своих занятиях, и об учениках, и о тех людях, с которыми ему приходилось встречаться. Но брат не имел привычки делиться с сестрой своими впечатлениями и никогда не рассказывал ей о том, что видел. На вопросы же, с которыми сестра, бывало, часто обращалась к нему, он отвечал всегда одно и то же:

— Да ничего особенного не случилось!

— Я тебя совсем не об этом спрашиваю, — возражала ему на это Шарлотта, — я и не жду чего-то особенного!

И в самом деле, невыразимая прелесть близости людей и заключается именно в том, что они могут обмениваться своими мыслями, все рассказывать друг другу и посвящать один другого в свои планы. Но из-за тяжелого и скрытного характера брата Шарлотта была обречена на полнейшее одиночество.

У Гаспара не было друзей. Его разочарованность и мрачный, угрюмый вид могли нравиться разве только крайне поверхностным людям, у которых более работает воображение, чем рассудок. Человеку с таким характером очень трудно сойтись с кем-нибудь и приобрести друзей. Дружба основана на взаимном обмене мыслями и чувствами. А какая же может быть дружба с человеком, который, пользуясь доверием других, сам не платит им тем же?

У Шарлотты друзей тоже не было, хотя совершенно по другой причине. Во-первых, потому, что она, не имея никаких занятий вне дома, ни с кем не виделась и не имела возможности ни с кем познакомиться. А во-вторых, потому, что знакомства между женщинами завязываются вообще труднее, чем между мужчинами, и требуют большей осмотрительности. Итак, молодая девушка нигде не бывала и у себя никого не принимала.

Можно себе представить поэтому ее удивление, когда однажды поденщица доложила ей, что пришла какая-то дама, которая, узнав, что молодого хозяина нет дома, желает видеть барышню. Будучи более ловкой и смышленой, чем незабвенная Анжель Клери, поденщица догадалась проводить нежданную посетительницу в гостиную, которая служила одновременно и кабинетом Гаспара.

Стол, полдюжины соломенных стульев, этажерка, одно мягкое кресло, купленное по случаю в магазине подержанных вещей, пианино, взятое напрокат, чтобы обучать музыке Розу и Виолетту, полки для книг и, наконец, самая простая медная лампа, место которой было бы скорее на кухне, составляли всю меблировку этой комнаты. Но зато все это было расставлено с таким вкусом, всюду был такой порядок, такая чистота, которым позавидовала бы любая хозяйка. Кроме того, на окнах было много цветов, а на стенах красовалось несколько искусно сделанных букетов из сухих трав и листьев, что придавало комнате очень уютный вид. Словом, во всем сказывалась заботливая рука женщины.

Посетительница была не кто иная, как жена уже известного нам нотариуса, месье Тупе, пришедшая к Гаспару, чтобы заплатить ему за уроки. Когда Шарлотта вошла в комнату, эта дама, подняв голову кверху, внимательнейшим образом рассматривала в лорнет висячую лампу, в которой, казалось бы, не было ничего необычного.

— Уж извините меня, мадемуазель, — обратилась мадам Тупе к Шарлотте, — что я у вас так все разглядываю — никак не могу налюбоваться на кабинет вашего брата! Какой у него порядок! Как все оригинально и со вкусом! Во всем сказывается его глубокий ум… Да, ваш брат исключительный молодой человек, богато одаренная натура!..

Произнеся эти слова, женщина закатила глаза кверху и снова уставилась на потолок; очевидно, одного воспоминания о Гаспаре было достаточно, чтобы привести ее в восторг.

Жена нотариуса была крупная, полная, здоровая женщина с румянцем во всю щеку. Но, несмотря на свою довольно грубую внешность, это была в высшей степени сентиментальная, мечтательная дама, вечно парившая в облаках. Никто бы, конечно, не подумал, глядя на нее, что она сама себя называла «неземным созданием». Напротив, ее муж, милейший и добрейший человек, отличался практичностью и ровным, спокойным характером, трезво смотрел на жизнь и всегда был в отличном расположении духа. Но эти качества она как раз и не ценила в нем. Так, хорошее расположение духа скрывало, по ее мнению, обыкновенную прозаическую натуру. Начитавшись романов и обладая сильно развитым воображением, мадам Тупе склонна была видеть нечто таинственное там, где его не было, замечала какое-то тайное горе у людей, у которых в действительности все было хорошо, и, наоборот, совершенно не замечала настоящего горя и истинной нужды. К Гаспару, как мы уже говорили выше, она питала большую слабость: красивый молодой человек со своими черными глазами и грустным, задумчивым видом, всегда молчаливый и сосредоточенный, казался ей настоящим героем романа. Словом, эта дама не отличалась большим умом.

Насмотревшись в достаточной мере на лампу, жена нотариуса спустилась наконец с небес на землю и заговорила о цели своего визита:

— Я принесла гонорар вашему брату. Мы должны ему за три месяца, считая по сто двадцать франков в месяц. Сколько это составит? Кажется, триста шестьдесят франков, не правда ли? Не удивляйтесь, пожалуйста, что я у вас это спрашиваю: дело в том, что я очень плохо считаю!

Шарлотта поспешила успокоить посетительницу: она сосчитала правильно, три месяца по сто двадцать франков в месяц составляют действительно триста шестьдесят франков. Узнав, что она сосчитала верно, жена нотариуса вздохнула с облегчением, будто у нее гора свалилась с плеч.

— Очень, очень вам благодарна! — воскликнула мадам Тупе. — Я, видите ли, совсем не умею обращаться с деньгами, и, кроме того, у меня совершенно нет памяти на числа! Если бы не муж, то, право, не знаю, что бы со мной и было!

Сначала можно было подумать, что она этими словами хотела похвалить месье Тупе, но, судя по тому пренебрежительному тону, каким она произнесла слово «муж», было видно, что она не особенно высокого мнения о своем супруге. А между тем только благодаря его практичности жена и могла вести исключительно праздный образ жизни, совершенно ничего не делая и вечно витая в облаках.

— Какая вы, право, счастливая, — продолжала между тем восторженная посетительница, — и как я вам завидую, что вы постоянно находитесь в обществе такого необыкновенного человека, как ваш брат! Поэт в душе, он не интересуется прозой жизни: он так далек от мелких житейских забот простых смертных!.. Не правда ли, я верно понимаю вашего брата?

Слушая, как жена нотариуса восхищалась Гаспаром, Шарлотта, конечно, не противоречила ей. Напротив, молодая девушка очень хотела бы, чтобы та как можно больше расхваливала его таким же образом своим знакомым, так как это, наверное, дало бы возможность молодому человеку приобрести несколько лишних уроков. Что же касается до того, что ее брат «не интересуется прозой жизни», то это было вполне справедливо, по крайней мере, в том отношении, что он совершенно не замечал, что у детей прохудились башмаки и надо купить новые, а также совсем не думал о том, что нужно платить мяснику и булочнику.

— Какое у вашего брата интересное, грустное лицо! — продолжала между тем жена нотариуса. — Наверное, жестокая судьба не пощадила его нежного, чувствительного сердца! Вашему брату, очевидно, пришлось испытать в жизни много горя!

Последнюю фразу она произнесла таким уверенным тоном, точно не допускала даже и мысли, чтобы могло быть иначе. Шарлотта ответила, что брату действительно пришлось испытать много горя: он рано лишился отца и в скором времени должен был расстаться и с матерью. При этих словах жена нотариуса снисходительно улыбнулась.

«Какая ограниченная девушка! — подумала про себя мадам Тупе. — Она воображает, что смерть отца и разлука с матерью могут до такой степени подействовать на этого необыкновенного молодого человека и наложить такой грустный отпечаток на его черты!»

Этой даме непременно требовалось что-нибудь более необыкновенное и романтическое!

— Ну, я уверена, что у него, кроме этого, было еще какое-нибудь сердечное горе! — таинственно возразила она. — Такие необыкновенные натуры, как ваш брат, по большей части остаются непонятыми… Кто знает, может быть, вы чем-нибудь — о, конечно, не нарочно! — обидели его?.. С такими исключительными натурами надо быть очень осторожным, они требуют особенного к себе внимания! Но, к сожалению, я по собственному опыту знаю, что их вовсе не окружают такими заботами, каких эти люди заслуживают…

Жена нотариуса глубоко вздохнула и снова мечтательно закатила глаза.

— Вы, может быть, находите, что я вмешиваюсь не в свое дело? — продолжала она. — Извините меня, пожалуйста!.. Но вы, право, представляете такой контраст с вашим братом: вы кажетесь такой веселой, беззаботной! Вы, должно быть, никогда не падаете духом и склонны видеть в жизни одно хорошее. Как я вам завидую!..

Действительно, Шарлотте в этом отношении можно было позавидовать, и жена нотариуса с Гаспаром хорошо бы сделали, если бы взяли с нее пример!

— Знаете, какое вы произвели на меня впечатление в первый раз, когда я вас увидела? — продолжала мадам Тупе. — Извините, что я говорю с вами так откровенно. Но, знаете, у меня что на уме, то и на языке, — я совершенно не умею скрывать своих чувств!

Нет, Шарлотта, конечно, не догадывалась о том, какое она произвела впечатление на мадам Тупе! Но зато молодая девушка знала, по крайней мере, что эту даму не только не надо было занимать разговором, но не нужно было даже трудиться отвечать ей: задавая вопросы, она сама на них и отвечала.

— Нет, вы ни за что не угадаете — лучше и не пытайтесь! — воскликнула словоохотливая дама, хотя Шарлотта вовсе даже и не пыталась угадать. — Ну, я, так и быть, скажу вам! Я подумала: какая красивая молодая девушка, но, должно быть, в полном смысле слова «кисейная барышня»! Как ей, вероятно, будет скучно в обществе этого серьезного молодого человека!.. Но, скажите, милочка, — вы не обиделись на меня?..

Шарлотта не только не обиделась, она еле сдерживала себя, чтобы не рассмеяться. И, будь у жены нотариуса хоть немножко наблюдательности, она, конечно, заметила бы это.

— Пожалуйста, прошу вас, смотрите на меня как на свою старшую сестру! — снисходительным тоном продолжала между тем мадам Тупе. — Я буду так счастлива быть вам хоть в чем-нибудь полезной, помочь вам своими советами… Почему вы, например, не стараетесь, душечка моя, хоть немного расширить свой умственный кругозор? Как вы ни привлекательны, все же вашему брату, должно быть, скучно с вами: тяжело ведь не иметь возможности ни с кем перекинуться словом!.. Кстати, любите ли вы читать и вообще читаете ли когда-нибудь?

Получив утвердительный ответ, жена нотариуса одобрительно кивнула головой.

— Ну, вот и прекрасно! — воскликнула она. — Если вы любите чтение, то можно рассчитывать, что оно принесет вам пользу. Я уже предлагала вашему брату разные книги: русских, шведских писателей. Если хотите, я и вам тоже могу прислать что-нибудь, но, конечно, не такого серьезного содержания: для начала надо что-нибудь полегче… Какую-нибудь популярную книжку…

Несомненно, если Шарлотта была похожа на кисейную барышню, то жена нотариуса была просто дурой!

— Слышали вы что-нибудь о Толстом?

Но едва Шарлотта раскрыла рот, чтобы ответить, как мадам Тупе, по своему обыкновению не дождавшись ответа, уже продолжала:

— Толстой — это, видите ли, известный русский писатель. Нам, французам, эту фамилию с непривычки трудно произнести…

Бедная Шарлотта делала невероятные усилия, чтобы не рассмеяться, она боялась раскрыть рот и потому только утвердительно кивнула головой. К счастью, в эту минуту жена нотариуса случайно взглянула на часы, стоявшие на письменном столе, и, внезапно прервав свой разговор о литературе, с ужасом воскликнула:

— Боже мой! Уже четыре часа! Вашего брата все нет, а мне нужно еще поспеть на лекцию «О родстве душ»… Как я, однако, у вас засиделась!.. Ну, до свидания! Я когда-нибудь еще загляну к вам, и тогда мы возобновим этот разговор…

Уже в передней, отворяя дверь на лестницу, жена нотариуса обернулась к Шарлотте и, немного жеманясь, спросила ее:

— А что, ваш брат говорил вам что-нибудь про меня? — Да, Гаспар часто рассказывал мне о вас! — ответила Шарлотта.

Она действительно не лгала, а только благоразумно умолчала о том, что именно говорил ей брат. Гаспар же называл эту даму не иначе, как «старой занудой». Какая неблагодарность!..

Когда дверь за мадам Тупе закрылась, Шарлотта хотела спрятать деньги, которые та принесла за уроки. Эти деньги были теперь как нельзя кстати, потому что лавочники, у которых молодая девушка брала продукты в долг, уже давно требовали уплаты за отпущенную провизию.

Но где только Шарлотта не искала: и на столе, и на полу, и в книгах — денег нигде не было! Тут только девушка вспомнила, что видела, как мадам Тупе, открыв свою сумочку, вынула оттуда запечатанный конверт и, разговаривая, все время вертела его в руках, а затем снова машинально положила его обратно в сумку и, следовательно, унесла деньги домой. Теперь оставалось только ждать ее вторичного визита!

В конце концов, результатом посещения проницательной мадам Тупе было то, что в этот день Шарлотта заработала на два франка меньше. Да, жена нотариуса не ошибалась: сестра Гаспара действительно была самой обыкновенной, заурядной женщиной, погруженной в житейские проблемы, — словом, совершенно не подходящей компанией для «героя романа»!

Зима прошла для Шарлотты почти незаметно. Переписка, несмотря на то, что отнимала у молодой девушки очень много времени, давала ей крайне ничтожный заработок. На первом плане стоял, как всегда, денежный вопрос. Заработок Гаспара был нестабильным: уроков у него было то больше, то меньше. И достаточно было их прекращения всего на одну неделю, чтобы в финансах Шарлотты образовалась брешь — приходилось рассчитывать каждый грош, каждый кусочек хлеба, каждое полено дров. Досаднее же всего было то, что это как правило случалось во время праздников, когда многие родители давали своим чадам возможность отдохнуть от занятий, и потому Гаспару приходилось получать гонорар не за целый месяц, а значительно меньший.

Шарлотта строго следила за тем, чтобы дети соблюдали режим дня и вели правильный, здоровый образ жизни. У нее заранее было распределено, в какой час дня что делать и чем заниматься. Только для самой грубой работы она брала поденщицу, остальное же делала сама: готовила еду, шила и чинила белье, убирала комнаты и занималась с детьми. Только благодаря своей живой, деятельной натуре и той методичности и аккуратности, с какими она принималась за любое дело, молодая хозяйка и могла справиться со всеми заботами и трудностями.

Но, в то время как Шарлотта занималась физическим трудом, голова ее тоже работала. Так, убирая комнаты, заправляя постели или готовя обед, девушка все думала о своей детской книжке, и постепенно в ее голове сложился сюжет рассказа. Накрывая на стол или пришивая пуговицы к детским башмакам, она размышляла о том, как бы поинтереснее развить этот сюжет, как разбить рассказ на главы, и так далее. Иногда, когда она подметала пол или вытирала пыль, ей вдруг приходила в голову какая-нибудь новая мысль. Таким образом, за день у Шарлотты набиралось столько материала, что, когда вечером, покончив со всеми делами и уложив детей спать, она принималась за свой рассказ, то ей думать почти уже не приходилось, оставалось только писать — и она действительно писала, не отрывая перо от бумаги.

Воспитание и образование детей, присмотр за ними, забота об их будущем — все это очень беспокоило Шарлотту. Так что она не имела возможности отдыхать не только от физических трудов, но также и от умственных.

Правда, Роза и Виолетта теперь ходили в школу при одном монастыре и находились там с девяти до одиннадцати часов утра и затем с двух до четырех часов дня. Учили их сестры-монахини и обращались с ними так хорошо, что лучшего и желать было нечего. Но все-таки Шарлотте с девочками было немало хлопот. Относясь крайне добросовестно к принятым на себя обязанностям, она помогала детям готовить уроки, каждый день проверяла их знания, учила девочек музыке и, что, пожалуй, было всего труднее, приучала их к порядку и дисциплине. Ранее предоставленные самим себе, как настоящие дикарки, девочки никак не могли привыкнуть к новому распорядку дня.

С Виолеттой, активной, словоохотливой, очень умненькой и откровенной девочкой, справляться было еще легко. И если бы не ее вспыльчивый характер и чрезмерная шаловливость, то с ней отлично можно было бы ладить. Но зато Роза зачастую приводила Шарлотту в отчаяние. Лживая, своенравная и непослушная, она просто выводила старшую сестру из себя неожиданными выходками, капризами, невероятной бестолковостью и нежеланием заниматься. В довершение ко всему бедная девочка была крайне неспособной и в умственном отношении очень отсталой для своих лет. Убеждения на нее не действовали; наказания же и выговоры практически не достигали цели, так как девочка очень скоро забывала, за что ее бранили и наказывали. Она едва умела читать; что же касается письма, то у нее вместо букв выходили какие-то ужасные каракули. И Шарлотта с ужасом думала, что будет с сестрой, когда та вырастет, если девушки, гораздо более способные и умные, чем Роза, и то не могут найти себе заработка.

Да, будущее не казалось безоблачным!.. Только маленький Фреди несколько скрашивал полную забот и лишений жизнь старшей сестры. Ласковый, послушный ребенок был красив собой и грациозен. «Даже слишком красив для мальчика», — как говорили, бывало, при виде его кумушки-соседки. К несчастью, он был крайне болезненным и такой слабеньким, что, пройдя немного по улице, быстро уставал. Из-за плохого здоровья мальчик часто капризничал и ни на минуту не хотел расставаться со старшей сестрой.

Но больше всего Шарлотту приводили в отчаяние озлобленность и отсутствие энергии у старшего брата. С самого раннего детства девушке пришлось перенести много горя и испытаний. Но, несмотря на это, она не только не озлобилась, но, напротив, была готова помочь всем и каждому, никогда не унывала и — что всего удивительнее — всегда была в хорошем настроении. Без всякой посторонней поддержки и помощи, только благодаря своей несокрушимой энергии Шарлотте удалось достичь многого. Одного только она не могла достичь, а именно — оказывать влияние на Гаспара. И это очень беспокоило ее.

В самом деле, влиять на Гаспара было очень трудно. Будучи крайне непредприимчивым и неэнергичным, он в то же время не допускал и мысли, чтобы кто-нибудь мог направлять и руководить им, а в особенности сестра. Жить с ним было крайне тяжело, так как он был очень обидчив. Шарлотте приходилось действовать очень осторожно и взвешивать в разговоре с Гаспаром каждое слово, потому что даже простая шутка или улыбка уже обижали его. Сознавая, что страдает от отсутствия мужества и энергии, молодой человек, вместо того чтобы бороться с этим недостатком, старался, напротив, найти для него какое-нибудь оправдание и постоянно с упрямством повторял:

— Что же мне делать, если я ни на что не гожусь, если я такой неудачник!

— Да кто же тебе сказал, что ты ни на что не годишься? — возражала обычно сестра.

— Хоть ты мне этого и не говоришь, но, я знаю, сама думаешь именно так! — настаивал Гаспар.

Что могла Шарлотта возразить на это? Она видела, что брату просто хотелось чем-нибудь оправдать свою лень и отсутствие энергии.

Экзамены Гаспара, к которым он готовился без всякой последовательности и так неохотно и бессистемно, чрезвычайно беспокоили Шарлотту. Даже ночью, когда все спали, она продолжала думать о брате и зачастую, сама того не замечая, говорила вслух:

— Боже мой, мне кажется, что у него не хватит смелости пойти на экзамен!

