Фамилия Нобель в Швеции не относится к числу распространенных. Скорее наоборот. Историки некоторое время даже считали, что ее родоначальники некогда эмигрировали из Германии или Англии, но догадки эти не подтвердились.

Самым древним представителем рода, до которого удалось докопаться, оказался живший в XVII веке в Сконе[2] крестьянин с двойным именем Улоф Нобелиус. От его второго имени и образовалась знаменитая теперь фамилия. Но скорее всего, само это второе свое имя Улоф получил из-за того, что сам происходил из села Ноббеле.

Об этом первом Нобеле нам известно, что сына своего он назвал Петрусом Олави. Оба этих имени были в Швеции весьма распространены, и чтобы как-то отличаться от других, сын Улофа взял себе от отца третье имя, ставшее потом фамилией, — Нобелиус. Петрус Олави Нобелиус. Заниматься по примеру отца сельским хозяйством он не стал, а переехал в город Уппсала[3], где и поступил в 1682 году в старейший шведский Уппсальский университет на юридический факультет.

Его сын, Олаф, выучившись там же, в Уппсале, на художника, переделал строгую адвокатскую фамилию отца на богемный лад и стал Нобеллем, а уже его сын, избравший своей профессией воинскую службу, вновь вернул фамилии строгость, сократив ее до по-армейски четкой — Нобель. На этом формирование фамилии было завершено.

Но, наверное, правильнее было бы подойти к династии Нобелей со стороны другой фамилии. Ибо смело можно сказать, что своими талантами Нобели в немалой степени обязаны генам, полученным от известного шведского ученого Улофа Рудбека.

Про него известно значительно больше, чем про его тезку Улофа Нобелиуса. Родился Рудбек в 1630 году в городе Вестеросе[4], обучался в Уппсальском и Лейденском[5] университетах. В 1653 году он прославился тем, что открыл систему лимфатических сосудов. Будучи доцентом ботаники Уппсальского университета, Рудбек основал в нем первый в стране ботанический сад. В 1662 году Рудбек, к тому времени уже профессор и ученый с мировым именем, был назначен ректором того же Уппсальского университета.

Интересы Рудбека-старшего уходили далеко за пределы науки. Он был великолепным архитектором, техником и администратором. Рудбек-старший очень любил музыку и основал в Уппсале первую в стране музыкальную школу.

Петрус Олави Нобелиус тоже был неплохим музыкантом и весьма охотно посещал это новое учебное заведение. Считается, что именно здесь он, уже профессиональный юрист, судья и адвокат, член окружного суда, познакомился с дочерью Улофа Рудбека Ванделой, с которой в 1696 году (по другим сведениям — в 1694) сочетался законным браком. В 1700 году у них родился сын Питер, а в 1706 — второй сын — Олаф.

Спустя всего год после этого Петрус Олави умер. Похоронили его в кафедральном соборе Уппсалы. Через три года умерла и Вандела, и опеку над детьми, а кроме двух сыновей у Нобелиусов родилось еще шесть девочек, взяли на себя Рудбеки.

Можно предположить, что дети получили хорошее образование. Точно известно, что старший сын, Питер, пошел по пути отца и работал юристом, а младший, Олаф, как уже было сказано, проявлял больше склонности к искусству и стал художником. Он окончил Уппсальский университет и даже некоторое время преподавал там рисование и черчение, но, в конце концов, оставил преподавательскую работу и занялся рисованием миниатюр.

В 1746 году он обвенчался с Анной Кристиной Валлин. За время супружества жена родила ему трех сыновей и двух дочерей. Содержать такую большую семью на доходы свободного художника было весьма проблематично, и Нобелли жили небогато, а после смерти в 1760 году главы семьи и ее единственного кормильца они вообще опустились до полунищенского состояния.

Младшему их сыну, Эммануилу, только исполнилось три года. И тут опять на помощь пришли Рудбеки. Благодаря их покровительству детям Олафа и Анны удалось получить весьма приличное образование.

В 1788 году Швеция, давно мечтавшая поквитаться с Россией за прошлые поражения, заручившись поддержкой Англии, Голландии и Пруссии, воспользовалась тем, что основные русские силы были заняты войной с Турцией, объявила войну гигантскому соседу и 21-го июня вторглась на территорию Российской Империи. Война, основные сражения которой происходили на море, продолжалась два года и закончилась подписанием Верельского мирного договора, по которому граница между государствами устанавливалась на довоенном уровне.

Для Швеции это можно было считать поражением. А вот для Нобелей послужило хорошим стартом. Старший сын, Петрус, сразу завербовался на военную службу в Западный Ботнический полк и ушел воевать с Россией. Эммануил с детства мечтал о карьере врача, но сложное материальное положение семьи не позволило ему получить дорогостоящее медицинское образование. Однако фельдшером он все-таки стал. На войне врачами признавались все, кто знал о медицине хоть что-нибудь. Эммануилу сразу была предложена должность полкового хирурга. В списках Уппсальского полка он значился уже как Эммануил Нобель.

Женат он был дважды и оба раза удачно. Первой женой младшего Нобеля была дочь бургомистра Карлстада[6] Анна Кристина Розелль. Однако счастье их было недолгим, Анна умерла, и в 1800 году Эммануил женился во второй раз. Его избранницей стала дочь судовладельца из портового города Евле, куда он перебрался на жительство, Брита Катарина Альберг.

Несмотря на хирургическую практику, семья отставного врача жила небогато. 24 марта 1801 года у них родился сын. В честь отца его также назвали Эммануилом.

Вот где проявились гены прадеда. В Эммануиле Нобеле-младшем они взыграли в полную силу. Мальчик получился чрезвычайно активным. В силу того, что семья не располагала большими капиталами, ему не удалось в детстве получить хорошее образование. В школе Нобель проучился недолго, а уже в 14 лет был отправлен на морскую службу. Возможно, инициатором этого был дед по материнской линии, желавший, чтобы парень как можно раньше получил морскую профессию. Судно, на котором ходил юнга, называлось «Тетис»[7], за службу он получал 4 рейхсталера в месяц. Учитывая полное довольствие, весьма неплохой заработок. Плавание было долгим, домой юноша вернулся лишь спустя 3 года, 1 месяц и 10 дней.

Этого морского путешествия Эммануилу хватило на всю жизнь. В 17 лет его приняли учеником в судостроительную компанию «Лоелл», но проработал он там недолго. Судя по церковным книгам, в Евле он оставался еще год, после чего уехал в Стокгольм.

Эммануил сразу проявил себя настолько перспективным учеником, что ему, первокурснику, доверили создание проекта евельской триумфальной арки в честь приезда шведского короля Карла XIV Юхана. В газетах писали, что королю арка очень понравилась и он велел выделить Нобелю грант на дальнейшее обучение.

Нельзя сказать, чтобы учеба в академии перегружала молодого студента: занятия в школе для начинающих велись два дня в неделю, по понедельникам и вторникам с 10 до 12 часов, а в высшей школе — по средам и четвергам в то же время. Поэтому нет ничего удивительного в том, что параллельно Эммануил имел возможность получать еще и второе, техническое образование.

Машиностроительное училище при Королевской академии было создано еще в 1798 году. Идея его создания была весьма здравой: архитектор, кроме умения рисовать, должен был обладать определенным багажом технических знаний.

В училище было три педагога, каждый из которых давал по одному часовому занятию в неделю. Первый преподавал основы статики, механики, гидростатики, гидравлики, сопромат, принципы строения арок, мостов, акведуков, плотин, дамб и других гидротехнических сооружений. На долю второго приходилось ознакомление студентов с теоретическими принципами механики, законами динамики, принципами действия рычагов и механических передач. Третий занимался с ними начертательной геометрией, учил, как надо рисовать различные машины и механизмы.

Нобель был одним из самых прилежных учеников, что отдельно отмечено в докладе за 1821 год. В следующем году за «проект ветродвижущего водяного насоса» его наградили баснословной стипендией в 60 рейхсталеров. Это было в 15 раз больше, чем он еще совсем недавно получал за тяжелую работу юнги.

За «модель передвижного дома» Эммануил снова получил королевскую стипендию в 60 рейхсталеров. В следующем году ту же стипендию ему присвоили уже за «прекрасно выполненную модель винтовой лестницы, две модели передвижных домов, за разработку различных моделей печатающих машин и так далее». В 1826 году училище было поглощено вновь созданным Техническим институтом, куда Нобеля пригласили уже в качестве преподавателя прикладной геометрии и технического дизайна. Впрочем, беспокойная натура не позволила Эммануилу долго оставаться на этом месте: в институте он проработал всего несколько месяцев, после чего решил заняться изобретательством.

24 марта 1828 года он подал в Технический институт сразу три заявки. На строгальный станок, десятиваликовый прокатный станок и усовершенствованную механическую систему передач.

Поданные в институт заявки были там встречены с прохладцей. Молодому изобретателю, еще и сбежавшему с преподавательской должности, было заявлено, что аналог его автоматического рубанка существует и хорошо известен, и единственное, что среди его новшеств представляет хоть какой-то интерес, так это та самая «нобелевская механическая передача, преобразующая вращательное движение в возвратно-поступательное с помощью ремневого, а не зубчатого привода. …Изо бретение, по мнению Института, представляет собой несомненную и оригинальную рационализацию».

Однако ни одного патента Нобель так и не получил. Скорее всего, про молодого изобретателя и его труды просто забыли, а чертежи, на прорисовку которых ушли долгие месяцы, были погребены где-то в глубоких недрах огромного бюрократического аппарата. Что самое обидное, все эти неудачи последовали почти что сразу вслед за самой большой в жизни Эммануила удачей. В 1827 году он обвенчался с дочерью местного книго торговца Каролиной Андриеттой Алселль. Это была умнейшая, добрейшая и преданнейшая женщина, с прекрасно развитым чувством юмора, о чем можно судить по ее многочисленным письмам. Кроме того, она была чудесной матерью, которую дети просто обожали. Андриетта провела рядом с мужем всю жизнь, всячески смягчая его взрывной характер, и Эммануилу ни разу не пришлось пожалеть о своем выборе.

Эммануил Нобель — основатель династии

Поняв, что изобретательством много не заработаешь, Нобель вернулся к более прозаическим архитектурным заказам. Поначалу дела пошли удачно. На полученные гонорары он с женой снял двухэтажный домик в пригороде Стокгольма. Состоял он из трех комнат, кухни и столовой.

Работы у молодого и перспективного архитектора было много. Он проектировал два дома, на площади Сторторгет и на площади Манкброн, строил прачечную в поселке Якобсберге и даже подвесной мост над одним из стокгольмских проливов. Последний заказ был самым значительным, его сметная стоимость составляла 13 тысяч рейхсталеров. Но тут Эммануила снова постигла серия неудач. Сначала затонули подряд три баржи, груженные закупленными молодым архитектором для одного из своих проектов стройматериалами. Потери при этом составили, по подсчетам Эммануила, 15 471 рейхсталер и 32 шиллинга. А в 1832 году у него сгорел дом, уничтожив большую часть нажитого имущества. В результате в 1833 году Эммануил вынужден был признать себя банкротом и просить у правительства защиты от кредиторов, требовавших взыскать с него 11 698 рейхсталеров 10 шиллингов.

Андриетта Нобель (урожденная Алселль)

Между тем всего движимого и недвижимого имущества у вчерашнего перспективного архитектора было на 5139 рейхсталеров 16 шиллингов.

По описям, составленным судебными приставами, нам хорошо известно, каким имуществом, вплоть до постельного белья, владели тогда супруги Нобель. Из мебели в доме были двуспальная кровать, письменный стол, четыре столика, чертежный стол, мягкий диван, несколько дешевых стульев, два чайных столика. Медной и железной посуды в семейном обиходе было на 20 рейхсталеров. Кроме того, были описаны 2 матраса, 2 подушки, 2 одеяла, 6 пар простыней, 3 наволочки, стеклянная и фарфоровая посуда на общую сумму 10 рейхсталеров.

Можно только восхищаться тем, насколько мужественно перенесла весь этот процесс Андриетта, уже успевшая к тому времени подарить мужу двух сыновей, в 1829 году — Роберта Ялмара и в 1831 — Людвига Эммануила.

Спустя десять месяцев после объявления банкротства, 21 октября 1833 года, на свет появился еще один сын, названный Альфредом Бернхардом. Возможно, так, рождением третьего сына, Андриетта пыталась подбодрить супруга. А в результате — прославила его и всю фамилию Нобелей.

Дело по признанию Эммануила банкротом тянулось почти год. Наконец суд убедился в том, что никакого злого умысла у обвиняемого не было, что он не собирается скрываться от них, наконец, что он твердо обещает отдавать деньги по мере возможности, и предоставил ему государственную защиту. Вопрос о долговой тюрьме на время был отложен.

Авторитет Эммануила как хорошего архитектора и подрядчика был бесповоротно утерян. 32-летнему отцу семейства пришлось искать заработок в другой, совершенно неизвестной ему области. Эммануил засел за книги и вскоре нашел путь, который, как ему казалось, вполне мог вывести семью из финансового тупика. Найдя новых инвесторов, он построил первую в Швеции маленькую резиновую фабрику. Дело продвигалось с большим трудом. Новые резиновые ткани, плащи, обувные мешки (предтечи калош), хоть и были удобными и водонепроницаемыми, стоили слишком дорого и поэтому особой популярностью не пользовались. Чтобы снизить стоимость, надо было организовать массовое производство, что в отсутствие массового спроса было невозможно. Получался замкнутый круг, из которого хитроумный Эммануил попытался все-таки найти достойный выход.

Большой заказ можно было получить от государства, лучше — от военного ведомства. Но для этого консервативным военным надо было предложить что-то особенное, из ряда вон выходящее. И Нобель разработал уникальный солдатский резиновый рюкзак.

В обычном состоянии солдатский резиновый рюкзак Нобеля представлял собой обычный вещмешок, в который можно было сложить провизию и пожитки. На привале солдат мог рюкзак, предварительно вытащив из него содержимое и отстегнув соединительные лямки, надуть, после чего он превращался в односпальный матрас. При преодолении водных преград он оборачивался вокруг тела и превращался в плавательный жилет, а соединив вместе несколько таких надувных рюкзаков, можно было организовать вполне сносную понтонную переправу.

На это свое изобретение, к тому же уже подкрепленное производственной и технологической базой, Эммануил возлагал огромные надежды. Он полагал, что военные, увидев такую полезную чудо-вещь, закидают его заказами. Однако потенциальные заказчики остались к ней равнодушны. Даже не взглянув на экспериментальные образцы и не пожелав провести испытания, чины из военного министерства сразу заявили изобретателю, что в казне нет денег на резиновые игрушки.

Положение промышленности Швеции тогда, в первой половине XIX века, было далеко не идеальным. В 1830 году во всей стране насчитывалось 1857 фабрик, заводов и ремесленных мастерских, на которых трудилось около 12 000 человек. В среднем — по 6–7 человек на одно предприятие. Общий годовой объем производства оценивался в 5 000 000 английских фунтов. Четыре пятых этой суммы приходилось на текстильные, красильные и бумажные фабрики, а также на производство табака и сахара. Конечно, существовали и относительно крупные, механизированные производства, но в основной массе использовался довольно примитивный и дешевый ручной труд. В таких условиях, тем более учитывая глубокий экономический кризис, в котором пребывала разоренная войнами страна, пробиться чему-то новому и прогрессивному было чрезвычайно сложно.

Но Эммануил другого пути перед собой просто не видел. С тем огромным долгом, какой на нем висел, и с той энергией, что кипела в его крови, он должен был сделать что-то прорывное, что решило бы все его проблемы разом.

Какие-то связи, пусть и не такие прочные, с военным ведомством у него уже были, и он решил действовать в этом направлении. Мысль о том, что нового и эффективного можно придумать в военной области, пришла к нему быстро.

В поражающих боеприпасах важна не столько начинка, сколько способ ее доставки. Даже заложив в артиллерийский снаряд тонну пороха, можно получить нулевой эффект, если этот снаряд улетит не туда, куда нужно. А можно и отрицательный, если он взорвется в пушке, что тогда бывало часто, или, того хуже, на складе. Между тем именно такие боеприпасы постепенно получали все больший военный вес.

Перед изобретателем стояли две задачи: как сделать боеприпасы безопасными до начала их использования и как обеспечить наиболее высокую точность попадания по врагу. Чтобы неприятель встретился со снарядом, существовало три пути. Первый — неприятель стоит лагерем, снаряд летит в его сторону. Второй — неприятель движется, снаряд летит в его сторону. И, наконец, третий: снаряд лежит, а неприятельская армия сама движется в его направлении.

Последний путь показался Нобелю наиболее простым и верным. При этом вполне можно было сделать так, что взрывался он только после оказания на него физического воздействия, например после того, как на него кто-нибудь наступит. Так Эммануил Нобель изобрел то, что теперь мы называем «миной». Сам же он назвал свое изобретение «устройством для взрыва на расстоянии».

Нобелевское «устройство» представляло собой цинковый цилиндр высотой примерно 60 и диаметром 40 сантиметров, начиненный четырьмя килограммами черного пороха. Подрыв осуществлялся с помощью специального взрывателя, расположенного на наружной стороне корпуса. Внутри взрывателя находилась стеклянная ампула с серной кислотой, обернутая в хлопчатую бумагу, пропитанную хлористым калием.

К ампуле был прикреплен металлический штырь-активатор с предохранительным колпаком. После снятия колпака мина из просто бочки с порохом превращалась в смертельно опасную машину. Любое, даже довольно слабое воздействие на активатор приводило к тому, что активатор разбивал трубку, кислота вступала в бурную экзотермическую реакцию с хлористым калием и поджигала бумагу. А горение внутри бочки с порохом обычно, как известно, приводит к взрыву.

Четыре килограмма пороха, конечно, были не бог весть каким мощным зарядом, но с одним человеком или с лошадью такое устройство вполне могло справиться, а большего от него и не требовалось.

Но Нобель не был бы Нобелем, если бы он остановился на одном изобретении. Поэтому, сразу вслед за сухопутной Эммануил изобрел подводную мину с той же взрывной системой.

Для герметизации заряда и для «плавучести» он использовал, чтоб добру не пропадать, уже созданные резиновые ранцы-понтоны. На штырь-активатор вместо колпака надевался фиксирующий поплавковый ползунок. Когда мина погружалась в воду, ползунок подвсплывал и освобождал активатор, переводя мину в активное состояние. При извлечении же ее из воды, ползунок опускался на место, фиксируя штырь и делая мину безопасной.

Но и эти его труды не произвели на шведских военных должного впечатления. Эммануил не учел, что его взрывные устройства были оружием оборонительного, а не наступательного характера. А потребность в обороне больше всего имеют те, кому есть что оборонять. Шведскому же государству, ставшему после войны с Петром I неожиданно очень маленьким, оборонять было особо нечего. Ему надо было наступать, отбирать свои пяди и крохи, а для этого нужны были дальнобойные пушки и гаубицы с хорошим прицелом, которые Нобель, к сожалению для шведов, а для России — к счастью, изобрести не догадался. Поэтому в финансировании ему было опять отказано.

Между тем кредиторы продолжали наседать, требуя возврата денег. Разоренного Эммануила могло спасти только чудо. И оно произошло.

Весной 1837 года в Стокгольм для заключения со Швецией договора о дружбе и мирной торговле прибыл российский чиновник, мэр финского города Або (шведское название Турку) и председатель комиссии по делам торговли и сельского хозяйства Ларс Габриель фон Хартман. Эммануил, уже прекрасно понимавший, что на родине его ничего хорошего в ближайшее время не ждет, поднял все свои еще оставшиеся связи и добился встречи с посланцем восточного соседа. Тут его наконец оценили по достоинству. Этот шведоговорящий русский финн сразу увидел огромный потенциал изобретателя и посоветовал ему перебраться в Россию.

Сложно было отправляться в неизвестность, оставляя любимую жену с тремя малыми детьми на руках (старшему едва исполнилось 8 лет), но брать их с собой было бы еще большим безумием. Поэтому супруги договорились, что Эммануил вызовет их в Россию, как только материальное положение это позволит. Пока же он отдал жене практически все имевшиеся у него деньги, на которые Андриетта открыла крошечную молочную лавку.

Уже на следующий день по прибытии в Або Эммануил пришел на прием к фон Хартману. Тот сдержал свое слово. Он с радостью встретил у себя гостя, помог снять квартиру в доме семейства Шариин, свел с нужными людьми и даже помог с получением первых архитектурных заказов. Дурная слава осталась на родине, и тут, на новом месте, люди весьма активно обращались к новому заграничному архитектору. Из нескольких спроектированных и построенных им за год пребывания в Або домов до нас в изначальном виде дошел один. Его адрес — Nylandsgaten, № 8.

С помощью фон Хартмана Нобелю, еще будучи в Або, удалось продать российскому военному министерству несколько своих резиновых конструкций. Но этого было мало для кипучей нобелевской натуры. Прожив здесь год и познакомившись с тремя важными столичными чиновниками, Эммануил отправился покорять Санкт-Петербург.

Город, построенный на землях, отвоеванных русским царем у его страны менее чем полтора столетия назад, произвел на архитектора Нобеля тяжелое впечатление. Он прекрасно понимал, что тут, где каждый дом построен если не Франческо Растрелли, то Карло Росси или Джакомо Кваренги, ему как архитектору пробиться будет сложно, но он на это и не рассчитывал. В его колоде были другие козыри, которые он собирался выложить на русский стол.

Россия, не в пример Швеции, была большой державой и ей было что терять. Поэтому потребность в тех же минах, по словам все того же фон Хартмана, у нее была самая что ни на есть насущная. Да и резиновые ранцы вполне могли пригодиться.

Обустроившись в столице, Эммануэль уже через несколько дней отправился на прием к одному из близких знакомых своего финского покровителя. Там шведского изобретателя представили двум солидным господам: командиру саперного батальона русской армии генерал-адъютанту Карлу Андреевичу Шильдеру и недавно приглашенному из Кенигсберга профессору Борису Семеновичу (на самом деле — Морицу Герману фон) Якоби.

Те как раз обсуждали тему защиты Кронштадтской гавани. Якоби предлагал перекрыть ее цепью плавающих пороховых бомб, которые можно было бы подорвать с помощью электрического разряда по подводному проводу. Проект был бы хорош, если бы не одно «но»: в те далекие времена еще не было нормальной изоляции, и провести подходящий провод, по которому можно было подавать разряд для подрыва под водой на несколько сотен метров так, чтобы его нигде не «пробило» и не закоротило, было почти нереально. Якоби к тому времени провел уже десятки опытов, пытаясь заизолировать медные электрические провода самыми разнообразными материалами, от бумаги и просмоленной ткани до стеклянных трубок, но все они для подводных проводок не подходили, а до изобретения Вернером фон Сименсом гуттаперчевой изоляции было еще несколько лет.

Карл Андреевич Шильдер предлагал другую концепцию. Он вынашивал проект защиты гавани подводными лодками с «минными таранами», как тогда называли шестовые мины.

О самой лодке, построенной на Александровском литейном заводе еще в 1834 году, Шильдер особо не распространялся. Генерал свято хранил в тайне технические секреты, и о ее устройстве мало что знали даже те, кто участвовал в испытаниях. До нас дошли лишь чертежи первого ее варианта. Водоизмещение лодки было 16 тонн, длина — 6 метров, высота — 1,8, экипаж состоял из 13 человек, четверо из которых были гребцами, вместо гребного винта у нее были весла, работавшие по принципу гусиных лап, а погружаться она могла на глубину до 12 метров.

Подводная лодка Шильдера

Генерал охотно говорил о насаженных на шесты минах, которыми его лодка должна была поражать вражеские корабли. В сущности, это был проект даже не столько подводной лодки, сколько первой боевой торпеды.

Забегая вперед, скажем, что дальше испытаний дело так и не пошло: проект оказался по тем временам слишком затратным, а скорость лодки, приводимой в движение мускульной силой гребцов, и ее маневренность были слишком малы, чтобы угнаться за кораблями противника, поэтому в 1845 году проект был свернут. Впрочем, об этих недостатках генерал знал уже тогда, и это было главным минусом его предложения. Но другого выхода он пока не видел.

Эммануил, недолго думая, выложил новым знакомым проект своей автономной подводной мины. Якоби признал идею вполне здравой и осуществимой, а Шильдер попросил изобретателя продемонстрировать ему мину в действии. Срок для проведения демонстрации был поставлен предельно конкретно: так скоро, насколько это возможно.

Якорная мина конструкции Э. Нобеля образца 1842 года

Для проведения испытаний Шильдер выделил дальнюю часть своего имения на реке Петровка недалеко от Выборга. Нобель быстро снарядил несколько действующих экземпляров своего «устройства для подводного взрыва» и поставил их на якорях в паре десятков метров от берега реки. В качестве «неприятельского судна» была использована старая рыбацкая лодка, которой управляли четыре матроса.