Ей казалось, что, если бы Гаспар только захотел, он бы выдержал испытание. У него и вправду не было особенных способностей к математике, но все-таки при старании и усидчивости он мог бы одолеть эту премудрость.

Между тем время экзаменов приближалось. Шарлотта уже считала дни. Когда же она заговаривала о них с братом, он или брал шляпу и уходил из дому, или отмалчивался. Но, несмотря на это, сестра настойчиво убеждала его заниматься и попытать счастья. При этом она с трудом сдерживала слезы, чтобы ненароком не рассердить его. Когда дело шло о благе детей, Шарлотта готова была идти на все. Но на ее убеждения не терять ни одной минуты, так как экзамены уже почти на носу, Гаспар только пожимал плечами и, опустив глаза, упрямо повторял:

— К чему? Занимайся, не занимайся — все равно я знаю, что провалюсь. Да и в самом деле, может ли быть иначе, когда у меня есть другие дела?

— Господи, я прекрасно понимаю, что ты находишься в гораздо худших условиях, чем большинство молодых людей! — говорила сестра. — Но тебе ведь этот экзамен более необходим, чем другим, так как, имея в руках диплом, ты не будешь давать частные уроки… Ты тогда можешь найти постоянную работу и сделать себе карьеру…

— Какую там, к черту, карьеру! — угрюмо возражал Гаспар.

Эти слова до глубины души возмущали сестру, и она едва сдерживалась от негодования. Но, зная, что с братом надо быть крайне осторожной, она, делая над собой громадное усилие, замечала решительным тоном:

— В таком случае подумай о детях — это твоя обязанность!

Но слово «обязанность» было для Гаспара пустым звуком, и все старания, все усилия Шарлотты были безуспешны: они вдребезги разбивались о полнейшую апатию брата. Что сказала бы на все это жена нотариуса, отличавшаяся такой большой проницательностью? Что бы она стала делать, если бы ей пришлось жить с таким разочарованным человеком, жалким героем, из которого Шарлотте никак не удавалось сделать настоящего мужчину?..

До экзаменов оставалось всего-навсего три недели, а Гаспар занимался все меньше и меньше. Под тем предлогом, что в такой короткий срок все равно уже ничего нельзя сделать, он стал поздно вставать по утрам и каждый вечер после обеда уходить из дому, возвращаясь иногда поздно ночью. Будучи вообще очень скрытным, он, конечно, никогда не говорил Шарлотте, куда идет, так что сестра совершенно не знала, где и как он проводит время вне дома. Спросить же брата напрямую она не решалась. К тому же она знала, что все ее увещания и упреки все равно ни к чему не привели бы, только, пожалуй, еще ухудшили бы дело.

Из своего скудного заработка Гаспар стал теперь больше удерживать на личные расходы, на театры и на посещение ресторанов, потому что, как он говорил, «нужно же иметь хоть какое-нибудь развлечение!». Так как совесть у него была нечиста, то оставаться дома для него было просто невыносимо, и он бежал оттуда без оглядки, приходя только обедать и ужинать. Застолом он сидел молчаливый, мрачный и надутый. От одного его вида у Шарлотты болезненно сжималось сердце. Но, не желая еще более расстраивать брата, она всячески старалась, чтобы дома ему было хорошо, и поэтому никогда не беспокоила его никакими хозяйственными мелочами: хозяйство у нее шло словно само собой. Чтобы вывести брата из молчаливого, грустного состояния, девушка ухитрялась даже шутить и смеяться, хотя у самой на душе было очень скверно.

Накануне экзамена Гаспар совсем не пришел домой обедать. Тщетно прождав его до половины девятого, Шарлотта наконец села обедать одна с детьми, которые просто умирали с голоду. Кроме того, они уже хотели спать и потому капризничали. Очень расстроенная, старшая сестра наконец не выдержала и сердито крикнула на детей:

— Да замолчите же вы наконец!

Дети, не привыкшие к такому обращению, присмирели, а Шарлотта, взглянув на них, тотчас стала упрекать себя за то, что не сдержалась.

Уложив детей спать, Шарлотта, усевшись в гостиной около окна, принялась за починку белья. Как обычно она искала в работе успокоения. Но сегодня девушка с беспокойством прислушивалась к шагам на улице, стараясь распознать между ними шаги Гаспара.

Как бесконечно долго тянется время, когда не спишь и ждешь кого-нибудь!.. От бессонницы и волнения Шарлотта побледнела, и под глазами у нее образовались черные круги. Зато работа ее быстро подвигалась вперед, и кучка починенного белья все увеличивалась. Наконец, в четыре часа утра она услышала, что кто-то осторожно вставляет ключ в замок входной двери. Как ни старался Гаспар осторожнее открыть дверь, Шарлотта все-таки услышала это. Когда Гаспар увидел, что сестра еще не спит, его так и передернуло.

«Сейчас пойдут упреки!» — подумал он и уже заранее надулся и наморщил лоб.

Но Шарлотта только тихо заметила ему:

— Я не хотела ложиться до твоего возвращения, Гаспар, думая, что тебе, может быть, что-нибудь понадобится на завтра.

— Мне ничего не нужно, — сурово ответил брат, — и было бы гораздо лучше, если бы ты вовремя легла спать!

Шарлотта промолчала.

— Спокойной ночи, Гаспар! — сказала она немного погодя, протянув ему руку, и пристально посмотрела брату в глаза.

Во этом взгляде было столько укоризны и грусти, что, хоть сестра и не сделала ему ни единого упрека, Гаспару стало от этого немого укора так неловко, что он отвернулся.

Но Шарлотта была до того взволнована, что не могла спать и, придя в свою комнату, принялась за переписку текста, над которой и просидела до самого утра, старательно выписывая своим красивым, четким почерком имена различных ассирийских царей.

Была уже половина седьмого утра, а Гаспар еще спал. После некоторого колебания Шарлотта решила пойти разбудить его. Войдя в его комнату, сестра застала Гаспара крепко спящим, закутавшимся с головой в одеяло. Комната была вся пропитана табачным дымом. Шарлотта ласково тронула брата за плечо. Тот сердито вскочил с постели и, не выпуская, по обыкновению, изо рта папиросы, начал быстро одеваться. Шарлотта между тем торопливо приготовила ему чашку горячего шоколада, чтобы перед уходом Гаспар мог подкрепить свои силы. Однако молодой человек грубо отказался.

— Нельзя же идти на экзамен натощак, совсем ничего не съев! — укоризненно сказала Шарлотта.

Гаспар пожал плечами.

— Ты думаешь, что от твоего шоколада я лучше отвечу на экзамене?! — резко возразил он и, хлопнув дверью, вышел из дому.

Шарлотта вздохнула с облегчением: ей казалось, что самое главное заключалось в том, чтобы Гаспар решился пойти на экзамен. И она начала горячо молиться, чтобы испытание прошло благополучно. Как бы она хотела быть на его месте, какую бы она проявила при этом настойчивость!

Этот экзамен имел для них громадное значение: от него зависела судьба всех троих детей. С дипломом в руках Гаспар всегда мог рассчитывать получить какое-нибудь хоть незначительное, но все же постоянное место со стабильным доходом. Не имея же диплома об окончании высшего учебного заведения, брат должен будет довольствоваться случайным заработком, и, следовательно, Шарлотте вечно придется едва сводить концы с концами.

Придется, пожалуй, даже отказаться от воспитания детей, отдав их в какой-нибудь самый дешевый, плохой пансион. Господи, что с ними тогда будет?! Конечно, Гаспару приходится очень трудно — что и говорить! Но ведь мало ли что кому приходится испытать в жизни! А кроме того, от него вовсе не требуется, чтобы он посвятил детям всю свою жизнь. Через два-три года, когда Фреди подрастет и окрепнет, его можно будет отдать в лицей, девочки к тому времени окончат школу. Тогда Шарлотта постарается найти себе какую-нибудь работу, и Гаспар будет заботиться только о себе самом. Таким образом, надо потерпеть всего несколько лет — и потом всем будет хорошо! Неужели Гаспар этого не понимает?..

Каждое утро, проводив девочек в школу, Шарлотта с маленьким Фреди отправлялась за покупками по хозяйству. Это было для молодой девушки самое приятное время. Слушая веселый лепет ребенка, она могла подышать свежим утренним воздухом. Но сегодня Шарлотта была так расстроена, так погружена в свои мысли, что ей было тяжело отвечать на бесчисленные наивные вопросы, с которыми беспрестанно обращался к ней маленький Фреди. Они вошли в Люксембургский сад и подошли к пруду.

От неожиданности Шарлотта вздрогнула: на дорожке, засунув руки в карманы и низко опустив голову в надвинутой на глаза шляпе, стоял молодой человек с папиросой в зубах, поразительно похожий на Гаспара.

— Господи, я, кажется, уже начинаю бредить наяву! — вслух воскликнула Шарлотта.

Между тем молодой человек поднял голову, и Шарлотта увидела его лицо: да, это действительно был не кто иной, как Гаспар…

— Боже мой, как ты здесь оказался? — с ужасом воскликнула молодая девушка. — Неужели экзамен уже закончился?

Но Гаспар по-прежнему продолжал стоять молча и неподвижно, словно окаменелый, нахмурив брови и пристально глядя в одну точку.

— Скажи мне, что с тобой? Что случилось? — испуганно приставала к нему Шарлотта. — Если ты ушел раньше других, то, значит, ты не мог решить ни одной задачи?.. Да отвечай же наконец!

Гаспар пожал плечами:

— И в самом деле, чего тут скрывать? Так и быть, я скажу тебе правду: я совсем не ходил на экзамен, так как заранее знаю, что не выдержу его.

— Ты не ходил на экзамен?! — с ужасом воскликнула сестра. — Да как же тебе не стыдно поступать таким образом! Зачем же было обманывать меня? Пустячный экзамен, для которого требовалось немного поработать и который даже я смогла бы выдержать, если бы было нужно!..

Голос ее дрожал от гнева и возмущения. Она посмотрела на брата с таким презрением, что он на минуту даже смутился. И хотя с тех пор, как они жили вместе, Шарлотта впервые позволила себе не сдержать негодования, Гаспар никогда потом не мог простить ей этой выходки.

Бедная Шарлотта была до такой степени подавлена этим известием, что чуть не бегом пустилась домой. Маленький Фреди с трудом поспевал за ней.

— Зачем ты так бежишь? Я не успеваю за тобой! — чуть не плача, говорил мальчик. — Я очень устал!

— Я тоже очень устала, малыш! — сказала Шарлотта. — Поэтому-то и нужно поскорее вернуться домой.

И в самом деле, она была очень взволнована и чувствовала, что вот-вот разрыдается. Сколько она перестрадала, сколько передумала, сколько надежд возлагала на этот экзамен, — и вдруг теперь оказалось, что все напрасно: все ее надежды рушились из-за трусости брата! Бедная девушка была совершенно убита…

Но судьба готовила ей еще большее испытание.

Однажды утром маленький Фреди проснулся с сильным сухим кашлем. К вечеру кашель усилился. Ребенок почти не переставая кашлял и жаловался на боль в горле. Всю ночь старшая сестра провозилась с малышом, тщетно стараясь хоть чем-нибудь остановить мучительные приступы кашля. На следующий день пришлось позвать доктора. Он обратил внимание Шарлотты на крайне слабый организм ребенка, нуждающийся в хорошем питании и свежем воздухе, и посоветовал для подкрепления сил непременно отправить мальчика на дачу. Между тем приступы кашля, похожего на лай, становились все сильнее, так что временами ребенок просто задыхался. Теперь уже не было сомнения, что у него коклюш, болезнь, которой так боятся все матери и от которой умирает так много детей.

Через несколько дней кашель стал ослабевать. Организм маленького Фреди оказался крепче, чем можно было предполагать по внешнему виду. Но болезнь до того истощила его, что и без того худенький ребенок превратился в настоящий скелет, а на лице выделялись только огромные черные глаза. После такой тяжелой болезни Фредди более чем когда-либо нуждался в восстановлении сил: для этого требовались усиленное питание и свежий воздух.

Шарлотта боялась, что Роза и Виолетта тоже заболеют, заразившись от братика. Но, к счастью, болезнь их миновала.

Тем не менее всем им требовался свежий воздух, и необходимо было поехать за город. К тому же в конце августа стояла страшная жара, и в маленькой квартирке было невыносимо душно.

Поэтому Шарлотта обратилась к нотариусу и попросила его ввиду исключительных обстоятельств выдать ей деньги на воспитание детей за несколько месяцев вперед. Добряк нотариус, конечно, исполнил ее просьбу.

Кроме того, господин, которому молодая девушка переписывала рукопись, предложил ей перевести с английского языка одно довольно большое сочинение по этнографии, нужное ему для работы. Несмотря на то что дел у нее было полно, Шарлотта с радостью взялась за перевод, расценив его как помощь Провидения. Переведя главу, Шарлотта тотчас отсылала ее и тут же получала за это деньги.

А тут Гаспар совершенно неожиданно получил возможность вести уроки в окрестностях Парижа, в Шампрозе, где брат с сестрой и решили поселиться, чтобы молодому человеку не приходилось тратить деньги и время на разъезды. После своего позорного бегства с экзамена Гаспар как будто стал вести себя несколько благоразумнее, и у Шарлотты, которая, впрочем, никогда окончательно не падала духом, снова появилась надежда на лучшее будущее.

Шарлотта поджидала Гаспара на Лионском вокзале. Они договорились встретиться здесь, чтобы затем на поезде, отправляющемся в половине второго, вместе ехать искать себе дачу в Шампрозе. Молодая девушка то с беспокойством посматривала на часы, то внимательно вглядывалась в публику, чтобы не пропустить брата. Но вот уже половина второго, а Гаспара все нет. Через пять минут отходит поезд, и до пяти часов вечера уже не будет других рейсов, так что поиски дачи придется отложить до следующего дня. Таким образом, день будет потерян, и завтра надо будет начинать все сначала: Шарлотта заранее содрогнулась при одной мысли, что ей придется снова уговаривать Гаспара ехать искать дачу, снова собираться…

Сначала она хотела было отправиться одна, но потом подумала, что брат, наверное, будет крайне недоволен этим и страшно рассердится на нее, начнет упрекать, что она все решает одна, без него. И это для него хороший предлог впредь отказывать ей в помощи. А время шло… Поезд давно уехал, а Гаспара все не было. Шарлотта вышла из вокзала и направилась домой. Но, пройдя несколько шагов, она увидела брата, не торопясь шедшего ей навстречу.

— Что же ты разгуливаешь по улице при сорокаградусной жаре? — грубо обратился он к сестре, когда они поравнялись. — А еще назначаешь свидание на вокзале! Хороша — нечего сказать!

Шарлотта с удивлением смотрела на него: его замечание в первую минуту совершенно сбило ее с толку. Но она тут же вспомнила, что у брата была скверная привычка: когда он был в чем-нибудь виноват, обвинять в этом других. Лучшая защита — это нападение!

— Послушай, Гаспар, — ответила Шарлотта, — ты ведь видишь, что поезд уехал, и теперь нам ничего больше не остается, как идти домой. Почему же ты опоздал?

Хотя она сказала это очень тихо и спокойно, но Гаспар все-таки уловил в этих словах некоторый упрек и потому надулся и нахмурил брови.

— Да плевать мне, в конце концов, на все это! — воскликнул он наконец. — Ведь это ты затеяла ехать искать сегодня дачу в Шампрозе! Нечего сказать — приятная была бы поездка: ведь сегодня просто тропическая жара! Согласись сама, что уж в этом я не виноват!

Правда, это была идея Шарлотты, но почему же Гаспар раньше не высказался против этой затеи? Но к чему говорить ему это? Все равно Гаспар не признает, что он не прав. И, недовольный собой, будет еще больше злиться на нее. Поэтому Шарлотта спокойно, даже улыбаясь, заметила:

— Это правда, я предложила ехать сегодня в Шампрозе, но я не ожидала, что Гаспар опоздает на поезд. Теперь я буду знать, что может случиться такое непредвиденное обстоятельство и что с ним надо считаться. Ну, а теперь нам остается только вернуться домой и поехать на поиски дачи завтра. Как ты думаешь?

Неизвестно, что Гаспар думал по этому поводу и вообще думал ли он что-нибудь, потому что, по обыкновению, он молчал и усердно набивал себе новую папиросу.

— Впрочем, знаешь что? — продолжала между тем Шарлотта. — Мы, в сущности говоря, можем поехать сегодня пятичасовым поездом! Местечко это такое маленькое, что нам вполне хватит времени осмотреть там все. А поденщица, которую я на всякий случай просила остаться у нас до вечера, накормит детей и уложит их спать.

Ответа не последовало — Гаспар закуривал папиросу. — Что ты на это скажешь, Гаспар? — терпеливо повторила свой вопрос Шарлотта.

— Что я скажу? — промолвил наконец молодой человек. — Да мне, право, все равно!

— В таком случае едем! — решила Шарлотта.

И брат с сестрой повернули обратно на вокзал.

Шампрозе оказалось маленькой деревушкой с двумя или тремя немощеными улицами, застроенными крестьянскими домиками и дачами. Здесь было очень тихо, кругом много зелени, — словом, прекрасное место для людей, ищущих тишины и покоя. Шарлотте вдруг вспомнился знаменитый французский романист Альфонс Доде, имевший обыкновение каждую весну проводить с женой на даче.

Сначала брат с сестрой пошли по главной улице, выискивая объявления о сдаче помещения; но таковых не оказалось. Тогда молодые люди пошли по боковым улицам, но и тут все домики — и большие, и маленькие, и хорошие, и плохие — были заняты. На крыльце одной лачуги сидела старуха, до того грязная и безобразная, что ее можно было даже испугаться, и чинила белье. Когда молодые люди поравнялись с ней, она так приветливо посмотрела на них, что Шарлотта решила обратиться к ней за помощью.

— Послушайте, — сказала молодая девушка, — может быть, вы знаете, не сдается ли здесь где-нибудь небольшой домик?

— Поздновато вы ищете дачу! — заметила старуха. — У нас теперь уже все занято! А впрочем, погодите, — вот тут рядом, кажется, есть свободное помещение, у мадам Брику, вон у той женщины, что стирает белье.

Шарлотта поблагодарила, и они с братом отправились по указанному направлению.

— Мне сказали, что вы сдаете жилье, — обратилась Шарлотта к женщине, стиравшей белье.

— О, да, — ответила мадам Брику, — у меня есть прехорошенькая маленькая дачка, как-раз подходящая для таких молодых людей! Конечно, дачка очень простенькая, ну, да ведь чего же и требовать от деревни! Не правда ли, мадемуазель?

И, произнеся эти слова, мадам Брику улыбнулась, показав при этом свой беззубый рот, в котором торчал один-единственный длинный и острый зуб, словно клык у слона.

— Потрудитесь пройти сюда, — продолжала она, — вы увидите, что это как раз то, что вам нужно.

Каким образом эта женщина, едва взглянув на молодых людей, могла сразу узнать, что именно было им нужно? Впрочем, Шарлотта с Гаспаром и не пытались спросить ее об этом, тем более, что мадам Брику была до того словоохотлива, что не давала им и рта открыть. Без умолку болтая, женщина пошла по узенькой тропинке, заваленной камнями и заросшей крапивой, так что по ней надо было идти не иначе, как гуськом. По этой тропинке они дошли до низенького забора, у которого мадам Брику остановилась и немного посторонилась, чтобы дать молодым людям возможность войти в маленькую калитку, сколоченную из полусгнивших досок. Они очутились в огороженном месте, сплошь заросшем репейником, крапивой и разными сорными травами.