Изобретатель лично несколько раз проинструктировал экипаж о порядке действий при выполнении поставленной боевой задачи: подорвать лодку и не подорваться самим. К счастью, русские моряки поняли шведа правильно. Они направили лодку прямо на одну из установленных мин, а за несколько секунд до столкновения легли лицом вниз на корме и закрыли головы руками. Прыгать в воду Нобель категорически запретил, дабы избежать тяжелой контузии: взрывная волна в воде была значительно сильнее воздушной.

Все прошло как нельзя лучше. Едва лодка коснулась торчавшего из мины кончика активатора, раздался взрыв, в воздух поднялся средних размеров столб воды, смешанной со щепками, в которые превратился нос судна. Оставшаяся ее часть быстро погрузилась в воду, а моряки, одетые в надувные рюкзаки Нобеля, выбрались на берег целые и почти невредимые.

Потом Эммануил рассказывал сыновьям, что когда мина взорвалась, начальник инженерного корпуса генерал Шильдер дико закричал, бросился к Нобелю, сдавил его в объятиях так, что у того чуть не треснули ребра, несколько раз поцеловал, после чего пустился в пляс. Оказывается, царь уже давно и во все более категоричной форме требовал разработки средств защиты российских гаваней на случай военных действий, однако ни подводная лодка Шильдера, ни гальванические мины Якоби не могли удовлетворить требований монарха, и теперь все генеральские надежды обратились на молодого шведа.

Нобель наивно ждал, что Шильдер сразу бросится к царю на прием и уже через месяц, в крайнем случае — через пару месяцев, российское правительство купит у него патент на подводную «пиротехническую мину», как назвали в России его «устройство для взрыва» в отличие от «гальванической мины» профессора Якоби. Не тут-то было. Не совсем понятно почему, но дальше испытаний в имении дело не пошло. Что-то изменилось при дворе, и генерал не стал хлопотать за «иностранного господина Нобеля».

В октябре 1839 года по личному указу Николая I был создан специальный «Комитет о подводных опытах», в число «главных предметов» которого входило «Усовершенствование… подводных мин, исследование силы действия их на тела, плавающие и погруженные». В его состав вошли и Шильдер и Якоби, а руководил комитетом генерал-инспектор по Инженерной части Великий князь Михаил Павлович. Тут Эммануилу повезло, ибо адъютантом у Великого князя состоял его близкий знакомый, почти приятель, будущий генерал-адъютант, а тогда еще полковник Николай Александрович Огарев.

Генерал-инспектор работой Нобеля заинтересовался, и ему было поручено подготовить расширенную презентацию проекта. Эммануил подошел к делу со всей основательностью. Изобретатель лично рисовал акварелью презентационный альбом, чертил схемы, создавал дизайн-макеты, писал обоснования и, конечно, клепал в маленькой, арендованной им механической мастерской мины для демонстрации.

На подготовку ушел почти год. 12 октября 1840 года на реке Охта во время испытания мина Нобеля в щепки разнесла спущенный на нее по течению деревянный плот. Результаты испытания были признаны успешными. В заключении, данном комитетом, было сказано, что «Посредством способа, предложенного г. Нобелем… подводная мина может быть воспламенена… без участия людей, одним только столкновением с плавучим телом».

Сразу после подведения итогов представители «Комитета о подводных опытах» приступили к переговорам с изобретателем. И вот тут Нобель, что называется, дал маху. Возможно, он слишком долго чувствовал себя нищим или переоценивал щедрость богатого русского царя, но выдвинул совершенно немыслимые для начинающего изобретателя требования: 25 тысяч рублей сразу за передачу секрета «аппарата» (так называл Нобель самую секретную часть мины — взрыватель) и по 25 руб лей в сутки содержания на период, в течение которого он наладит производство мин в стране. На 25 000 рублей тогда можно было купить несколько деревень или довольно приличное имение, а по 25 рублей в сутки получали министры.

Прекрасный изобретатель, Эммануил был слабым предпринимателем и совсем никаким дипломатом. Назначив один раз условие, он уже от него не отступал, несмотря ни на какие доводы. В конце концов представителям комитета надоело спорить с упрямым шведом, и они рекомендовали генерал-инспектору отказаться от приобретения устройства Нобеля, как неоправданно дорогого. Для моральной и материальной компенсации изобретателю, подготовившему дорогую презентацию, предлагалось выдать 1000 рублей серебром единовременно. Великий князь так и поступил. Кстати, сумма была весьма неплохая: средний чиновник получал столько за несколько лет работы.

Но Нобеля такой поворот не устроил, и в начале 1841 года он вновь обратился к князю с просьбой рассмотреть проект новой, усовершенствованной «пиротехнической мины». На эту просьбу генерал-инспектор не ответил. Эммануил собрал все что мог и в декабре того же года предложил Его Сиятельству целый пакет изобретений: усовершенствованную пиротехническую подводную мину, способ делать заграждение из пиротехнических подводных мин безопасным для прохода своих кораблей (минный перемет), движущуюся по воде мину и способ площадного применения подземных (саперных) мин. Не вдаваясь в подробности, скажем только, что при помощи «минного перемета» подводные мины опускались к самому дну, делая проход в заминированную гавань безопасным, а «движущиеся по воде мины» были, как легко догадаться из названия, предтечами современных торпед.

Великий князь порекомендовал подчиненным присмотреться к предложению повнимательнее. И те присмотрелись. Изобретателю выделили 3000 рублей серебром для подготовки новых испытаний, которые прошли опять на Охте 9 июня 1842 года и завершились полным успехом. Новые испытания было решено провести уже в Высочайшем присутствии самого Государя Императора. Они прошли на той же уже хорошо освоенной Охте 2 сентября. Кроме царя в качестве почетного гостя на них присутствовал и наследник престола, двадцатичетырехлетний цесаревич Александр Николаевич. Успех демонстрации, во время которой на глазах юного наследника престола был уничтожен трехмачтовый парусник, был полный.

Вскоре император в своем указе высочайше повелел:

«Выдать сему иностранцу (Нобелю)… единовременно двадцать пять тысяч рублей серебром в награду за сообщение нашему правительству секрета об изобретении им подводных мин и передать изобретение… Комитету о подводных опытах, пригласив к оному Нобеля».

Председателю комитета сообщалось, что «Иностранец Нобель при объявлении о своих секретах обязался оного никакой другой державе не открывать».

На полученные спустя три месяца бюрократических проволочек деньги Нобель, на пару со своим протеже Огаревым, приобрели в северной столице «Механическую и чугунолитейную фабрику». Переименовав ее в «Полковника Огарева и мистера Нобеля колесный и литейный завод», они, кроме мин и колес, наладили производство еще множества полезных конструкций, от чугунных литых решеток до паровых котлов и первых, изобретенных Нобелем, систем централизованного парового отопления.

Но главное — теперь уже можно было безбоязненно выписывать в Россию Андриетту с детьми. 2 октября 1842 года она получила паспорт на себя «и 2 детей малого возраста», которыми, судя по всему, были 11-летний Людвиг и 9-летний Альфред. 13-летний Роберт считался уже почти взрослым и мог путешествовать самостоятельно.

Между тем комитет зорко следил, как Нобель выполняет государственное задание. Эммануил никогда не славился экономической сметкой, и, чтобы он не спустил все деньги на очередной, не связанный с военными нуждами полуфантастический прожект, к нему был приставлен специальный шведоговорящий офицер, Карл Август Стандершельд. Этот спокойный финн зорко следил за всеми расходами своего подопечного и вскоре из простого соглядатая и ревизора превратился в солидного делового партнера и даже друга шведской семьи.

Наконец воссоединившись, семейство Нобелей поселилось в собственном доме рядом с фабрикой. Ко времени переезда в новую страну Роберт учился в 5-м классе, Людвиг — в 3-м, а Альфред — в 1-м. Уже в России, в 1843 году, у Нобелей родился еще один сын — Эмиль. Таким образом, будущая великолепная четверка была сформирована. Справедливости ради надо упомянуть о еще двух детях Эммануила и Андриетты — Рольфе (1845) и Бетти Каролине (1849), но им не удалось внести в историю семьи почти никакого вклада, поскольку они умерли еще в младенчестве.

В России детям иностранцев, тем более иноверцев, категорически запрещалось обучаться вместе с детьми российских подданных, дабы они не могли заразить иностранной идеологически вредной либеральной заразой неокрепшие детские умы. С младшими Нобелями занимались частные педагоги.

Эммануил по своему опыту знал, что значит хорошее образование, и на учителей не скупился. Больше всего детям нравился господин Ларс Сантессон, преподававший историю и языки. В отличие от отца, младшее поколение Нобелей в совершенстве владело шведским, русским, немецким, французским и английским языками.

Людвигу по душе был русский, и большая часть его писем написана на русском языке. А Альфреду больше нравился английский. Он даже говорил, что предпочитает думать по-английски. Его любимыми поэтами были английские романтики Уильям Вордсворт, Перси Шелли и лорд Байрон. Последним юноша был просто очарован и, как когда-то Лермонтов, много писал, подражая своему кумиру.

Эммануил Нобель (вверху) и его сыновья (внизу): Людвиг и новорожденный Эмиль, Альфред и Роберт

Для изучения русского живущему в Санкт-Петербурге мальчику особых ухищрений не требовалось. Язык своей новой родины он освоил достаточно быстро. Писал грамотно, правильно, судя по письмам, любил читать Пушкина, особенно «Евгения Онегина», и «Дворянское гнездо» Тургенева.

Но, пожалуй, наибольшее практическое влияние на детей оказал преподаватель химии, знаменитый русский ученый Николай Николаевич Зинин[8], состоявший тогда профессором химии медико-хирургической академии.

Чтобы сыновья и правда продолжили семейное дело, Нобель старший все чаще приводил детей на завод, ставший для них настоящей школой.

Эммануил вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Уже к середине 1840-х годов он представил комитету новый минный проект.

В шведском архиве семьи сохранились переводы двух писем в военное министерство, предположительно принадлежащих перу полковника Огарева:

«Господину Военному министру.

Ваше Превосходительство написали мне в сообщении от девятнадцатого сентября, 1841, № 597, по распоряжению Его Величества, что иностранцу Нобелю допускается проводить эксперименты в порядке развития методы, которую он создал для уничтожения врага на значительном расстоянии.

С тех пор Нобель постоянно занят подготовкой и проведением этих экспериментов, хотя он и отвлекался от дела в силу различных причин, главной из которых был тот факт, что он лично взял на себя обязательство разработать улучшенные морские мины, в каком вопросе достиг весьма удовлетворительных результатов.

Кроме того, в конце 1844 Нобель осуществил в моем присутствии экспериментальный подрыв в воздухе с помощью прикопанной пиротехнической мины, и этот эксперимент оказался вполне успешным.

‹…› В моем сообщении от 6-го сентября, 1841, № 2803, я сообщил Вашему Превосходительству, что Нобель хотел бы получить вознаграждение от 40 000 рублей серебром, если его устройство будет принято. ‹…› Я считаю, что запрос Нобеля полностью обоснован, а эксперимент, который он выполнял в моем присутствии, укрепил мою уверенность в том, что расходы, которые компенсировались ему в течение 3 лет, были оправданными. Я хотел бы поэтому просить Ваше Превосходительство при подготовке докладов Его Императорскому Величеству рекомендовать Его Величеству выплатить Нобелю запрашиваемую им сумму».

«Господину Военному министру.

Ваше Превосходительство было достаточно любезно, чтобы известить меня в сообщении № 112 от 5 марта 1842, что Его Императорское Величество милостиво разрешило проведение экспериментов, предложенных иностранцем Нобелем с якорными и движущимися минами, в соответствии с просьбой, которую я просил Вас представить Его Императорскому Величеству.

Я имею смелость предположить, что нобелевские якорные мины, с которыми Ваше Превосходительство уже знакомы, были приняты и что нам остается только ждать, чтобы они как можно скорее были введены в практическое использование. Поэтому я имею честь препроводить Вам сообщение, которое я получил от Нобеля, в отношении предложенного им эксперимента с движущимися минами и прошу Ваше Превосходительство быть настолько любезным, чтобы представить их на рассмотрение Его Величества и сообщить мне, насколько Государь Император может быть милостив, для того чтобы разрешить эксперименты с этими минами и чтобы выделить Нобелю 3000 руб лей серебром, которые он просит для этой цели».

7 сентября 1846 года в Высочайшем присутствии был проведен первый опыт с использованием сухопутных мин, получивших название «полевые», ныне известных нам как «противопехотные». Были проведены подрывы трех разных видов мин. Первые срабатывали после прокатывания по ним мантелетов — больших щитов, использовавшихся при осаде объектов, чтобы подобраться как можно ближе к укреплению. Вторые взрывались после того, как кто-то задевал за прикрепленный к взрывателю шнурок. Наконец третьи реагировали на вес человека и взрывались после того, как на них наступали. Император остался результатами опыта весьма доволен. Он назвал мины «дьявольскими» и велел провести боевые испытания на Кавказе. А Нобель в скором времени получил требуемые 40 000 рублей.

Но продвижением своих мин в России Нобель не ограничивался. Одним из самых прибыльных видов деятельности в то время считалась прокладка железных дорог. Строительством Нобель не занимался, зато ему удалось через того же генерала Шильдера в 1848 году получить крупный государственный заказ на поставку комплектующих для Путиловского завода, на котором под руководством американских инженеров производились первые российские паровозы.

Нобелевский завод рос ударными темпами. К началу 1850-х годов на нем работало уже около тысячи человек. Дел было невпроворот. Новые прожекты рождались в голове изобретателя с такой скоростью, что отследить их не успевал даже Стандершельд, тщательно следивший за разумностью финансовой политики растущего предприятия.

Это было совсем непросто, так как Нобель, несмотря на дружбу, старался скрыть прохождение любой копейки, мечтая поскорее расплатиться с долгами. И это частенько играло против него. Эммануил спроектировал и начал производство для мастерских Кронштадта специальных токарных станков и пятитонных паровых молотов. Под это дело Стандершельду удалось выбить неплохой бюджет. Зато после того, как правительство заказало Нобелю изготовление двух больших линий по производству тележных колес, он так вдохновился этим крупным заказом, что построил отдельно от завода фабрику по сборке колесных станков, даже не подумав об экономической эффективности предприятия. В результате фабрика благополучно умерла уже через несколько лет, принеся несколько десятков тысяч рублей убытка.

На заводе Нобеля и Огарева были отлиты чугунные оконные решетки для Казанского кафедрального собора Санкт-Петербурга, бутафорские пушки для украшения мостов города, его системы центрального отопления ставились в гостиницах, больницах и богатых домах.

В 1853 году на Мануфактурной выставке в Москве Нобель получил малую золотую медаль за представленные образцы оригинальной металлической мебели и за «обширное производство на механическом его заведении». А двумя годами позже за работы по оборудованию мастерских нового Арсенала его представили и к правительственной награде — ордену Святого Станислава 3-й степени. Это был самый младший орден в империи, он представлял собой маленький золотой крест, который следовало носить в петлице, а его кавалеру полагалась государственная пенсия в 86 рублей.

В конце 1840-х годов Эммануил записался в первую купеческую гильдию. Для этого надо было объявить капитал свыше 50 000 рублей, с которого следовало заплатить более 5 % гильдейских сборов. Взамен новоявленный купец-предприниматель получил целый набор льгот.

Купец 1-й (высшей) гильдии имел право на выполнение любых заказов и на неограниченный объем торговли (купец 2-й гильдии мог за раз держать товара не более чем на 50 000 рублей, а за год — не более чем на 300 000 и не имел права принимать заказы более чем на 50 000 рублей). Ему разрешалось ездить на четверке лошадей, носить шпагу или саблю, в зависимости от костюма, к нему запрещалось применять телесные наказания и так далее.

В 1851 году Нобель выкупил у своего компаньона, полковника Николая Огарева, его долю и стал единоличным владельцем фабрики, которую переименовал на французский манер: Fonderies et Ateliers Mecaniques Nobel et Fils («Литейная и Механическая фабрика Нобеля и сыновей»). Производство, находившееся на левом берегу Большой Невки на Петербургской стороне, недалеко от Сампсониевского моста, было расширено: завод занял площадь в 3000 квадратных саженей (13 500 квадратных метров), на которых располагались два каменных здания с мастерскими, пристань, железная дорога, паровая машина в 40 лошадиных сил, три крана грузоподъемностью до 70 пудов (1150 килограммов). Оценочная стоимость предприятия составляла полмиллиона рублей.

В 1852 году государство провело конкурс на размещение крупного заказа по изготовлению железных ворот для Кронштадтского Северного дока канала Петра I. Главными претендентами были завод Нобеля и завод одного из главных пароходостроителей России Франца Карловича Берда.

Конкурс проводился по закрытой системе, когда кандидаты предоставляли запрашиваемую ими цену в запечатанных конвертах, не зная, сколько запрашивает конкурент. Конверты вскрывались одновременно в заранее обусловленное время, заказ отдавался тому, кто запрашивал меньшую сумму.

Берд первоначально запросил за чугунные ворота 25 000 рублей, а за железные — 22 000. В то же время он напряг все свои связи, чтобы выяснить, какую цену проставил Нобель. Результаты оказались неутешительными: лица, заслуживавшие доверия и крупных вознаграждений, довели до предпринимателя размер запрошенной Нобелем суммы — 17 000 рублей.

Стремясь победить в конкурсе и получить государственный заказ, Берд сбросил свою цену до 16 000. Казалось бы, шаг был сделан верный, однако когда документы подали на подпись царю Николаю I, того такая большая скидка просто взбесила. Ведь это говорило о том, что перво начальная цена была сильно завышена. И заказ был оформлен на Нобеля.

Слова «… и сыновей» в названии фабрики вовсе не были простой формальностью. К работе на заводе младшие Нобели привлекались, как уже говорилось, еще будучи подростками. Под наблюдением мастеров и инженеров они постигали в производственных цехах премудрости передовых технологий, а войдя в сознательный возраст, получали на отцовской фабрике свою зону ответственности.

Кроме того, среди сыновей Эммануил ввел своеобразное разделение. Если Роберта и Людвига он готовил непосредственно к управлению производством, то Альфреду досталось научное и конструкторское поприще. В 1850 году отец отправил его в двухгодичное путешествие по Франции, Италии, Германии и США. В Париже он почти год работал в лаборатории Жюля Пелуза[9], установившего в 1836 году состав глицерина. В той же лаборатории, только несколько раньше, с 1840 по 1843 год работал Асканио Собреро[10], открывший тот самый нитроглицерин, с которым у Альфреда впоследствии будет так много связано.

Это мощнейшее взрывчатое вещество живо интересовало Альфреда и его отца, который именно с его помощью планировал увеличить мощность своих мин. Заряд в 4 килограмма пороха мог дать скорее психологический, чем физический эффект. Начинка мин профессора Якоби была более значительной — 140 килограммов пороха, но его мины были дороги и поэтому не имели в российском военном ведомстве особенного успеха. Поэтому совершенствовать свой боеприпас Эммануил решил путем увеличения мощности вещества, составляющего заряд.

Формальным поводом для начала Крымской войны была защита православного населения Балкан от притеснений со стороны мусульманской Османской империи.

Как бы там ни было, в 1853 году Николай I ввел русские войска на территорию Молдавии и Валахии[11]. Россия бросила в бой более 700 000 солдат, и, конечно, Турция с ее 165 000 бойцов устоять против столь могучего натиска не смогла бы… Если бы ее не поддержали 250 000 англичан и 310 000 французов.

Великобритания, которую укрепление России очень волновало, но повода открыто выступить против русского царя не имела, только и ждала «русской провокации». Франция хоть и не имела особых претензий к северной империи, тем не менее Наполеон III страстно желал поквитаться за поражение его дядюшки в 1812 году и сразу вошел в коалицию с Турцией и Великобританией. Кроме того, их поддержали королевство Сардиния с 20 000 солдат, слабая и раздробленная тогда Германия с 4250 бойцами и швейцарская бригада с 2200 воинами. По живой силе соотношение получалось 700 000 россиян и болгар против примерно 750 000 воинов антирусской коалиции. Для войны такой противовес незначителен, и можно сказать, что живые силы были примерно равны. А вот неживые…

Техническое отставание России от врагов было просто катастрофическим. Даже турецкая армия оснащена была значительно лучше российской. Большинство военных специалистов того времени сходилось во мнении, что империи нельзя было вступать в войну, зная (а это было понятно всем), что к ней подключатся, и отнюдь не на нашей стороне, крупные европейские государства.

Еще в конце 1840-х годов англичане и французы пере вели своих пехотинцев на нарезное оружие с прицельной дальностью стрельбы 900–1200 метров. Около 30 процентов французских солдат и более половины англичан были вооружены именно винтовками. В России же 95 процентов пехотинцев имели заряжавшиеся со ствола гладкоствольные ружья с прицельной дальностью около 200 метров. Мало того, на обучение рядовых российских стрелков выделялось всего 10 патронов в год. Дальность стрельбы русской полевой артиллерии была около 600 метров, соответственно, наши огневые точки легко подавлялись обычным стрелковым оружием противника.

С флотом, имевшим в ту компанию даже большее значение, чем армия, все обстояло еще хуже. Даже по численности судов Россия уступала как Англии, так и Франции.

Большую часть нашего флота составляли деревянные парусники, которые, при всей своей красоте, никак не могли тягаться со страшными французскими железны ми броненосцами, называвшимися тогда «бронированными плавучими батареями». На пару ходило чуть больше 5 процентов российских военных судов, да и среди них винтовые составляли крайне незначительную часть, в основном это были колесные пароходофрегаты. У французов же, напротив, на 25 линейных кораблей и 38 фрегатов приходилось 108 паровых судов, большей частью винтовых. Из 200 английских судов 115 были паровыми. Даже у турок на 13 военных линейных кораблей и фрегатов приходилось 17 военных пароходов.

Несложно догадаться, насколько к месту тогда оказались плавучие мины Нобеля. Эммануил охотно подключился к военной кампании, несмотря на то, что таким образом он фактически воевал против своей родины, ибо она, хоть и не участвовала непосредственно в боевых действиях, тем не менее была на стороне Турции.

Британия обещала Швеции за лояльность, в случае поражения России, вернуть ей отобранные территории Финляндии. Государственный заказ на изготовление 400 легких подводных мин по 100 рублей за штуку поступил на завод Нобеля уже в начале 1854 года от только что созданного «Комитета о минах». Если бы это было сделано раньше и ими успели бы защитить бухту Севастополя, возможно, не пришлось бы топить в сентябре 1854-го на ее входе пять русских линейных кораблей и два фрегата, чтобы заблокировать проход в бухту для английских кораблей. Зато нобелевскими минами, которых было изготовлено и установлено 940 штук, был защищен Кронштадт.

Установкой мин руководил лично Эммануил вместе со старшим сыном Робертом. Тут же были установлены и значительно более массивные и мощные «гальванические» мины Якоби, но, поскольку они не были оснащены контактными взрывателями, а срабатывали после того, как береговой оператор-наблюдатель подавал на них по подводным проводам электрический сигнал, заякорены они были близко к берегу. Нобелевские же «сюрпризы» поджидали корабли неприятеля значительно дальше.

Вскоре на мине подорвался разведывательный корабль англо-французской эскадры. Командовавший балтийской эскадрой коалиции сэр Чарльз Нейпир приказал выяснить природу минного заграждения. Следующему разведчику удалось выловить одну из мин, и она взорвалась уже на борту. После этого ни один из вражеских кораблей не рисковал подходить близко к базе северного флота России, а сам Нейпир доложил руководству, что «любое нападение на Кронштадт силами флота абсолютно невозможно».

Постановка мин Нобеля под Кронштадтом, с акварели Э. Нобеля

В 1855 году на поставленных далеко от берега легких минах Нобеля подорвались четыре английских судна: пароходофрегат Merlin и пароходы Firefly, Volture и Bulldog. Минный успех так воодушевил царское правительство, что оно тут же, по горячим следам, подписало с Нобелем еще один контракт на 116 000 рублей. По нему Эммануил изготовил 260 мин для защиты подступов к Або и 900 — для Свеаборга. Мины были ешевые, тонкостенные, порох в них, которого и так было всего 4 килограмма, частенько промокал и терял свою взрывоопасность, но их было так много, что адмирал Нейпир категорически отказался атаковать защищенные минами города.

При этом отнюдь не все в России были довольны минами Нобеля. 21-го ноября 1855 года, когда Балтийская кампания уже завершилась, адмирал Литке писал в секретном докладе военному министру князю Долгорукову: «В настоящем их виде мины Нобеля не заслуживают никакого доверия. Если бы предвиделась необходимость употребить их в будущем году опять, то необходимо прежде всего устранить все замеченные в них недостатки. От самого Нобеля нельзя ожидать усовершенствования его мины, ибо он не принимает ничьих советов. И сверх того, почитая эту мину как бы своею собственностью и своим секретом (без всякого, впрочем, основания) и делая из нее торговую спекуляцию, он по возможности устраняет всякий контроль со стороны правительства по этой операции, которую по сим причинам не следовало бы, кажется, на будущее время поручать господину Нобелю».

Работая в самом что ни на есть напряженном военном графике, Нобель не упускал возможности для импровизаций. 18 января 1854 года он подал в «Комитет о минах» записку, в которой предлагал производить «летучие мины для нападения на неприятельский флот», которые должны были «летать по поверхности воды в данном им направлении и при ударе в бок корабля… подбить его». Для наиболее эффективного применения этих «летучих мин» он предлагал строить особые пароходы (аналоги современных торпедоносцев). Чтобы увеличить эффективность мины не меняя конструкции, Эммануил предлагал начинить ее более мощным веществом. Например, совсем недавно синтезированным нитроглицерином. Тем самым, с производством которого Альфред Нобель ознакомился в лаборатории Пелуза и о котором он хорошо знал от также много им занимавшегося профессора Зинина. Однако нитроглицерин был весьма прихотлив в обращении и чрезвычайно опасен, а времени на эксперименты даже у такого трудоголика, каким был Эммануил Нобель, тогда уже не было.

Пока старший брат Роберт вместе с отцом занимался минами, контроль над другими военными заказами был возложен на Людвига. Самые крупные относились как раз к переоснащению флота и к переводу его на паровую тягу. В декабре 1853 года Людвиг Нобель, по доверенности отца, подписал с Морским министерством контракт на изготовление трех паровых машин с гребным винтом для 84-пушечных линейных кораблей «Гангут», «Ретвизан» и «Вола». Сумма контракта составила 592 580 рублей.

Это был самый крупный по тем временам частный контракт. Людвиг подключил к работе Альфреда: он был вновь отправлен в США, чтобы на месте ознакомиться с самыми современными технологиями парового судостроения. Там ему удалось познакомиться с самим Джоном Эриксоном, изобретателем первого паровика с подводным двигателем, первого миноносца и одним из тогдашних гуру военного судостроения. Джон, как и Эммануил, был выходцем из Швеции, приехавшим в США в 1839 году, поэтому он нашел в Альфреде родственную душу и мигом разболтал ему все американские военные судостроительные секреты. Которые братья Нобель не преминули оперативно внедрить на российском производстве.

Внедрение прошло успешно, и после сдачи первого заказа на паровые агрегаты завод получил новые заказы. Паровыми установками Нобелей были оборудованы корветы «Волк» и «Вепрь». Кроме того, за время войны нобелевское предприятие поставило для правительства еще 11 паровых агрегатов мощностью от 200 до 500 лошадиных сил.

Казалось бы, война и военные заказы должны были сделать предприятие Нобеля еще более сильным. Но изобретателя вновь подвела неукротимая натура, жажда денег и полное отсутствие финансового чутья. Набирая новые заказы, Эммануил под них расширял производство и брал кредиты в надежде на последующую щедрую царскую оплату. Давая таким образом в долг фактическому банкроту, каким постепенно, но довольно быстро становилась Российская империя. Мысль о том, что у государства может просто не оказаться денег, чтобы расплатиться по обязательствам, у Нобеля даже не возникала.

В 1856 году Крымская военная кампания завершилась полным поражением России и позорным Парижским миром.

По нему Россия отдавала туркам захваченный город Карс вместе с крепостью, российские границы отодвигались от Дуная в глубь страны, часть русской Бессарабии переходила к Молдавии. России (впрочем, как и Турции) запрещалось иметь в Черном море военный флот, у нее отнималось данное мирным договором 1774 года право протектората над Молдавией и Валахией и покровительства над христианами Османской империи, а также она отказывалась от планов по возведению на Аландских островах военных укреплений.

За время военных действий в стране сменилась власть.

В 1855 году умер император Николай I. По одним данным, его убило скоротечное воспаление легких, по другим — он сам отравился, предчувствуя поражение в войне. Трон занял его сын, Александр II.

На войну Россия потратила более 800 миллионов руб лей. Чтобы покрыть бюджетный дефицит, денежный печатный станок во время кампании работал без остановки, что привело к более чем двукратному обесцениванию рубля, считавшегося до того довольно крепкой валютой. Справиться с дефицитом бюджета удалось лишь к 1870 году, а восстановить стабильность национальной валюты и того позже — к 1897 году.

А пока новая власть просто отказалась отвечать по долгам власти старой, оплата заказов, которые уже выполнил завод Нобеля, была на долгое время заморожена. По каким-то договорам было обещано расплатиться в течение буквально 10–15 лет, причем без всякого учета инфляции, а по оставшимся в какой-либо компенсации было вообще отказано. Контракты, которые Эммануил полагал наиболее выигрышными, оказались наиболее убийственными, почти смертельными. Кроме того, по секретным приложениям к мирному договору, Россия обязывалась отныне размещать крупные военные заказы за границей.

Пытаясь выправить положение, Эммануил перевел завод на мирные рельсы. Теперь главные силы Нобелей были брошены на постройку пароходов, технологии производства которых были наилучшим образом отработаны за время войны. За короткое время их удалось спустить на воду более полусотни. Но гибнущий под грузом огромных долгов завод это не спасло. Пытаясь рассчитаться с наседавшими (теперь уже преимущественно российскими) кредиторами, Эммануил отправил Альфреда, как самого экономически продвинутого члена семьи, в Лондон и Париж — на поиски богатых западных инвесторов. Но на Западе мало кто верил в скорое возрождение российской экономики, и денег не давали.

В 1859 году почти шестидесятилетний Эммануил Нобель вынужден был во второй раз в жизни признать себя банкротом, только теперь — российским. Взяв с собой любимую жену Андриетту и младшего сына Эмиля, он отправился обратно в Стокгольм. Роберт, Людвиг и Альфред остались в России.

Три старших брата не пожелали покидать Россию. По довольно простой причине: несмотря ни на что им было понятно, что империя обладает громадным потенциалом.

Кризисное управление раздавленного собственной непомерной величиной и огромными кредитами отцовского предприятия было доверено двадцативосьмилетнему Людвигу. Старший брат Роберт, при всем своем самолюбии, против этого особенно не протестовал: наследство совсем нельзя было назвать завидным, поскольку состояло оно исключительно из долгов. Чтобы с честью выйти из ситуации, требовались спокойствие и холодный расчет, коими взрывной Роберт не обладал в принципе. Зато оба этих качества прекрасно сочетались в Людвиге.

Людвиг Нобель

К тому времени это был уже отнюдь не юноша, а солидный предприниматель, по-русски — купец. Людвиг уже был женат на двоюродной сестре по материнской линии Вильгельмине Алселль, которая даже успела родила ему первенца, нареченного Эмануэлем. Брак был счастливым, и никакие производственные или экономические сложности не могли омрачить радость молодоженов.

В 1860 году Роберт и Альфред, дабы не мешать семейной жизни брата, сняли для себя несколько комнат в доме генерала Мюллера. Если верить расходной книжке, которую весьма скрупулезно вел Роберт, аренда была очень дорогой, за 4 месяца Нобели заплатили 233 рубля 33 копейки. Такая роскошь не совсем понятна, учитывая, что во всем остальном они вели крайне спартанский образ жизни, укладываясь обычно в один рубль в сутки на двоих. При этом наиболее крупные траты, не считая аренды, касались счетов за лечение постоянно чем-то болевшего Альфреда. Тут братья не экономили.

Здоровье у младшего Нобеля было действительно слабое. Его постоянно преследовали несварение желудка, простуды, головные боли, и всё это обычно сопровождалось приступами жестокой депрессии.

Роберт и Альфред, как могли, помогали Людвигу в работе на заводе. Роберт в качестве архитектора руководил установкой в Казанском соборе отлитых на отцовском заводе оконных решеток и чугунной ограды. Он переоборудовал большой пароход «Крылов», плававший в окрестностях Петербурга, в пассажирский лайнер. Больших барышей он не принес, и Роберт даже предлагал переделать его в плавучую лесопилку. Но тут Альфред нашел под Петербургом залежи огнеупорной глины, и братья решили заняться производством огнеупорного кирпича и терракотовых декоративных фигурок. Тогда же, в 1860 году, Роберт познакомился со своей будущей женой, дочерью богатого финского торговца Карла Леннгрена Паулиной Софьей Каролиной Леннгрен.

Все проблемы с отцовскими долгами можно было решить одним махом, если удалось бы добиться от правительства выполнения данных им и документально заверенных обещаний. Даже просто согласие с ними уже могло существенно помочь делу и разрядить обстановку. Поэтому уже 2-го января 1860 года Людвиг подал лично царю, с копией — Великому Князю, чрезвычайно дипломатично составленную петицию, в которой он нижайше просил признать, что завод его отца сослужил в тяжелое военное время огромную службу Российской империи и был расширен в расчете на гарантированные крупные государственные заказы.

Судя по бумаге, завод был готов взять на себя выполнение практически любого задания, связанного с металлургией или крупным машиностроением. Людвиг просил хотя бы признать в полной мере долг в размере 400 000 рублей, которые, по заказу Морского министерства империи, ушли на обустройство производства мощных паровых машин и гребных винтов.

В ответ правительство недвусмысленно дало понять, что сын за отца не отвечает, и царь Александр не станет исполнять обещаний царя Николая. И что ни на какую компенсацию, ни на какое признание долгов, по крайней мере в ближайшее десятилетие, рассчитывать не стоит. Не принесло результатов и обращение за помощью в Министерство иностранных дел Швеции. Шведскому королю не было никакого смысла ссориться с хоть и побежденным, но все еще чрезвычайно мощным соседом из-за разорившегося подданного.

Три последующих года Людвиг потратил на то, чтобы, перебиваясь с одного частного заказа на другой, по возможности разобраться с кредиторами. Наконец, в 1862 году, когда бремя долгов значительно ослабло, чтобы закрыть вопрос окончательно и бесповоротно, братья с согласия кредиторов продали отцовское предприятие инженеру Голубеву, который немедленно переименовал его в «Сампсоньевскую механическую фабрику инженера-технолога Голубева». Продажа прошла успешно, и после раздачи денег у Людвига осталось еще более 5000 рублей.

Теперь, когда главная миссия была выполнена, Людвиг вполне мог покинуть страну. Но к тому времени он уже прожил в России более половины своей жизни, знал русский язык в совершенстве и не мыслил нового бизнеса нигде, кроме как в России. Тем более, что в российских предпринимательских кругах у него сложилась репутация уважаемого бизнесмена.

В условиях послевоенной инфляции 5000 рублей было не таким большим капиталом, но их хватило на то, чтобы сначала арендовать, а чуть позже — и купить на Выборгской стороне маленький котельный и чугунно-меднолитейный заводик. Новое предприятие, на которое возлагалась почетная обязанность вновь воскресить шведскую славу Нобелей в Российской империи, предприниматель назвал в свою честь: «Машиностроительная фабрика Людвига Нобеля». Соседями ее были, с одной стороны — государственный сахарный завод, с другой — фирма эстонского немца Артура Лесснера. Последняя занималась тогда производством станков, прессов и паровых машин. Воистину, не выбирай место, а выбирай соседей: Лесснер и Нобели великолепно сошлись и впоследствии не раз помогали друг другу.

Между тем империя постепенно восстанавливалась и набирала новую силу. Это самым непосредственным образом затрагивало отечественных предпринимателей. Отмена в 1861 году крепостного права привела к тому, что сотни тысяч, если не миллионы освободившихся крестьян, решив променять тяжелый крестьянский труд на более экономически выгодный наемный рабочий, бурным потоком хлынули в город.

О необходимости отмены «крепости» сам Людвиг говорил еще в начале своей «антикризисной деятельности» на отцовском суперзаводе. В 1859 году он напечатал в «Журнале для акционеров» две статьи: «О медленности развития механической промышленности в России» и «Несколько соображений о современном положении русской промышленности». Швед Нобель говорил в них о том, что крепостное право является одним из основных тормозов, которые не дают российской промышленности и экономике нормально развиваться. Ибо нормальное производство без квалифицированных рабочих кадров построить невозможно. А взяться этим кадрам просто неоткуда, ибо девять десятых потенциальных рабочих насильно удерживаются в крестьянских хозяйствах.

К середине 1860-х годов император Александр II благополучно забыл о секретном приложении к Парижскому мирному договору, и крупные заказы вернулись на российские фабрики. Более того, в соответствии с особым циркуляром от 1866 года, все детали и комплектующие для наиболее бурно развивающейся железнодорожной отрасли должны были быть исключительно российского производства. Наиболее благоприятно это сказалось на состоянии Путиловского завода, на котором собирались российские локомотивы, но и Нобелевскому предприятию благодаря протекции старых друзей что-то перепало.

Основной гражданской продукцией Нобелей стали паровые котлы и котлы для изобретенных Эммануилом и становившихся все более популярными систем парового отопления. Но какое отопление без труб? И Нобели наладили на предприятии производство водопроводных труб.

По государственному заказу были изготовлены водяные турбины для Сестрорецкого оружейного завода, мощные гидравлические прессы для Тульского ружейного и Петербургского патронного заводов, токарносверлильные станки для Пермского пушечного завода. Станки были спроектированы лично Людвигом. Это было особенно важно, так как раньше большие промышленные машины в России вообще почти не производились, а выписывались из-за границы.

В 1880 году завод Нобелей получил заказ на производство паровых опреснительных установок для обеспечения питьевой водой Ахалтекинской экспедиции[12] генерал-лейтенанта Скобелева. Ее производительность доходила до 15 000 ведер в сутки, что было вполне достаточно для семитысячной армии генерала.

В книге «Механический завод “Людвиг Нобель”» о ней сказано, что установка состояла «…из двух котлов: первый — обыкновенной конструкции с жаровой трубой, второй, — расположенный непосредственно за первым, — с дымогарными трубами. На первом получался пар высокого давления для питания паровых насосов соленой и пресной воды. Продукты горения по выходе из топки первого котла попадали в другой котел, где производили опреснение соленой воды, а затем выводились в железную дымовую трубу. Весь аппарат был установлен и пущен в ход на месте, на берегу Каспийского моря на Михайловском заливе, в течение трех дней по прибытии на место и в тот самый день, когда первый отряд Скобелева прибыл на место, опреснитель был пущен в ход и, без преувеличения, можно сказать, спас наши войска от гибели».

Военные заказы также вернулись в Россию.

Война самым наглядным образом показала, как велико было отставание России от европейских соседей в области современного вооружения. Назначенный в 1861 году военным министром генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества граф Дмитрий Алексеевич Милютин взялся за перевооружение страны со всей основательностью. На это архисерьезное дело было отпущено около трети государственного бюджета.

Наибольшую тревогу вызывала устаревшая артиллерия. В России большая часть пушек не только не имела нарезных стволов, но и заряжалась со стороны ствола. Между тем немецкие компании Gruson и Krupp уже наладили производство замечательных нарезных орудий, заряжавшихся с казенной части.

Людвиг Нобель быстро ухватил новый вектор государственной тяги и быстро, меньше чем за год, наладил производство орудийных стволов, превосходивших по качеству немецкие образцы. После успешного проведения государственных испытаний российское правительство заключило со шведом крупный контракт на их производство. За три следующих года завод братьев Нобель произвел для русской армии 63 000 суперсовременных по тому времени железных артиллерийских стволов. Это было только начало, забегая вперед скажем, что к 1878 году их будет произведено более миллиона.

Стволами дело не ограничивалось. Российское правительство, теперь уже озабоченное тем, чтобы ликвидировать возникшую за последнее десятилетие зависимость от западного производителя, все больше нагружало заказами производителя отечественного. Теперь на заводе Нобелей отливали восьми— и девятидюймовые орудия, пушечные лафеты. Здесь же был начат выпуск более мелкого, но значительно более технологичного и перспективного продукта.

Еще в 1863 году Людвиг передал Оружейной комиссии военного министерства проект автоматического стрелкового «мультипликатора». В пояснительной записке изобретатель писал, что новое оружие «…дает возможность в течение 10 секунд выпускать до 104 пуль по известному направлению, причем пули разлетаются в стороны, не перелетая через цели известных размеров… Действие этого прибора можно сравнить с действием картечи». Однако тогда представители комиссии не поверили в новый проект, а Людвиг настаивать не стал: у него и без того было много дел. Не до пулеметов…

В 1866 году граф Милютин послал члена Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления (ГАУ) полковника Александра Павловича Горлова и делопроизводителя Оружейной комиссии поручика Карла Ивановича Гуниуса в загранкомандировку в США. Перед ними была поставлена задача изучения передового опыта американских оружейников — применения в мало калиберном оружии патронов с металлической гильзой.

Как и новые пушки, новые ружья заряжались таким «готовым» патроном с казенной части. Для стрелкового оружия это была самая настоящая революция. В отличие от старой системы, когда на зарядку, состоявшую из засыпки пороха, забивания пыжа, закладки пули, уходило довольно много времени, новый патрон закладывался почти моментально, что, естественно, сказывалось на скорости ведения стрельбы.

Новые виды заряда подразумевали новые оружейные системы. Кроме винтовок, Горлов и Гуниус присмотрели еще одну интересную новинку — «картечницу», или, как писалось в официальных документах, «скоростную пушку» системы американского доктора Ричарда Дж. Гатлинга.

Внешне она напоминала собой небольшую пушку, у которой вместо одного широкого ствола был вращающийся с помощью рукоятки блок из нескольких стволов узких. Патроны засыпались в специальный лоток, откуда, под действием собственной тяжести, уже скатывались в патронник. Стрелять картечница начинала, когда стрелок начинал вращать ручку, а скорость стрельбы достигала 300 выстрелов в минуту.

Свою картечницу Гатлинг запатентовал еще в 1862 году, и она уже успела проявить себя с весьма неплохой стороны во время Гражданской войны в США. Россиянам мелкокалиберная скорострельная пушка понравилась, о чем они и сообщили изобретателю.

Картечница Гатлинга

Год спустя, осенью 1867-го, в Россию прибыл личный представитель Гатлинга, господин Бродвель. С собой он привез несколько шестиствольных картечниц калибра 0,5 (12,7 мм). Испытания из-за перегрева стволов и общих недостатков конструкции завершились неудачей, однако российского военного министра заинтересовала сама идея скоростной ружейной стрельбы, и он поручил капитану Загоскину изучить систему более подробно.

К тому времени Нобели организовали на своем заводе курсы для слушателей артиллерийской академии, на которых молодые артиллеристы изучали орудия, что называется, на практике. Тут же было образовано нечто типа конструкторского бюро, в котором нобелевские инженеры создавали новые, экспериментальные виды оружия. На базе этого бюро Загоскин и разработал первый российский пулемет. У него было восемь стволов, рассчитанных на 6-линейный[13] (15,24 мм) патрон.

Таких картечниц на заводе Нобелей собрали 8 штук. Технология была отработана, оружие получилось надежным, но Людвиг, в котором расчетливость и спокойствие непостижимым образом уживались с унаследованным от отца невероятным стремлением усовершенствования всего и вся, решил сделать новую автоматическую пушку еще лучше. Поручил он это молодому инженеру Владимиру Барановскому.

Через два года инженер представил на суд первый успешный образец своей картечницы. По тем временам это была легчайшая в мире скорострельная 6-ствольная пушка: вместе с лафетом и полным боезапасом она весила около 140 килограммов (против 538 килограммов картечницы системы Гатлинга). Правда, боезапас у пушки Гатлинга был в 10 раз больше и составлял 2572 патрона, зато 216 патронов в системе Барановского не сыпались в патронник абы как, а заряжались в специально для этого придуманный магазин. В результате осечки у нового оружия случались значительно реже. Обслуживающий расчет Барановскому удалось сократить с 7 человек (у Гатлинга) до 3 — стрелка, подносчика патронов и ездового. При этом дальность стрельбы была почти фантастической: полтора километра.

На «смотре митральез», как на французский манер называли ранние пулеметы, устроенном египетским хедивом, турецким правителем страны, картечница производства нобелевского завода была признана лучшим образцом. Картечницы Барановского завод Нобелей поставлял для российской армии до тех пор, пока их не сменил знаменитый пулемет системы Хайрема Максима.

Но все это уже касается почти исключительно Людвига. Роберт и Альфред в начале 1860-х, убедившись, что у брата все идет нормально и их помощь больше не нужна, занялись каждый своим делом, тем, что ему ближе.

Но, стремясь связно описать нитроглицериновый и динамитный путь Альфреда, мы забежали сильно вперед. Пора вернуться ко второй половине 1860-х.

Парализованный Эммануил не мог и не желал смириться со своим лежачим положением. Нобель-старший продолжал изобретать и фантазировать. Одно из самых замечательных своих поздних изобретений он описал в 1870 году в тоненькой брошюре, озаглавленной по-рудбековски многозначительно: «Попытка создания новой отрасли промышленности для противодействия эмиграционному оттоку населения вследствие растущей в настоящее время безработицы». Сырьем для этой отрасли, по Нобелю, должны были стать древесные опилки и стружки.

По замыслу изобретателя, для производства этого волшебного сырья следовало опилки и стружки уложить слоями так, чтобы их волокна были переплетены, и получившиеся листы под давлением склеить горячим паром. Сегодняшний читатель без труда узнает в описанном материале фанеру и древесно-стружечную плиту.

Чтобы люди поверили в новый материал, сделанный фактически из отходов, он должен был быть качественным, а этого можно было достичь только путем создания специализированного производства, оборудованного специальными железными машинами. И Нобель тут же, в той же брошюре, набросал кучу идей о том, как должны быть устроены эти машины и даже приложил их чертежи. Кроме того, он привел список предметов и устройств, какие можно было бы изготовить с применением нового материала. Список этот был снабжен весьма подробным описанием и рисунками предметов, и он не менее интересен, чем сама идея производства фанеры.

Но и этими его идеями никто не заинтересовался.

Эммануил Нобель умер 3 сентября 1872 года в возрасте 71 года. На момент смерти его состояние было оценено в 28 701 шведскую крону, большая часть которых приходилась на акции «Нитроглицерин АБ».

Андриетта пережила мужа на 17 лет. После смерти она оставила наследникам 840 000 крон, размещенных для сохранности более чем в десяти различных банках.

Но, несмотря на успех бизнеса Альфреда, главным среди семейных предприятий пока было дело Людвига. В середине 1860-х его завод получил крупный государственный заказ на переделку старых, заряжавшихся со ствола, 6-линейных винтовок на системы Карле и Крнка[17], заряжавшиеся с казенной части.

К заказу Нобель подошел творчески: впервые в России он применил принцип взаимозаменяемости деталей, ставший чуть не революционным в отечественной промышленности, внедрил машинную формовку, когда формы для литья изготавливаются не вручную, а специальными аппаратами. При выполнении другого военного заказа, от артиллерийского ведомства, он использовал весьма оригинальную технологию крепления медного пояска на корпусе артиллерийского снаряда.

В скором времени Нобели стали одними из главных поставщиков стрелкового оружия для российской армии. Положение их еще более укрепилось после победы на Всероссийской выставке 1870 года.

В конце десятилетия в большом доме Нобелей на Сампсоньевской набережной жили Людвиг Нобель, его жена Мина и четверо детей, из которых трое, Эммануэль, Карл и Анна, были законными и один — внебрачный, Яльмар Круссель. Он переехал к отцу уже подростком. В семье он жил на правах ближайшего родственника, учился вместе с Эммануэлем и Карлом в Техническом училище немецкого города Бармен, но Людвига всю жизнь называл «дядей».

В 1869 году Мина умерла при родах. Через пару лет Людвиг почти на год уехал за границу, на французскую Ривьеру. Но кроме детей и няньки его в этой поездке сопровождала еще одна дама — двадцатидвухлетняя Эдла (в девичестве Коллин, но теперь уже Нобель).

Конечно, оставлять на долгое время без хорошего присмотра завод было никак нельзя, и Людвиг попросил помощи у брата Роберта. Тому уже давно надоело работать на младшего брата. Кроме того, он жаловался, что этот дурацкий завод в Винтервикене, с его строжайшей дисциплиной и постоянным риском взлететь на воздух, вводит его в «болезненное состояние». Предложение Людвига поуправлять огромным механическим и литейным производством пришлось ему как нельзя по душе. Кроме того, он втайне надеялся, что брат надолго задержится за границей.