— Ну, а вот и домик! — торжественно объявила мадам Брику, указывая на какую-то маленькую полуразвалившуюся лачугу. — Конечно, как я вам и говорила, домик простенький, настоящий деревенский, но зато какой здесь чудесный воздух! Дачники из Парижа, жившие у меня здесь прошлым летом, бывало, часто говорили мне: «Знаете ли, мадам Брику, воздух у вас здесь куда лучше, чем в других дачных местах!»

— А можно войти внутрь? — робко спросила Шарлотта.

Мадам Брику искоса посмотрела на нее: молодая особа была, по ее мнению, уж слишком любопытна.

— Конечно, можно, — отчего же нет!.. — ответила довольно холодно мадам Брику. — Но все-таки главное, на что надо обращать внимание, это воздух! Кресла, диваны — все это вы можете иметь и в Париже. Если вам нужны удобства, то нечего и ездить на дачу!.. Но нагнитесь, пожалуйста, месье! И вы тоже, мадемуазель, нагните немного голову!

Последнее предостережение оказалось весьма кстати, так как иначе Шарлотта, войдя в дом, непременно стукнулась бы головой о потолок. Гаспару же пришлось не только снять шляпу, но еще и согнуться вдвое. Они очутились в небольшой комнате с кирпичным полом и деревянными полусгнившими стенами, все углы и потолок которой были покрыты паутиной. Простой деревянный некрашеный стол и несколько безногих стульев составляли всю меблировку этой убогой лачуги.

— Эта комната вполне может служить вам столовой! — сказала хозяйка и затем, указав на другую комнату, поменьше, прибавила: — А вот здесь будет ваша спальня! Впрочем, конечно, вы можете устраиваться, как хотите!

Во второй комнате не было не только кроватей, но и вообще никакой мебели; только возле окна валялись грабли и старая заржавленная лейка, а в углу на полу лежала целая куча томатов. Почему бы в самом деле молодым людям не последовать совету мадам Брику и не представить себе, что эта комната может служить спальней?! Ведь воображение играет такую большую роль в жизни!

— Ну, а наверху, разумеется, есть чердак! — сказала в заключение мадам Брику, уверенная в том, что это приведет парижан в восторг.

Гаспар, плохое настроение которого исчезло без всякой причины, едва удерживался от смеха. Шарлотта же, которую крайне смущало нахальство этой женщины, старавшейся доказать молодым людям, что эта лачуга может служить жилым помещением, спокойно заметила:

— А где же кровати? Ведь вы нам сказали, что у вас дача с мебелью!

Мадам Брику презрительно усмехнулась и пожала плечами: нашли, дескать, о чем спрашивать! Стоит ли говорить о таких пустяках?!

— Кровати? Кровати можно привезти с собой из города! — Ведь у всех, я думаю, есть в городе своя постель!.. На даче, мадемуазель, самое главное — воздух! — наставительно прибавила мадам Брику.

С этими словами она вышла из лачуги и, указывая рукой на огороженное место, которое, как и все здесь, имело крайне запущенный и непривлекательный вид, заметила:

— Кроме того, посмотрите, сколько тут кругом зелени! Вы здесь прекрасно можете держать кроликов. И за то, что они съедят, я с вас не возьму ни сантима, потому что этот сад прилагается к даче.

Брат с сестрой старались не смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться. Наконец Шарлотта, собравшись с духом, храбро заявила:

— Да, это совершенно верно, что здесь много зелени, но только ваше помещение нам не подходит.

Лицо мадам Брику моментально приняло недовольное выражение.

— Что же вас не устраивает? — с удивлением спросила она. — Вы, я вижу, уж слишком требовательны.

— Я вовсе не нахожу, что здесь плохо, но только нам маловато помещение — ведь у нас трое детей! — ответила Шарлотта.

— Ну, если причина только в этом, — вздохнула мадам Брику, не спускавшая глаз с молодой девушки, — то этому горю легко помочь: — придется только немножко потесниться, вот и все! При желании можно всего достичь, не правда ли, месье?

Обращаясь к Гаспару, она думала, вероятно, что с ним легче будет столковаться. Шарлотта умоляюще посмотрела на брата, взглядом прося его помочь отделаться от мадам Брику. Но Гаспар, не обращая внимания ни на ту, ни на другую, упорно молчал и внимательнейшим образом рассматривал маленький кустик травы, выросшей в комнате на полу, между кирпичами. Тем не менее надо было прощаться. Поэтому Шарлотта, набравшись храбрости, решительно заявила:

— Нет, к сожалению, ваша дача совсем нам не подходит!.. Пойдем, Гаспар, посмотрим в другом месте!

— Если бы я знала, что вы смотрите дачи не для того, чтобы нанимать, а просто так, от нечего делать, то не стала бы из-за вас отрываться от дела. А у меня еще, как на грех, столько стирки! — обиженным тоном сказала мадам Брику. — Племянница без меня, наверное, положит слишком много поташу[8] и испортит все белье!.. Вот что значит быть такой доверчивой и услужливой!

Живя с Гаспаром, Шарлотта убедилась, что во многих случаях спорить совершенно бесполезно. И вот теперь, видя, что ее возражения все равно ни к чему не приведут, она, не вступая в дальнейшие рассуждения с этой женщиной, молча сунула ей в руку один франк за причиненное беспокойство и направилась к выходу. Мадам Брику не только не протестовала, но, моментально успокоившись, взяла монету и положила ее в карман.

— Если вдруг вы услышите, что кому-нибудь из ваших знакомых нужен свежий воздух, то посылайте ко мне, — продолжала словоохотливая женщина уже миролюбивым тоном. — Но если даже у меня этой дачки и не возьмут, то я, конечно, не умру с голоду! Слава Богу, она у меня никогда не пустовала. В прошлом году, например, у меня тут жил один молодой человек, служивший по коммерческой части, — такой красивый брюнет, и из очень хорошей семьи! У него гостил здесь его брат, очень похожий на молодого месье, — она указала на Гаспара, — и, кроме того, приезжали два двоюродных брата: один похож на англичанина, доктор, а другой, такой толстый, — кажется, техник. Они давали тут такие обеды, что мое почтение! И дичь, и шампанское, и сельтерская вода — чего только тут не было! Я своими глазами все это видела, так как я и прислуживала им. Из-за этого молодого человека дачка, собственно, и не сдана теперь, потому что он непременно обещал приехать и в этом году; ну, я и отказывала всем, кто смотрел ее у меня. А он, кажется, уехал теперь путешествовать — такая жалость! Такой был милый молодой человек!..

Надо было во что бы то ни стало остановить поток этого красноречия. Поэтому Шарлотта, обещав мадам Брику исполнить ее просьбу, поспешила уйти.

У девушки был настолько легкий характер, что мрачное настроение Гаспара не передавалось ей, и она готова была смеяться при всяком удобном случае. Так и теперь эта неудача не только не обескуражила ее, но все эти разговоры мадам Брику показались ей, наоборот, до того комичными, что молодая девушка, не будучи больше в состоянии удерживаться от смеха, присела по дороге на первый попавшийся камень и принялась хохотать. Глядя на нее, расхохотался и Гаспар.

— А знаешь, очень может быть, что у нас с мадам Брику вышло маленькое недоразумение: она наверняка подумала, что мы снимаем дачу для кроликов, — для них действительно здесь было бы очень хорошо! — сказал наконец, улыбаясь, Гаспар, которого этот маленький эпизод тоже очень развеселил.

— Ну ты и выдумал! — подхватила Шарлотта, покатываясь со смеху. — Ведь ты же слышал, как она говорила, что в прошлом году здесь жили молодые люди из хорошей семьи и давали обеды с шампанским! В таком чудесном помещении как раз только пиры закатывать!

Между тем начинало темнеть, и брат с сестрой должны были вернуться домой.

В течение нескольких дней они искали себе дачу в других местах, но все безуспешно: дешевые дачи были заняты, а оставшиеся оказались им не по карману. Шарлотта уже стала жалеть и времени, и денег, потраченных на эти напрасные поиски. Наконец, не без помощи добряка нотариуса, им удалось найти возле Фонтенбло[9], в маленькой деревушке Самуа, небольшой чистенький домик с крылечком, обвитым настурциями. Хозяйка, мадам Луге, по-видимому, была такая же болтушка, как и мадам Брику, но жилье у нее было вполне приличное, а главное — недорогое.

Шарлотта, вне себя от радости, начала поспешно готовиться к отъезду. Она решила взять с собой на дачу свою поденщицу Жермену, которая летом, когда все разъезжались, обычно слонялась без дела и потому с радостью согласилась на предложение хозяйки.

Заперев квартиру, молодые люди спешно покинули Париж. Да и пора было: Шарлотта от всех этих волнений и забот до того ослабела, похудела и чувствовала себя так плохо, что не на шутку боялась, как бы не расхвораться. Но Гаспар не замечал всего этого, потому что, как справедливо заметила жена нотариуса, витал в облаках и не интересовался прозой жизни.

Дача в Самуа была действительно хорошей во всех отношениях. Часть комнат выходила на большую дорогу, а другие — на огороды, за которыми виднелись холмы, заросшие деревьями. Буквально в двух шагах от дома находился чудесный лес; неподалеку протекала широкая, красивая река, берега которой были тоже покрыты лесом, а на поверхности воды плавало множество белых кувшинок.

«Как здесь хорошо, как красиво! Как много можно будет гулять!.. Сюда, на берег реки, я часто буду приходить с шитьем или с книжкой!» — думала Шарлотта, с жадностью вдыхая свежий, немного смолистый, деревенский воздух и наслаждаясь царившей здесь тишиной и простором.

Мечты мечтами, но надо было распаковать вещи, устроиться на новом месте, привести все в порядок, накормить детей и, наконец, сходить в деревню за необходимыми продуктами, так как, будучи хорошей хозяйкой, Шарлотта все всегда покупала сама.

Возвращаясь из деревни, вполне довольная тем, что, оказалось, там можно достать все необходимое, молодая девушка, не чувствовавшая под собой ног от усталости и от всех хлопот с переездом, с радостью думала о том, что теперь можно будет немножко отдохнуть. Но, увы! Подходя к дому, она услышала страшный крик и тотчас узнала голос Розы.

— Господи, сколько же эта девочка доставляет мне неприятностей! — с грустью произнесла Шарлотта и, тяжело вздохнув, почти бегом пустилась домой.

А дома между тем случилось целое происшествие. Гаспару, который в отсутствие сестры обещал присмотреть за детьми, скоро это надоело, и он, оставив их одних, отправился кататься на велосипеде. Прислуга же, которая обычно сторонилась детей, потому что с ними было очень трудно справиться, была занята приготовлением обеда.

— Я, право, боюсь этой маленькой Розы! — говорила обычно в свое оправдание Жермена и предпочитала оставаться в кухне.

Таким образом, дети, предоставленные самим себе, играли в саду. Вдруг Роза, у которой на уме были постоянно какие-нибудь глупости, радостно воскликнула:

— Знаешь что, Фреди? Я придумала новую игру: мы будем тебя крестить! Ты увидишь, как это весело!

И она тотчас же принялась приводить свою затею в исполнение. Надев на ребенка поверх его платья ночную рубашку и украсив ему головку диким плющом, обвивавшим стену дома, Роза поставила мальчика в лоханку для стирки белья, стоявшую под краном, и затем открыла кран.

— Крестится раб Божий… — начала было провозглашать Роза.

Но в эту минуту раздался отчаянный вопль мальчика. Сначала новая игра очень забавляла его, но когда сильная струя холодной воды вдруг окатила его с головы до ног, ребенок от неожиданности, страха и холода начал орать.

Заслышав крик, поденщица Жермена бросилась во двор и, схватив метлу, стала бить ею Розу по рукам, чтобы та отпустила кран. Девочка, в свою очередь, тоже подняла крик, а Виолетта, не желавшая отставать от брата и сестры, последовала их примеру.

К счастью, тут подоспела Шарлотта. Схватив Фреди на руки, она тотчас унесла его в комнату, быстро раздела, хорошенько растерла полотенцем и уложила малыша в постель, укутав одеялом. Ребенок долго не мог успокоиться и все плакал, дрожа от страха. В это время вернулся домой Гаспар.

— Что случилось? — удивленно спросил он. — Почему такая суматоха?

Шарлотта, едва державшаяся на ногах от усталости, вся дрожа от волнения, резко ответила ему:

— А случилось то, чего и следовало ожидать! Ты должен был присматривать за детьми, а сам не выполнил своего обещания. Я тебе сто раз говорила, что Розу совершенно нельзя оставлять одну, так как она вечно что-нибудь выдумает. Вот и теперь, воспользовавшись тем, что старших нет, она принялась за свое.

Вместо того чтобы выразить сожаление (это чувство, впрочем, было совершенно незнакомо Гаспару), молодой человек грубо возразил сестре:

— Да что я им, нянька, что ли? Если за этой девчонкой нужен постоянный надзор, так сиди дома и смотри за ней сама, вместо того чтобы таскаться неизвестно куда.

— Как тебе не стыдно говорить такие вещи?! — с негодованием воскликнула Шарлотта. — Будто ты не знаешь, что я ходила по делу! Не могу же я успеть везде и всюду!

— Так и пеняй сама на себя, если не успеваешь! — грубо возразил брат.

— Господи, Гаспар, как у тебя поворачивается язык говорить подобные вещи?! — только и могла сказать ему на это Шарлотта.

Этот незаслуженный упрек показался ей до такой степени обидным, что она даже заплакала.

— Ну, вот, только слез твоих и не хватало! Приятная дачная жизнь — нечего сказать! Хорош отдых! — насмешливо воскликнул Гаспар. — Ты заварила всю эту кашу, так теперь сама и расхлебывай ее, а я возьму да и уеду обратно в Париж — оставайтесь здесь одни и живите, как хотите!

Он действительно мог привести эту угрозу в исполнение: на хорошее у него не было энергии, но когда надо было уклониться от чего-нибудь, на это у него всегда хватало решимости. Поэтому Шарлотта поспешно вытерла слезы и дрожащим от волнения голосом сказала:

— Ну, не сердись, Гаспар! Я не буду больше плакать! Правда, все это такие пустяки, из-за которых не стоит раздражаться, — у меня просто не выдержали нервы! Извини меня, пожалуйста!

— Женщины вечно носятся со своими нервами! — воскликнул Гаспар, пожав плечами и подняв глаза к небу. — Что было бы, если бы мужчины так же себя вели?!

И с этими словами молодой человек вышел из комнаты, а Шарлотта, успевшая уже успокоиться и совершенно прийти в себя, отправилась в кухню распорядиться насчет обеда.

Собираясь на дачу, молодая девушка планировала так распределять время, чтобы не терять даром ни одной минуты. Помимо обычных хлопот, ей предстояло сделать заказанный перевод и окончить свой детский рассказ.

Благие намерения, однако, нелегко было осуществить. Но Шарлотта по личному опыту знала, что настойчивым, регулярным трудом можно достичь многого.

Встав чуть свет, молодая девушка поспешно одевалась и убирала свою комнату, стараясь делать это как можно тише и осторожнее, чтобы не разбудить детей, и тотчас же принималась за английский перевод. За работой время проходило незаметно, и не успевала Шарлотта опомниться, как уже просыпались дети.

Поднимался страшный шум: Роза с Виолеттой начинали шалить или ссориться между собой и босиком, в одних рубашках, принимались бегать по комнатам, догоняя друг друга. Скоро к девочкам присоединялся и Фреди.

Шарлотта тем временем готовила детям бульон к завтраку. Заставить их скушать бульон было чистым наказанием, так как дети капризничали и не хотели есть.

Роза и Виолетта говорили, что он слишком горячий или совсем холодный, соленый или, наоборот, пресный, и уверяли, что их от супа тошнит. Чтобы заставить девочек позавтракать, приходилось обещать им горячего шоколада. Но и тут они норовили обмануть старшую сестру и, только она отворачивалась, поспешно выливали суп за окно. Затем как ни в чем не бывало садились перед пустыми тарелками и требовали обещанного шоколада.

Маленький Фреди, подражая сестрам, тоже отказывался кушать бульон, топал ногами, кричал и капризничал. Суп приходилось по ложке вливать ему в рот, насильно или обманом. Шарлотта обычно начинала рассказывать ребенку какую-нибудь интересную сказку и в это время незаметно давала мальчику ложку-другую супу. Иногда Фреди, заметив этот маневр, вдруг толкал тарелку, которая летела прямо в Шарлотту, обливая ей платье, а иногда даже и лицо супом.

После завтрака они обычно собирались на прогулку. Приблизительно часов в десять Шарлотта отправлялась с детьми в лес. Фреди везли в прогулочной коляске, так как он быстро уставал.

За обедом повторялась та же история, что и утром, так как мальчик упорно отказывался от молока, которого не любил. Затем с трудом удавалось уложить его спать, терпя бесконечные капризы с одеванием и раздеванием, и так до самого вечера.

Все это отнимало у старшей сестры много времени и сил. Но и вечером, уложив детей спать, Шарлотта не могла приняться за свой рассказ, потому что надо было чинить детское белье, которое на даче снашивалось гораздо быстрее, чем в городе. Роза и Виолетта, лазая всюду, по заборам и по деревьям, редкий день не рвали себе платьев; про чулки же и говорить нечего — они на детях просто горели. И, глядя на возвышавшуюся перед ней кипу чулок, которые надо было штопать, Шарлотта с ужасом видела, что ей придется посвящать этому занятию гораздо больше времени, чем она предполага ла.

Поэтому молодая девушка, отправляясь гулять, брала с собой бумагу, перо и карманную чернильницу и, расположившись где-нибудь в тени под деревом, принималась за перевод или сочинительство. Девочек с книгами или с куклами она усаживала подальше одну от другой, чтобы они не могли ссориться и драться. А маленький Фреди между тем копался где-нибудь неподалеку в песке. Но и в таких условиях Роза с Виолеттой находили возможность озорничать и ссориться между собой.

Шарлотте в особенности нравилось одно место, куда она и ходила гулять чаще всего. Это был довольно высокий пригорок недалеко от реки, склоны которого до самой Сены были покрыты виноградниками. На вершине этого холма была небольшая лужайка, на которой рос орешник. Отсюда открывался прелестный вид на реку и на окрестности. От полевых цветов исходил чудный аромат.

И вот, усевшись в тени под раскидистым деревом, Шарлотта, окруженная детьми, принималась за работу, изредка отрывая глаза от бумаги, чтобы полюбоваться красивым пейзажем.

По утрам все окрестности были окутаны легким туманом, который затем мало-помалу редел и, наконец, совсем исчезал, точно завеса, упавшая с картины. Кругом была полная тишина, нарушаемая только стрекотанием кузнечиков и временами колокольным звоном где-то вдали. Местечко это действительно было прелестное. И так как сюда никто не ходил, то Шарлотте казалось, что она находится в каком-то волшебном царстве.

Однако вскоре ей пришлось отказаться от посещения своего излюбленного местечка. Дело в том, что непослушные девочки, не имевшие никакого понятия о том, что такое чужая собственность, пользуясь тем, что старшая сестра, занятая работой, не обращала на них внимания, забрались в виноградник и с жадностью набросились на уже спелый виноград. Когда же настало время возвращаться домой, хитрые девочки как ни в чем не бывало уселись неподалеку от сестры. Но их выпачканные, раскрасневшиеся лица и заляпанные белые передники тотчас выдали их.

— Как вам не стыдно воровать чужой виноград! — воскликнула Шарлотта вне себя от гнева. — Простые деревенские дети и те не трогают его! Брали хотя бы пример со своего маленького брата — видите, как он смирно играет!.. Теперь нам нельзя будет больше приходить сюда…

Но Роза и Виолетта только хитро переглядывались между собой и улыбались: словами и наставлениями их вообще пронять было невозможно. Таким образом, Шарлотта вынуждена была отказаться от мысли работать на воздухе и на время оставить свой детский рассказ, который рассчитывала окончить на даче.

Гаспар скоро уехал из Самуа и поселился один в их городской квартире в Париже под тем предлогом, что, во-первых, поездки в Шампрозе, где он должен был бывать четыре раза в неделю, слишком утомительны, а во-вторых, потому что для его занятий нужны были абсолютная тишина и спокойствие. Гаспару всегда казалось, что лучше всего там, где его не было; точно так же он всегда полагал, что может иметь наибольший успех именно в том, чего делать не пробовал.

Как ни грустно было Шарлотте от того, что брат уезжает от них, она все-таки не стала удерживать его. В последнее время Гаспар становился все более мрачным, и ладить с ним было все труднее. Сестра только взяла с Гаспара слово, что он будет приезжать в Самуа каждое воскресенье и каждую неделю будет непременно писать ей хоть несколько строк. Дать обещание Гаспару ничего не стоило, и он охотно дал его. Но прошла целая неделя после его отъезда, а он и не подумал написать сестре. Поэтому она с нетерпением ждала воскресенья.

В воскресенье утром Шарлотта так волновалась, что с трудом сдерживала себя, чтобы не кричать на детей. А дети, как нарочно, были особенно непослушны. Роза почему-то ни за что не хотела надевать чистые чулки и вместо этого в одной рубашонке босиком бегала по комнате. Виолетта, хныкая, уверяла, что новые башмаки ужасно жмут ей ноги. Фреди, на которого жара действовала нелучшим образом, тоже капризничал. «Молока! Хочу молока!» — кричал он, а когда ему принесли молока, он начал просить воды, заявляя, что он не любит молоко. Жермена тоже была не в духе, хлопала дверями и сердито швыряла кастрюли.

Шарлотта заставляла Розу надеть платье, когда на крыльце вдруг раздался громкий мужской голос:

— Почтальон. Письмо мадемаузель Шарлотте Жербье!

Дети моментально присмирели: почтальон казался им чем-то необыкновенно страшным, они путали его с полицейским и думали, что он может делать все, что хочет. Шарлотта нередко, когда Роза не слушалась, пугала им девочку, а почтальон, со своей стороны, охотно помогал ей в этом.

— Какие непослушные дети! — нередко говорил он, стараясь придать своему охрипшему голосу как можно большую строгость. — Молчать сию же минуту!.. Смотрите, достанется вам от меня!

Поэтому теперь, услышав голос почтальона, Шарлотта погрозила детям пальцем и шепотом сказала им:

— Тише, тише, дети! Вы знаете, что почтальон не любит, когда вы кричите… Если ты, Роза, не перестанешь шуметь, он уведет тебя с собой и посадит в тюрьму!

И с этими словами девушка побежала за письмом. Каково же было ее удивление, когда она узнала почерк брата. С бьющимся сердцем, она дрожащими от волнения руками разорвала конверт.

«Милая Шарлотта! — писал Гаспар. — У меня на этой неделе было так много работы, что я никак не мог найти времени, чтобы написать тебе. Да к тому же не о чем было и писать. В это воскресенье я не приеду в Самуа, потому что один мой товарищ пригласил меня к себе обедать, и мы проведем вместе весь день. До свидания! Целую вас всех!»

Эта коротенькая сухая записка, написанная небрежным почерком и, очевидно, наскоро, в высшей степени взволновала Шарлотту. Не в состоянии более сдерживаться, она убежала в свою комнату и, уткнувшись головой в подушки, залилась слезами — ею овладело просто отчаяние.

— Господи, всегда-то я одна-одинешенька! — шептала она. — И никто-то не поможет мне!.. Не с кем мне и словом перекинуться, не с кем поделиться своим горем! Как это тяжело!.. Неужели Гаспар этого не понимает?! Что мне делать, как повлиять на этого черствого человека?.. Одна-одинешенька!.. Вечно одна и одна…

Дверь тихо приотворилась, и на пороге показалась маленькая фигурка Фреди.

— Мамочка, почему ты плачешь? — робко спросил ребенок. — Кто тебя обидел?.. Отчего ты не одеваешь своего Фреди?

— Иди к себе, малыш! — сквозь слезы проговорила Шарлотта, указывая ему рукой на дверь. — Я приду потом, а теперь ступай и оставь меня одну!..

— Может быть, я рассердил тебя тем, что сначала просил молока, а потом — воды? — продолжал допытываться ребенок.

Роза и Виолетта, все еще неодетые, тоже последовали за маленьким братом и, приблизившись к старшей сестре, бросились целовать ее. Но Шарлотта оттолкнула их и сердито закричала:

— Да оставите вы меня в покое?.. Это, наконец, невыносимо!.. Я вам говорю, чтобы вы уходили отсюда, — убирайтесь! Если вы сейчас же не исчезнете с моих глаз, я сама уйду от вас, и вы больше никогда не увидите меня, слышите — никогда…

Испуганные непривычно строгим и резким тоном сестры, дети залились слезами. Фреди громко всхлипывал, а Роза и Виолетта жалобно повторяли сквозь слезы:

— Шарлотта, милая, хорошая, не уходи от нас…

— Пожалуйста, не уходи!.. Мы будем хорошо вести себя!..

Их неподдельное детское горе успокоило Шарлотту; она вытерла свои красные, опухшие от слез глаза и улыбнулась детям.

— Не бойтесь, успокойтесь, дорогие мои! — ласково сказала она им. — Мне вдруг стало нехорошо. Теперь все прошло… Пойдемте, я помогу вам одеться. Только, пожалуйста, слушайтесь меня, а то я рассержусь…

Маленький Фреди схватил ее руку и начал целовать; потом стал ласкаться к старшей сестре так нежно и мило, что за одно это можно было все простить ему.

— Мамочка, ты теперь здорова?.. Ты поведешь нас сегодня на карусели, ведь сегодня ярмарка? — спрашивал ребенок.

— Хорошо, малыш, я вас поведу на карусели! — улыбнулась Шарлотта.

— А ты не будешь больше плакать, скажи? — приставал мальчик.

— Я никогда не буду плакать, если только вы будете хорошо себя вести!

Приступ отчаяния прошел. Теперь она снова была готова храбро переносить все невзгоды.

Однако день казался ей бесконечно длинным. Крайне взволнованная, Шарлотта охотнее пошла бы в лес, тишина которого всегда благотворно действовала на нее. Но дети, держа ее за платье, ни за что не хотели уходить с ярмарки. Балаганы и карусели, с их шумом и гамом, несмотря на духоту и пыль, стоявшую столбом, нравились детям гораздо больше, чем прогулки в лесу или по берегу реки. Но на то они и дети, и Шарлотта это прекрасно понимала. Они с таким наслаждением катались на каруселях, что, казалось, готовы были никогда не слезать с этих деревянных лошадок! Всякий раз, проезжая мимо старшей сестры, дети с таким радостным, торжествующим видом смотрели на нее, что она, глядя на их раскрасневшиеся от восторга личики с развевающимися по ветру волосами, не могла налюбоваться своими малютками. Но мысли ее в это время были далеко: она думала о старшем брате: где он, что делает?

Вечером, уложив детей спать, Шарлотта принялась за письмо брату. Она напомнила ему, что он старший в семье и должен исполнять принятые на себя обязанности. Окончив письмо, она перечитала его и тотчас же разорвала на клочки. Нет, не так надо было писать Гаспару! После подобного письма он не приедет и в следующее воскресенье. После долгих размышлений Шарлотта наконец написала следующее:

«Милый Гаспар! Ты не можешь себе представить, как нам было грустно, когда мы узнали, что ты не приедешь! Я специально для тебя заказала твой любимый завтрак. А дети так мечтали пойти со старшим братом на карусели! Очень досадно, что из-за твоего товарища мы лишены были удовольствия видеть тебя! Конечно, ты и сам, вероятно, тоже не особенно-то охотно принял его приглашение, из-за которого не смог провести сегодняшний день на даче. А погода, как нарочно, была такая чудесная, так что мы могли бы славно погулять вместе! Но ты ничего не пишешь, что это за товарищ, ради которого ты остался в городе. Может быть, ты с ним недавно познакомился в университете? Пожалуйста, напиши мне что-нибудь о нем, ты ведь знаешь, что меня интересует все, что касается тебя! Наверняка, это какой-нибудь молодой человек из хорошей семьи и достойный твоей дружбы. Мы с тобой так молоды и так одиноки, что нам надо быть осмотрительными в выборе знакомых. Но ты, пожалуй, знаешь это лучше меня — ведь ты глава семьи.

До свидания, дорогой мой! Мы с нетерпением ждем тебя в следующее воскресенье! Крепко целую тебя. Не забывай малюток и свою старшую сестру!.. Но я опять начинаю делать тебе совершенно неуместные наставления… Извини, пожалуйста!»

Прошло четыре дня, а от Гаспара не было никаких вестей. В четверг Шарлотта послала брату телеграмму, которая тоже осталась без ответа. Девушка не на шутку встревожилась и не знала, как быть. Несомненно, Гаспар был или болен, или наделал глупостей. Вместо того чтобы, пользуясь тем, что ему никто не мешает, готовиться к экзамену, который состоится в ноябре, Гаспар, наверное, ничего не делает, таскается по ресторанам или разгуливает с папироской в зубах.

Что делать? К кому обратиться за помощью? Бедной девушке не к кому было обратиться даже за советом. И она начала упрекать себя в том, что оставила Гаспара одного. Бесхарактерный и поддающийся дурному влиянию, Гаспар, несомненно, больше всех нуждался в помощи, и ей не следовало оставлять его. Но она была нужна не только старшему брату, но и младшему: доктор настоятельно советовал увезти малютку на дачу. Шарлотта не знала, что ей делать.

Наконец она решила ехать в Париж. Наскоро собравшись, она уже давала в сенях различные приказания Жермене, крайне недовольной тем, что детей оставляли на ее попечение, как вдруг наружная дверь отворилась и на пороге появился Гаспар в велосипедном костюме.

— Боже мой, это ты, Гаспар! — с изумлением вскрикнула Шарлотта. — Отчего же ты ничего не писал мне?.. Я уже собралась ехать за тобой в Париж…

Последняя фраза больно задела Гаспара.

— Ах, вот как! — сердито воскликнул он. — За мной собирались ехать! Значит, я не могу поступать так, как хочу!.. Со мной обращаются как с мальчишкой! Ну, так лучше я снова уеду в город…

— Гаспар, голубчик, успокойся, пожалуйста!.. Я так рада тебя видеть!.. — взмолилась Шарлотта.

И, взяв брата за руки, она пристально посмотрела на него: вид у него был крайне нездоровый.

— Ты, наверное, был болен и поэтому не приезжал сюда, не правда ли? — спросила она.

Да, он действительно был нездоров: дешевые обеды в одном из самых плохоньких ресторанов совсем расстроили ему желудок. К тому же все это время в Париже стояла страшная духота, да и постоянные поездки в Шампрозе при сорокаградусной жаре по железной дороге вконец измотали его! О многом брат еще недоговаривал, но Шарлотта и так решила во что бы то ни стало удержать его на даче. У него есть велосипед, на котором он мог бы ездить на уроки в Шампрозе. Положим, на подобные поездки у Гаспара будет уходить больше времени и он будет больше уставать, но все-таки жить ему здесь будет гораздо лучше, чем оставаться одному в Париже.

— Но тебе хоть удалось готовиться к экзамену? — робко спросила она брата.

— Совсем нет! Лекции в университете давно уже закончились, а одному заниматься очень трудно.

Бедный Гаспар никак не мог понять того, что все в жизни нелегко дается!

— В таком случае почему бы тебе не пожить здесь, в Самуа, вместе с нами? — заметила Шарлотта. — Ничего не может быть тяжелее одиночества!

— Ну, положим, вовсе нет! — ответил Гаспар. — По крайней мере, никто тебе не надоедает! А, кроме того, кто тебе сказал, что я всегда бывал один? У меня есть товарищи…

Так, значит, товарищи! Этого больше всего опасалась Шарлотта: завсегдатаи ресторанов и пивных, праздные молодые люди, с которых Гаспар, наверное, стал бы брать пример. Но, конечно, этих опасений нельзя было высказать брату.

— Знаешь, твое присутствие здесь для меня очень важно! — покраснев, солгала она, придумывая какой-нибудь предлог, чтобы удержать брата. — Ты знаешь, какие дети непослушные! Тебя они все-таки больше слушаются, да и вообще вдвоем нам легче будет с ними управиться.

— Если я тебе так нужен, тогда, конечно, другое дело! — благосклонно согласился Гаспар.

В сущности, он был очень рад этому предлогу, так как в глубине души сознавал, что в Париже он не делал ничего путного: вечера, которые он рассчитывал посвящать занятиям, проводил самым глупым образом и в гораздо худшей компании, чем предполагала Шарлотта. Кроме того, жить врозь было вдвое дороже, он от такого времяпрепровождения действительно заболел. Но особенно грустное воспоминание осталось у него от того воскресенья, когда он не поехал в Самуа и которое провел с приятелями, таскавшими его из одного ресторана в другой. В сущности, Гаспар хотел жить один в Париже только для того, чтобы показать свою самостоятельность и независимость. После городской жары и душной атмосферы ресторанов жизнь на даче ему показалась настоящим раем.

«Какие здесь можно будет совершать чудесные прогулки на велосипеде!» — подумал он про себя. Вслух же сказал сестре:

— Хорошо, я, так и быть, останусь, чтобы доставить тебе удовольствие!

Впрочем, как и в Париже, на даче он совсем не собирался готовиться к экзамену.

Иногда Шарлотта, чтобы отдохнуть от шума и возни, которую поднимали девочки, отправляла Розу с Виолеттой на несколько часов к хозяйке, которая любезно предложила молодой девушке иногда присматривать за детьми.

— Я умею обращаться с детьми и отлично справлюсь с вашими шалуньями! — говорила мадам Луге. — Я им покажу своих кроликов…

Потому ли, что девочкам так нравились кролики, потому ли, что они немножко побаивались усатой воинственной хозяйки, но Роза и Виолетта держали себя у нее очень скромно и вполне прилично, предупредив, правда, старшую сестру, что они у мадам Луге долго не останутся.

В такие часы Шарлотта брала Фреди и отправлялась с ним гулять. Ребенок шел, крепко уцепившись за руку старшей сестры, и все время весело щебетал, поминутно обращаясь к ней с вопросами. Ответы наводили малютку на разные размышления, и он затем вслух выводил свои заключения, подчас такие умные, что сестра приходила в восторг.

Из-за того что Фредди был еще очень маленьким, они не могли совершать длительные прогулки. Чаще всего Шарлотта ходила с ним к реке. Здесь малыш считал барки, плывшие по воде: «Одна, две, три, шесть…» Старшая сестра никак не могла выучить его считать правильно. Но больше всего ему доставляло удовольствие сидеть на берегу и смотреть, как удят рыбу. Насколько Роза и Виолетта были бойки и резвы, настолько спокойным рос Фредди, способный просиживать целыми часами, не спуская глаз с поплавка.

Однажды Шарлотта с Фреди встретили на берегу реки худенькую даму в черном платье и в громадной соломенной шляпе, надвинутой на глаза. Закинув в воду удочку, женщина стояла неподвижно, как статуя. Ее застывшая поза до того поразила мальчика, что он шепотом спросил сестру:

— Мамочка, она живая?

Незнакомка услышала эти слова, взглянула на ребенка и, пораженная его красотой, улыбаясь, ответила ему:

— Да, малыш, я живая. А стою так неподвижно, чтобы не испугать рыбок!

И, не меняя позы, продолжая по-прежнему стоять, как истукан, дама обратилась к Шарлотте:

— Знаете, я сегодня утром купила себе новую удочку и заплатила за нее недешево. Вот муж и сказал мне: «Если ты сегодня поймаешь хоть одну рыбу, я заплачу за твою удочку; если же ничего не поймаешь, то плати за нее сама из тех денег, которые я тебе выделяю на хозяйственные расходы». Теперь вы понимаете, почему я так стараюсь!

— А до которого же часа позволил вам муж удить? — спросила Шарлотта, которую эта дама очень рассмешила.

— До восьми часов вечера! — ответила та. — Я здесь с девяти часов утра, и даже принесла с собой завтрак. Как назло, рыба сегодня особенно хитрая и не ловится. Но я не отчаиваюсь: у меня в запасе еще целых три часа!

Шарлотта пожалела, что ей нельзя остаться здесь до вечера, чтобы узнать, увенчаются ли старания незнакомки успехом. Такое терпение и настойчивость чрезвычайно понравились молодой девушке: дама в этом отношении напоминала отчасти ее саму.

Когда на берегу реки бывало слишком свежо, Шарлотта ходила с ребенком в лес: здесь они садились где-нибудь на опушке, и мальчик принимался наблюдать за насекомыми, к которым испытывал особенный интерес. Когда ему удавалось заметить какую-нибудь букашку, которой он раньше еще не видел, мальчик с радостью сообщал сестре:

— Ну, эта, кажется, красивее всех!

И при этом все личико его озарялось лучезарной улыбкой, что с тихим, задумчивым ребенком случалось весьма редко: он почти никогда не смеялся. Особенно нравились ему бабочки, за которыми он постоянно гонялся, но которых ему никогда не удавалось поймать.

Однажды мальчик увидел в лесу белку, от которой пришел в такой восторг, что просто не помнил себя от радости. Однако грациозное животное ловко забралось высоко на дерево и затем быстро скрылось из виду. Напрасно мальчик умоляюще кричал ей вслед:

— Милая белочка, вернись назад! Дай мне еще немножко полюбоваться на тебя!

Она, конечно, не исполнила его просьбы, но малыш не терял надежды когда-нибудь снова увидеть этого проворного рыженького зверька и потому с удовольствием ходил в лес.

Но больше всего Фреди любил гулять по каменистой дорожке, которая шла, извиваясь, по холму возле виноградников и вела на берег реки. Он прозвал ее «козьей дорожкой». Но старшая сестра избегала ходить по ней, потому что дорожка эта была довольно крутая, и ребенок здесь беспрестанно спотыкался о камни. Поэтому Шарлотта всегда крепко держала мальчика за руку. Но Фреди всякий раз норовил вырваться и, когда это ему удавалось, пускался с горки бегом. Шарлотта обычно бросалась за ним, но догнать ребенка ей удавалось только у самого берега.

— Послушай, Фреди, — строго говорила Шарлотта, — дети не должны бегать по пригоркам, как козы! Я больше никогда не пойду с тобой сюда.

Фреди обещал быть послушным, но всякий раз, проходя здесь, снова вырывался и пускался вниз бегом.

Однажды, когда Шарлотта весь день была занята шитьем, мальчик предложил ей немного прогуляться перед ужином. Просидев неподвижно почти целый день за работой, девушка с удовольствием согласилась исполнить желание брата. Они вышли из дому, и ребенок упросил сестру пойти по «козьей дорожке», обещав ей быть послушным и идти все время за руку.