Эдла Нобель (урожденная Коллин)

Это сейчас люди отдыхают на курорте от двух недель до месяца, тогда же время отдыха вполне могло доходить до пяти лет, а то и до десятилетия. Другое время, другие нравы, только на дорогу мог уйти месяц, а раз так, то был прямой смысл растянуть время отдыха до максимума. Плюс к этому, Людвиг мог просто не хотеть возвращаться туда, где ему все напоминало о умершей первой жене.

Однако надежды Роберта не оправдались: заграничный «медовый месяц» Людвига и Эдлы продлился даже меньше года. Вернувшись в Петербург, Людвиг нашел оставленный на старшего брата завод в отменном состоянии. Он похвалил Роберта и даже выписал ему премиальные.

К тому времени перед Людвигом Нобелем стояла новая большая задача — перезапуск государственного Ижевского оружейного завода.

По сравнению со старыми ружьями, производимые на предприятии Нобелей системы Карле и Крнка были несомненным шагом вперед, но не особенно большим, ибо к тому времени в Европе и в Америке уже вовсю использовались значительно более продвинутые образцы. Поэтому еще в 1868 году российское правительство заказало заводу Кольта 30 000 винтовок системы Хайрема Бердана и 7,5 миллиона патронов к ним.

Это сейчас слово «берданка» ассоциируется с чем-то дряхлым и безнадежно устаревшим. Тогда же винтовка системы Бердана была настоящим чудом военной техники, тем, что сейчас называется «высокотехнологичным оружием».

Сам инженер Хайрем Бердан, увлекавшийся до войны спортивной стрельбой, прославился во время Гражданской войны в США тем, что создал одно из первых в мире снайперских подразделений. Именно за это ему присвоили звание полковника, хотя до того он профессиональным военным не был.

Газеты того времени писали: «Снайперы Бердана, без сомнения, уничтожили больше солдат противника, чем любое другое подразделение армии северян». Солдаты полковника были одеты в специальную пеструю форму, незаметную на фоне окружающей природы, у них за плечами были особые рюкзаки из воловьей кожи, они умели прекрасно маскироваться и выжидать наиболее удачного момента для выстрела. Они знали, как «пристрелять» к точке суперточную длинноствольную винтовку с прекрасно отрегулированным прицелом.

Возможно, одним из источников этого мастерства была легендарная трусость Хайрема. Один из лучших стрелков США, по воспоминанием военных, с ним связанных, покидал поле боя и прятался, едва заслышав свист вражеских пуль. В конце концов, за поведение, недостойное офицерского звания, его отдали под трибунал.

После отставки он занялся усовершенствованием стрелкового оружия и достиг в этом деле потрясающих успехов. Уж кому, как не ему, были известны недостатки современных ружей. Для его снайперов самым сложным был процесс перезарядки. Даже используя ружье, заряжаемое патроном с казенной части, весьма неудобно было лежа переламывать ствол, чтобы вставить в него новый патрон. Поэтому важной задачей было создать конструкцию, в которой процесс перезарядки был бы не связан с изменением геометрии оружия. Бердан создал такую конструкцию, разработав затворный механизм.

Затвор в винтовке Бердана откидывался вперед и вверх, открывая доступ к патроннику, если это было после выстрела — из патронника извлекалась металлическая гильза, на ее место вставлялся новый патрон и затвор закрывал его обратно, одновременно взводя приводящую в действие ударный механизм спиральную пружину. Перезарядить винтовку можно было и на бегу, и лежа, даже почти не сбивая прицел.

У Бердана получилось великолепное (по тем временам) и недорогое ружье. Несмотря на это, американская армия отказалась брать его на вооружение. Возможно, тут сказалась дурная слава конструктора. Однако это не помешало российским эмиссарам Горлову и Гунису присмотреться к прогрессивному вооружению. Конструкция им понравилась, единственное, о чем они попросили изобретателя, так это уменьшить калибр винтовки с 4,5 линии до 4,2. Полковник с радостью согласился на переделку и выполнил ее в самый короткий срок.

А уже в 1869 году Хайрем лично приехал в Россию с тем, чтобы предложить российскому правительству новый вариант своей винтовки. «Малокалиберная винтовка Бердана № 2» за счет усовершенствованного продольно-скользящего затвора и экстрактора, выкидывавшего отстреленные гильзы из патронника, имела большую скорострельность, ее было легче перезаряжать, разбирать, чистить, и при всем этом она была более дешевой в производстве.

Естественно, правительство сразу заключило с американским полковником в отставке договор и, немного изменив конструкцию, приняло на вооружение пехотный, драгунский и казачий варианты Бердана-2. В 1870 году, по распоряжению Александра II, на оружейном заводе в Бирмингеме было заказано 30 000 новых берданок. Чтобы не зависеть от иностранных поставок, было принято решение организовать производство Бердана-2 в родном отечестве, на Ижевском оружейном заводе.

Проблема была в том, что завод, будучи одним из крупнейших оружейных заводов империи, с точки зрения современных технологий не отвечал требованиям времени. Оборудование безнадежно устарело, здания цехов требовали капитального ремонта, расположенный рядом железоделательный завод давал металл крайне низкого качества, поэтому оружейная сталь в основном закупалась за границей.

До недавнего времени основным и единственным плюсом, позволявшим предприятию держаться на плаву, была дешевая, почти бесплатная крепостная рабочая сила, кстати, достаточно квалифицированная. Однако после отмены крепостного права и подписания в 1866 году особого «положения о перечислении в гражданское ведомство приписанных у Ижевскому заводу людей», все работники «увольнялись навсегда от обязательных работ» и получали права свободных крестьян с отведением на душу до 8 десятин[18] пахотной земли.

Старые рабочие, в основной массе, остались на заводе, поскольку отказываться от известной уже рабочей специальности было неразумно, тем более, что ветераны, проработавшие на предприятии более 20 лет, по тому же положению, освобождались пожизненно от всех податей и повинностей, но вот приток новых рабочих сильно уменьшился. Все это сильно мешало «исправляющему должность помощника командира завода по искусственной части» капитану (дослужившемуся потом до генеральского чина) Морицу Стандершельду исполнить государственный заказ.

Переоборудование завода стоило огромных денег, к которым надо было прибавить средства, необходимые для найма рабочей силы. К таким расходам государственный бюджет готов не был, и правительство решило пойти на экономический эксперимент: сдать завод в аренду с тем, чтобы арендатор, в обмен на крупный государственный заказ, предполагавший крупную прибыль, провел за свой счет полное переоборудование предприятия. И тут в полной мере пригодилось то наследство, которое оставил сыновьям в Петербурге Эммануил Нобель.

Еще в 1867 году Главное артиллерийское управление командировало в Америку и в Англию для изучения оружейного дела молодого полковника артиллерии Петра Бильдерлинга, с отцом которого некогда был дружен Эммануил Нобель. После возвращения ему, уже как специалисту, предложили семилетнюю аренду Ижевского завода вместе с государственным заказом на 200 000 новых берданских винтовок и 500 000 ружейных стволов, которые нужно было изготовить в течение шести лет и сдать государству по фиксированной цене 3 рубля 60 копеек за ствол.

Для успешной модернизации предприятие необходимо было оснастить современными станками, и Бильдерлинг сразу вспомнил о Людвиге, которому и предложил войти в дело на равных правах. Делу способствовало еще и то, что бывший руководитель завода, старший брат Морица Стандершельда генерал Карл Август Стандершельд, был тем самым шведоговорящим финном Карлом Августом Стандершельдом, которого русское правительство некогда приставило к непредсказуемому Эммануилу Нобелю в качестве экономического советника и наблюдателя.

Деловые отношения с ним не ограничивались Ижевским заводом. В середине 1860-х Карл вместе с Людвигом выкупили под Тулой железорудное месторождение, причем две трети суммы, более 175 000 рублей, вложил Нобель. Но месторождение оказалось небогатым, компаньоны разрабатывали его семь лет, после чего законсервировали. Всего из тульской руды на заводе Людвига было отлито примерно 2000 тонн чугуна.

Нельзя сказать, чтобы Ижевский завод был таким уж простым проектом, тем более что одним из условий аренды была также модернизация передаваемого арендаторам «в нагрузку» старого железоделательного завода, который по окончании аренды нужно было со всем новым оборудованием сдать обратно в казну безвозмездно. Однако Людвиг посчитал дело стоящим затрат и, дав согласие, одновременно предложил поучаствовать в нем и Роберту. Однако старший брат, несмотря на спекулятивную натуру, категорически отказался участвовать в «ижевской авантюре». Людвиг переложил на него заботы о реализации гражданской продукции завода в Санкт-Петербурге, а сам занялся Ижевском.

На завод были откомандированы лучшие кадры «Людвига Нобеля», специально для его нужд сам Людвиг вместе со своими ведущими инженерами и конструкторами спроектировал более 70 станков, прессов и паровых молотов, которые изготовлялись на петербургском заводе, а на литейном заводе были установлены новейшие печи, работавшие по системе французского инженера Пьера-Эмиля Мартена. Изготовленное Нобелем оборудование вовсе не было повтором чего-то уже существующего, по большей части это была совершенно новая и крайне оригинальная техника.

Об одном из сконструированных лично Людвигом станков в книге «Механический завод Людвиг Нобель. 1862–1912» рассказывалось: «Среди них нельзя не упомянуть об остроумном станке для нарезки дорожек в стволе, изобретенном Людвигом Нобелем. Станок этот по конструкции был втрое легче, проще и дешевле английских и бельгийских, причем работа на нем была лучше, так как благодаря большей устойчивости резца кропотливая работа нарезки стволов, сопряженная с большим браком, значительно упрощалась».

А вот что сказал про другое, тоже нобелевское устройство главный инспектор Морского технического комитета генерал-майор Иван Зарубин: «При постройке больших машин заводу необходим был для крупных поковок и большой паровой молот; и такой молот был спроектирован, выстроен и пущен в ход на самом заводе. В чертеже молота была введена входившая больше и больше в дело трубчатая система. Молот этот был весом 5 тонн, и вместо того, как делал тогда Морисон, родоначальник паровых молотов, чтобы устроить его на двух чугунных ногах, Нобель делал его на одной ноге, склепанной из листового железа; молот такого устройства давал большое удобство для ковки крупных вещей… Все работы, которые он выпускал со своего теперешнего завода, всегда отличались полнейшим вниманием в техническом отношении и высокой степенью отделки».

В самый кратчайший срок были отремонтированы производственные корпуса, проведена телеграфная связь с Санкт-Петербургом и внутренние телефонные линии, а по территории проложено внутреннее железнодорожное сообщение. Для таких масштабных работ Нобелю требовались кредиты, которые иностранцу в России было получить отнюдь не просто. Поручителем за него выступил Бильдерлинг, с его помощью деньги были получены под смехотворные шесть процентов. Правда, пришлось заплатить еще пять процентов в качестве страхового взноса.

Спустя год после начала аренды завод выпустил первые берданки. Качество их отвечало самым высоким стандартам: на испытаниях стволы, изготовленные уже из местной стали, в холодном состоянии сплетались в жгуты, гнулись в спирали и даже завязывались в узлы. Постепенно производство новых ружей было поднято с 7000 до 80 000 в год. За такую масштабную модернизацию предприятия Людвиг был в 1875 году награжден орденом Святой Анны 2 степени «в награду подвигов, совершаемых на поприще государственной службы».

Завод Людвига Нобеля в Ижевске

В апреле 1876 года в Болгарии, находившейся под властью Османской империи, вспыхнуло национально-освободительное восстание. Спустя месяц оно было с невиданной жестокостью подавленно турецкими войсками.

Еще до окончания восстания русский консул в Эдрине князь Алексей Церетели докладывал российскому правительству, что турки полностью уничтожили огромное количество деревень и сел, в которых проживало более 75 000 человек. Точное количество погибших неизвестно, так как турецкое правительство не очень приветствовало подобные подсчеты, но, по данным историков, их было никак не меньше 30 000 человек.

Российская империя, покровительствовавшая угнетенным православным народам, не могла пройти мимо такого преступления и потребовала от Турции ответа. Которого не последовало. Вот тут у России появился реальный шанс взять реванш за позорное поражение в Крымской войне, тем более что европейские страны уже не планировали вступать в военные действия, сами пораженные жестокостью вчерашних союзников, а Россия, напротив, набрала неплохую коалицию из славянских государств.

В апреле следующего, 1877 года, Российская империя объявила Турции войну, захватила Шипкинский перевал, после двухмесячной осады взяла Плевну и вышла на Константинополь. В марте 1878-го война закончилась победой Российской армии, вооруженной уже нобелевским оружием.

К 1876 году завод уже успел передать военному министерству 240 000 стволов, а в военный 1878 год, работая на полную мощность, он сумел выдать 162 455 берданок. Такого количества он не выпускал ни до, ни после того.

Интересно, что за все время аренды ни Бильдерлинг, ни Нобель так ни разу в Ижевск и не приехали. Это не так удивительно: от Санкт-Петербурга до Ижевска было более 1800 верст пути, причем от ближайшей железнодорожной станции до завода — более 800 километров, так что просто на дорогу до завода могло уйти несколько недель, каких в запасе у деловых людей просто не было.

Работами они руководили на расстоянии, через постав ленного ими управляющего Гуго Роберта Стандершельда, племянника Морица и Карла Стандершельдов. При нем, естественно с подачи Людвига, которого многие предприниматели вообще считали социалистом, на заводе была организована касса взаимопомощи, пополняемая частично из рабочих взносов, а частично — процентами от общей прибыли, перестали использовать труд детей в возрасте до двенадцати лет, да и тех, что старше, брали только на легкие работы типа «подай — поднеси», а рабочий день был снижен с четырнадцати до десяти с половиной часов.

Рабочим и служащим ижевского и петербургского заводов впервые в России начали выплачивать ежегодные премии, размер которых зависел от величины прибыли. И там, и там Людвиг категорически запретил выдавать часть заработной платы «натурой» — продуктами вещами и прочим, что делалось (по весьма завышенным ценам) на большинстве российских предприятий и считалось нормой.

Для служащих были установлены твердые оклады, рабочие же получали зарплату в зависимости от выработки. В Ижевске для желающих рабочих была организована бесплатная школа, дававшая неплохое образование, а из зарплат служащих один процент перечислялся на финансирование технического училища. Гуго докладывал в Петербург, что если раньше рабочие даже на церковные службы приходили в лаптях и в обмотках, то теперь все имеют хорошую обувь, мужчины прилично одеты, а некоторые жены рабочих уже прогуливаются по улицам в нарядных, пышных платьях и с солнечными зонтиками.

В самой войне Людвиг выступал лишь как поставщик вооружения, а вот Бильдерлинг принимал самое непосредственное участие: под болгарским Рущуком он командовал осадной батареей, был тяжело контужен и ранен в ногу и награжден орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами и золотой саблей, полученной из рук самого Александра II. Старшему сыну Людвига, Эмануэлю, удалось поприсутствовать при капитуляции защищавшего город Осман-паши, в ознаменование чего он был награжден Георгиевской лентой, которую всю жизнь носил с особенной гордостью.

К окончанию срока аренды Ижевский завод, превращенный Бильдерлингом и Нобелями в образцовое европейское оборонное предприятие, за год, кроме 80 000 винтовок Бердана, производил 100 000 оружейных стволов для Тульского оружейного завода, 130 000 пудов (более 2100 тонн) стали и 75 000 пудов (1230 тонн) железа. Всего армии было поставлено 453 455 винтовок, при этом стоимость одной берданки была снижена с 27 до 21 рубля, стволов же для тульского и сестрорецкого оружейных заводов было произведено на 300 000 больше, чем планировалось. Предприятие теперь не просто не нуждалось в импортном металле, оно стало одним из крупных российских его поставщиков.

В 1878 году на заводе начали производство высококачественной инструментальной стали, получившей первую премию на Всероссийской выставке в Москве в 1882 году. Кроме того, нобелевские заводы поставили в российские арсеналы 350 000 четырехфунтовых[19] (около двух килограммов) и более 80 000 девятифунтовых (около 4,5 килограмма) шрапнелевых снарядов, более 200 000 гранат, 450 пушечных лафетов, множество патронных станков, машин для производства пороха и опреснительных установок. И, конечно, Санкт-Петербургский завод продолжал выпускать столь любимые Нобелями подводные и сухопутные мины, правда теперь они уже не входили в список основных продуктов.

Фактически единственным видом гражданской продукции на заводе Людвига остались тележные оси и колеса. Нобелевские колеса имели довольно сложную конструкцию, защиту от песка и грязи и не требовали частой смазки. В этой области Людвиг был безусловным российским монополистом. Мало того, нобелевские колеса, рассчитанные на наше бездорожье, пользовались большой популярностью и в Европе. Вполне можно сказать, что кареты того времени, построенные на шасси от Нобеля, воспринимались в мире так же, как сейчас воспринимаются хорошие внедорожники.

В России крупные колесные торговые склады от Людвига Нобеля были оборудованы в Петербурге, Москве, Одессе, Симферополе, Баку, Тифлисе (Тбилиси), в Сибири, Польше, Финляндии. Колесные представительства были во многих крупных европейских странах. «За широкое развитие машиностроительного дела, специальное изготовление высокого достоинства механических приборов и распространение в России высокого качества насосов, изготавливаемых по американскому типу Блэка, а также за прекрасную работу осей, бандажей и других экипажных частей из русского железа, при усовершенствовании производства, совершенно прекратившего ввоз осей из-за границы», Людвиг получил на Всероссийской промышленно-художественной выставке 1882 года в Москве второго Императорского двуглавого орла.

После 1879 года, когда Бильдерлинг и Нобель, выполнив все условия аренды и получив свою, очень немалую, прибыль, сдали заводы обратно государству, их арендовал еще на 5 лет Гуго Стандершельд. Он еще более развил производство, запустил прокатный цех и в 1884 году передал в казну ультрасовременное, полностью обустроенное и самодостаточное успешное оборонное предприятие.

Людвиг к тому времени уже всей душой отдался новому увлечению, которое совершенно неожиданно и непостижимым образом родилось из «ижевской эпопеи».

Виной всему оказался брат Роберт.

Старшего из братьев съедал жесточайший комплекс неполноценности, и оба младших это прекрасно видели и осознавали. Людвиг платил брату очень большие деньги, надеясь, что тот с их помощью сможет наладить собственное успешное дело. И Роберт действительно постоянно вкладывался в разные мероприятия — одно хуже другого. Самыми крупными его авантюрами были закупка крупной партии железа в надежде потом продать его на строительство Севастопольского тоннеля и добыча сырого глицерина под Казанью для нужд Альфредовых предприятий. Обе эти схемы быстро лопнули, в очередной раз сожрав все капиталы семьи Роберта.

Наконец, Людвиг придумал ему подходящее направление для применения сил. После того как Ижевский завод начал выпуск винтовок, встал вопрос, где брать приклады. Хорошее, твердое дерево приходилось закупать за границей по немалым ценам. Если бы Роберту удалось организовать производство прикладов, он был бы сразу обеспечен крупным заказом в полмиллиона единиц.

По всем расчетам, подходящий материал можно было взять на Кавказе, где издавна культивировалось необходимое для оружейного дела в меру твердое и достаточно недорогое ореховое дерево. Но для этого Роберт сначала должен был посетить главные оружейные компании Швейцарии, Австрии и Франции, ознакомиться с хитростями «прикладостроения», а уж потом — ехать на Кавказ и выбирать подходящие рощи. Деньги на обустройство предприятия Людвиг обещал выделить из собственных капиталов.

Роберт взялся за дело со всем присущим ему энтузиазмом. Проведя в каждой из трех стран по месяцу, он в марте посетил в Париже Альфреда, у которого к тому времени уже было 15 заводов в самых разных частях света. Затем Роберт заехал в швейцарский Люцерн и уже оттуда отправился в Баку, где планировал построить свой ореховый прикладный завод. Но прежде чем ехать в сам город, Роберт решил найти хороших поставщиков дерева, а возможно, и купить сразу подходящую ореховую рощу.

Поиски заняли несколько месяцев, в течение которых энтузиазм и вера в светлое ореховое будущее постепенно сходили на нет. За время своей экспедиции Роберту удалось найти лишь одного хозяина, в ореховой роще которого росли подходящие деревья, но он мог поставлять не больше полусотни стволов в год, что для крупномасштабного производства было совсем недостаточно.

Проведя в командировке почти год, Роберт вернулся в Петербург. Людвиг выдал ему за потраченное время и за выведанные на чужих предприятиях ружейные секреты 25 000 рублей. Конечно, такие деньги жгли старшему Нобелю карман, и уже в начале 1874 года он вновь отправился на Кавказ. Возможно, для того, чтобы поискать новые подходящие древесные источники, а возможно, для того, чтобы реализовать план, который уже давно, еще с финских времен, зрел в его го лове.

С нефтью человечество знакомо уже давно. За 6000 лет до нашей эры ее уже добывали на берегах Евфрата и использовали в качестве топлива.

Тяжелые и густые нефтяные битумы успешно использовались в строительстве, древние эскулапы лечили нефтью самые различные болячки, а в Египте она была одним из важнейших компонентов составов для бальзамирования усопших фараонов и прочих важных господ. В русских летописях XVI века можно встретить упоминание о «густе горючей воде», которую купцы привезли в Москву Борису Годунову с реки Ухта.

Добывать ее тогда было не в пример легче, чем теперь. Это сейчас нефтяникам приходится бурить скважины километровой глубины, чтобы добраться до новых природных запасов. Еще каких-то 200 лет назад нефть, в буквальном смысле слова, черпали ведрами из колодцев.

Одним из первых организаторов нефтяного дела в России был Виктор Иванович Рагозин — выдающийся человек, сочетавший в себе удачливого, расчетливого купца первой гильдии и талантливого инженера. Выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, он довольно успешно совмещал науку с производством и торговлей.

Кроме первой в мире судостроительной верфи, на которой серийно строились пока еще деревянные танкеры, купец также построил несколько заводов по выработке машинных масел — «олигонафтов». Масло на них «выгонялось» из мазута по разработанной лично Рагозиным технологии. Качество его было настолько высоким, что, несмотря на в три раза большую, чем обычно, цену, спрос на него был выше, чем на дешевые американские суррогаты. В 1880 году Петербургский технологический институт присвоил купцу Рагозину почетное звание «инженер-технолог».

В России сырая нефть использовалась как мощное наружное лекарственное средство и как хороший смазочный материал. В 1823 году крепостные графини Паниной, братья Василий, Герасим и Макар Дубинины, построили на Северном Кавказе первый завод по «очищению черной нефти из грубого её состояния в тонко-белую». Братья производили пригодное для освещения масло, однако для развития дела и коммерческого успеха им не хватало оборотных средств, о чем они в августе 1846 жаловались кавказскому наместнику, графу Воронцову. По приказу графа управляющий медицинской частью на Кавказе Эраст Андреевский провел экспертизу дубининского фотогена и составил о нем прекрасное заключение. Василия Дубинина за труды представили к награждению серебряной медалью на Владимирской ленте, какую тот и получил 13 октября 1847 года. Однако денег братья не получили и к 1850 году свернули свое производство. Но одним из результатов их работы стало падение цен на фотоген со 120 до 40 рублей за пуд.

Несмотря на то, что добывать первую нефть было легко, объемы добычи этой «легкой» нефти были крайне малы, и продавать ее аптекарям как средство «от головной и зубной боли, глухоты, нарушений пищеварения, глистов, ревматизма, водянки, а также для заживления ран на спине лошадей и мулов» малыми фармацевтическими порциями было гораздо выгоднее, чем заводчикам в качестве топлива.

Чтобы удовлетворить растущие потребности человечества в керосине, необходимо было найти богатые источники нефти. Они были найдены 27 августа 1859 года, когда сын американского фермера из штата Нью-Йорк, отставной кондуктор Эдвин Дрейк, представлявшийся полковником, несмотря на то, что никакого отношения к армии никогда не имел, после года безуспешных поисков, пробурил недалеко от глухой пенсильванской деревушки Тайтусвиль первую нефтеносную скважину.

За следующие два года скважина принесла людям, финансировавшим авантюру Дрейка, по 15 000 долларов на каждый вложенный доллар. В Пенсильванию ринулось великое множество охотников за черным золотом, к концу 1859 года тут уже было пробурено 75 рабочих скважин, в 1860 году их количество выросло до 2000, а в 1861 здесь забил первый нефтяной фонтан. Объемы добычи были столь велики, что всего за год цена барреля (158,988 литра) упала с 10 долларов до 10 центов.