Было довольно поздно, на небе уже появился серебряный серп луны. Фреди, как и обещал, шел смирно, но время от времени лукаво посматривал на сестру. И вот, воспользовавшись моментом, когда Шарлотта о чем-то задумалась, он быстро выдернул свою ручонку из ладони сестры и стремглав побежал вниз по дорожке, ловко минуя камни и радостно крича:

— Я козочка! Я козочка!

Но, пробежав шагов двадцать, малыш вдруг упал на землю и начал плакать.

— Мамочка, мне больно! Я не могу встать!..

Шарлотта в испуге подбежала к нему. Ребенок был бледен, по его лицу текли слезы. Было видно, что он испытывал сильную боль.

— У меня болит вот здесь! — сказал малыш, указывая на левую ногу. — Я не могу встать… — и залился слезами.

Напрасно Шарлотта пыталась осмотреть его ножку: при малейшем прикосновении Фреди начинал кричать от боли.

— Держись за меня, дорогой, попробуй встать! — упрашивала его сестра.

Но Фреди не мог двинуться с места, уверяя, что ему очень больно и что он останется здесь.

Между тем становилось все темнее и темнее; кругом не было ни души, и несчастная Шарлотта не знала, что делать. Сначала она попробовала было взять ребенка на руки. Но эта ноша оказалась ей не по плечу: крепкая духом, девушка не отличалась физической силой. Кроме того, спуск был довольно крутой, и при малейшем неловком движении мальчик кричал, из-за чего нести его было еще труднее. Ею овладело отчаяние.

— Господи, что же мне делать?! — громко воскликнула она. — Поблизости никого нет. Даже если я начну кричать, меня никто не услышит! Но не могу же я оставить ребенка здесь одного, а сама пойти за помощью!..

— Знаешь что, малыш? — сказала она братику, опустившись около него на колени. — Полезай-ка ко мне на спину! И ты увидишь, как это будет здорово… Да не плачь же! Покажи, что ты настоящий мужчина!.. Ну, полезай — раз, два, три!..

В это время невдалеке вдруг послышались шаги, и скоро на повороте показалась темная мужская фигура.

— Извините, мадам, — произнес приятный мужской голос, — но с вами, кажется, случилось какое-то несчастье… Могу я чем-нибудь помочь вам? Я к вашим услугам…

— Вот счастье-то! — воскликнула девушка. — Само Провидение послало вас!.. Дело в том, что мой малыш, кажется, вывихнул себе ножку, а у меня нет сил донести его до дома!

— Ах, бедняжка! — сочувственно сказал незнакомец. — В таком случае позвольте, я помогу вам! Не беспокойтесь, я понесу его как можно осторожнее, чтобы ему не было больно!..

И с этими словами незнакомец бережно взял ребенка на руки.

«О, да какой же он легкий!» — заметил молодой человек про себя и затем вслух спросил:

— А где же вы живете, мадам?

Шарлотта поспешила сказать свой адрес, и они двинулись в путь.

В этот вечер Гаспара не было дома, так как он должен был обедать у своих учеников в Шампрозе. В столовой уже была зажжена лампа и накрыт стол. Роза и Виолетта, пользуясь отсутствием старшей сестры, поминутно пили морс, дрались салфетками и, гоняясь друг за другом, бегали вокруг стола, роняя стулья и испуская дикие крики. Жермена, не зная, как справиться с непослушными девчонками, только в отчаянии повторяла:

— Подождите, пусть только придет барышня, я ей расскажу, как вы вели себя!.. Вот увидите, она вас оставит за это без сладкого!

Но девочки начинали при этом кричать еще громче, передразнивали прислугу и строили рожицы. Как раз в эту минуту дверь в столовую отворилась, и чей-то незнакомый голос сказал:

— Вот так барышни! Как они, однако, скверно ведут себя!..

Этот твердый мужской голос так не походил на нерешительный голос старшего брата, что Роза и Виолетта моментально умолкли и присмирели, с удивлением глядя на незнакомца.

Это был красивый, стройный молодой человек высокого роста, с правильными чертами лица. Большие, серые, добрые глаза смотрели необыкновенно прямо и ясно. Видно было, что эти глаза не умеют лгать. Вообще вся его мужественная фигура производила приятное впечатление и невольно располагала к себе.

Молодой человек осторожно посадил ребенка в кресло, а затем повернулся к Шарлотте, которую даже не успел разглядеть. Та улыбалась, наклонившись к малышу. Свет от лампы падал прямо на нее. От ходьбы и волнения щеки девушки раскраснелись, волосы при искусственном освещении приняли совсем золотистый оттенок. Красота незнакомки до того поразила молодого человека, что он против воли не мог оторвать от нее глаз.

Подняв голову, Шарлотта заметила этот пристальный, устремленный на нее взгляд и на мгновение смутилась, но тотчас же оправилась от неловкости и произнесла:

— Большое вам спасибо! Вы оказали мне такую огромную услугу, что я, право, не знаю, как и благодарить вас!

Молодой человек улыбнулся и вежливо поклонился.

— Может быть, вы мне позволите осмотреть ножку вашего сына? — спросил он. — Я немного понимаю в медицине.

— Это не сын, а мой брат! — заметила Шарлотта, слегка покраснев.

Молодой человек улыбнулся еще шире. От этой улыбки лицо его сделалось еще привлекательнее.

— Я так и думал, потому что…

Но он не докончил начатой фразы, не желая сказать банального комплимента. Шарлотта была слишком молодой, чтобы иметь такого сына.

— Ребенка лучше всего уложить в постель, — продолжал молодой человек, — ему так будет спокойнее, а мне удобнее осмотреть его.

— В таком случае его надо отнести в мою комнату, — сказала Шарлотта.

Молодой человек снова бережно взял мальчика на руки и пошел за Шарлоттой. Фреди положили на кровать сестры, раздели, и незнакомец начал осторожно осматривать его больную ножку.

— Ничего опасного! — сказал наконец он. — У малыша просто подвернулась ножка, и он растянул себе связку. На некоторое время ему нужен полный покой и массаж. Массаж я ему сделаю сегодня и, если позволите, приду завтра навестить нашего маленького больного.

Шарлотта не знала, что ответить, и молодой человек поспешил оговориться:

— Я попрошу завтра свою мать прийти к вам, она с удовольствием вам поможет. Мы с ней каждое лето проводим в Самуа, так что вы от нее можете узнать все, что нужно.

От усталости и волнения Фреди заснул, пока ему делали массаж. Закончив процедуру, молодой человек поцеловал маленькую ручку ребенка, свесившуюся с кровати, и обратился к Шарлотте:

— До свидания!

— До свидания! Еще раз благодарю вас!

Молодой человек поклонился и ушел.

Уложив девочек спать, Шарлотта пошла в свою комнату. Гаспар должен был вернуться еще не скоро: раньше двенадцати часов нечего было и ждать его. Молодая девушка распахнула окно. Было очень жарко. На небе ярко сияли звезды. Облокотясь на подоконник, Шарлотта стала любоваться ими. И, забывшись, долго смотрела на небо. Так она незаметно просидела целый час и только потом опомнилась.

— Господи, что же это я попусту теряю время! — громко воскликнула она. — У меня так много работы, а я сижу сложа руки!

И, отойдя от окна, молодая хозяйка взяла свою рабочую корзинку, которая у нее, к сожалению, всегда была полна.

Молодого человека, выручившего Шарлотту из беды, звали Андре Жерар. Он каждый год проводил лето в Самуа, в своем маленьком домике, сплошь обвитом диким виноградом и совершенно утопавшем в зелени. Жил молодой человек со своей матерью, вдовой, очень давно потерявшей мужа, по профессии доктора. Мать с сыном очень любили друг друга, и между ними всегда были очень теплые отношения.

Мадам Жерар была умной и образованной женщиной. Ее муж, которого она любила без памяти, умер при довольно трагических обстоятельствах, став жертвой своего долга: он слишком внимательно исследовал одного дифтеритного больного, который и заразил доктора. После смерти мужа мадам Жерар была в таком отчаянии, что готова была даже покончить с собой, и только мысль о сыне, которого надо воспитывать, удержала ее от этого безумного поступка.

Оставшись после смерти мужа совершенно одна, без средств к существованию, не имея ни родных, ни друзей, мадам Жерар самоотверженно взялась за трудную задачу воспитания сына, желая во что бы то ни стало сделать из него человека, достойного отца. Молодая, красивая и привлекательная, вместо того чтобы снова выйти замуж, мадам Жерар стала вести замкнутую, уединенную жизнь, отказывая себе во всем, лишь бы только ее сын ни в чем не нуждался. Каких огромных лишений и жертв стоило ей поместить мальчика в лицей! Она сама готовила с ним все уроки, специально немного выучив для этого латинский язык. В свободное от занятий время она всячески старалась развить в сыне эстетические наклонности и любовь к прекрасному, по вечерам они вместе читали, по воскресеньям ходили в музеи и картинные галереи. И сын действительно вознаграждал мать за все ее заботы: он не только отлично учился и был всегда первым учеником в классе, но и обожал свою мать, ставшую для него и прекрасным наставником, и лучшим другом.

Пока Андре был ребенком, мадам Жерар обходилась без прислуги, исполняя сама грубую, черную работу, нисколько не жалея своих прекрасных рук. Но она не обращала на это решительно никакого внимания, имея очень высокую цель. И мадам Жерар достигла этой цели: из ее Андре вышел образованный человек и почтительный сын. Богато одаренный от природы, молодой человек имел большие способности как к словесным наукам, так и к математическим; но сердце у него всего больше лежало к математике. Окончив университет, он стал готовиться к экзамену на степень магистра. В это же время ему представилось место преподавателя в одном провинциальном лицее, которое он и хотел занять, рассчитывая в свободное от работы время продолжать свое научное образование.

— Милая мамочка, — говорил он, — ты так долго отказывала себе во всем из-за меня. Позволь же теперь мне хоть чем-нибудь отплатить тебе за это!

— Ну, нет! — протестовала мать. — Я хочу, чтобы ты продолжал учиться и стал профессором. Нельзя зарывать в землю свой талант.

— Какой талант, мама?! — замечал обычно молодой человек.

— Да, талант! Я знаю, что говорю! — сердясь, отвечала мать.

Она гордилась своим сыном: в этом году Андре получил премию за математическую работу, предложенную на конкурс Академией. Кроме того, он заслужил стипендию на поездку за границу для усовершенствования знаний. Он собирался уезжать в ноябре, а пока, доотъезда, мать с сыном жили в Самуа, в собственном маленьком домике, оставшемся им от мужа и отца. Мать почти никуда не выходила из дому, проводя все время в саду, читая или работая.

— Мамочка, посмотри, какая чудесная погода! Может быть, ты сходишь погулять? — зачастую приставал к ней сын. — А то живешь, точно отшельница!

Но мать отрицательно качала головой.

— Мне и здесь неплохо! — отвечала она. — А все интересные новости ты мне расскажешь сам.

Удивительно, но за все это время Андре ни разу не встретил в Самуа Шарлотту с детьми. Правда, он практически не ходил в деревню и не любил гулять по берегу реки, предпочитая забираться в лес и совершать на велосипеде длительные поездки. Остальное же время молодой человек проводил дома, работая над своей диссертацией, читая или беседуя с матерью, общество которой предпочитал любому другому.

В тот вечер, когда Андре встретил Шарлотту, он вернулся домой позднее обычного и подробно рассказал матери о случившемся. Будучи отличным рассказчиком, он подробно описал всех действующих лиц, не забыв упомянуть об озорных девчонках и в особенности восхищаясь красотой маленького мальчика. О Шарлотте же он сказал только:

— Насколько я понял, эта девушка живет здесь одна с детьми. Я предложил ей делать массаж ребенку, но ты сама понимаешь, что мне неловко будет ходить туда одному. Надеюсь, ты не откажешься завтра навестить мальчика? А заодно и посмотришь, насколько успешно идет его лечение.

На следующий день Андре с самого раннего утра уехал на велосипеде и вернулся домой только к завтраку. Едва молодой человек вошел на крыльцо, как мать поспешила сказать ему:

— Видела я твоего маленького больного! Знаешь, это просто ангелочек!.. Он называет тебя доктором и ждет тебя сегодня, уверяя, что ты обещал скоро вылечить его.

— Знаешь, мамочка, сегодня нам с тобой придется поменяться ролями: вчера я был рассказчиком, а сегодня будешь рассказывать ты, а я слушать! — шутливо заметил ей на это молодой человек. — Только, пожалуйста, все по порядку!

Они уселись за стол, и мадам Жерар начала подробно описывать свой визит. Оказалось, что она навела некоторые справки о молодых людях, расспросив лавочников и словоохотливую мадам Луге, которая, услышав о несчастье с малышом, тоже пришла навестить его. Все в один голос хвалили молодых людей: они никому не были должны и вели самый скромный образ жизни.

— Девочки очаровательные, — продолжала мадам Жерар, — о мальчике я тебе уже говорила: такого чудного ребенка я, кажется, никогда еще не видела! Бедные сиротки — ни отца, ни матери!.. Я видела также и старшего брата, высокого молодого человека, довольно красивого собой, только очень молчаливого. Он показался мне не особенно симпатичным…

Тут мадам Жерар внезапно оборвала свою речь, но через секунду уже продолжала другим тоном:

— Но, послушай, Андре, кто мне понравился там больше всех, так это молодая девушка! Почему же ты мне не сказал, что она такая хорошенькая?!

— Она не просто хорошенькая — она просто красавица! — заметил Андре.

После ухода мадам Жерар Гаспар спросил сестру:

— Это что еще за непрошеный гость позволяет себе являться сюда в мое отсутствие? И с какой стати притащилась к нам сегодня его мать?

— Господи, ты никак совсем сошел с ума, Гаспар! — с негодованием воскликнула Шарлотта. — Да что бы я делала вчера без этого непрошеного гостя, как ты его называешь? Наоборот, это такое счастье, что я его встретила — ведь здесь поблизости даже нет доктора!..

Гаспар пожал плечами.

— Из-за того, что ребенок споткнулся о камень, ты, кажется, готова перевернуть весь дом вверх дном! Какие-то незнакомые люди приходят осведомляться о его здоровье, как будто с этим мальчишкой Бог весть что случилось!

— Как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи?! — возмутилась Шарлотта. — Бедный мальчик так страдает, а ты говоришь, что ничего особенного не случилось! Ты что, не видел, как распухла у него ножка?

— Во всяком случае, что бы с ним ни случилось, этой даме, по-моему, совершенно незачем приходить к нам, равно как и ее сыну, которого она тут так расхваливала. Чего она только не наговорила про него! Какое, спрашивается, мне дело до того, что он окончил университет, изучал медицину и что-то там еще…

— Я была бы очень счастлива, если бы могла то же самое сказать про тебя! — решительно возразила ему Шарлотта, сама удивившись своей смелости.

Не найдясь, что ответить, Гаспар замолчал. Кроме того, он уже выразил свое недовольство, высказал свое враждебное отношение к этим достойным людям — и с него было достаточно.

Днем мадам Жерар опять пришла, как и обещала, но на этот раз вместе с сыном. Увидев Андре, Гаспар сразу почувствовал к нему антипатию. Понимая, насколько новый знакомый образованнее его, он испытывал в его присутствии некоторую неловкость. Но, невольно подчиняясь непреодолимому обаянию, которое производил Андре на всех, Гаспар старался скрыть свою враждебность, из-за чего держался крайне неестественно.

Закончив массаж, Андре решил поближе познакомиться с Гаспаром и обратился к нему своим обычным приветливым тоном:

— Вы, я слышал, занимаетесь математикой? Значит, у нас с вами есть много общего.

— Да какие там занятия: я просто перебиваюсь уроками! — сухо ответил Гаспар.

— Ну, да ведь и я занимаюсь тем же! — улыбаясь, заметил Андре.

Предмет для разговора оказался выбран неудачно, поэтому Андре попытался переключиться на другую тему. Он начал хвалить здешний лес, восхищался жизнью на даче, но Гаспар или отвечал односложно, или просто молчал, потупив глаза. Андре с удивлением посмотрел на него: этот угрюмый молодой человек показался ему или больным, или не совсем нормальным.

Совсем иначе обстояло дело у женщин: несмотря на разницу в возрасте, они сразу почувствовали друг к другу большую симпатию. Отвечая на участливые вопросы мадам Жерар, Шарлотта говорила с живостью и воодушевлением. Ее можно было теперь упрекнуть в излишней болтливости: так обрадовалась бедная девушка, что теперь ей можно хоть с кем-нибудь поговорить по душам. Она оживилась, глаза у нее горели, молодая, впечатлительная натура так и сказывалась в каждом ее движении.

Шарлотта показала гостье все свои владения, сводила даже в сад. Мадам Жерар похвалила ее выбор дачи и восхищалась чистотой и порядком у молодой хозяйки.

— Вы позволите мне еще раз прийти к вам? — спросила мадам Жерар, собираясь уходить. — Надеюсь, что и вы не откажетесь нанести мне визит и приведете с собой своих сестренок, а также и братишку, когда он поправится!

— О, конечно, с большим удовольствием! — воскликнула Шарлотта вне себя от радости. — Мне будет чрезвычайно приятно вас видеть!.. Какая вы добрая, право!

Возвращаясь домой, мадам Жерар сказала сыну:

— Какая симпатичная девушка! Я просто в восторге от нее!

— К сожалению, о брате этого сказать нельзя! — решительно заявил Андре.

Таково было впечатление матери и сына об их новых знакомых.

Маленький Фреди поправился и опять начал гулять с сестрой. Но теперь он уже больше не просил ее пойти по «козьей дорожке».

— Там слишком много камней, и потому маленьким детям нельзя там гулять! — говорил он.

— Непослушным детям там действительно ходить нельзя! — улыбаясь, отвечала старшая сестра.

Но нет худа без добра: благодаря несчастью с маленьким Фреди, Шарлотта познакомилась с мадам Жерар, в лице которой приобрела друга, в котором молодая девушка так нуждалась. Таким образом, она теперь была не одна.

С людьми, которые ей нравились, у мадам Жерар быстро устанавливались дружеские, сердечные отношения. Сразу же почувствовав к Шарлотте большую симпатию, мадам Жерар вскоре горячо привязалась к молодой девушке. И со стороны казалось, что они знакомы друг с другом очень давно.

Теперь Шарлотта почти каждый день виделась с мадам Жерар; иногда они вместе с детьми отправлялись гулять. Шарлотта, которая не привыкла к тому, чтобы кто-нибудь интересовался ею, была тронута вниманием, которое оказывала ей мадам Жерар, и с доверчивостью, столь свойственной молодости, раскрывала перед собеседницей всю свою душу. Мадам Жерар участливо расспрашивала молодую девушку о ее жизни, и Шарлотта откровенно рассказывала ей о своем детстве, о своем одиночестве, о миссис Ватсон и о своих теперешних заботах. Но однажды девушка неожиданно прервала свою речь, покраснела и воскликнула:

— Но что же это я все говорю о себе!.. Я, может быть, надоела вам?

Но мадам Жерар поспешила ее успокоить, уверяя, что это не так.

Мать Андре от души хохотала, когда молодая девушка рассказывала ей о подвигах Анжель Клери и о той войне, которую молодым людям пришлось вести с мадам Ронде. На свою судьбу Шарлотта никогда не жаловалась, но простота, с какой она рассказывала о своей грустной жизни, производила гораздо большее впечатление.

— Я прежде думала, что мне много пришлось страдать на своем веку, — сказала однажды мадам Жерар сыну, — но теперь вижу, что мои невзгоды — ничто в сравнении с тем, что пришлось испытать этой двадцатилетней девушке.

Но по мере того как мадам Жерар все более и более сходилась с Шарлоттой, Гаспар, наоборот, все менее нравился ей. Мать Андре сразу поняла, что это за человек, и совершенно не разделяла тех надежд, которые возлагала на него сестра. Мадам Жерар была слишком проницательной, чтобы не видеть их незавидное материальное положение, а главное, она понимала, что оно никогда и не улучшится, так как из старшего брата, озлобленного и бесхарактерного молодого человека, никогда не выйдет ничего путного.

Подружившись с мадам Жерар, Шарлотта уже не чувствовала себя одинокой и была так счастлива, что порой ей казалось, что все это она видит во сне. Бедной девушке, испытавшей в жизни столько горя, даже не верилось, что на ее долю могло выпасть такое счастье. Нет, это просто временное забытье, которое скоро пройдет: через некоторое время придется уезжать с дачи, а в городе начнется прежняя жизнь, полная забот и лишений. Будут ли этой зимой у Гаспара уроки? Выдержит ли он, наконец, экзамен? Неизвестность беспокоила Шарлотту… Но будь что будет — она не хочет задумываться над этим!.. Первый раз в жизни девушка старалась, по примеру брата, отогнать от себя мрачные думы и на некоторое время забыться…

Между тем лето кончилось, и Самуа мало-помалу пустело. Мадам Жерар с сыном и Шарлотта с Гаспаром и детьми все еще оставались на даче. Воспользовавшись хорошей погодой, в один из последних дней перед отъездом они решили вместе совершить небольшую прогулку в лес. Гаспар отказался идти с ними, сказав, что ему нужно заниматься. На самом же деле ему просто не нравились новые знакомые сестры. Таким образом, Шарлотта отправилась с детьми без него.

Во время прогулки мадам Жерар шла впереди, окруженная детьми, которые с жадностью слушали сказку, которую она им рассказывала. Андре и Шарлотта не торопясь шли позади них. До этого времени Андре очень мало приходилось общаться с новой подругой матери, и в ее присутствии он больше молчал. Но в этот день он был на редкость словоохотлив. Молодой человек стал рассказывать девушке о своих планах: в ноябре он уедет в Германию, где будет работать над своей диссертацией, а по возвращении из-за границы будет защищать ее в Париже.

— Ну, а что же вы потом будете делать? — спросила Шарлотта.

— Я, вероятно, получу кафедру и буду продолжать работать, — ответил молодой человек.

— Я как раз мечтала об этом для своего брата! — со вздохом сказала Шарлотта. — Конечно, я не думаю, что он будет профессором… О нет! У меня гораздо более скромные желания…

Наступило молчание. Разговор этот так взволновал Шарлотту, что она каждую минуту опасалась, как бы не расплакаться, и потому замолчала, не желая, чтобы Андре заметил ее смятение.

— К сожалению, мне кажется… — начал молодой человек и запнулся, боясь обидеть свою спутницу. — Мне кажется, что у вашего брата совсем не лежит сердце к математике. Мы немного говорили с ним по этому поводу. А при таких условиях, знаете, трудно достичь успеха, конечно, если не обладаешь большой энергией… — тут Андре опять запнулся. — А таковой, кажется, у него нет.

— Но почему же в таком случае не избрать себе какую-нибудь другую специальность? — с грустью заметила Шарлотта. — Если у него есть призвание к чему-нибудь другому, то почему же не следовать ему?!

Молодого человека, казалось, несколько удивили эти слова.

— Но ведь это, кажется, вы направили своего брата на эту стезю? — сказал Андре. — Он мне говорил, что стал заниматься математикой только в угоду вам, во избежание неприятных разговоров и споров, что вы принудили его выбрать эту карьеру.

Шарлотта вытаращила глаза от удивления.

— Я принудила его?! Да я не имею на него ни малейшего влияния! И каким это способом я могла принудить его?! Господи, да пусть он занимается, чем хочет, лишь бы только что-нибудь делал! Он, слава Богу, не ребенок и сам должен знать, чего хочет!.. Если я и советовала ему заняться математикой, то только потому, что он еще в лицее думал избрать этот предмет своей специальностью.

Андре, подобно матери, очень быстро раскусил Гаспара. Но он нарочно завел разговор с Шарлоттой о ее брате, чтобы окончательно убедиться, прав ли он в своем мнении насчет Гаспара, и чтобы узнать правду из уст сестры.

— Ваш брат говорил мне, что хотел бы заняться сельским хозяйством, — продолжал Андре.

— Сельским хозяйством? — с удивлением переспросила молодая девушка. — В первый раз слышу!.. Но как же это сделать? Ведь у нас нет земли, как нет и знакомых, которые согласились бы доверить ему ведение хозяйства. Да и хватит ли у Гаспара мужества взять на себя такую ответственность?! Почему же, спрашивается, он ничего не говорил об этом раньше? Я бы с радостью согласилась на все, поехала бы хоть на край света, лишь бы только детям было хорошо…

— Ваш брат упоминал мне о Сан-Пабло, в Бразилии, куда он непременно уехал бы, если бы вы согласились оставить Париж, — продолжал Андре.

Шарлотта переменилась в лице… Каким недолгим было ее счастье! Гаспар, по своему обыкновению, постарался-таки отравить ей существование и показать, какую тяжелую задачу она на себя взяла. Как ни терпелива была Шарлотта, девушка наконец не выдержала и возмутилась.

— Я не хотела уехать из Парижа?.. Какая ложь!.. Да что мне Париж?! Мне решительно все равно, где жить… Что же касается поездки в Сан-Пабло, то это такая безумная мысль, что мы ее даже не рассматривали. В самом деле, в качестве кого он поехал бы в Бразилию и на какие деньги? Но об этом даже не стоит и думать!.. Я не понимаю только, как ему не стыдно лгать, рассказывая, что поездка туда не состоялась из-за меня!..

Все это Шарлотта говорила отрывистым, дрожащим от волнения голосом. Этот разговор лишний раз показал ей, насколько лжив и двуличен ее брат.

В первый раз бедная девушка, всегда такая гордая и сдержанная, решилась высказать то, что тяжелым камнем лежало у нее на сердце.

Мало-помалу она замедляла шаги, и, когда дети с мадам Жерар почти скрылись из виду, она в изнеможении села на камень и закрыла лицо руками.

— Я так устала, что просто не могу идти!.. — прошептала она. — Боже мой, если бы только я могла найти себе хоть какое-нибудь занятие… Поступить гувернанткой, что ли, или продавщицей в магазин!.. — воскликнула она, совершенно забыв, что перед ней стоит посторонний человек. — Но на кого же я оставлю детей? Что с ними будет? Да и с самим бедным Гаспаром тоже… А маленький Фреди, милый маленький Фреди?.. Но ведь надо подождать совсем немного, всего несколько лет, и…

Не закончив фразы и не в состоянии более сдерживаться, она залилась слезами. Стоя перед девушкой, Андре с сочувствием смотрел на нее. Его этот разговор тоже очень взволновал. А Шарлотта между тем все продолжала плакать.

Наконец Андре не выдержал и, схватив ее за руки, воскликнул:

— Не плачьте, умоляю вас!.. Право, у меня, глядя на вас, сердце разрывается на части… Позвольте мне помочь вам!.. По приезде в Париж я позанимаюсь с вашим братом. Я постараюсь убедить его согласиться на это. Ведь главное — у него недостает инициативы, и если кто-нибудь будет направлять его, то дело может пойти на лад. Вдвоем нам это, несомненно, удастся — вот увидите! Только не отчаивайтесь, пожалуйста, умоляю вас!..

Шарлотта порывисто выдернула свои руки из рук Андре и встала. Она даже постаралась улыбнуться, но улыбка вышла какая-то неестественная.

— Спасибо вам! — дрожащим от волнения голосом сказала она. — Вы так добры, и я с благодарностью принимаю ваше предложение!

Теперь, когда она немного пришла в себя, ей стало стыдно за свою слабость. И молодая девушка с удивлением спрашивала себя: как это она могла до такой степени забыться, что позволила себе жаловаться на брата постороннему человеку?

Дома за обедом мадам Жерар стала рассказывать сыну про Розу и Виолетту, передавая их наивные детские замечания и восхищаясь их живостью и оригинальностью.

— Девочки такие забавные, — говорила мадам Жерар. — Виолетта особенно нравится мне своей оригинальностью: у нее на все такие неожиданные ответы! Так, например, сегодня…

Но, взглянув на сына, мадам Жерар вдруг замолчала: Андре сидел с нахмуренными бровями, о чем-то думая и, видимо, совершенно не слушая мать.

— Что с тобой, Андре? — с удивлением спросила она. — Ты не слушаешь меня?.. Может быть, ты задумался над решением какой-нибудь задачи? — наивно прибавила она.

— Да, я действительно думал об одной вещи, — ответил сын. — Я не понимаю, как можно быть таким ленивым, лживым и подлым, как Гаспар!..

— Да, тебе не понять этого, потому что ты совсем другой! — с гордостью заметила мать.

Накануне отъезда мадам Жерар с сыном решили провести вечер у Шарлотты. Все с грустью говорили о предстоящей разлуке, так как такие частые визиты, такая непринужденность и простота, как на даче, почти невозможны в Париже. Между прочим стали вспоминать подробности первой встречи Шарлотты с Андре. И, когда девушка снова стала благодарить Андре за помощь и участие, он шутливо сказал:

— Раз уж вы находите, что я оказал вам большую услугу, то я хочу потребовать за нее вознаграждение. Подарите мне портрет Фреди, который я видел у вас в записной книжке! Он мне так нравится!

Шарлотте было чуждо всякое кокетство, но красотой маленького братика она очень гордилась и всегда наряжала его. Бедная девушка с трудом скопила деньги, чтобы снять ребенка у хорошего фотографа. И действительно, тот портрет, о котором говорил Андре, в точности передавал тонкие, словно точеные черты лица мальчика и его милое выражение. Шарлотта всякий раз, когда смотрела на это фото, не могла налюбоваться на него. Тем не менее, ни минуты не колеблясь, она ответила молодому человеку:

— Хорошо, я с удовольствием подарю вам этот портрет. Тем более, что у меня есть еще.

Но время шло, и Андре с матерью начали прощаться. Придя домой, мадам Жерар долго не ложилась спать: надо было еще кое-что сделать перед отъездом. Она пересмотрела некоторые письма, разобрала деловые бумаги и убрала многие вещи до следующего лета. Пробило два часа ночи, мадам Жерар собралась ложиться спать, но тут увидела пробивавшийся из-под двери свет в комнате Андре. Женщина осторожно вошла в комнату сына. Он сидел за письменным столом, заваленным бумагами, и, подперев голову руками, внимательно рассматривал что-то. Мать слегка дотронулась до его плеча. Молодой человек невольно вздрогнул и обернулся.

— Ты еще не ложился? Уже очень поздно! — укоризненно заметила мать. — Чью это фотокарточку ты рассматриваешь?

Андре улыбнулся.

— Это портрет Фреди! — ответил он.

Наступило молчание. Мадам Жерар пристально посмотрела на сына.

— Признайся, Андре, — сказала наконец она, — ты любишь Шарлотту?

— Да, мама! — прямо ответил молодой человек.

Больше мать ничего не стала спрашивать: они с сыном понимали друг друга с полуслова. Мадам Жерар села возле сына и нежно взяла его за руки.

— Это должно было когда-нибудь случиться! — сказала она. — Я сама содействовала этому, расхваливая молодую девушку и давая тебе возможность часто видеться с ней. Что ж, Шарлотта вполне достойна тебя, и Бог свидетель, что я была бы очень счастлива видеть ее твоей женой… Но, голубчик, подумай, какую ты берешь на себя обузу! Не сердись на меня за то, что я, может быть, скажу тебе неприятные вещи. Но я, как мать, обязана предупредить тебя. Ты знаешь, что у нас нет почти никаких средств… Ты так молод, тебя ожидает блестящая карьера! А имея на руках семью, разве в состоянии ты будешь всецело посвятить себя науке и приобрести известность? До занятий ли тут, когда тебе с утра до ночи придется думать о том, как заработать кусок хлеба, чтобы прокормить семью, да еще не свою собственную, а чужую? Ведь Шарлотта, даже если и выйдет замуж, ни за что не бросит своих сестер и братьев!

— Конечно, не бросит, — в этом я нисколько не сомневаюсь! — горячо воскликнул Андре. — Иначе она не была бы той самоотверженной, энергичной Шарлоттой, которой я так восхищаюсь!

Мадам Жерар покачала головой.

— Придет время, когда ты, может быть, раскаешься в своем поступке, и это будет ужасно и для тебя, и для твоей жены!..

— Ах, мама, — возразил Андре, — взгляни мне прямо в глаза, — ты знаешь, что я никогда не лгал! Неужели я похож на человека, действующего только под влиянием минутного увлечения и совершенно не отдающего себе отчет в последствиях своего поступка? То, что ты мне говоришь сейчас, я сам сто раз говорил себе и пробовал бороться со своим чувством. Но я убедился, что эта девушка мне дороже жизни!

— Но ты ведь еще не закончил свою диссертацию! — заметила мать. — Если ты женишься, тебе придется отказаться от профессуры, поступить учителем в провинциальный лицей и жить где-нибудь в глуши.

— И в глуши тоже можно прекрасно работать! — весело сказал Андре.

— Будучи окруженным непослушными детьми, которые ни минуты не могут посидеть смирно? — продолжала мадам Жерар.

— Ну, мама, не вечно же они будут так шуметь! — возразил сын.

— Кроме того, в придачу ко всему у тебя на шее очутится Гаспар, который наверняка всегда будет доставлять сестре массу неприятностей…

Андре нахмурился.

— Это обстоятельство еще более подталкивает меня жениться на ней, — сказал он. — Когда Гаспар будет моим родственником, я буду иметь возможность влиять на него и настаивать, чтобы он серьезно принялся за дело. Если же мне это не удастся, я постараюсь, по крайней мере, избавить от него Шарлотту.

— Ведь ты жертвуешь своим будущим, своей свободой и, может быть, даже своей славой! — сказала мадам Жерар со вздохом.

Андре засмеялся.

— Моей славой! — воскликнул он. — Да, право же, я совсем к этому не стремлюсь!

— Зато для меня твоя известность была бы наградой за все те труды и лишения, которые я перенесла. Это была мечта всей моей жизни!.. — заметила бедная мать со слезами на глазах.

— Успокойся, мама! — ласково сказал Андре. — Я вовсе не намерен отказываться от того, что ты в своем материнском ослеплении называешь моей «славой»! Я даже гораздо быстрее достигну ее, если Шарлотта будет возле меня.

Мадам Жерар задумалась.

— У тебя, дружок, на все готов ответ! — сказала она наконец. — Упаси меня Бог мешать твоему счастью! Но я попрошу у тебя только одного, а именно — подождать полгода! Не думай, пожалуйста, что я этим хочу испытать твое чувство: я достаточно хорошо знаю тебя, чтобы прибегать к таким средствам! Но ты ведь должен скоро уехать за границу, а брату Шарлотты предстоит держать экзамен. Поэтому, поверь мне, теперь вовсе не время и тебе отвлекаться от занятий, и отвлекать от них Гаспара. А шесть месяцев, право, пролетят незаметно!..

— Ты, как всегда, права, и я попытаюсь прислушаться к твоему совету! — согласился Андре.

— Это необходимо, друг мой! — настаивала мать. — Если ты теперь, в такую трудную для нее минуту, признаешься Шарлотте в любви, ты этим доставишь еще одно лишнее беспокойство бедной девушке. Кроме того, нам необходимо навести некоторые справки об этих молодых людях, расспросить кое-что об их родителях. А это нелегко будет сделать, так как у Шарлотты нет никаких знакомых в Париже.

— Вот я и хочу избавить ее от этого одиночества… если, конечно, она согласится стать моей женой. Ты совершенно забываешь, мама, что мы говорим с тобой об этом, как будто я уже получил ее согласие и будто это дело решенное… Но, кто знает, может быть, Шарлотта совсем не любит меня и откажет мне…

Мадам Жерар с гордостью посмотрела на красивое лицо сына и улыбнулась:

— Ну, об этом не беспокойся: я сумею расположить ее к тебе — уж это я обещаю!

Наши юные друзья снова вернулись в Париж, в свою прежнюю квартиру на первом этаже, куда снова целыми днями доносились бесконечные разговоры двух привратниц. И жизнь у Шарлотты снова потекла по-прежнему: утром сборы девочек в школу, днем хлопоты по хозяйству, вечером шитье и починка белья.

Настроение у Гаспара с каждым днем становилось все хуже. Заработка практически не было, кроме занятий с сыновьями нотариуса. Подчас Шарлотта с ужасом спрашивала себя: как они проживут зиму и удастся ли им свести концы с концами? Правда, она, может быть, получит работу от того господина, которому делала перевод для «Всемирной истории». Но все это были только одни предположения. Больше всего девушку беспокоила мысль о том, что ей придется расстаться с детьми. Она не давала ей покоя ни днем, ни ночью. Откуда, в самом деле, достать средств на то, чтобы содержать несчастных детей?

В довершение ко всему Шарлотта неважно себя чувствовала. Пребывание на даче, на которое она возлагала такие большие надежды, принесло ей мало пользы. Да и какую пользу могло оно принести человеку, который за все это время не имел ни минуты покоя? По возвращении в Париж Шарлотта начала понимать, что с ней творится что-то неладное: голова стала какой-то тяжелой, руки и ноги словно налились свинцом. Бедная девушка чувствовала такую слабость, что с трудом могла справляться с работой по дому, и при этом страшно уставала. Но нет, ей нельзя хандрить, она должна взять себя в руки и не поддаваться болезни!..

Между тем приближалось время экзаменов Гаспара. Андре сдержал свое обещание и все это время занимался с братом Шарлотты. К счастью, они с матерью жили недалеко, и Гаспар каждый день после завтрака отправлялся к ним. Первый раз в жизни, вероятно, Гаспар серьезно отнесся к учебе: занимался последовательно и аккуратно каждый день. Андре был очень требователен и строг к своему ученику, с которым ему приходилось нелегко, так как Гаспар от природы был довольно бестолков и некоторые вещи ему надо было объяснять по нескольку раз. Вот если бы у него раньше был такой учитель, Гаспар наверняка давно бы выдержал экзамен!

Сознавая превосходство Андре и подчиняясь его влиянию, Гаспар в его присутствии беспрекословно повиновался ему. Зато по возвращении домой, как бы в отместку за то, что был таким послушным, он становился злым и раздражительным, вымещая, конечно, свой гнев на Шарлотте. А чтобы показать, что он никого не боится, молодой человек, вместо того чтобы, по совету Андре, дома повторять хорошенько то, что прошел днем, начал по вечерам уходить из дому.

Шарлотте же стало казаться, что по приезде в Париж мадам Жерар словно несколько переменилась в отношении к ней: мать Андре как будто стала более сдержанна, не так приветлива и не так откровенна с ней, как на даче. Хотя это и было почти незаметно, но от внимания Шарлотты, при чуткости ее натуры, перемена в обращении не могла ускользнуть, и это ее беспокоило. Зато порой, наоборот, мадам Жерар смотрела на нее каким-то странным, необыкновенно нежным взором, что Шарлотте становилось не по себе. При этом мать Андре участливо расспрашивала, отчего у нее такой болезненный вид, осведомлялась, как вели себя дети, и в заключение предлагала даже помочь девочкам готовить уроки или погулять с Фреди. Когда же бедная девушка, растроганная ее участием, спешила выразить ей свою благодарность, мадам Жерар тотчас принимала серьезный вид и останавливала ее.