Вместе с добычей, естественно, развивалась и переработка. В 1863 году 24-летний бухгалтер и торговец зерном Джон Рокфеллер поставил недалеко от Кливленда, штат Огайо, первый свой нефтеперегонный завод. Спустя два года он стал хозяином крупного месторождения нефти, а еще спустя пять лет, совместно с братом Уильямом и железнодорожным магнатом Генри Флэглером, основал «Стандарт Ойл компани» (Standard Oil Company), которая довольно быстро прибрала к рукам 9/10 американской нефтедобычи.

К 1881 году компания, имя которой уже просто считалось синонимом американской нефтянки, была преобразована в трест «Стандарт Ойл траст» (Standard Oil Trust). А к 1911 году империя Рокфеллера, которая включала в себя уже далеко не только нефтяные месторождения и перерабатывающие заводы, но и банки, железные дороги, журналы и газеты, промышленные предприятия, торговые компании, и даже целые рабочие городки, разрослась настолько, что ее существование в таком колоссальном виде стало угрожать национальной безопасности США.

Спасая страну, Верховный Суд США принудительно разделил нефтяную империю Рокфеллера на пять частей, которые известны нам и сейчас, правда, под другими именами. Standard Oil New-Jersy — как Exxon, Standard Oil New-York — как Mobil, Standard Oil California — как Chevron, Standard Oil Indiana — как Amoco и Standard Oil Ohio — как BP America. В 1913 году подконтрольные Рокфеллеру капиталы оценивались в 17,5 миллиардов долларов.

В России вплоть до 1870-х годов добыча нефти велась по откупной системе. Откупщик, титулярный советник Иван Мирзоев (на самом деле — Ованес Мирзоян) платил в казну ежегодный взнос около 100 000 рублей за право единоличной разработки всех, считавшихся казенными, нефтяных месторождений Кавказа. Только в 1872 году были высочайше утверждены «Правила об отдаче в частные руки казенных нефтяных источников Кавказского и Закавказского края, состоящих в откупном содержании».

Главными лоббистами отмены откупов были, со стороны интеллигенции, Дмитрий Иванович Менделеев, и, со стороны бизнеса, миллионер, купец первой гильдии Василий Кокорев[21].

В декабре 1872 года российское правительство провело первые торги нефтяными участками. Велись они по закрытой системе, а месторождение передавалось тому, кто предлагал наибольшую цену.

За эти торги государственная казна получила около 3 000 000 рублей серебром — в шесть раз больше того, на что рассчитывала. Основные месторождения были распределены между владельцами:

• Кокоревым и Губониным, затратившими 1 323 550 рублей;

• Мирзоевым, затратившим 1 221 520 рублей;

• Кузенами Александром Ивановичем Бенкендорфом и Петром Петровичем Муромцевым, вложившими 103 749 рублей;

• купцом Степаном Лианозовым, потратившим 24 910 рублей;

• товариществом «Халафи (Вермишев и К^о)», вложившим 11 722 рублей;

• товариществом «Соучастников», заплатившим 8581 рубль.

Все эти участки были проданы на Балахнах — самом богатом из разведанных месторождений. Участки в Сабунчи, Раманах, Биби-Эйбат и Сураханах были разбиты на небольшие участки и проданы по цене от 1000 до 1500 рублей за десятину.

На Кавказе началась нефтяная лихорадка. В Баку под заводы для перегонки добываемой нефти использовали любые помещения, у которых часто даже не было крыши. Некогда красивейший город, которым за полтора десятилетия до описываемых событий восхищался Александр Дюма, весь укутался в клубы черного дыма, везде была сажа и копоть.

Заводы большей частью были крайне примитивными. Состояли они из трех отделений: перегонного, где находился вмазанный в печь перегонный куб, рассчитанный на 100–200 пудов нефти, холодильного и очистного. Персонал такого завода был также невелик и состоял также из трех человек — по одному на отделение. Нефтеносные участки раскупались как горячие пирожки, причем покупали их уже даже не десятинами, а квадратными саженями[23], чтобы можно было просто начать копать или бурить.

В больших количествах буровые установки на Кавказе начали появляться в 1873 году, хотя первую скважину Мирзоев пробурил здесь еще в 1869 году. Нефти он тогда не получил. Когда бур дошел до отметки 64 метра, из скважины пошел газ, песок и вода. Все это сопровождалось страшнейшим шумом, который до смерти напугал бурильную бригаду. Входившие в нее татары, решив, что они потревожили земных духов, быстро забили ее песком и камнями. Первую действующую нефтеносную скважину тот же Мирзоев пробурил двумя годами позже, а через несколько лет количество буровых в окрестностях Баку уже трудно было сосчитать.

Нефтяной завод «Товарищества братьев Нобель» в Баку

Вот в этот период через Кавказ в поисках ореховых рощ и путешествовал Роберт Нобель. Давно и хорошо разбиравшийся в нефтепродуктах, он знал, как грамотно организовать производство керосина, и, главное, видел огромную перспективу, которую осознавали еще не все — ведь в то время многие солидные предприниматели относились к нефтяной промышленности как к авантюре, мыльному пузырю, который неизбежно должен лопнуть.

Поэтому вряд ли стоит сомневаться в том, что, отправляясь в 1874 году вновь на Кавказ, Роберт уже знал, во что вложит полученные от брата 25 000 рублей…

Сначала он на пароходе по Волге дошел до Царицына, там пересел на небольшое речное судно, доставившее его в Астрахань, откуда снова на пароходе добрался до Баку. Уже в пути ему повезло. Капитан каспийского судна, голландец Дебур, оказался по совместительству мелким нефтяником, которому этот бизнес надоел, и он был рад продать его энергичному шведу.

Прибыв в Баку, Роберт в сопровождении Дебура осмотрел предлагаемые нефтяные участки в Сабунчах и маленький, принадлежавший капитану, нефтеперегонный заводик в Черном городе. Заводик был самый стандартный и состоял из восьми перегонных кубов, каждый из которых был рассчитан на 80–85 пудов нефти. Через несколько дней, после упорных торгов, капитан согласился отдать все это богатство за 25 000 руб лей, которые были ему немедленно выплачены.

О своей покупке Роберт тут же сообщил Людвигу. Тот порадовался тому, что брат нашел для себя дело, и дал еще денег, необходимых для нормального продолжения дела. Роберт купил лицензию на разработку перспективного месторождения на острове Челекен у восточного побережья Каспия. Но основные свои силы старший Нобель бросил на реконструкцию завода.

Он понимал, в чем заключалась основная проблема бакинских нефтяников. Да и не только он, о ней знала вся страна. Проблемой этой было крайне низкое качество производимого здесь керосина, который россияне называли не иначе, как «бакинская гадость» или «бакинская грязь». Но Роберт уже знал, как очистить керосин, — они с Людвигом разработали этот способ еще в Финляндии, когда пытались продать партию из 12 баррелей явного неликвида. Состоял он в том, чтобы очищать свежий керосин от примесей серной кислотой, остатки которой удалялись едким натром.

Но чтобы внедрить такую технологию в промышленном масштабе, требовалась коренная модернизация, в ходе которой Роберт также планировал увеличить емкость перегонных кубов до 100 пудов и добавить еще парочку. На все это требовалось время и капиталы.

Людвиг, хоть и на расстоянии, но с интересом наблюдал за тем, как Роберт увлекся новой своей игрушкой. Сначала был огнеупорный кирпич, потом керосин, потом железо, потом глицерин, теперь — опять керосин. Хотя новое дело все меньше походило на игрушку.

В модернизации Роберту помогали специально выписанные им специалисты. Совершенствовал технологии очистки и контролировал качество химик Эрланд Теель, за технологическую цепочку отвечал инженер Август Авелин, изготовлением необходимого нового и переделкой старого оборудования занимался хозяин Бакинских механических мастерских швед Мартин Вестваль, а поиском новых месторождений — немецкий геолог доктор Фил.

Буровые Нобеля

Ближе к концу года завод начал давать новый, улучшенный керосин. Качество его не шло ни в какое сравнение с тем, что производили остальные 120 заводов Черного города (именно столько конкурентов было тогда у Нобеля), и ничем не уступало американской продукции, которую Россия экспортировала ежегодно от 24 000 до 40 000 тонн. Уже в октябре следующего года Роберт поставил в Петербург первые 300 бочек первоклассного керосина, положив тем самым конец американской монополии. Забегая чуть вперед, скажем, что уже к 1883 году Нобелям удалось полностью вытеснить американцев с российского рынка.

В апреле 1876 года Роберт пробурил свою первую нефтяную скважину. Артель из 48 бурильщиков, которой руководили специально приглашенные американцы, работала в две смены. Заморские мастера показали себя совсем не с лучшей стороны. Согласно докладу управляющего Бакинскими нефтяными промыслами, «…американцы оказались рутинерами, имевшими опытность только для американского грунта, ничего сходного не имеющего с кавказским». Несмотря на это, вскоре скважина дала нефть.

В то время весь мир с восторгом и чуть не со священным трепетом наблюдал за удивительными, ранее никогда не виданными мощнейшими нефтяными фонтанами, которые начала извергать бакинская земля. Знаменитый фонтан Вермишева, забивший в 1873 году, и спустя 2 года продолжал поднимать струю на высоту до 15 метров, выплевывая до трех миллионов литров нефти в день. Даже успокоившись, скважина, справедливо получившая имя «Кормилица», в следующие десять лет давала по 60–80 тонн в день.

В июле 1874 года у того же Вермишева забил еще один мощнейший фонтан, а год спустя повезло товариществу «Соучастники». Их фонтан за первые сутки выбросил более 2400 тонн нефти. В 1876 году другой фонтан той же компании поднял струю на высоту девяносто метров (представьте себе 30-этажный дом). За три месяца, в течение которых его безуспешно пытались укротить, он выдал 100 000 тонн.

Рекорд продержался недолго: меньше чем через год очередной Бакинский фонтан выплюнул впустую 140 000 тонн. После того как контроль удалось установить, скважина довольно долго выдавала по 4000 тонн нефти в день. Такие рекорды привели к тому, что цены на землю в тех же Сабунчах, где были участки Роберта, в самый короткий срок выросли более чем в 30 раз и достигли 50 000 рублей за десятину.

Все эти фонтаны подробно описывались в газетах, на фотографиях они выглядели нереально страшно и красиво, в письмах Роберт рассказывал о них весьма увлекательно, и Людвиг не мог отказать себе в удовольствии съездить к брату, чтобы посмотреть на них лично, а заодно, может, и помочь чем-нибудь в бизнесе, в котором он, по его собственному признанию, ничего не понимал. Если бы Роберт знал, чем обернется для него и его любимого дела этот невинный братский визит…

В апреле 1876 года Людвиг, взяв с собой 17-летнего сына Эмануэля, отправился в Баку. По счастливой случайности пароходик, на котором они шли от Царицына до Астрахани, вел швед, работавший раньше на заводе Нобеля-отца и хорошо знакомый Людвигу, — Вильгельм Олоф Хагелин. Позже его сын дослужится в компании Нобелей до должности главного инженера.

Путь до места занял около недели. Увиденное на Каспии потрясло как отца, так и сына. Воочию узрев этот нефтяной Клондайк, Людвиг оценил казавшиеся ему ранее не очень очевидными перспективы нефтяного дела и моментально включился в работу.

В новый бизнес он влюбился сразу и безоговорочно. Его подготовка в области химии была достаточной, чтобы в течение нескольких дней до тонкостей вникнуть в процесс нефтепереработки. Что же касается механической части, то тут он и сам мог давать уроки инженерам. В Черном городе он встретился с несколькими крупными нефтяниками-конкурентами и быстро втерся к ним в доверие.

Вернувшись домой, Людвиг начал, что называется, разворачивать финансовые потоки. Прибыли, полученные на своих заводах, почти целиком были им направлены на развитие бакинского дела. О новом предприятии он с восторгом рассказывал своим друзьям Бильдерлингу и Стандершельду, дальновидно стараясь заразить их своей идеей и энтузиазмом, писал о нем маме в Стокгольм и брату Альфреду в Париж. Теперь он уже не говорил «предприятие Роберта», это было уже «наше с Робертом предприятие».

Молодая российская нефтяная промышленность требовала государственной поддержки, без которой она не могла на равных сражаться с американским экспортом. Поэтому Людвиг сразу подключился к работе недавно созданного «Общества для рассмотрения вопроса о сложении акциза». Комиссию общества возглавлял сам Его Императорское Высочество 5-й герцог Лейхтенбергский Светлейший князь Евгений Максимилианович Романовский, а кроме Нобеля в нее входили председатель ИРТО Петр Аркадьевич Кочубей, Василий Кокорев, золотопромышленник Михаил Сидоров, ученый Дмитрий Менделеев.

Сам по себе акциз на керосин был не так велик, к середине 1877 года он составлял чуть более 8 копеек за пуд, но, учитывая большие объемы производства, на акциз уходили весьма крупные суммы. Кроме того, сама система расчета была отнюдь не совершенна.

Усилиями комиссии, особым императорским указом от 6-го июня акциз с 1-го сентября 1877 года был отменен, правда ненадолго. Через десять лет правительство опять начало его взыскание, а чтобы поддержать отечественного производителя другим образом, оно ввело высокие ввозные пошлины на импортные нефть и нефтепродукты. Что же касается вернувшихся акцизных сборов, не касаясь моральных аспектов, заметим, что промышленники нашли множество способов, чтобы их не платить.

В сентябре 1876 года Людвиг, убедившись, что дела того дозволяют, вновь отправился в Баку. Уже в пути, с Волги, он писал Альфреду о своих «колоссальных планах выстроить глобальную систему перевозок крупных партий Бакинской нефти». По его словам, он уже произвел необходимые предварительные расчеты и, если они окажутся верными, «прибыль будет невероятная». Он уже вложил в керосиновый завод, над созданием которого они с Робертом усердно трудятся, 300 000 рублей своего капитала, ему удалось подключить Стандершельда, который внес еще 150 000. Теперь Нобелям требовались два миллиона, чтобы решить вопрос транспортировки. «Объединив предприятия, мы можем вполне рассчитывать на 50 % годовых на много лет вперед».

Деньги можно было получить, создав акционерное общество, но Людвиг не хотел этого делать, так как при этом пришлось бы публиковать ежегодный открытый официальный отчет, а Людвиг, как и отец, при всей открытости натуры вовсе не любил, чтобы посторонние лезли в его бизнес. Намерения его были более чем серьезны, и он просил брата отправиться в Америку или найти кого-нибудь, кто мог бы помочь «сведениями о технологии производства и использования труб и нефтяных емкостей в Америке, в нефтяном пенсильванском регионе». Людвиг хотел получить эти интересующие его и Роберта сведения, прежде чем предприятие развернется в полном масштабе.

Вопрос транспортировки действительно был камнем преткновения в новом бизнесе. Главным, а можно сказать, и единственным нефтяным транспортом были гужевые повозки. Под перевозку нефти были приспособлены особые двухколесные арбы, в которые запрягали ослов, лошадей или мулов. Вмещавшая от 300 до 450 килограммов нефти бочка подвешивалась к арбе снизу и в таком положении доставлялась от места добычи до пункта переработки.

Рынок перевозок нефти в Черном городе принадлежал татарам и оценивался примерно в 700 000 рублей в год. С нефтяных перевозок кормились тысячи татарских семей, и они, конечно, были отнюдь не заинтересованы во внедрении новых транспортных нефтяных систем. Но лошади и ослики не могли размножаться такими же бурными темпами, какими развивалась Бакинская нефтянка.

Отставание развития средств транспортировки нефтяники чувствовали на себе очень остро. Предприниматели все чаще не могли найти свободных перевозчиков, готовый товар заполнял немногочисленные склады, производство приходилось останавливать, ожидая вывоза уже наработанного керосина.

Чувствуя ситуацию, предприимчивые татары взвинчивали цену, что автоматически приводило к росту стоимости продукта и падению его конкурентоспособности. Стоимость перевозки пуда нефти временами доходила до 35 копеек, что было сравнимо со стоимостью нефти и составляло немалый процент в цене керосина.

В ноябре Людвиг из Баку пишет Альфреду: «Бакинский завод уже построен и запущен. Его производительность весьма велика — примерно полмиллиона пудов в год. …Что касается качества продукта, то тут Роберт достиг поистине больших успехов. В отличие от стандартного для Баку тридцатипроцентного выхода нефтепродуктов, ко всему тяжелых и отвратительного качества, он из того же сырья вырабатывает 40 % превосходного легкого керосина, который по всем параметрам не уступает самому наилучшему керосину американскому».

Но тут же он пишет, что, несмотря на все успехи, Роберт пребывает почему-то в плохом настроении и с ним вообще «довольно сложно договориться и прийти к согласию».

Не обращая особого внимания на недовольство брата, Людвиг продолжал развивать его дело. Желая заручиться поддержкой администрации, чтобы иметь возможность вести дело «по-крупному», он поехал в столицу Кавказа Тифлис, который тогда называли «азиатским Парижем», и добился личной аудиенции у Кавказского наместника и главнокомандующего Кавказской армией великого князя Михаила Николаевича.

Тот с большим интересом выслушал проекты экспрессивного шведа относительно будущего нового вида промышленности и «обещал всячески содействовать успехам предприятия и облегчить его существование, так что если будут возникать препоны со стороны властей, — писал Людвиг Альфреду, — я не сомневаюсь, что мы можем в случае необходимости рассчитывать на его помощь».

Заручившись устной поддержкой князя, Людвиг вплотную занялся решением «транспортного вопроса». От главного в России специалиста по нефтяному делу, члена-корреспондента Императорской Санкт-Петербургской академии наук Дмитрия Менделеева, с которым был довольно хорошо знаком, он знал, что американец Джон Рокфеллер, практически монополизировавший американскую нефтянку, уже давно использует для переброски нефти и нефтепродуктов трубопроводы.

Вернувшись в Санкт-Петербург (петербургский и ижевские заводы все-таки тоже требовали к себе какого-то внимания), Людвиг загрузил свой конструкторский отдел новым заданием: разработать в минимально короткие сроки необходимые для трубопровода паровые насосные станции, вентили, перекрытия и прочее необходимое оборудование.

Производство спроектированных лично Людвигом паровых насосов для перекачки нефти мощностью 27 лошадиных сил каждый было налажено на том же петербургском заводе. Трубы Нобель заказал на шотландском заводе, производившем их и для Рокфеллера. От американских они отличались более толстыми, «анти вандальными» стенками, поскольку Нобель прекрасно понимал, как к ним будут относиться татары-нефтеперевозчики. Проектирование и постройка самого нефтепровода были заказаны 25-летнему начинающему, но подающему большие надежды инженеру Владимиру Шухову.

Составив предварительный план, Людвиг поведал о нем властям Баку, которые встретили его самым ожесточенным сопротивлением. Местная администрация прекрасно понимала, к каким социальным последствиям приведет такое «благо». Тысячи оставшихся без работы погонщиков, а по свидетельству Виктора Рагозина, «ароб было не менее 10 000», вполне могли устроить в городе небольшое восстание, последствия которого предсказать было не так трудно: волнения, традиционный российско-кавказский «красный петух», введение войск, человеческие жертвы, царская разборка и раздача пряников в виде лишения постов и преждевременных отставок.

Владимир Григорьевич Шухов

Великий князь Михаил Николаевич, несмотря на данное обещание, особенно помогать не спешил. Местные предприниматели, которым Людвиг предлагал поучаствовать в проекте, также не горели желанием поддержать Нобелей. Кто-то вообще не понимал, как можно перекачивать густую нефть не то что на 8–10 верст, но даже на одну версту, и считал, что раз уж повелось возить нефть бочками под арбой, то пусть так и дальше идет.

Кто-то не хотел вступать в конфликт с местными властями. А кому-то было просто жалко вкладывать деньги в довольно дорогой проект с сомнительным будущим. Кроме того, Людвига обвинили в том, что он с помощью своей трубы сможет подменить чужой хороший керосин на менее качественный продукт или просто разбавить его.

Чтобы преодолеть административный барьер, пришлось обратиться в Министерство торговли. Только после того, как проект был одобрен в самых верхах, прокладка труб была начата. Шухов блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Чтобы избежать саботажа и диверсий, трубы были закопаны на двухметровую глубину, а на насосных станциях и вдоль трубопровода были поставлены казаки, отражавшие набеги недовольных осло— и муловладельцев.

Начинался трубопровод в самом центре Балахан, откуда шел до нобелевского нефтеперерабатывающего завода в Черном городе.

На случай аварий или пожара на линии длиной около 13 километров было оборудовано 8 пожарных постов. Диаметр трубы был равен 3 дюймам (7,62 сантиметра), а продукт по ней шел со скоростью 1 метр в секунду. За сутки через нефтепровод передавалось до 1300 тонн нефти.

Только за декабрь 1878 года по нему было перекачано 841 150 пудов нефти. В результате стоимость транспортировки от скважины до завода удалось довести сначала до 10 копеек (против 35 в бочке), а потом и вообще до полукопейки за пуд.

Услугами нобелевского транспорта стали пользоваться и соседи-нефтедобытчики, для которых «билет на трубу» стоил 5 копеек за пуд прокачанной нефти.

Вложенные в трубопровод деньги, с учетом затрат на казаков и пожарных, вернулись к Нобелям меньше чем за год.

Следующим шагом была прокладка уже «керосинопровода» от завода до порта. Прознав об этом, собственные трубы стали прокладывать и другие промышленники. Уже в 1879 году Шухов построил нефтепровод протяженностью 12 километров по заказу нефтепромышленника Лианозова. В следующие три года он проложил еще три трубы по маршрутам Балаханы — Суруханский завод, Суруханский завод — Зыхская коса, Балаханы — Черный город. За несколько последующих лет Кокарев, Мирзоев и Лианозов вместе проложили около 150 километров подземных нефтетруб. Нобели за то же самое время проложили еще 100 километров, доведя к концу века общую длину своих нефтепроводов до 113 километров.

По воспоминаниям современников, весь Черный город и его окрестности очень быстро опутала целая сеть нефтепроводов, многие из которых были сделаны совершенно кустарными способами. Из них нефть при перекачке просто лилась струями, а местное население часто и без всякого зазрения совести делало то, что сейчас называется «врезкой», или «несанкционированным подключением», и легко воровало как нефть, так и продукты ее переработки.

На заводе Нобелей, кроме керосина, на продажу производили еще петролейный эфир, лаковый бензин, скипидар, соляровое и парафиновое масло, кокос, парафин, мазут и кокс.

Решение вопроса с транспортом привело к тому, что Роберт впервые получил годовую прибыль — 4000 рублей. К тому времени Людвиг уже вложил в Бакинское дело около миллиона, привлек Бильдерлинга, который приобрел паев на 300 000 рублей. И предложил Альфреду вступить в бакинское Товарищество.

Тот отказался, нефтяное будущее виделось ему не таким уж безоблачным, нитроглицерин казался более верным объектом для вложения средств. Но советами младший Нобель помогал охотно. Он поднял свои американские связи и накопал довольно много ценной информации. А вот ехать в Баку ему вовсе не хотелось: динамитное производство требовало постоянного пригляда. Поэтому для получения добытых Альфредом знаний в Париж отправился Роберт, который понимал в нефти пока еще больше, чем Людвиг. Да и формальным хозяином компании считался все-таки он.

На технической выставке Роберт познакомился с молодым, недавно приехавшим из США шведским инженером Альфредом Тернквистом, которого вскоре представил и брату Альфреду. Амбициозный, технически подкованный и не лишенный актерских способностей юноша приглянулся братьям, и они, не выезжая из Парижа, взяли его на работу. В качестве… технического разведчика.

Альфред, по знакомству, внедрил его на марсельский нефтеочистительный завод с конкретным заданием «разузнать как можно больше». Шустрый Тернквист быстро понял, что на французском предприятии «разузнавать» особенно нечего и все нефтяные ноу-хау сосредоточены в США, в Ойл-Сити, о чем тут же доложил своим работодателям. В феврале 1879 года его командировали в Америку.

Роберт лично разработал для него задание: «Прежде, чем удастся разузнать все подробности про выработку осветительных и смазочных масел, не советую предпринимать каких-либо иных исследований, поскольку они могли бы вызвать подозрения и затруднить Ваши занятия. Когда же это будет сделано, Вам, милостивый государь, следует углубиться в перекачивание нефти по трубам и сопутствующие предметы. Наконец, было бы желательно, чтобы Вы, не упоминая нашего имени, выяснили в крупнейших и наилучших фирмах последние цены на буровой инструмент, всевозможные трубы, паровые котлы и прочее оборудование».

Тернквист с блеском выполнил возложенную на него задачу и уже в сентябре 1879 году прибыл в Россию с грузом знаний и литературы «для служебного пользования», которую позаимствовал в офисах крупнейших американских нефтепромышленников, в Патентном управлении и Библиотеке Конгресса в Вашингтоне. Теперь ему предстояло возглавить перестройку завода Роберта и Людвига, используя новейшие американские разработки, и внедрить технологию непрерывной переработки нефти, секрет которой был недавно раскрыт Альфредом Нобелем в сотрудничестве с химиком-технологом Алариком Лидбеком.

Тогда же, в 1879 году, в нефтяную компанию Нобелей устроился на работу еще один человек. Сын того самого Вильгельма Хагелина, водившего корабли по Волге, Карл Вильгельм, ставший впоследствии главным инженером предприятия. Назвать его шведом было уже сложно, поскольку он родился в России, и звали его обычно Карлом Васильевичем.

Карл Вильгельм Хагелин

На закате своей жизни Хагелин написал подробнейшие воспоминания, названные «Мой трудовой путь». Путь был непростым, у Нобелей он начинал с места слесаря в механической мастерской. Уже в первый свой рабочий день Карл повстречался с Робертом Нобелем. Дело было так: «Он въехал на своем автомобиле в ворота и остановился рядом с мастерской. Зайдя вовнутрь, он увидел нового паренька и подозвал его, чтобы расспросить, кто он таков. После того, как на вопрос о возрасте я ответил, что мне восемнадцать с половиной лет, он похлопал меня по плечу и сказал: „Так у тебя, черт побери, не жизнь, а сплошное веселье!“». В то время компания, несмотря на технические нововведения, «коммерчески по-прежнему прогорала. Крупный потребитель, которого мы так ждали, — крестьянин, — не появлялся. Для него бесплатная лучина казалась выгоднее керосина, который надо было покупать. Тем более что кроме постоянных расходов на него надо было сделать первоначально довольно крупное капиталовложение для приобретения собственно лампы. Но Людвиг нашел для этого хорошее решение: он заказал партию дешевых ламп, которые стал выдавать перекупщикам керосина с тем, чтобы они их сначала раздавали крестьянам бесплатно, а потом — продавали по сильно заниженным ценам. Постепенно крестьяне почувствовали прелесть удобного, дешевого и яркого света, потребление керосина выросло, и наши дела сильно улучшились».

Чтобы увеличить количество перегонок до 8–10 в сутки, Роберт и Людвиг еще в 1877 году придумали охлаждать кубы, закачивая в них с помощью сконструированных Людвигом нефтяных паровых насосов холодный мазут. Для этого они приобрели небольшую охлаждающую установку. Разобрав ее до винтика, Нобели собрали точно такую же, только в девять раз большую, вмещавшую 24 тонны мазута.

Однако мощности завода неуклонно росли, и вскоре этого оказалось мало. В 1884 году под руководством Яльмара Крусселя в Баку был сооружен настоящий монстр: мазутный холодильник, который рабочие за его колоссальные размеры окрестили «Иваном Великим». В него за раз входило 20 000 пудов (чуть меньше 330 тонн) мазута, который охлаждался водой.

До Нобелей все российские нефтеперерабатывающие заводы работали по циклическому принципу: в охлажденные кубы заливалась нефть, кубы нагревались до 140–160 °С, из нефти «выгонялся» керосин или другой продукт, в зависимости от технического цикла, после чего все останавливалось, куб охлаждался, из него извлекались отходы, и все начиналось заново. Кроме того, что такой сценарий требовал больших затрат по времени, так еще и сама система от постоянно сменявшихся циклов нагрева и остывания быстро выходила из строя.

Летом 1882 года начал работу перестроенный Альфредом Тернквистом Бакинский нефтяной завод, на котором впервые в России был налажен процесс непрерывной перегонки нефти. Старшие Нобели уже давно думали над вопросом, как сделать, чтобы многочисленные перегонные кубы, составлявшие основу всех нефтеперегонных заводов, работали не параллельно, а последовательно, так, чтобы на каждом этапе температура увеличивалась и у нефти отбирались бы все новые продукты.

Как оказалось, та же проблема волновала и Владимира Шухова. В конце концов, совместно ими была разработана ступенчатая технология, позволявшая не только получать из нефти за раз множество дистиллятов, делая процесс перегонки более полным, а использование сырья — более эффективным, но и решавшая давно стоявший перед нефтепереработчиками вопрос непрерывности производства.

17 декабря 1882 года Нобель получил от Департамента торговли и мануфактур десятилетнюю привилегию № 9206 на «непрерывно действующую многокубовую нефтеперегонную батарею».

Весь процесс перегонки осуществлялся в трех отделениях. В первом было последовательно установлено 9 перегонных кубов, в которых нефть нагревалась до 115 °С, здесь от нее отделялись самые легколетучие фракции. Далее она поступала в керосиновое отделение, где расходилась в три параллельных батареи, каждая из которых состояла из 14 последовательных кубов. То, что оставалось после отгонки керосина, поступало в третье отделение, где в 26 кубах под действием перегретого пара получали мазут и смазочные масла.

Непрерывный процесс не только увеличивал производительность завода, но и снижал себестоимость продукта. Хотя, как писалось в изданной в 1909 году юбилейной брошюре компании, «…неизвестную дотоле ни Америке, ни Европе систему непрерывной перегонки нефти в последовательно сообщающихся кубах» непосредственно разработал Владимир Шухов, а Людвиг лишь финансировал ее создание и участвовал в нем практическими советами, миру она стала известна и известна до сих пор под названием «нобелевская батарея». Чуть позже тот же Шухов установил на нобелевских аппаратах первые в мире дефлегматоры, с помощью которых на одном аппарате можно было получать различные продукты заданного качества.

Уже за первый год завод выдал 106 000 тонн керосина самого высокого сорта. Это было больше, чем производство всех остальных бакинских заводов. Ни одно из предприятий-конкурентов по результатам к ним не приближалось. Судите сами: по состоянию на 1885 год из 134 бакинских нефтеперерабатывающих заводов пятерка лидеров выглядела так:

• завод фирмы братьев Нобель — годовая выработка 15 000 000 пудов керосина;

• завод Тагиева и Саркисова — 1 980 000 пудов;

• Бакинское нефтяное товарищество — 1 500 000 пудов;

• завод Палашковского — 1 320 000 пудов;

• Каспийское товарищество — 1 320 000 пудов.

Разрыв между первым и вторым местом — восьмикратный!

Еще до запуска этого своего основного универсального завода Нобель построил недалеко от него специализированный масляный завод с одним полуторатысячепудовым перегонным кубом. За следующий год он довел количество кубов до девяти, а в 1884 добавил еще один куб. Всего один, но какой! Емкостью 9000 пудов (почти 150 тонн) нефти.

Для полной независимости оставалось наладить собственное производство серной кислоты и соды, необходимых для очистки нефти и нефтепродуктов.

Завод, производивший серную кислоту, был запущен Нобелем в 1884 году. Вначале для него закупалась довольно дорогая сицилийская сера, однако уже в конце года к управляющему Товариществом Густаву Тёрнудду заявились несколько бывших воинов имама Шамиля с предложением за вменяемое вознаграждение показать расположенные не так далеко богатые дагестанские серные копи, с которых раньше сера поставлялась на пороховые заводы их предводителя.

Для нормальной работы завода по очистке керосина в год требовалось не менее 100 тысяч пудов серы. Потребности в сере во всем мире росли, сицилийцы это чувствовали и постоянно повышали цену на свой товар, поэтому дирекция завода восприняла предложение как большую удачу. Густав лично отправился осмотреть предлагаемые месторождения, не только не дождавшись санкции пребывавшего в Петербурге Людвига, но даже не поставив его в известность. После нескольких дней пути он смог лично лицезреть «волшебные горы и нескончаемые запасы серы, запрятанные среди лесов в труднодоступном горном районе Дагестана». Накануне Рождества он вернулся в Баку вместе с «туземным хозяином горы» и моментально оформил сделку покупки — к полному удовольствию Людвига.

Через несколько лет работающий на дешевой дагестанской сере завод обеспечивал своей продукцией третью часть потребностей всего Баку. Двумя годами позже заработал завод по производству соды, мощности которого (до 700 тонн в год) хватало, чтобы обеспечить всех бакинских нефтезаводчиков.

В то время основным топливом для только появившихся автомобилей был керосин. Однако он был достаточно дорог, и некоторые автоконструкторы и автовладельцы догадались переделать двигатели своих авто под значительно более дешевый, почти бросовый бензин, который до того использовали большей частью как пятновыводитель, а то и вовсе сливали в море или сжигали в оврагах из-за отсутствия спроса. Наиболее «продвинутые» производители разбавляли дешевым бензином дорогой мазут.

Количество бензиновых двигателей не превышало полупроцента от общего числа, к началу XX века в мире продавалось всего лишь около 3,5 тысячи тонн бензина, однако популярность нового топлива постепенно росла. Достаточно сказать, что уже к 1912 году объем продажи автомобильного бензина вырос почти до 40 000 тонн, то есть в 11 раз.

Людвиг первым уловил надвигающийся бензиновый тренд и сразу построил специализированный завод по производству бензина. Еще один его завод производил из нефти вискозин — особое масло, которое использовали для смазки цилиндров паровых машин.

Всего в бакинском Черном городе Людвиг построил 11 заводов. Кроме керосинового, масляного, бензинового, вискозинового, серно-кислотного (старого и нового) и содового, тут были организованы еще парафиновый, завод регенерации кислотных и щелочных отбросов и механический. Если к 1880 году на Нобелей в Баку работало менее 2 % рабочих, то уже к середине десятилетия это число выросло до 16,1 %.

Для равномерной и постоянной загрузки гигантского нефтяного добывающе-перерабатывающего комплекса, в который постепенно превращалось предприятие Нобелей, требовались большие хранилища.

Ранее бакинские нефтедобытчики хранили запасы своего сырья в специальных прудах под открытым небом. Такая примитивная технология хранения серьезно настроенных предпринимателей могла удовлетворить только на самом раннем этапе, но делать ставку на «озерные хранилища» было никак нельзя. Мало того, что часть нефти из таких, практически естественных, хранилищ просто пропадала, так они еще весьма часто горели.

В США металлические специализированные нефтехранилища уже существовали, но они братьев не устраивали. Это были огромные, страшно дорогие и тяжелые прямоугольные железные сооружения, возводившиеся на мощном фундаменте.

Инженер Шухов, уже достойно показавший свои таланты при постройке первого нефтепровода, и тут порадовал братьев. Спроектированное им цилиндрическое нефтехранилище с конической или плоской крышей и тонким дном возводилось на специально подготовленной подушке из песка. Оно было значительно легче американского аналога за счет того, что толщина стенок в нем была непостоянной: у основания, где давление было наибольшим, они были значительно толще, чем наверху.

Сам Шухов об этом в своей книге «О расчете нефтяных резервуаров» писал: «Резервуар с переменной толщиной стенок имеет наименьший вес при условии, что объем всего железа дна и покрытия равен объему всего железа в стенках, необходимого для восприятия растягивающих усилий в поясах».

Точные расчеты позволили ему максимально оптимизировать конструкцию. Высота хранилища была 11,4 метра, толщина листов металла, из которых оно клепалось, составляла 4 миллиметра (против 5 миллиметров у немцев и 6,35 — у американцев), вместимость — 160 000 пудов (примерно 2600 тонн) керосина. Все это, плюс еще множество технических ноу-хау, приводило к тому, что шуховские хранилища, при одинаковой емкости, были дешевле американских на треть и значительно надежнее.

Нефтехранилища Шухова

Первое построили на деньги Людвига на Балахнинских промыслах, там, где начинался нобелевско-шуховский нефтепровод. В самое короткое время они стали де-факто мировым стандартом. Только в России и только до 1917 года было построено более 20 000 хранилищ системы Шухова. Мировым стандартом они остались и по сию пору. Именно так: за прошедшие почти полтора столетия эти конструкции почти не изменились, настолько совершенными их создал Шухов.

Первый большой комплекс нефтехранения был создан в Царицыне — главном конечном пункте речных нефте маршрутов. Полностью он был введен в строй в 1881 году. Изначально в него входило девять шуховских резервуаров, однако к концу столетия их число было увеличено более чем в четыре раза.

Людвиг писал о царицынском нефтехранилище:

«Тут на всем лежит отпечаток порядка, что непривычно для здешних мест. Дороги выстланы камнем, мосты в исправности, все здания удобные и просторные, аккуратные и красивые, а технические сооружения не имеют себе равных по совершенству. Колоссальные резервуары вмещают более 1 250 000 пудов (примерно 20 500 тонн — В. Ч.) керосина, насосные станции приводят в восторг. Вокруг — пустыня, чуть подальше от великой реки уже не встретишь ни одного деревца, несмотря на то, что почва весьма плодородна, из-за нехватки воды все пусто.

В самом Царицыне нет ни одного парка, нигде, кроме железной дороги, не проведена вода. У нас же замечательный водопровод, по всей территории разбиты большие сады. Под здешним солнцем все цветет и зеленеет, и мне отрадно наблюдать, как довольны служащие, с какой не скрываемой гордостью они говорят о нашем комплексе в противовес бездушному и убогому запустению города. Я вполне мог без всякого преувеличения сказать им, что пожаловал лишь затем, чтобы вместе с ними порадоваться окружающему благоустройству».

Нефтяной склад братьев Нобель. Царицын

Комплексы складов и нефтехранилищ, кроме Царицына, были построены в Риге, Москве, Петербурге, крупные оптовые склады появились в Нижнем Новгороде, Варшаве, Рыбинске, Ярославле, Самаре, Саратове, Казани, Перми, Твери. Центральным, просто в силу географического положения и транспортной доступности, считался комплекс около села Дядьево в Орловской губернии, на постройку которого Нобель выделил более миллиона рублей.

Здесь, на 100 десятинах (читай — примерно 100 гектарах) был выстроен комплекс хранения общей емкостью 80 миллионов литров, по территории было проложено около 10 километров железнодорожных путей, а на запасных путях могло разместиться более 80 стандартных нефтяных цистерн, или, как их тогда называли, — вагонных чанов.

Людвиг не случайно вывел свой трубопровод в Бакинский порт и там же поставил несколько хранилищ. В отличие от уже почти полностью железно дорожной Америки, в России основные товарные перевозки по-прежнему осуществлялись по рекам.

Перевозка нефти требовала особых условий для транспортировки, поэтому постепенно из общей массы речных и морских судов стала вычленяться группа, которая специализировалась именно на таких грузах.

Транспортная доля в цене керосина составляла в середине 1870-х годов значительную часть. Если в Баку пуд керосина тогда стоил около 20–30 копеек, 25-пудовая бочка стоила 12 рублей серебром. Иными словами, стоимость тары вдвое превышала стоимость товара. С учетом транспортных расходов, уже в Нижнем Новгороде, торговой столице империи, цена пуда доходила до 1 рубля 60 копеек, а в Москве она уже зашкаливала за 2 рубля. И это при том, что американский керосин тогда же стоил 1 рубль 30 копеек за пуд. Счет явно не в пользу отечественного производителя. Кроме того, вес бочек составлял примерно 20 процентов от массы всего груза.

Без водных перевозок обойтись было невозможно, и это Людвиг прекрасно понимал. Но их структуру надо было просто кардинально изменить. И он знал, как это сделать.

Сказать, что первые танкеры придумали Нобели вместе с хозяином Мутальского завода, на Норчепингских верфях которого строился флот братьев, было бы не совсем корректно. На самом деле, первыми специализированное судно для перевозки нефти построили братья Николай и Дмитрий Артемьевы. Братья сперва решили, что неплохо было бы увеличить размер тары. И в 1873 году установили на своей парусной шхуне «Александр» нефтяную цистерну. Закатывать ее на судно было, конечно, проблематично, поэтому заполняли ее с помощью ручного насоса. «Заливать» баржу приходилось почти сутки. Только в 1878 году братья начали применять паровой насос, подававший 64 тонны продукта в час.

Деревянная баржа для перевозки нефти братьев Артемьевых на Волге

Прошло немало времени, пока российские купцы, поддавшись давлению технического прогресса, не начали массово строить деревянные танкеры. Пример им подал безусловный авторитет в области добычи, транспортировки и переработки нефти, нижегородский первой гильдии купец Виктор Рагозин.

Рагозин не стал устанавливать на борт своей деревянной баржи металлическую цистерну, зато полностью переоборудовал трюм под налив. Историки нефтедобычи говорят, что Рагозин «увеличил бочку до размеров баржи». Убедившись в экономической обоснованности метода, купец быстро зарегистрировал у себя в Нижнем первое «Товарищество по строительству нефтеналивных шхун “Каспий”». Которое и стало строить первые в мире серийные, но пока еще деревянные танкеры.

Результатом внедрения в жизнь изобретения братьев Артемьевых стало резкое увеличение нефтеперевозок. Со 160 миллионов тонн в 1874 году до 3,5 миллиардов в 1894. В 20 раз за 20 лет.

Металлические суда во второй половине XIX века еще были диковиной. Правда, на своей Сормовской верфи судостроитель Михаил Окунев уже строил металлические баржи, но были они очень дороги и плохоуправляемы. Поэтому для постройки своего первого металлического супертанкера «Зороастр» Роберт и Людвиг Нобели выбрали в 1877 году шведскую верфь. Но сначала они провели эксперимент и залили керосин прямо в трюм одной из своих металлических барж. Продукт лили до тех пор, пока баржа не опустилась в воду до уровня ватерлинии. При перевозке часть нефти смешалась с водой, но в целом братья признали эксперимент успешным.

Первое в мире нефтеналивное судно из бессемеровской стали Нобели заказали директору Мутальского завода Свену Альмквисту осенью 1877 года.

Наибольшую тревогу вызывала не пожароопасность будущего судна, а его устойчивость. Даже небольшая качка может вызвать в наполненном керосином трюме серьезную волну, которая будет раскачивать корабль и даже может его перевернуть. Но Людвиг и Альмквист придумали гениально простое решение этой проблемы: они разделили трюм перегородками, которые препятствовали волнам свободно ходить по нему от борта к борту, перекатывая большие массы.

Осадка у судна делалась в расчете на уровень воды на Волге и на Дону во время паводка. В результате получилось металлическое двухвинтовое судно длиной 56 метров, шириной 8,2 метра, осадкой 2,7 метра.

Такой относительно небольшой размер был связан с особенностями маршрута: Людвиг учел, что пароход должен был проходить по пути из Швеции в Баку через Мариинский и Рыбинский каналы.

Паровая установка судна позволяла развивать скорость 10 узлов. Танкер был оборудован 19 железными резервуарами, 8 из которых можно было для уменьшения веса (а следовательно — и осадки) снять. Полная грузоподъемность составляла 15 000 пудов (примерно 246 000 тонн).

В честь главного пророка огнепоклонников судно получило имя «Зороастр». В мае 1878 года его спустили на воду, и первый настоящий танкер из Балтийского моря по российской речной системе своим ходом отбыл в Баку. Переходом руководил Яльмар Круссель. Поскольку иностранцам в России держать свой флот не дозволялось, хозяином корабля временно был оформлен финский россиянин полковник Бильдерлинг.

Танкер «Зороастр»

Испытав «Зороастр» на деле и убедившись в его несомненной и высокой эффективности, Людвиг сразу заказал вдогонку по тому же проекту еще два танкера. Пароходы были названы «Будда» и «Норденшёльд».

Сейчас уже трудно выяснить точно, в честь кого был назван последний корабль. Возможно, в честь знаменитого финского алхимика Августа Норденшёльда. Но скорее всего — в честь минеролога и путешественника, члена-корреспондента Петербургской Академии наук Нильса Густава Норденшёльда. Последний, кроме прочего, известен еще и тем, что это именно он открыл драгоценный камень александрит, названный так в честь царевича Александра, будущего царя Александра II.

В ноябре 1880 года Людвиг заказал Альмквисту танкер продвинутой конструкции, получивший имя «Моисей». У новой модели керосин заливался в трюм, а плавучесть обеспечивалась специальными продольными воздушными отсеками-поплавками. После успешных испытаний по тому же проекту было построено еще десять судов: «Магомет», «Татарин», «Брахма», «Спиноза», «Сократ», «Дарвин», «Коран», «Талмуд», «Калмык» и «Башкир». Каждое судно в зависимости от емкости стоило от 115 до 120 тысяч рублей.

Изначально планировалось одному из кораблей дать имя Альфреда Нобеля, но тот категорически отказался. Крупнейший нефтеналивной пароход компании был назван «Роберт Нобель».

Один из первых дизельных теплоходов, с мощностью двигательных установок 1200 лошадиных сил, и крупнейший в мире на то время (1909 год, емкость — 4 600 000 тонн) танкер именовался «Эмануэль Нобель», правда, это имя ему счастья не принесло: история судна связана со многими неприятностями. Построенное одновременно с ним, но более удачливое судно назвали «Карл Хагелин». В 1886 году Нобели спустили на воду свой первый океанский танкер «Петролиа», которому после смерти Людвига Нобеля было присвоено его имя.

В начале 1884 года в научно-популярном журнале «Всемирная иллюстрация» о пароходе «Спиноза» писали:

«… Шхуна для перевозки керосина, каковых Товарищество имеет 12 штук, назначается специально для вывоза керосина наливом, а не в бочках, как это делалось прежде. Для этого внутри парохода устроены герметически закрытые цистерны, соединенные между собою трубами, нагрузка и выгрузка которых производится в одном только месте. Пароход наполняется керосином у заводской пристани Товарищества в г. Баку посредством 8-дюймового керосинового трубопровода, который идет прямо от высоко на горе стоящих резервуаров — на расстоянии почти одной версты от пристани. Керосин по трубам идет самотеком прямо в пароход, который наполняется в 4¹/₂ часа 50 000 пудами керосина. Из Баку пароходы идут в продолжение 48 часов на так называемый девятифутовый рейд в 120 верстах ниже Астрахани, где они посредством устроенного на палубе парохода насоса перекачивают керосин в железные баржи Товарищества или в речные наливные суда. Эти последние, наполненные керосином, поднимаются по Волге до г. Царицына, где груз перекачивается посредством парового насоса, находящегося на плавучей пристани, в высокостоящие на горе резервуары».

На постройку собственной флотилии братья потратили более 6 миллионов рублей. Вложив такую огромную сумму, Людвиг попытался через знакомых людей в Правительстве запретить перевозку керосина в пожароопасных деревянных баржах. Однако Правительство сначала разрешило использовать деревянные танкеры до конца навигации 1886 года, потом продлило свое разрешение и только в 1904 году наконец издало закон, по которому весь деревянный флот должно было заменить на железный …в течение следующих 10 лет.

После того как технология постройки танкеров была уже отточена, их производство было перенесено в Россию: теперь Нобели строили их на заводе в Коломне. В пору своего наибольшего подъема нобелевский флот насчитывал 134 парохода и 212 парусников самого различного назначения. А результатом широкого применения танкеров стало то, что уже к 1885 году цена за фунт качественного керосина в России упала аж до 20 копеек. Теперь уже американскому товару конкурировать с нобелевской продукцией было очень непросто.

Несмотря на все предосторожности и меры безопасности, танкеры время от времени все-таки загорались и даже взрывались. В 1881 году при загрузке керосином в Баку взорвался «Норденшёльд», а несколько месяцев спустя при схожих обстоятельствах загорелось еще одно из нобелевских судов.

Предпринятое Людвигом служебное расследование установило, что при загрузке произошла утечка керосина. Он протек в машинное отделение, где и загорелся от работавшей осветительной керосиновой лампы. Сама же протечка произошла оттого, что при сильной качке (стояла плохая погода и дул сильный ветер) в жестком заправочном рукаве образовались трещины.

Поняв это, Людвиг тут же спроектировал систему закачки с гибкими защищенными рукавами. Предложенный им тогда принцип используется и по сию пору. А выгоревший танкер «Норденшёльд» был по цене лома продан его бывшему капитану. После восстановления новый хозяин дал кораблю новое имя — «Феникс».

После того как у Нобелей появился свой флот, перед ними совершенно естественно встал вопрос о топливе для паровых агрегатов. Людвигу не казалось справедливым, что пароходы крупной компании топливопроизводителя вынуждены были использовать закупаемый в Великобритании уголь. Конечно, это было дешевле нефти, не говоря уж о керосине, но…

При перегонке на нобелевском заводе из нефти получали около 30 % керосина и 15–20 % бензина. С керосином все было ясно, бензин продавался как хороший растворитель, модный пятновыводитель и средство от клопов. Оставшиеся 50 % представляли собой густую черно-коричневую маслянистую грязь. Частично ее использовали для изготовления колесных масел, но в основном — сливали в море или сжигали как отходы.

Даже название у этой грязи было соответствующее — «мазута», от арабского «мазхулат» — «отбросы». Между тем, горели эти «отбросы» значительно лучше, чем уголь, который Нобели покупали для паровых агрегатов своих заводов, насосов, пароходов и паровозов. Людвигу это не давало покоя, и он обратился за советом к наиболее продвинутому в химии брату — Альфреду.