Накануне экзамена Гаспара мадам Жерар пришла навестить Шарлотту и была поражена ее бледностью и нездоровым видом.

— Не волнуйтесь, дитя мое! — ласково сказала ей мадам Жерар. — Поберегите свои силы, которые так вам необходимы! Будем надеяться, что на этот раз ваш брат успешно выдержит экзамен.

— Какая вы добрая, право! — воскликнула Шарлотта вне себя от радости и затем тихо прибавила: — Вы так любите меня!

— Да как же можно не любить вас, милая моя! — нежно сказала мадам Жерар. — Я постоянно думаю о вас, о вашей теперешней жизни, о вашем печальном прошлом и о вашем будущем…

Тут она вдруг умолкла, так как еще немного, и она уже готова была произнести: «Успокойтесь, вы теперь не одна, скоро вы станете моей дочерью!»

Но мадам Жерар все-таки сочла более благоразумным пока не говорить этого Шарлотте. Мать Андре совершенно искренне полагала, что делает очень хорошо, заставляя молодых людей скрывать свои чувства и подвергая их таким образом некоторому испытанию, по ее мнению, даже необходимому. Поездка Андре за границу, защита диссертации, экзамены Гаспара — все эти препятствия надо было сначала устранить, прежде чем решиться на такой важный шаг, как брак.

Мадам Жерар пришлось немало перенести на своем веку, она хорошо знала жизнь, а потому так и боялась за сына, понимая, какую громадную ответственность он берет на себя, женясь на Шарлотте. А кроме всего прочего, — кто знает? — не было ли в глубине души у нее ревности к этой девушке, которая, став женой ее ненаглядного сына, будет ему, конечно, дороже всех? И, таким образом, ей, матери, так рано придется отойти на второй план? Не поэтому ли она так старалась, по возможности отдалить развязку событий?

Вечером Гаспар, по обыкновению, ушел из дому. Как и четыре месяца тому назад, Шарлотта опять с замиранием сердца ожидала его. Уложив детей спать, она села за фортепьяно, надеясь в музыке найти некоторое успокоение. Вдруг в передней раздался звонок, от которого девушка вздрогнула. Оказалось, что это пришел Андре, не желавший оставлять своего ученика одного накануне экзамена и решивший в последний раз позаниматься с ним.

— Гаспара нет дома? — удивился молодой человек. — Но он, наверное, скоро вернется, ведь я предупредил его, что приду.

Шарлотта не знала, что ответить на это.

— Может быть, вы согласитесь подождать его… — нерешительно сказала она. — Брат, наверное, скоро вернется, раз он знает, что вы придете. Он очень расстроится, если не застанет вас.

Эта невинная ложь заставила молодого человека улыбнуться: он прекрасно видел, какие чувства питал к нему Гаспар! Однако Андре согласился подождать его и вслед за Шарлоттой вошел в гостиную.

— А ваш брат часто уходит по вечерам? Это очень нехорошая привычка, когда серьезно занимаешься чем-нибудь!.. — Андре невольно высказал вслух то, что думал в эту минуту.

Шарлотта покраснела. Ей тяжело было говорить плохо о брате. Но вместе с тем она не хотела лгать, особенно Андре.

— Да, часто… — призналась она, — то есть иногда… то есть всегда, когда его не бывает дома…

Этот наивный ответ рассмешил обоих, и они как-то сразу повеселели.

— И вы, таким образом, проводите все вечера одна? — спросил через несколько минут Андре.

— Ну, это не беда! — поспешно ответила Шарлотта. — Я давно привыкла к одиночеству! Гаспар тоже ведет слишком замкнутый образ жизни для молодого человека его лет. Поэтому ему необходимо иногда позволить себе какое-нибудь развлечение.

Молодой человек ничего не возразил на это и, чтобы переменить неприятную тему, сказал:

— Могу я обратиться к вам с просьбой? Пожалуйста, сыграйте что-нибудь! Вы сейчас играли, кажется, что-то из Вагнера? Музыка всегда доставляет мне огромное удовольствие!

Шарлотта охотно согласилась исполнить его просьбу и села за фортепьяно, радуясь, что хоть кто-то оценил ее игру. Она играла с увлечением, вся отдавшись музыке. Андре приблизил к фортепьяно свой стул и молча наблюдал за молодой девушкой, не спуская глаз с ее лица, в котором, как в зеркале, отражалась вся ее душа.

«Бедная девушка! — думал в это время Андре. — Как у нее ввалились глаза, как она похудела и побледнела! Но, несмотря на это, как она все-таки красива!.. Этот бесстыжий Гаспар причиняет ей столько страданий! Нет, я не хочу, чтобы она вела такую жизнь, я не могу оставить ее в таком положении!»

Андре был так взволнован, что ему даже показалось, что последнюю фразу он произнес вслух.

Между тем Шарлотта окончила пьесу и остановилась, как бы спрашивая глазами, продолжать ли ей играть. Каково же было ее изумление, когда она увидела Андре стоящим перед ней на коленях! Прежде чем она успела опомниться, молодой человек взял ее руки в свои и дрожащим от волнения голосом произнес:

— Шарлотта, дорогая моя Шарлотта, я люблю вас… Скажите, согласны ли вы быть моей женой?..

Девушка вздрогнула и побледнела, глядя на Андре странным, недоумевающим взглядом. Она так привыкла видеть в жизни одно горе, что не ожидала ничего хорошего, и потому думала, что ослышалась.

— Вы мне ничего не отвечаете, Шарлотта… — продолжал между тем Андре. — Ради Бога, скажите же что-нибудь, хоть одно слово!..

Шарлотта по-прежнему продолжала молчать. Андре побледнел; видно было, что он сильно страдал.

— Неужели я ошибся? — сказал он дрожащим голосом. — Простите меня!.. Я думал… мне казалось, что вы относитесь ко мне не совсем безразлично… Я вас люблю без памяти, Шарлотта!.. Я бы постарался избавить вас от всех неприятностей и по возможности скрасил бы вашу жизнь…

Если Шарлотта теперь и молчала, то только потому, что она, так геройски выносившая все невзгоды, теперь совершенно не знала, как себя вести и что делать с этим неожиданным счастьем, выпавшим на ее долю, счастьем, о котором она не смела даже и мечтать. Андре уже давно нравился ей, но молодая девушка всеми силами старалась подавить в себе это чувство.

— Так, значит, вы не хотите быть моей женой, Шарлотта! — с невыразимой грустью воскликнул Андре.

Тут Шарлотта вышла наконец из своего оцепенения. Ее лицо озарилось радостной улыбкой, и она тихо прошептала:

— Милый мой, да я просто не смею верить такому счастью!..

Через минуту Андре, сидя рядом с Шарлоттой, рассказывал ей, как она с первого же раза понравилась ему, как потом, по мере того как он ближе узнавал ее, она нравилась ему все больше и больше, и как, наконец, он убедился, что любит ее. Он стал вспоминать их разговоры, различные обстоятельства, о которых она совсем забыла, но которые между тем глубоко запечатлелись в его памяти. Шарлотта со свойственным ей смирением отрицательно качала головой.

— Мне просто не верится, что я могу кому-то нравиться! — сказала она.

— И я не верю своему счастью! — воскликнул молодой человек.

Самой Шарлотте все это казалось каким-то сном. Но вдруг она очнулась и вернулась к действительности, вспомнив странное, неровное отношение к себе в последнее время мадам Жерар.

— А вы говорили об этом с вашей матерью? Она, наверное, догадалась о ваших чувствах ко мне? Я непременно хочу знать, что она вам сказала на это!

Андре вздрогнул. Этот столь естественный вопрос тотчас напомнил ему, что он нарушил слово, данное матери, напомнил также о тех затруднениях, о которых она говорила ему. Но все эти препятствия не казались ему столь уж существенными, и молодой человек только крепче сжал руку Шарлотты:

— Мама тоже очень любит вас и восхищается вами, и ей очень хотелось бы называть вас своею дочерью! Но только она полагает, что лучше отложить нашу свадьбу до моего возвращения из-за границы, пока я не закончу диссертацию. Но я чувствую, что не в силах буду расстаться с вами, и потому мне хотелось бы несколько повременить с поездкой за границу и… и затем уехать туда вместе с вами. Это было бы нашим свадебным путешествием.

— А диссертация? — спросила Шарлотта.

— Я могу ее закончить, будучи женатым! — весело ответил Андре. — К тому же и вы поможете мне: вдвоем у нас работа пойдет гораздо быстрее. А я, в свою очередь, — прибавил он смеясь, — помогу вам закончить ваш детский рассказ. Какое самомнение, не правда ли?!

Но Шарлотта уже окончательно вернулась к действительности. Взглянув Андре прямо в глаза, молодая девушка сказала твердо и решительно:

— Да, ваша мать совершенно права — надо подождать! Что касается меня, то я тоже не должна выходить замуж до тех пор, пока не исполню своего долга: во-первых, я не могу оставить Гаспара одного… Уезжайте за границу, а к вашему возвращению, я думаю, он выдержит экзамен и, может быть, даже найдет себе какой-нибудь стабильный заработок. А до тех пор я не могу оставить его….

— Ну, а во-вторых? — стараясь скрыть свое волнение, спросил Андре.

— А во-вторых… кроме того… Вы знаете, что у меня на руках еще Роза с Виолеттой да маленький Фреди, который больше всех нуждается во мне.

— А потом вы, вероятно, будете ждать, пока Роза с Виолеттой выйдут замуж и пока Фреди окончит университет! — грустно сказал Андре.

Шарлотта засмеялась, но все-таки продолжала настаивать на своем.

— А на кого же я оставлю детей, когда уеду за границу? Я обещала сделать для них все, что в моих силах, и сдержу слово.

— Итак, значит, вы не хотите позволить мне помочь вам в вашей трудной задаче? — спросил Андре, нахмурив брови.

— Вовсе нет! Вы будете моей опорой, моим помощником, но потом, с течением времени… После своего возвращения из-за границы.

Андре с трудом сдерживал свою досаду и печаль: хотя он и преклонялся перед непоколебимой энергией молодой девушки, но все-таки ему было крайне обидно, что она свое чувство к нему не ставит на первый план. Такую рассудительность, вполне понятную со стороны его матери, ему немного странно было видеть в столь юной особе.

— Скажите правду, Шарлотта: вы, верно, не любите меня? — с усилием спросил он.

Девушка умоляюще посмотрела на него.

— А долг? Ведь долг — прежде всего! — тихо сказала она.

Этот принцип, которым он тоже всегда руководствовался в жизни, заставил молодого человека прийти в себя. Подумав, он тоже в душе согласился, что действительно нечего торопиться со свадьбой и гораздо благоразумнее будет подождать несколько месяцев.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, Шарлотта! — сказал он вслух.

Таким образом, победа осталась на стороне Шарлотты. Самоотверженная девушка, ставившая долг выше своего личного счастья, стала еще больше нравиться Андре.

При очень благоприятном стечении обстоятельств Гаспар, пожалуй, смог бы выдержать экзамен, так как под руководством Андре он довольно серьезно занимался два месяца; но ему не повезло, и молодой человек срезался на первом же испытании. Не все, однако, было потеряно, так как, если бы Гаспар только пожелал, то мог бы пересдать экзамен в конце года, и на этот раз, конечно, он выдержал бы его. Так, по крайней мере, уверял Андре, сопровождавший Гаспара в университет и затем вернувшийся вместе с ним домой, чтобы утешить и успокоить Шарлотту, которую это известие поразило как громом.

— Надо было ожидать этого, — сказал Андре, — так как ваш брат все-таки недостаточно был подготовлен. Но не отчаивайтесь: ручаюсь вам, что через полгода он непременно выдержит экзамен!

Как только Андре ушел, Гаспар пришел в ярость, он перестал говорить обиняками, а высказался прямо и откровенно.

— Андре Жерар может говорить, что ему угодно, но я больше не желаю заниматься математикой — с меня достаточно! Возьму да уеду куда-нибудь подальше отсюда или прямо брошусь в Сену, но только больше никогда в жизни не буду сдавать экзамен…

Шарлотта не стала ему возражать. В продолжение двух последних дней бедная девушка жила словно в каком-то полусне, совершенно не сознавая, что говорит и что делает, — отчасти от неожиданного счастья, сильно взволновавшего ее, а отчасти от невероятной физической слабости, которую она ощущала все сильнее. В присутствии Андре она еще испытывала некоторый подъем сил, но, оставшись наедине с Гаспаром, вечное недовольство которого всегда гнетущим образом действовало на нее, она чувствовала, что силы окончательно изменяют ей.

Шарлотта провела рукой по своему горячему лбу, как почти постоянно делала в последнее время, и, дрожа от волнения, сказала как можно спокойнее:

— Итак, это твое окончательное решение: ты хочешь без всякой причины и повода бросить то дело, которым занимался до сих пор, и начать новую жизнь…

— Да, я хочу уехать из Франции, — ответил брат.

— Прекрасно, — заметила Шарлотта, — но надо сначала найти себе какое-нибудь место за границей, так как ведь одного твоего желания еще недостаточно!

Гаспар молчал.

— И как же быть с детьми? — продолжала она.

— А я почем знаю! Я вовсе не намерен посвящать этим детям всю свою жизнь! — воскликнул молодой человек.

Шарлотта была вне себя от негодования и с большим трудом сдерживала себя. Широко раскрыв глаза от изумления, она хотела узнать, до какой степени может дойти бессовестность брата, и довольно спокойно сказала ему:

— Ты немножко преувеличиваешь: ты прекрасно знаешь, что тебе придется посвятить им вовсе не всю жизнь, а всего несколько лет. Что же будет с этими несчастными сиротами, если ты бросишь их?.. Конечно, ты волен поступать, как хочешь, если только совесть не мучит тебя. Тебе, значит, нет решительно никакого дела до нас, и ты с легким сердцем готов на разлуку с нами? Неужели тебя это не расстраивает, Гаспар?

— Нет, это меня нисколько не смущает! — резко ответил брат. — К тому же ты сама видишь, я не могу приносить вам решительно никакой пользы.

— Ты бросаешь на произвол судьбы и маленького Фреди, этого чудесного ребенка? Что станет с этим болезненным, слабеньким мальчиком, если за ним не будет хорошего, заботливого ухода?! Неужели эта мысль не пугает тебя?

Молодая девушка еще не говорила брату о том, что Андре сделал ей предложение, а сам Гаспар, вечно погруженный в свои собственные мрачные думы, ни о чем не догадывался. Поэтому он и не подозревал о той перемене в жизни бедных сирот, которых он хотел бросить на произвол судьбы. Но Шарлотта хотела довести испытание до конца.

— Ну, а я? — тихо спросила она. — Что же мне делать? Куда мне деться?

— Ты? — удивился Гаспар. — Ты можешь вернуться хотя бы опять в Везине, к миссис Ватсон.

При этом ни слова благодарности, ни сожаления, ни извинения! А она-то так заботилась о брате, столько перестрадала за него и так надеялась, что он, наконец, возьмется за ум! Как, оказывается, она заблуждалась! И Шарлотта содрогнулась при одной мысли, что было бы с ней, если бы счастливый случай не свел ее с Андре…

— Ты нас бросаешь на произвол судьбы, Гаспар, — сказала она, — а вот я готова все сделать для тебя, и, что бы с тобой ни случилось, знай, я всегда с удовольствием помогу тебе!.. Мне так жалко тебя, бедный мой Гаспар, так жалко…

— Ну, хорошо, хорошо! — прервал ее брат. — Мне все равно…

И с этими словами он взял шляпу и вышел из дому. Шарлотта чувствовала себя совершенно разбитой. Она, не привыкшая заботиться о своем здоровье и не обращавшая на себя никакого внимания, и теперь не придала особенного значения упадку сил, приписав это сильному нервному возбуждению последних дней. Шатаясь от слабости, она едва добрела до своей комнаты и села на стул. Глаза ее потеряли свой обычный блеск, сделались мутными и смотрели как-то безжизненно. Блуждающим взором она бессмысленно смотрела вокруг, но ничего не видела. Как ни малонаблюдательна была Жермена, но, войдя о чем-то спросить барышню, поденщица тотчас заметила страшную бледность молодой девушки и ее странный, остановившийся взгляд.

— Боже мой, что с вами, барышня? — в ужасе воскликнула Жермена. — Вы, верно, больны?.. Вам худо?..

— Нет, ничего! — придя в себя, отозвалась Шарлотта. — Я просто очень устала. Не пугайте девочек, когда они придут из школы… Как я устала! Господи, как я устала! — жалобно повторила она.

На лбу у нее выступили крупные капли пота.

— Господи, только бы дети не шумели!.. — едва внятным голосом сказала молодая девушка. — А кто же посмотрит за Фреди?.. Покормите, пожалуйста, детей. Не забудьте вскипятить молока для маленького Фреди… прежде чем уйти…

С трудом произнося слова, Шарлотта поднялась со стула и бросилась на кровать, тщетно пытаясь в то же время сделать еще кое-какие распоряжения, так как поденщица, честная и работящая женщина, не отличалась большим умом и была крайне недогадлива, из-за чего молодой хозяйке постоянно приходилось напоминать ей о всякой мелочи. Жермена беспрекословно исполняла все, что ей приказывали, но на то, чтобы самой сделать что-нибудь, не дожидаясь указаний, у нее не хватало смекалки. Поэтому бедная девушка, несмотря на то, что мозг ее отказывался работать, все-таки пыталась отдать еще кое-какие распоряжения.

Но в конце концов сознание начало мало-помалу покидать ее, мысли стали путаться у нее в голове, и пока Жермена помогала ей раздеться, Шарлотта едва внятно прошептала:

— Я… я ничего больше не понимаю… У меня в глазах какой-то туман…

Девушка обессиленно уткнулась головой в подушку и начала бредить, беспрестанно упоминая имя Фреди. Бредила она тем, что больше всего беспокоило ее в действительности, то есть разными хозяйственными заботами и тем, что ей не удастся свести концы с концами.

— Хлеб, уголь, картофель… О, Господи, мне никогда не хватит денег на все!.. А молоко ребенку… ведь надо два литра… Но, слава Богу, Гаспар скоро выдержит экзамен и получит место в школе…

Об Андре Шарлотта не упомянула ни разу: очевидно, она о нем совсем забыла. Но мало-помалу говорить ей становилось все труднее и труднее, и она произносила слова так невнятно и отрывисто, что скоро ее совершенно нельзя было понять.

Жермена совсем потеряла голову и не знала, что делать. Между тем нужно было идти за девочками в школу, да и сама Жермена должна была уходить, так как ее ждали в другом доме. Маленький Фреди, забившись в угол, горько плакал, а Гаспара не было дома. Бог знает, когда он вернется!

К счастью, поденщица вспомнила о мадам Жерар. Жермена побежала к угольщику и упросила его послать сына за этой дамой. Но, как на грех, мадам Жерар не оказалось дома. Она вернулась только в семь часов вечера и, узнав, что к ней приходили, сию же минуту поспешила к Шарлотте.