Всесторонне изучив присланные образцы, Альфред вскоре посоветовал брату взяться за мазут самым серьезным образом. По его словам, его никак нельзя было считать отходом: «Мазуту принадлежит огромное будущее… Если он у вас ничего не стоит или стоит дешево, надо строить резервуары и заполнять их впрок, через 5–10 лет мазут принесет огромное богатство».

Самолично сжигая образцы угля и мазута, Людвиг высчитал, что килограмм угля, сгорая, испаряет 7–8 литров воды, в то время как килограмм нефтяных отходов превращает в пар 12 литров. Но как подавать этот мазут в топку? С углем все ясно: есть кочегар, есть лопата, — а тут? Не лить же его из шланга, тут и до пожара недалеко. Топка была явно не приспособлена под жидкое топливо. Попытки распылять в ней нефть или использовать так называемые «нефтяные кирпичи» — пропитанное нефтью спрессованное сукно — в лучшем случае не сулили ничего хорошего, а в худшем — приводили к плохому, вплоть до взрывов.

Разобраться с такой несправедливостью поручили уже проверенному в делах Шухову. Проблему он решил, создав в 1879 году специальную форсунку, через которую мазут распылялся в топку парового двигателя. Действовала она с помощью создаваемого паровиком водяного пара, мощная струя которого и распыляла в топке густой мазут.

Конструкция форсунки Шухова была так проста, оригинальна и надежна, что великий русский химик Дмитрий Менделеев, кстати, тоже предрекавший мазуту как виду топлива большое будущее, даже поместил ее рисунок на обложке своей книги «Основы фабрично-заводской промышленности», а основные принципы ее системы используются инженерами и поныне.

Форсунка высокого давления системы Шухова

1 — наружная трубка для подачи сжатого воздуха; 2 — внутренняя трубка для подачи мазута; 3 — выходные отверстия

Вот как описывали форсунку в журнале «Техник» в статье «Нефтяной пульверизатор Л.Э. Нобеля с вращающимся пламенем»:

«Форсунка эта состоит из цилиндрической коробки с двумя цилиндрическими отростками: по нижнему отростку течет пар, по верхнему — нефть. Величина отверстий для пара и нефти может регулироваться от руки, и таким образом можно установить желательный приток нефти. ‹…›

Усовершенствование здесь заключается главным образом в том, что пульверизационное пламя имеет в топке вращательное движение вокруг горящей оси, через что достигается более полное сгорание топлива и совершенно равномерное нагревание… Пульверизаторы г. Нобеля изготавливаются на его собственном заводе и стоят около 130 рублей».

Уже в скором времени большая часть двигательных паровых установок Нобелей была оборудована форсунками Шухова и переведена на питание новым «отбросовым» топливом. Сам же Людвиг, как и посоветовал Альфред, начал через подставных лиц скупать мазут практически за бесценок и заполнять им свои шуховские хранилища. И не только скупать, но и заключать долгосрочные, на многие годы вперед, контракты о его закупках.

Из портов нобелевский продукт развозился по всей России уже при помощи железной дороги, в специальных нефтеналивных цистернах. О последних стоит сказать отдельно. К тому времени американцы уже более десяти лет использовали для перевозки нефти и нефтепродуктов по железным дорогам специальные цистерны, о примерном устройстве которых Нобели знали от своей американской технической агентуры, однако Людвиг решил не повторять их конструкцию, а создать собственную, учитывая местную, российскую, специфику. В России ничего подобного тогда еще не было.

Российские нефтяные цистерны были рассчитаны на перевозку 10 тонн керосина каждая, что было несколько меньше американского аналога. Первые сто нефтеналивных вагона были изготовлены в железнодорожных мастерских, устроенных при царицынском нефтехранилище.

Одновременно Людвиг заказал на Путиловском заводе несколько специализированных особо мощных локомотивов, способных справиться с 250-тонным составом. Паровые агрегаты локомотивов были, кстати, оборудованы форсунками Шухова и работали на том самом мазуте, который Нобели скупали за бесценок.

Первый нобелевский состав с высококачественным керосином прибыл в Санкт-Петербург в начале 1881 года, а к 1883 году у Нобелей было уже 1500 цистерн и 60 локомотивов. Поскольку государство отказалось обслуживать его составы, Людвиг подготовил для них своих машинистов, оборудовал ремонтные мастерские, построил собственные, частные железнодорожные ветки, наладил собственный, весьма тщательный контроль за состоянием подвижного состава.

Налив железнодорожных цистерн нефти в Баку, 1903 год

Нобелевский нефтяной состав, кроме прочего, был еще и пунктом мелкооптовых продаж керосина. После того как он останавливался на станции, сопровождавший его приказчик-экспедитор сообщал об этом по телеграфу в центральную контору в Петербург. Положение состава обозначалось на карте России специальной цветной булавкой. После этого начиналась торговля.

Перекупщики договаривались о цене и объемах с приказчиком, после чего перечисляли деньги на банковский счет Нобелей. Как только перевод подтверждался, из конторы отправляли приказчику телеграмму и тот отпускал товар.

Все это время состав стоял на специальной ветке, построенной на деньги Нобелей, ибо правительство и частные владельцы слишком дорого оценивали длительные стоянки на своих запасных путях, а то и вообще запрещали ими пользоваться.

«Цистернами» нобелевские нефтяные чаны стали называть далеко не сразу. Чаще всего их именовали на английский манер — «танками», что в переводе значит «большой бак». Такое созвучное мощным боевым машинам название совсем не случайно. Первоначально в России появившиеся в начале XX века бронированные машины называли так, как и должны были называть — «бронемобилями».

В начале Первой мировой войны российское правительство заказало в Англии крупную (несколько десятков) партию бронемобилей Mark. Чтобы об этом не пронюхала немецкая разведка, было решено закрыть установленные на железнодорожных платформах машины брезентом, а в путевых документах обозвать их «наливными баками», то есть «танками», благо размеры соответствовали.

Фокус прошел удачно: немцы так ничего и не узнали и были неприятно удивлены появившимися на Восточном фронте механизированными огнестрельными монстрами. А новое название мощной техники разошлось по всему миру и благополучно прижилось. Только русские солдаты еще долго называли танки «лоханками» (еще один перевод слова tank).

Но совсем уйти от бочек было все-таки невозможно. Они были просто необходимы хотя бы для конечной мелкооптовой торговли. Чтобы создать действительно независимое предприятие полного цикла, Людвиг построил на базе того же царицынского хранилища огромное бондарное производство, на котором по американской технологии клепалось до 100 000 бочек в год. Подобные бондарные цеха, только значительно меньших масштабов, были и на других крупных хранилищах.

Так создавалась огромная всероссийская нобелевская нефтяная империя. В короткий срок Людвиг построил и отладил замечательную инфраструктуру нефтяного бизнеса, в которой он имел возможность контролировать любую составляющую, от процесса бурения скважины до продажи ведра керосина конечному потребителю в глухой деревне. Такой организацией в России не мог похвастать ни один, даже самый богатый предприниматель.

Нельзя сказать, что российские нефтепромышленники были такими уж отсталыми, нет, просто они развивали свой бизнес в другом направлении. Точнее, они в другом направлении тратили деньги. Российские нефтяники в основном обращали капиталы на покупку новых источников и месторождений. Людвиг же об этом беспокоился совсем мало. Он чувствовал, что его конкуренты совершают большую ошибку, ибо, покупая все новые и новые земли, они почти не оставляли средств на переработку полученного продукта. В результате, добыв значительное количество нефти и не имея возможности ее переработать и реализовать, они были вынуждены продавать ее сырьем очень дешево тому, кто такую возможность имел, то есть братьям Нобель.

Еще когда строился первый нефтепровод, Людвиг не раз отказывался от приобретения перспективных участков, заявляя: «Когда у меня будет нефтепровод, то будет и нефть». Только после того как был запущен обновленный завод, он, дабы не зависеть от переменчивого Бакинского рынка, начал покупать один за другим нефтеносные участки. Объем покупок был мизерным, стоимость купленных участков составляла менее 130 000 рублей, а общая площадь не превышала 40 десятин. Однако на этих 40 десятинах было пробурено около 100 скважин, дававших в год до 25 миллионов пудов нефти.

Созданная в такой относительно короткий срок нефтяная империя поражала своим размахом. Построить такую даже самому богатому россиянину в одиночку было бы не под силу, а Людвиг Нобель на период начала нефтяного бизнеса к самым богатым не относился. Те же Кокорев или Мирзоев имели значительно более крупные капиталы. Людвиг часто жаловался, что ему банально не хватает денег, что вложенных полутора миллионов рублей недостаточно, что вложить надо еще в полтора-два раза больше.

Альфред, который хоть и отдавал большее предпочтение нитроглицерину, тем не менее не прочь был несколько диверсифицировать свои активы, вложив в дело старших братьев. Тем более что перспективность нефтяного дела становилась все очевиднее. Как хороший экономист, он уже не раз предлагал братьям создать акционерное общество, однако ни Людвигу, ни тем более Роберту эта идея не нравилась. Людвиг вообще не любил все, что было связано с акциями и биржевой игрой. Он с презрением относился к любым капиталам, заработанным не практически-технологическим путем, считал их вредными.

Роберт же прекрасно понимал, что в условиях акционерного общества он на своем родном, такими трудами выстраданном предприятии будет значить еще меньше, чем сейчас, в паре с младшим братом Людвигом. Ревниво относящийся к созданному им делу, Роберт все чаще возражал против различных нововведений — и вовсе не потому, что они были неправильными. Применяя свое «вето», он пытался лишний раз показать свои права хозяина. Роберт прекрасно понимал, что все действия младшего брата идут на пользу предприятию и делают его же богаче. Но богатство для него уже не было главным. Поэтому, он, например, категорически возражал против внедрения непрерывного цикла переработки и закупки крупных партий чужого мазута.

Но что бы там себе ни думали старшие братья, а больше денег было взять негде. Людвиг долго сопротивлялся, советовался и со старшим братом, и с младшим, пока, наконец, не выработал приемлемую для себя версию акционерного предприятия. Роберт продолжал категорически возражать против какого бы то ни было акционирования, но его уже почти никто не слушал. Во всяком случае Альфред заявил, что он с удовольствием вступит в ряды нефтяных акционеров и купит подобающий пакет акций.

Устав «Акционерного Товарищества нефтяного производства братьев Нобель» император Александр II высочайше утвердил 10 мая 1879 года. Товариществу сразу был присвоен уникальный телеграфный адрес «Бранобель», ставший чем-то подобным тому, что мы сейчас называем «брендом».

Уставной капитал нового Товарищества был равен 3 миллионам рублей. Чтобы в акционеры не пролезло великое множество миноритариев, владеющих мелкими пакетами (а то и всего лишь несколькими акциями), но могущих причинить хозяевам крупных пакетов отнюдь не малую головную боль, Людвиг установил цену одной акции в 5000 рублей.

В соответствии с утвержденным уставом, годовая прибыль Товарищества распределялась следующим образом. Сперва из нее изымалось 8 %, которые распределялись между акционерами. Оставшаяся сумма делилась в соотношении 40 на 60. 40 % делилось на всех рабочих и служащих компании и выплачивалось им в качестве годовой премии, а оставшиеся 60 % опять же отходили держателям акций.

Конечно, и 3 % от такого предприятия давали неплохой доход, но что касается участия в управлении производством, такой пакетик никак не мог тягаться с 53,3 % Людвиговского пакета. Роберт, как он и опасался, в процессе создания «Бранобеля» был практически полностью отстранен от какого бы то ни было руководства.

Позже Роберту выделили еще 90 000 рублей капитала, доведя его пай до 8 %. Теперь пакет был уже достаточно солидным, чтобы иметь хороший вес в совете акционеров.

После такого перераспределения Роберт успокоился и уехал с женой Паулиной и четырьмя детьми сначала в Стокгольм, а затем — в купленную недалеко от Норрчёпинга, где строились нобелевские корабли, усадьбу Йето. В письмах братьям он время от времени давал советы по управлению компанией, и все эти советы они находили весьма дельными. Когда в 1881 году он вновь ненадолго приехал в Баку, в его честь на нобелевских промыслах в Балахнах был устроен грандиозный фейерверк.

Тем не менее, в компании своего основателя вспоминали исключительно добрыми словами. 19 мая 1882 года ему из Баку была отправлена телеграмма: «Цвет нефтепромышленности, собравшийся на закладку нового поселка для служащих, шлет Роберту Нобелю, который заложил основы Товарищества, свой нижайший и сердечнейший поклон! Дорпат, Талльгрен, Нобель».

Для Альфреда Нобеля главным страхом всей жизни была нищета. Родившийся в страшной бедности, он испытывал ужас перед ней чуть ли не на подсознательном уровне. Усиливалось это пережитыми отцовскими банкротствами и страшным периодом накопления начального капитала. Смерть брата, паралич отца, опыты с риском в любую секунду лишиться жизни… Богатство далось Альфреду чрезвычайно высокой ценой, и платить ее заново ему очень не хотелось. Поэтому он чрезвычайно бережно относился к деньгам. И к своей личной жизни. Он почти никого не подпускал к себе близко.

Для младшего Нобеля в порядке вещей было вдруг куда-то уехать, никому ничего не сказав, пропасть с горизонта, совершенно исчезнуть на несколько дней, недель, даже месяцев. За эту странную черту Виктор Гюго, часто посещавший Альфреда в Париже, прозвал его «самым богатым бродягой Европы». Такие же склонности были и у Роберта, но его хотя бы сдерживала семья. У Альфреда этого мощного сдерживающего фактора никогда не было.

И ведь нельзя сказать, чтобы он был убежденным женоненавистником или категорическим противником семейных отношений. Скорее наоборот, причиной одиночества стала излишняя романтичность и ее неизменные спутницы — замкнутость и нелюдимость. В жизни у него случалось множество романов, но ни один из них ничем значительным так и не завершился.

Единственный роман динамитного короля, о котором достоверно известно, был у него с женщиной по имени Берта София Феличита Кински. Закончился он болезненным разочарованием и, вероятно, еще больше отдалил Нобеля от женщин.

Поскольку с женщинами у Альфреда отношения не складывались, всю любовь и нежность он с удовольствием изливал на детей Роберта, которых воспринимал как своих детей. Альфред их просто обожал, те платили ему взаимностью и находили у него все то, чего не получали от строгого и взбалмошного отца. Любимый дядя оплачивал для них лучшее образование, снабжал деньгами и всячески баловал, тщательно скрывая это от ревнивого брата.

У Людвига с семьей все было замечательно. К тому времени Эдла родила ему еще троих детей. Теперь у него их было шестеро: Эмануэль (1859), Карл (1862), Анна (1866), Мина (1873), Людвиг (1874) и Ингрид (1879). И, раз уж мы заговорили на эту тему, сразу скажем, что Эдла подарит мужу еще четверых: Марту (1881), Рольфа (1882), Эмиля (1885) и Йосту (1886).

Зато с математикой у Людвига не ладилось. Деньги он считать не любил и не особенно умел. Он никогда не просчитывал возможный экономический эффект от своих начинаний, полагаясь больше на предпринимательское чутье, которое его почти никогда не подводило. В конце года, при подведении баланса, он всегда с интересом ждал окончательного подсчета и радовался, когда видел, что сумма прибыли соответствовала той, что им предполагалась, но которую он никоим образом специально не вычислял.

Людвиг никогда не вкладывал деньги в предприятия, в которых сам не принимал участия, а на предложения такого рода отвечал стандартной фразой: «Я занимаюсь нефтяным делом и ничем более».

Возможно, именно плохое представление о практической экономике стало причиной того, что уже на самом начальном этапе существования Товарищества Людвиг столкнулся с нехваткой средств для осуществления своих грандиозных замыслов.

Когда компании едва исполнился год, он провел дополнительную эмиссию, увеличившую уставной капитал Товарищества на миллион рублей. Но и миллиона оказалось мало, поэтому через год Людвиг выпустил акций еще на два миллиона. Дело росло и требовало новых танкеров, цистерн и хранилищ.

Плохой бухгалтер, Людвиг Нобель не желал думать, что расширение и облегчение сбыта неминуемо приведет к снижению цен. Мало того, что это могло ударить по самой компании, которая, как и в случае с заводом Эммануила, в конце концов погибла под грузом собственного огромного веса, так это еще и весьма отрицательно сказывалось на других нефтедобытчиках и переработчиках. Ведь, как говорится, «пока толстый сохнет — тощий сдохнет».

По мере роста добычи нефти работать с ней было все сложней, и это сказывалось на всех бакинских предприятиях. Многие предприниматели обращались к Людвигу с просьбой о выкупе их приисков и заводов, однако ему было не до того: деньги требовались на расширение инфраструктуры.

У одного из главных добытчиков, миллионера Гаджи Тагиева, скважины иссякли, и он решил бурить их дальше, вглубь. Серьезные трудности возникли у Мирзоева и у «Бакинского нефтяного общества».

Людвигу требовалась помощь. Нужно было срочно закупить 500 цистерн для обеспечения нормального вывоза заготовленного на царицынских складах продукта. Цистерны были действительно необходимы, это понимал и Альфред, которому и самому тогда деньги требовались на открытие заводов по производству «гремучего студня» в шотландском Ардире.

Завод надо было запустить как можно скорее, ибо в противном случае британский рынок могли захватить конкуренты. Но в нефтяной фирме у него лежали немалые капиталы, вполне сравнимые с динамитной долей, и судьба бакинской фирмы была ему далеко не безразлична. Поэтому, узнав от брата о трудностях с цистернами, Альфред сам предложил выделить Товариществу кредит в размере двух миллионов рублей, с условием, что Товарищество полностью погасит его в течение года.

Деньги прошли двумя траншами: в 600 тысяч рублей и 1700 тысяч франков, что, в общем, примерно и соответствовало двум миллионам. Все слухи о надвигающемся кризисе «Бранобелей», которые крутились в Баку, испарились сразу после того, как Товарищество выплатило по итогам года 20-процентные дивиденды. Доверие к фирме окрепло, и в 1882 году очередная эмиссия увеличила ее акционерный капитал еще на 4 миллиона рублей. Но и этих денег Людвигу было мало, поэтому он начал искать доступные кредиты у государства и у крупных российских банкиров.

В то же самое время капитал для развития производства потребовался и Альфреду, он попробовал получить в английских банках кредит под залог акций нефтяного Товарищества. Однако банки к предложению отнеслись без энтузиазма.

Вернувшись в Париж, Альфред в дополнение к этому узнал, что полковник Бильдерлинг пытается здесь продать принадлежавшие ему акции Товарищества. Младшим Нобелем мгновенно овладела паника, и он незамедлительно потребовал у брата возврата долга.

Однако свободных денег у Людвига не было, о чем он брату написал открыто. Это еще более усилило тревогу Альфреда, и в феврале 1883 года он лично приехал в Петербург, где на правах члена правления устроил в главном офисе настоящий скандал.

Альфред обратился за поддержкой к старшему брату, Роберту.

Конечно же Роберт, для которого банкротство Товарищества автоматически значило банкротство личное, встревожился и вместе с Альфредом бросился уговаривать брата умерить пыл и больше времени уделить игре на бирже. Но Людвигу было не до игрушек. Перед ним было живое дело, которое требовало постоянных забот и обильных денежных вливаний. Поэтому он, совершенно в своем стиле, посоветовал Альфреду «оставить все мысли о биржевых спекуляциях на долю тех, у кого нет под рукой работы, приносящей действительно полезные плоды».

Конфликт завершился просто и удачно: уже в апреле Людвигу удалось получить под поручительство Альфреда от парижского банка Credit Lyonnais весьма выгодный кредит в миллион франков. В качестве оплаты Товарищество обязалось поставить через шесть месяцев 129 тысяч тонн керосина по 50 копеек за пуд. Фактически это можно назвать первой нефтяной фьючерсной сделкой, когда компания обязуется передать определенный товар по строгой фиксированной цене, но с отсрочкой по времени.

Еще через несколько месяцев российское правительство одобрило выдачу Госбанком компании Нобелей кредита в 3 миллиона рублей под 7,5 % годовых. Такая государственная поддержка сильно укрепила во всем мире доверие к фирме, и уже ближе к концу года Людвиг смог получить еще 5 миллионов, продав Berlin Discount Bank 6-процентные десятимесячные облигации (читай — те же 7,5 % годовых) с десятилетним сроком погашения.

Естественно, прежде чем пойти на такой серьезный шаг, банк провел полный аудит компании, по которому получилось, что ее активы стоят 14,71 миллиона рублей, из которых на бакинскую собственность приходилось около четверти. Основная доля, 5,5 миллиона рублей, заключалась в железнодорожной области, в которую входили цистерны, собственные пути и нефтехранилища, еще более 4 миллионов приходилось на 12 каспийских танкеров и 11 волжских барж.

Все это в корне изменило отношение Альфреда к предпринимательской деятельности Людвига. Несколько успокоившись, он занялся мыслительной деятельностью и к декабрю составил обширный меморандум, в котором на 28 страницах объяснял брату Людвигу, как и на каких принципах должна работать общая компания.

Однако взгляды его, к несчастью, несколько не совпадали со взглядами владельца контрольного пакета. Людвиг высказал несогласие, Альфред тут же этим воспользовался и вновь попросил вернуть одолженные всего на год 2 миллиона, благо оговоренный срок уже давно прошел. На что Людвиг вновь ответил отказом, мотивируя его тем, что известие о возврате компанией доли младшего Нобеля может породить новую волну слухов, совершенно нежелательную.

Под тем же предлогом не получил денег и Роберт, которому вдруг совершенно неожиданно понадобились не два миллиона, как Альфреду, и даже не миллион, а всего лишь 68 тысяч рублей.

На том же состоявшемся собрании акционеры одобрили еще одну эмиссию, на 5 миллионов рублей. Но теперь уже Людвиг отошел от своих принципов и, по совету Альфреда, опустил стоимость одной акции с 5000 до 250 рублей.

Акции «Товарищества братьев Нобель»

В начале 1880-х ни одна из российских нефтяных компаний не могла тягаться с компанией Нобилей, ее лидерство признавалось хоть и неохотно, но безоговорочно. Впрочем, Товарищество особенно не зажимало мелких конкурентов, предпочитая даже малым военным действиям дружеские коалиции. Но так не могло продолжаться долго, и вскоре Людвиг на своем поле столкнулся с более чем мощным соперником. Конкурент пришел оттуда, откуда ждали уже давно, — из Европы.

Российская экспансия главных банкиров мира началась с того, что к Майеру обратились российские купцы Бунг и Палашковский. Они попросили помощи в прокладке железнодорожной ветки из Баку до Тифлиса, а оттуда — в Батум с тем, чтобы организовать доставку нефти, керосина и прочих нефтепродуктов с Каспия на Черное море, откуда им уже была открыта дорога в Европу. Расчет их был верным: банковский дом, во-первых, уже имел богатый опыт железнодорожного строительства, а во-вторых, владел крупным нефтеперерабатывающим заводом на Адриатическом побережье, для которого дешевая Бакинская нефть была очень желательна.

Барон Альфонс Ротшильд согласился на предложение и вложил 10 миллионов американских долларов в дело достройки начатой дороги. Российское правительство, которому судьба батумской ветки тоже была не безразлична, предоставило за это Ротшильдам право льготного владения несколькими нефтяными участками в Баку.

Однако уже ближе к концу строительства перед банкирами возникла неожиданная проблема. В 1883 году народоволец Игнатий Гриневицкий метнул бомбу в царя Александра II. От полученных ранений царь вскоре скончался. Взрыв ударил и по Ротшильдам, и по Нобелям. Последним было запрещено впредь ввозить в Россию нитроглицерин и динамит, которым Людвиг, по доверенности Альфреда, весьма бойко и выгодно торговал.

Майер Альфонс Джеймс де Ротшильд

Для Ротшильдов все было еще серьезнее. Александр III, которого и раньше было сложно заподозрить в любви к евреям, теперь получил открытый повод для выведения антисемитизма на государственный уровень. Отныне представителям еврейской национальности, невзирая на гражданство, высочайше не дозволялось ни покупать в империи землю, ни даже брать ее в аренду под любые свои нужды и проекты. Впрочем, как известно, большие проблемы хорошо лечатся большими деньгами.

Денег у Ротшильдов было много, и они преодолели царский запрет, создав в стране сначала «Батумское нефтепромышленное и торговое общество» — БНИТО, а затем на его основе «Каспийско-Черноморское нефтепромышленное общество». Официально основным владельцем обоих предприятий значился православный Палашковский, однако почти сразу после создания обществ барон Альфонс выкупил у него все акции до единой. Управлять проектом он поставил своего зятя, барона Мориса Эфрусси, а инспектировать — главного инженера парижского дома Жюля Арона.