Бедная девушка по-прежнему продолжала бредить, а Жермена, совершенно потеряв голову, бесцельно ходила взад и вперед возле больной, не зная, что делать. Фреди, проплакав почти целый день, наконец уснул, а девочки, так как про них некому было вспомнить, оставались до сих пор в школе. Шарлотта была совершенно права, говоря, что ей нельзя болеть.

Немного позже появился Андре и привел доктора. Стоя у изголовья своей невесты, которую судьба хотела отнять у него, молодой человек слушал, как Шарлотта беспрестанно повторяла одни и те же цифры и фразы, умоляющим голосом звала Гаспара, и сердце юноши разрывалось на части. Время от времени больная прикладывала руку к голове, как бы стараясь что-то припомнить, и затем с отчаянием восклицала:

— А кто же позаботится о Фреди? Кто?..

А потом, обращаясь неизвестно к кому, начинала вдруг давать наставления, как обращаться ребенком:

— Фреди ведь такой слабенький… Пожалуйста, смотрите, чтобы он не простудился… а то он начнет кашлять… Главное — не заставляйте его много гулять… Он совсем не может долго ходить… Господи, и никто-то мне не поможет!.. Все-то я одна!..

— Успокойтесь, Шарлотта! Успокойтесь, ради Бога! — говорил ей на это Андре. — Я здесь и клянусь вам, что не оставлю Фреди. Положитесь на меня!

Но, увы! Шарлотта не слышала и не понимала, что ей говорили. Мало того — она как бы даже совсем забыла про существование молодого человека, которому была так дорога.

Гаспар вернулся домой только под утро. И каково же было его изумление, когда он увидел в своей квартире Андре, в волнении ходившего взад и вперед по комнате. Молодой человек не мог уйти домой, не решаясь оставить Шарлотту со своей матерью и сиделкой, которую посоветовал взять доктор.

— Ваша сестра серьезно больна, — резко обратился Андре к Гаспару. — Но при ней находится моя мать, так что вам нечего беспокоиться, и будет лучше, если вы ляжете спать.

— Тут все, кажется, с ума сошли! — пробормотал молодой человек сквозь зубы. — Разве я виноват в том, что я такой неудачник!..

Вот уже девять дней, как мадам Жерар жила в маленькой квартирке Шарлотты, отослав Андре домой, так как его присутствие здесь только дало бы повод к различным сплетням. И в продолжение всех этих девяти дней бедная девушка не переставала бредить. Холодные компрессы на голову на время прекращали лихорадочную работу мозга, которая затем возобновлялась.

По просьбе мадам Жерар директриса школы, в которую ходили Роза с Виолеттой, согласилась на время взять девочек на полный пансион. А вот Фреди девать было некуда, и его отдали на попечение Андре. Молодой человек водил его гулять и почти весь день возился с ним.

— Неужели моя дорогая мамочка все еще болеет? — с грустью спрашивал ребенок.

— Она скоро выздоровеет, малыш! — нежно отвечал Андре.

Казалось, любовь, которую питала к мальчику Шарлотта, передалась также и ее жениху.

Мадам Жерар между тем осторожно разузнала о материальном положении сирот и пришла в ужас от тех лишений, которые им приходилось переносить, но которые между тем так тщательно и с таким достоинством скрывала Шарлотта. Мать Андре, несмотря на весь свой житейский опыт, даже не могла себе представить, что их бедность доходила до такой степени.

«Господи, что было бы сейчас с этими несчастными сиротами, если бы судьба не послала им меня!» — с ужасом думала мадам Жерар. И теперь к ее сожалению примешивались еще угрызения совести от того, что она старалась удержать своего сына от брака с этой достойной девушкой. Но ведь она, как мать, думала прежде всего о своем сыне. Да и кто мог предполагать, что под внешним спокойствием Шарлотты скрывается такая ужасная драма!

В бреду девушка начинала вспоминать свое невеселое детство. Она рассказывала о страхе, который внушал ей отец, об отчаянии, в которое приводило ее равнодушие матери, об издевках, которые ей приходилось терпеть от крестного отца.

— Опять он будет смеяться надо мной и сердито смотреть на меня! — со страхом говорила больная. — Разве я виновата, что он так не любит маленьких детей!..

Затем она обращалась к брату:

— Милый Гаспар, почему ты мне не отвечаешь? Если у тебя какое-нибудь горе, поделись со мной! Поверь, никто тебя так не любит, как я!.. Но, Боже мой, он молчит и уходит от меня!.. Господи, я всегда одна, всегда, всегда…

Вспоминала Шарлотта и свою жизнь в Везине, причем беспрестанно грустно повторяла:

— Никому до меня нет дела! Мама мне ничего не пишет… Она, верно, совсем не любит меня…

Но вдруг ее глаза, бессмысленно блуждавшие до тех пор, остановились на матери Андре, и, принимая ее за свою собственную мать, молодая девушка вся просияла и, протягивая к ней руки, радостно воскликнула:

— Мама, милая, дорогая мама, наконец-то ты приехала!.. Как долго я тебя ждала!.. Ах, мамочка, как ты хорошо сделала, что пришла ко мне!..

Мадам Жерар нежно взяла Шарлотту за горячие руки.

— Прости меня, бедное дитя! — прослезившись, тихо сказала женщина. — Если ты только выздоровеешь, я буду тебе матерью, о которой ты так тоскуешь…

Наконец на десятый день Шарлотта перестала бредить, закрыла глаза и крепко заснула. Когда она проснулась, глаза у нее стали ясными и, увидев Андре, которому мать наконец разрешила войти в комнату больной, Шарлотта тихо спросила:

— Это вы, Андре? А где же Гаспар? Кто же смотрит теперь за Фреди?

— Ну, теперь, я думаю, все в порядке! — улыбнулась мадам Жерар.

Андре не мог выговорить ни слова: опустившись на колени возле Шарлотты, он плакал, и слезы одна за другой капали на руки его невесты.

Шарлотта выздоровела каким-то чудом, и, к счастью, болезнь нисколько не повлияла на ее умственные способности.

— Нашей больной теперь нужно хорошенько отдохнуть и немножко развлечься! — сказал лечивший ее доктор. — Самое лучшее, конечно, было бы куда-нибудь уехать на время, так как для нее необходимы свежий воздух и смена образа жизни.

Андре ничего не сказал на это, но в глубине души решил, что сделает для своей невесты все, что только возможно. Теперь он ни о чем другом не думал, как только о том, чтобы доставить бедной девушке покой, которого она до сих пор никогда не имела. Во время болезни Шарлотты он дал себе слово во что бы то ни стало взять на себя все заботы, под бременем которых она чуть не погибла.

Между тем Шарлотте с каждым днем становилось все лучше. Молодой, здоровый организм ее восстанавливался с поразительной быстротой. Несмотря на это, мадам Жерар ни на минуту не оставляла девушку, ухаживая за ней так же заботливо, как и во время болезни Шарлотты, стараясь ничем ее не беспокоить. Как только к больной вернулось сознание, она тотчас же смутилась при виде той заботы, которой ее окружали, и тех тонких, дорогих блюд, которыми кормила ее мадам Жерар.

— Боже мой, откуда все это? — с беспокойством спросила девушка. — И зачем вы так балуете меня?! Ведь это вам, я знаю, мы обязаны всем этим… Нет, я не могу принять этого…

Мадам Жерар ласково, но решительно остановила ее: — Пожалуйста, не рассуждайте! Вы знаете, что доктор запретил вам волноваться. Вы теперь, как маленький ребенок, должны во всем слушаться меня!

Шарлотта была не в состоянии сопротивляться и, отдав себя в полное распоряжение мадам Жерар, покорно переносила свою зависимость от нее. Молодая девушка вынуждена была даже побороть свою гордость, благодаря которой она с таким достоинством скрывала свою бедность.

В первый раз Шарлотта вышла из дому, опираясь на руку мадам Жерар и в сопровождении маленького Фреди, который теперь постоянно находился возле старшей сестры. Обе женщины за все время ни разу не говорили между собой об Андре. Шарлотта не решалась первая заговорить о нем: ей было как-то неловко. А мадам Жерар, со своей стороны, тоже молчала, избегая вообще разговаривать с выздоравливающей обо всем серьезном и стараясь, наоборот, говорить о вещах малозначимых. Но в тот день, когда девушка в первый раз вышла на воздух, мадам Жерар по возвращении с прогулки решилась поговорить с ней.

— Милое мое дитя, — начала мадам Жерар, — теперь вы совсем здоровы и можете приняться за дело, то есть снова взять на себя бразды правления. Но, как вы знаете, доктор сказал, что вам необходимо куда-нибудь уехать. И мы решили, что вы уедете вместе с Андре за границу…

Шарлотта была до такой степени удивлена этими словами, что покраснела и даже не поверила своим ушам. Ей казалось просто невероятным, что мадам Жерар так быстро переменила свое решение.

— Боже мой, что вы говорите!.. — воскликнула растроганная девушка. — Чем я заслужила такое счастье?.. Нет, это невозможно… Это несбыточные мечты, то есть до поры до времени… Вам, вероятно, известно, что у меня совершенно ничего нет… кроме этих троих детей, которых, как вам говорил, вероятно, ваш сын, я ни за что не брошу.

— Я знаю только то, что мой сын избрал вас подругой своей жизни и что отныне вы моя дочь! — возразила мадам Жерар.

На самом деле она даже гораздо лучше, чем предполагала Шарлотта, знала их материальное положение. Только после долгих колебаний мадам Жерар решилась отказаться от тех надежд, которые возлагала на сына. Прежде чем разрешить своему сыну — сыну, которым она очень гордилась, — сделать такой важный шаг, мать долго колебалась, и в этом не было, конечно, ничего удивительного. Но, видя ужасное и материальное, и нравственное положение молодой девушки, которой и без того пришлось много перенести на своем веку, мадам Жерар поступилась своей материнской гордостью.

— О, нет, для этого есть много препятствий, которые вы не в состоянии устранить, — продолжала Шарлотта. — А кроме того, ведь Андре… ваш сын, — поправилась она, — на днях уезжает. Да ведь он, наверное, уже уехал?

— Он выхлопотал себе отсрочку, — ответила мадам Жерар.

— Ну, а на кого же я оставлю детей, своего ненаглядного Фреди? — продолжала молодая девушка.

— На меня! — весело сказала мадам Жерар. — Вы знаете, что я отлично умею ладить с Розой и Виолеттой, которые так любят слушать мои сказки. Что же касается Фреди, то — поверьте — я не хуже вас сумею позаботиться о нем! Он будет моим сыном, моим маленьким Андре, и будет заменять мне моего большого Андре.

— Но я дала себе слово никогда не покидать их, — возразила Шарлотта.

— Да вы вовсе и не покидаете их, дорогая моя! Вы только на некоторое время оставляете их на мое попечение! — продолжала мадам Жерар. — Вы должны решиться на эту жертву. Хоть вы каким-то чудом и выздоровели, но все же вам надо теперь крайне беречь свое здоровье, так как болезнь может повториться. А мы приложим все усилия, чтобы этого не случилось.

— А что же будет с Гаспаром? — тихо спросила Шарлотта.

— Относительно Гаспара, — ответила мадам Жерар, — у нас тоже есть один план, план, который притом как раз совпадает с его собственным желанием. По-видимому, ваш брат в самом деле хочет уехать из Франции. Мой сын серьезно говорил с ним по этому поводу и решил помочь ему осуществить это желание. По просьбе Андре один наш знакомый, у которого есть немного земли возле Буэнос-Айреса, предложил вашему брату работу. И Гаспар, кажется, охотно принимает его предложение… Но на сегодня пора прекратить наш разговор, а то я боюсь, что вы слишком утомитесь, а вам это вредно! В другой раз мы с вами поговорим об этом подробнее! А теперь у нас так много дел — надо подумать о вашем приданом, сделать кое-какие приготовления к отъезду, и со всем этим надо торопиться!..

Растроганная Шарлотта опустилась на колени перед мадам Жерар и, устремив на нее свои полные слез глаза, могла только произнести одно слово:

— Мама…

— Это для меня лучшая награда! — воскликнула мадам Жерар и, приподняв Шарлотту, крепко, совсем по-матерински, прижала ее к своей груди.

Было решено отпраздновать свадьбу скромно, пригласив на нее только самых близких людей. Гаспар не мог присутствовать на свадьбе сестры, так как должен был вместе с владельцем ранчо, к которому поступал на службу, ехать в Америку. Иначе им пришлось бы ждать следующего парохода целых три недели, чего тот, и так проживший в Европе гораздо дольше, чем предполагал, вовсе не желал делать.

Даже в последнюю минуту Гаспар не раскаивался в своем решении. По-видимому, он ехал в Америку с самыми благими намерениями.

— Я постараюсь многому научиться там, — сказал он Андре.

На прощание Гаспар обратился к сестре:

— Мне очень жаль, что я не буду у тебя на свадьбе! Но, впрочем, едва ли я своим присутствием доставил бы тебе большое удовольствие! Ты, наверное, так будешь занята своим женихом, что, конечно, даже не заметишь моего отсутствия! До меня ли тут! — прибавил он с усмешкой.

— Напротив, я всегда буду думать о тебе, даже тогда, когда тебя не будет рядом! — тихо ответила Шарлотта.

Как ни бесчувствен и холоден был Гаспар, но этот сердечный ответ тронул его.

За несколько дней до свадьбы Шарлотта с некоторым замешательством сказала жениху:

— Андре, я хочу обратиться к вам с просьбой, но не решаюсь… помогите мне!..

— Вы не решаетесь обратиться ко мне с просьбой?! — воскликнул Андре с улыбкой. — Но ведь вы знаете, Шарлотта, что я все готов для вас сделать… если только это не будет опять какое-нибудь самопожертвование с вашей стороны! — поспешно прибавил он. — Ну, говорите же скорее, а то я буду беспокоиться!

— Напротив, это эгоистичное желание, — опустила голову Шарлотта. — Нельзя ли… нельзя ли нам взять с собой Фреди?

Услышав эту неожиданную просьбу, Андре чуть не расхохотался, но, взглянув на смущенное лицо своей невесты, которая так умоляюще на него смотрела, молодому человеку стало не до смеха. Он так любил Шарлотту, что ему было тяжело в чем-либо ей отказывать, и он только вопросительно посмотрел на мать.

— Пожалуй, — нерешительно сказал он. — Только в таком случае надо будет взять с собой няньку…

Но мадам Жерар решительно воспротивилась этому и привела несколько серьезных доводов: помимо того, что ребенок требует к себе много внимания и заботы, он к тому же такой слабенький, что легко может простудиться в дороге и заболеть и, таким образом, свяжет их по рукам и по ногам. Эти доводы были так убедительны, что Шарлотта не могла не согласиться с ними.

По совету мадам Жерар Шарлотта сообщила о своей свадьбе и послала приглашение миссис Ватсон. Последняя в ответ прислала несколько объявлений о своем учебном заведении, прося молодую девушку распространять их между своими знакомыми.

«Мой пансион, — писала англичанка, — теперь на хорошем счету, и вы или ваш муж можете смело рекомендовать его своим знакомым, которые — я уверена — останутся им вполне довольны».

Все присутствовавшие на свадьбе восхищались красотой жениха и невесты. Действительно, они очень подходили друг другу! И оба так и сияли от счастья! Роза и Виолетта были очень милы в своих новеньких, со вкусом сшитых платьицах. Маленький Фреди, одетый в чудесный костюм из черного бархата, который еще более оттенял нежный цвет его лица, с длинными белокурыми локонами и не по годам серьезным выражением лица, был необыкновенно красив! В продолжение всей церемонии он ни на минуту не спускал глаз со старшей сестры. По окончании обряда к Шарлотте подошла разодетая в пух и прах жена нотариуса и, пожимая руку новобрачной, тихо сказала ей:

— Я все думаю о вашем брате… Бедняжка, затаив свое горе, уехал на край света!..

Мадам Тупе готова была еще долго развивать эту тему, но ей волей-неволей пришлось отойти, чтобы уступить место другим, спешившим поздравить Андре и Шарлотту. Да, кроме того, и место было не особенно подходящее для таких разговоров. Тяжело вздыхая, жена нотариуса вышла из церкви. На улице ее ожидал собственный экипаж.

— Бедный молодой человек! — продолжала в карете разговаривать сама с собой жена нотариуса. — Какая огромная сила воли!.. Но странно, почему он не пришел проститься с нами? Дружеское слово так облегчило бы ему душу!..

Из-за этой свадьбы ей не удалось как следует позавтракать, поэтому она решила подкрепиться и достала из своей сумочки бутерброды и пирожки.

В тот же вечер Андре с Шарлоттой уехали из Парижа. Они должны были прожить полгода в Германии и затем, вернувшись во Францию, проехать прямо в Самуа, которое оба так любили и где их должна была ожидать мадам Жерар с детьми. А осенью Андре подыщет себе место преподавателя где-нибудь в провинции, куда тотчас и уедет вместе с женой, матерью и детьми.

Вечером мадам Жерар с детьми провожала молодых на вокзал. Фреди торжественно обещал сестре хорошо вести себя, не плакать и быть настоящим мужчиной.

— Ты тоже должна хорошо вести себя и не плакать! — тихо сказал Андре жене, сжимая ее руку.

Но вот раздался последний звонок, и поезд тронулся. Шарлотта высунулась в окно вагона, не спуская глаз с мальчика, который посылал ей воздушные поцелуи до тех пор, пока поезд совсем не скрылся из виду. И только тогда она отошла от окна и, опустившись на скамейку, тихо заплакала.

— Ну, зачем же плакать! — ласково сказал ей Андре. — Ты знаешь, что дети, даже самые ласковые и привязчивые, очень скоро забывают свое горе и быстро утешаются. К тому же моя мать обожает этого мальчика и сделает все возможное, чтобы утешить его, не давая ему в то же время забыть тебя. А сам Фреди, — прибавил Андре с улыбкой, — обещал писать тебе каждый день и посылать свои рисунки: железную дорогу и пожарных.

Шарлотта проговорила сквозь слезы:

— Да, я сама понимаю, что поступаю неблагоразумно, и ты вправе сердиться на меня. Извини, пожалуйста! Но ты знаешь, что в этом мальчике вся моя жизнь… А кроме того… кроме того… я думаю также о Гаспаре. Хорошо ли мы сделали, отпустив его так далеко? И достаточно ли я вообще сделала для него?..

— Это ты-то, Шарлотта?! — с удивлением воскликнул Андре. — Да ты сделала для него даже больше, чем могла, — ты совершенно забывала себя из-за него!.. Нельзя, конечно, надеяться, что Гаспар совсем переменится; но при тамошних суровых условиях жизни у него, наверное, появится энергия, и ты увидишь, что он когда-нибудь вернется к нам настоящим мужчиной!

Но Шарлотта и сама не сомневалась в этом.

А поезд между тем быстро уносил их вперед. Счастливая и довольная, Шарлотта доверчиво склонила голову на плечо мужа. Отныне она уже никогда не будет одна…

Гиппократ — древнегреческий врач.

Грёз, Жан Батист (1725–1805) — французский живописец.

Тапёр (тапёрша) — во 2-й половине XIX — начале XX века музыкант, преимущественно пианист, сопровождавший своим исполнением танцы на вечерах.

Франк — до 17 февраля 2002 года основная денежная единица Франции.

Су — разменная денежная единица.

Санти́м — разменная денежная единица.

Касто́р — здесь: шерстяная ткань.

Пота́ш — здесь: жидкое мыло.

Фонтенбло — город во Франции, в долине реки Сена.