Обустроившись в Баку, БНИТО сразу развило самую бурную деятельность, на которую банковское семейство выделило 6 миллионов золотых рублей и 25 миллионов франков. В результате кризиса перепроизводства и последовавшего падения цен у бакинских предпринимателей образовалась значительная нехватка денег. Ротшильды скупали мелкие и средние компании чуть ли не оптом. Тем же, что не хотели продаваться, они выдавали льготные ссуды, устанавливая таким образом над ними свой контроль и скупая по дешевке добываемую нефть.

Система была предельно проста. В России тогда средней руки предприниматель мог получить кредит из расчета 15–20 % годовых. Ротшильды же просили в три раза меньше, всего 6 %, но при этом ставили дополнительное условие: вся добываемая нефть или производимый керосин должны были продаваться по фиксированным (среднерыночным) ценам Ротшильдам, которые уже брали на себя их дальнейшую реализацию.

В зависимость от банковского дома попали 135 из полутора сотен нефтяных бакинских компаний.

Чиновник Министерства финансов России, инженер-технолог Степан Гулишамбаров в своем обзоре бакинских предприятий писал об этом периоде:

«Вступление Ротшильда в среду бакинских нефтепромышленников многими ожидалось с большим нетерпением в надежде, что он своим капиталом даст сильнейший толчок всему нефтяному делу. Капитал Ротшильда в то время для многих представлялся весьма заманчивым, так как в Баку чувствовалось страшное безденежье.

Действительно, появление названного торгового дома значительно оживило бакинскую нефтяную промышленность. Открыв многим предпринимателям широкий кредит в десятки и сотни тысяч рублей, Ротшильды помогли им выйти из крайне затруднительного положения, а некоторых даже спасли от полного разора».

Ротшильды все больше укреплялись в России. Уже совсем скоро после создания БНИТО стала второй после Нобелей нефтяной компанией империи, только столицей ее был не Баку, а черноморский Батум. Здесь Ротшильды вели такую же агрессивную политику, как и Нобели на Каспии. Они обустроили гигантские нефтехранилища, построили великолепные бондарные производства, нефтеочистительный завод, оловянный завод и много прочего попутного производства.

Сразу после открытия в 1883 году движения по батумской железнодорожной ветке, Морис отправил пробный рейс наливного парохода «Фергессен» с грузом бакинского керосина в Антверпен, менее чем через год суда Ротшильдов начали возить его в Лондон, Австрию, Турцию, а с 1885 года даже на Дальний Восток — в Китай и Японию.

Нефтяной флот Ротшильдов состоял более чем из 5000 барж и танкеров. Свой продукт они упаковывали в жестяные и оловянные контейнеры емкостью 4 галлона (около 15 литров). За сутки на батумских предприятиях 1400 рабочих клепали из местного олова и английской белой жести около 36 000 таких «банок».

Уже в скором времени БНИТО и его Каспийское общество, которое в Баку чаще называли «ротшильдовским», стало самым крупным и самым опасным конкурентом Нобилей. Оно даже обогнало их по объему вывоза готового продукта из Баку: судя по «Обзору фабрик и заводов Закавказского края» Гулишамбарова, на долю Ротшильдов приходилось 26 % вывоза, в то время как у Нобелей было 18 %. Несколько разряжал ситуацию раздел сфер влияния, как-никак Ротшильды были больше ориентированы на поставки нефтепродуктов в европейские страны, а нобелевским приоритетом была Россия.

Но Нобель вовсе не желал ограничиваться российским рынком. Чтобы противостоять рвущимся в Россию иностранцам, решить вопросы с перепроизводством и договориться о ценах на нефтепродукты, в 1884 году с подачи Людвига Нобеля и еще нескольких крупных предпринимателей в Баку был созван I съезд бакинских нефтепромышленников. Официальной целью в документах значилось желание обеспечить «возможность нефтепромышленникам выражать перед правительством свои нужды, стремления и желания».

Каждый промышленник на съезде имел определенное количество голосов, зависящее от размеров компании, капитала, общественной значимости и прочего.

Значение этих съездов очень высоко оценивал Менделеев, говоривший, что «…свободная сплоченность деятелей в одной промышленности для обсуждения ее интересов составляет крупную и желательную новость не только для Баку, но и для всех нас… Открытое рассмотрение вопросов и дел свободной промышленности нельзя не приветствовать».

На этом съезде Виктор Рагозин заявил: «Европейский рынок, правильно, настойчиво и систематически завоеванный, откроет нам сбыт… еще от 12 до 15 миллионов пудов, беря наименьшую цифру… Только путем проникновения в Европу бакинская промышленность делается большой, не только национальной, но и интернациональной. Без вывоза в Европу никогда она не сможет сделаться серьезной промышленностью».

Уже в 1885 году, воспользовавшись построенной на деньги Ротшильдов железной дорогой, «Товарищество братьев Нобель» вывезло свой керосин сначала в Восточную Германию, а потом и в Австро-Венгрию, Англию, Бельгию, Данию, Италию и даже в родную Швецию. С каждым годом вывоз готового российского продукта постоянно рос, несмотря на то, что для тех же Ротшильдов, у которых кроме двух огромных нефтеперерабатывающих заводов в родной Франции был выстроен еще один в Австрии, рассчитанный на переработку 16 тысяч тонн сырья в год, гораздо выгоднее было вывозить русскую нефть в сыром виде. Если в 1881 году из России было вывезено около миллиона пудов углеводородного сырья, то к концу десятилетия объем такого экспорта вырос почти в 50 раз, а к 1895 году достиг 63,5 млн пудов.

Все это не на шутку встревожило американцев из «Стандарт Ойл», которые до того чувствовали себя в Европе чуть не хозяевами. Теперь с одной стороны на них давили французские евреи Ротшильды, с другой — русские шведы Нобели.

Угроза со стороны русских была тем серьезнее, что первая половина 1880-х годов для Нобелей по добыче оказалась очень удачной.

В 1881 году огромным 180-метровым фонтаном разразилась скважина № 25. Давление струи доходило до 14 килограммов на квадратный сантиметр. В течение полугода она изливала по 4000 тонн нефти в день.

Весьма богатым на фонтаны был 1883 год. Скважина № 9 выбросила струю на высоту 195 метров, разбрасывая нефть и грязь в радиусе 60 метров. За первый месяц работы она выдала 121 000 тонн. Из них 80 000 тонн были сразу обработаны на нобелевском заводе, а остальные были залиты в хранилища. При этом потеряно было всего 4000 тонн.

Нобелевские инженеры-бурильщики были специально обучены тому, как бороться с фонтанами. Каждая скважина оборудовалась специальной «задвижкой» — дубовой колодой длиной от 5 до 15 метров, окованной 30-сантиметровым слоем железа. Технология перекрытия была довольно надежной. Когда в конце года Баку посетил морской министр адмирал Шестаков[24], специально для него скважину открыли на 10 минут, после чего она была вновь плотно «задвинута».

Наиболее катастрофичным было извержение на скважине «Дружба». Фонтан высотой 175 метров, по давлению сравнимый с тем, что было на № 9, выбил все защитное и инженерное оборудование на высоту почти 100 метров. Струя диаметром четверть метра залила нефтью все окрестности в радиусе 100 метров. Укротить фонтан удалось лишь спустя 114 дней, когда активность его несколько поутихла. За это время было потеряно более 220 000 тонн нефти. Однако, спустя три дня после того, как скважину закрыли, она вновь выбила задвижку и бушевала еще три недели.

Подобные скважины могли как обогатить предпринимателя, так и разорить его — в зависимости от кредитоспособности. Если хозяин был богат и имел достаточно средств для укрощения фонтана, он мог получать с каждой до 25 000 долларов в день. Если же он не имел солидного капитала, порча дорогостоящего инженерного оборудования и последующие штрафы за загрязнение территории вполне могли его не просто обанкротить, но и полностью разорить.

У Нобелей было достаточно средств, и им все эти фонтаны после укрощения принесли очень неплохой доход. Только скважины № 15 и № 18 на недавно от крытом Биби-Эйбатском месторождении выдали Нобелям 73 миллиона галлонов (больше четверти миллиардов литров) и 30 миллионов галлонов (почти 114 миллионов литров) нефти соответственно. Общая добыча здесь, на участке всего чуть больше 30 квадратных километров, превышала 11 000 тонн в сутки, что было больше добычи всех скважин США.

Главными добытчиками были братья Нобель, на втором месте располагалась БНИТО Ротшильдов.

Прииски на Биби-Эйбат многих мелких предпринимателей сделали миллионерами. Большинство из них не особенно заботились о будущем предприятия и все полученные деньги моментально тратили на роскошные особняки, машины, брильянты, супердорогие одежды, женщин, карты, рулетку, театры и проч.

Если многие нефтяники часто хвастались друг перед другом, как «надули» дурака-покупателя или конкурента, то Людвиг всегда гордился обратным.

Известный английский путешественник и писатель Чарльз Марвин после посещения Кавказа в 1882–1883 году писал о компании Людвига:

«Компания братьев Нобель приобрела свое богатство честностью и использованием на предприятиях сверхсовременных технических устройств и систем, какие редко встретишь даже в современной передовой Англии».

Ротшильдам не хотелось быть в России вторыми. Они знали об огромном потенциале северной страны и желали быть здесь первыми и главными. Поэтому уже в 1884 году они обратились к Нобелю с предложением о сотрудничестве, а точнее — о слиянии.

Первые официальные переговоры между представителями двух компаний прошли в мае в Париже. Нобелей представляли Альфред, Михаил Белямин и финансовый директор Товарищества Ивар Лагервалль, один из немногих управленцев, которого Альфред считал действительно хорошим специалистом и которому он доверял. Со стороны Ротшильдов присутствовали Жюль Арон и Морис Эфрусси.

Первым делом Арон попросил о сохранении встречи в полной тайне, поскольку Ротшильдам не хотелось особо афишировать свой интерес к такой крупной компании, какой являлось «нобелевское Товарищество». Это неизбежно повлекло бы за собой множество слухов и биржевую спекуляцию.

Далее французы предоставили своим российским визави максимально полную информацию о своих нефтеперерабатывающих заводах в Австрии, Франции и Испании, об огромных инвестициях, какие парижский дом уже сделал в нефтяную индустрию, и о своих планах в отношении России.

В то время перед Людвигом Нобелем стояло несколько финансовых задач. Ему нужно было достать 1,5 миллиона рублей для покупки компании Бунга и Палашковского, 500 000 для строительства новых хранилищ, 1 миллион для покупки дополнительных танкеров, миллион на строительство масляного завода и еще миллион — на плановую модернизацию главного Бакинского завода.

Эти пять миллионов он и надеялся получить от Ротшильдов, продав французам до 25 % акций компании, но только после того, как уставной капитал компании будет увеличен до 20 миллионов рублей. Именно такие полномочия были предоставлены им российской делегации на парижских переговорах. Стороны встретились, мило побеседовали, довели друг до друга то, в чем их уполномочили главы компаний, и разошлись для изучения предложений и выработки дальнейших решений.

Новая встреча состоялась через три недели. На этот тур не пришел, сославшись на болезнь кого-то из родни, Жюль Арон, а его место за столом заняли два человека: венский представитель компании господин Корнхаузер и директор завода в Фиуме Лингер.

Практически с порога они заявили представителям нобелевской делегации, что Ротшильды рассмотрели российское предложение, и оно их не заинтересовало. Более того, они прямо сказали, что такой богатый и могущественный дом не может опуститься до того, чтобы участвовать в предприятии, не имея над ним полного контроля. Французам нужен был контрольный пакет, и на меньшее они соглашаться не желали.

Фамилия Нобелей, по крайней мере в России, была не менее известна, чем фамилия Ротшильда. В газетах и журналах их величали не иначе как «Бакинскими Королями». И терять управление над созданным нефтяным королевством им тоже не хотелось, поэтому Михаил Белямин, выслушав довольно резкое выступление французов, ответил вежливым отказом.

По мнению французов, которое они не замедлили высказать, параллельная работа двух таких крупных и абсолютно независимых компаний неизбежно приведет к войне, на что Белямин ответил, что Нобели не боятся трудностей и примут бой. Правда, сказал он, проходить он будет большей частью на территории западной Европы, так как российские просторы Нобелями заняты давно, прочно и выбить их оттуда Ротшильдам не удастся.

В ответ Корнхаузер заявил, что Ротшильды в данный момент не придают нефтяному бизнесу такого большого значения, и они не уполномочили его на продолжение переговоров. Уже на следующий день российская делегация отбыла обратно в Петербург.

В сущности, такое «пустое» завершение переговоров было равносильно объявлению войны. И Нобели начали подготовку к ведению боевых действий, попутно стараясь найти альтернативные пути получения необходимых пяти миллионов.

Вскоре Людвиг получил телеграмму от Жюля Арона, в которой тот предложил провести еще одни переговоры в сентябре. Однако и они также ни к чему не привели, хотя их курировал лично барон Альфонс Ротшильд.

Практически сразу после этого главный офис Нобелей в Санкт-Петербурге посетили два инженера-переговорщика. Один, Уильям Герберт Либби, был сотрудником английской компании Boverton-Redwood, в его задачи входило изучение жалоб, которые потребители предъявляли в отношении качества американского керосина компании «Стандарт Ойл», а попутно — незаметный аудит «Товарищества нефтяного производства». Второй, американец Локвуд, представлял непосредственно компанию «Стандарт Ойл» и был уполномочен провести с Нобелями предварительные секретные переговоры о возможном сотрудничестве и дружбе.

Полученные от своего секретного агента данные центральный офис Рокфеллера обрабатывал почти год, после чего был подготовлен доклад, в котором указывалось, что компании просто необходимо войти в коалицию с Нобелями. При этом указывалось, что пытаться подчинять ее себе полностью нет никакого смысла. Оптимальной признавалась покупка крупного пакета акций. В докладе рекомендовалось оставить во главе компании Людвига, «чья проницательность и знание российских особенностей ведения дел, в сочетании с обширными связями и богатым опытом делают его присутствие на этом посту более чем желательным».

Людвиг уже обратился за кредитом в Berlin Discount Bank, когда барон Ротшильд в феврале лично пригласил его к себе в Париж. Это было очень похоже на то, что французы старательно тянут время, и Людвиг от встречи отказался, сославшись на острый приступ бронхита. Вместо этого он отправился в Баку, где лично занялся подготовкой к войне, которая впоследствии была названа историками промышленности «Великой тридцатилетней нефтяной вой ной».

Боевые действия, как об этом и говорил Белямин, начали разворачиваться за пределами российской империи. Первым шагом по завоеванию чужой территории стало открытие Гиссером торговой сети Österreichische Naphtha-Import Gesellschaft («Австрийская нефтеимпортирующая компания»), более известной под аббревиатурой OENIG, через которую бакинский керосин распространялся на территории Австрии, южной Германии и Швейцарии. Ранее этим занималась сторонняя фирма Wilhelm von Lindhcim Company. Керосин поставлялся ей из огромных нобелевских хранилищ в Варшаве.

Другая фирма, Henri Rieths company, продвигала продукцию Нобелей на территории Бельгии и Голландии. В северной Германии их интересы теперь представляла базировавшаяся в Берлине русско-германская нефтеимпортирующая корпорация Naftaport. На мелких скандинавских рынках агентурную сеть развернула подконтрольная Нобелям фирма Bessler, а на крупном английском нобелевским керосином торговала Waechter Company.

Единственной страной, куда Нобели не могли пробиться, была Франция — бастион империи Ротшильдов. Тут банкиры, действовавшие через свою торговую компанию Deutsch de la Meurthe, были безусловными монополистами. Но как раз сюда получилось встроиться Рокфеллеру. Американцу удалось подписать с Deutsh шестилетний контракт о ежегодной поставке полумиллиона бочек нефти во Францию в обмен на аналогичные поставки французского сырья в Америку. Особой экономической роли такой контракт, конечно, не играл, но он не позволял потребителям на местах забывать о том, что на свете существуют такие компании.

К январю 1885 года, после закрытия навигации, главнокомандующий нобелевской торговлей Гиссер предоставил Людвигу Нобелю следующие результаты наступления на западный рынок. На первом месте по продвижению была Австрия, туда было импортировано более 16 000 тонн товара, из которых 85 % приходилось на керосин и 15 % — на сырую нефть. На втором месте с большим отрывом шла Англия, на ее территории было продано более 8000 тонн. Далее стояли Германия (7000 тонн), Бельгия (2600 тонн), Швеция (480 тонн) и Дания (240 тонн). Всего же за год по Каспийско-Волжскому маршруту было перевезено около 160 000 тонн нефти и нефтепродуктов. Гиссер планировал к следующему году довести объем импорта в Европу до 50 000 тонн, из которых на Англию и Австрию должно было приходиться по 16 000 тонн.

Для Ротшильдов такие объемы еще не представляли особенной опасности, а вот «Стандарт Ойл», которого Нобели уже лишили российского рынка, отреагировали моментально. Они перешли в контрнаступление и ответили самым мощным своим орудием — демпингом.

Американцы поступили так, как часто поступали у себя на родине: резко снизили цены, надеясь таким образом задавить конкурента. Одновременно была запущена машина черного пиара. В газетах и журналах прокатилась волна статей, в которых воспевалось качество «чистейшего, по-настоящему американского керосина» и всячески ругалась «бакинская грязь».

Дело дошло даже до прямого подкупа. Когда один крупный клиент взял у Нобелей крупную партию машинного масла для своих паровых механизмов, главный инженер предприятия продавца, подкупленный представителями «Стандарт Ойл», разбавил продукцию водой, что привело к поломке механизмов и справедливому гневу покупателя. Точки над i расставило тщательное служебное расследование. Инженер был с треском уволен, «Стандарт Ойл» — посрамлен, покупатель — удовлетворен, а Нобели стали его постоянными поставщиками.

В это же время американцы в Англии, опустив цены на керосин ниже себестоимости, не смогли долгое время поддерживать его качество на высоте, и вскоре лондонские потребители начали вовсю ругать «пенсильванскую грязь».

Ситуацией поспешили воспользоваться как Нобели, так и Ротшильды. За четыре года, с 1884 по 1888 годы, они увеличили свою долю на Английском рынке, ранее почти полностью принадлежавшем «Стандарту», с 4 % до 30 %. Чтобы помешать столь бурному вражескому проникновению на оккупированную территорию, американцы в самый короткий срок создали совместную Англо-Американскую Нефтяную компанию, танкеры и баржи которой моментально начали регулярные рейсы в главные порты Англии, Шотландии и Ирландии. В компанию было вложено около 2,5 миллионов американских долларов. По похожей схеме и за такие же деньги два года спустя была создана и Германо-Американская Нефтяная Компания, которую мы сейчас знаем как DAK.

Начало войне было положено.

Демпинг — в любом случае оружие серьезное, и пока Рокфеллер торговал в Европе по бросовым ценам, Нобелям справиться с ним было сложно. Нужно было ждать, пока американцам надоест терпеть убытки и пока они не поднимут цену опять до приемлемого рыночного уровня.

Но и на внутреннем российском рынке начались усиленные боевые действия, только теперь уже с Ротшильдами. Они, конечно, не могли и надеяться на большое увеличение сбыта своего продукта в России, зато могли выкупить большую часть сырья и, отправляя его для переработки на свои заводы, тем самым оставить без работы многочисленные российские предприятия. Но для этого необходимо было организовать более продуктивный, чем железная дорога, способ доставки нефти из Баку в Батум.

Способ этот был известен уже давно и хорошо. Труба. Хороший, надежный нефтепровод легко решил бы стоявшие перед Ротшильдами вопросы. По расчетам российского профессора и горного инженера Ивана Тиме, стоимость прокачки одного пуда нефти по нефтепроводу Баку — Батум на расстояние 842 версты при диаметре трубы 6 дюймов (чуть больше 15 сантиметров) при мощности 50 миллионов пудов в год должна была составить от 8 до 12 копеек.

Главным идеологом строительства такого нефтепровода были даже не Ротшильды, а Дмитрий Менделеев, который считал, что с его помощью можно будет наладить производство керосина не только в Баку, но и в других регионах страны. Светило отечественной химии поддерживали многие ученые и инженеры.

Подавляющее большинство предпринимателей были с ними не согласны. Всем было понятно, что после постройки нефтепровода нефть уйдет не на Волгу, а через черноморские порты — на запад, в Европу.

Пугала батумская труба и судовладельцев. Им было что терять: всего за несколько лет объемы перевозок нефтяных грузов по Волге выросли почти на порядок. Если в 1882 году по ней в Нижний Новгород доставили 2 617 288 пудов сырья и нефтепродуктов, то в 1888 году только за 9 месяцев объем грузов превысил 11 500 000 пудов. Первый российский танкерист Николай Артемьев, о котором мы уже писали, в своей статье, красноречиво озаглавленной «Нефтепровод — это бедствие», призывал всех противников строительства такого нефтепровода объединяться и обращаться за помощью непосредственно к Государю Императору.

Страхи эти возникли совсем не на пустом месте: в царском правительстве давно уже зрели планы строительства злосчастной трубы. Ибо среди ее сторонников были не только Менделеев, но и многие крупные промышленники, желавшие откусить нефтяного пирога с другого, слабо еще затронутого, нефтепроводного конца.

Нормальную альтернативу трубе Нобели и другие нефтепромышленники видели в уже созданной железной дороге. Главная трудность состояла в том, что не всякий локомотив мог протащить тяжелый нефтяной состав через крутой Сурамский перевал, расположенный на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Чтобы преодолеть эту трудность, бакинские промышленники во главе с Людвигом Нобелем предложили правительству пробить в горах железнодорожный туннель, что и было сделано в 1886 году.

По некоторым данным, прокладывали его с помощью динамита Альфреда, поставками которого на российский рынок занимался второй сын Людвига Карл Нобель.

Зато главными сторонниками трубопровода, со всеми претензиями на богатое инвестирование, были Ротшильды. Представители парижского дома активно лоббировали в российском правительстве вопрос о трубостроительстве, проект которого был заказан Владимиру Шухову.

Забегая несколько вперед, скажем, что, в конце концов, нефтепровод был построен, но нефтяникам удалось сильно оттянуть его закладку. Работы начались только в 1897 году и длились ровно 10 лет. Официально сооружение было запущено 24 июля 1907 года. Нефтепровод стоимостью 12 миллионов долларов и длиной 900 километров, с диаметром трубы 8 дюймов (чуть больше 20 сантиметров) и с 19 насосными подстанциями на маршруте, стал на то время крупнейшим в мире.

К 1885 году из 330 скважин и колодцев, расположенных в окрестностях Баку, в рабочем состоянии пребывало около 100; 40 истощили свои запасы и были закрыты, 57 не работали из-за поломки оборудования. Бурение 17-и было прекращено из-за аварии при работах (поломка бура и так далее); 73 находились в процессе бурения и 19 были готовы к пуску.

А в 1886 году по российской нефтянке ударил кризис перепроизводства, о неизбежности которого многие эксперты говорили уже давно. Цена на сырую нефть, при покупке ее прямо с месторождения, упала до четверти копейки за пуд. Курсы акций нефтяных компаний опустились до рекордных отметок, множество мелких компаний разорилось, а средние и крупные вынуждены были сильно «ужаться» или вообще законсервировать бизнес.

Ротшильды почувствовали, что пришло время атаковать российский рынок и пробить наконец брешь в ослабевших рядах нефтяников, не желавших «вылетать в трубу». Главной и первой целью, конечно, стал основной конкурент — нобелевская корпорация. В печати появились известия о том, что крупнейшая российская нефтяная компания «Товарищество братьев Нобель» приостановило выплаты по обязательствам, и сведения эти немедленно сказались на биржевых котировках.

Сведения об этом вскоре дошли до Парижа и сильно взволновали осторожного Альфреда, у которого в Товарищество было вложено почти две трети капитала. Кроме того, на братской нефтяной компании у него висел еще непогашенный долг в два миллиона рублей. Деньги следовало попытаться спасти. Если не паи, то хотя бы долг, который по всем договоренностям уже давно следовало выплатить. Положение обострялось тем, что Альфред в это время как раз занимался объединением всех своих многочисленных компаний в одну транснациональную корпорацию. Для этого нужны были капиталы, и их можно было получить от российского Товарищества. И даже не можно, а очень нужно. Поскольку ни Альфреду, ни Людвигу было не до поездок, братские переговоры происходили по переписке, темп которой был просто бешеным, до нескольких писем в неделю.

Каждое письмо начиналось одинаково: «Любезный брат Альфред!» или «Дорогой брат Людвиг!». Заканчивались они также почти всегда одинаково: «Сердечный привет всем от преданного тебе Альфреда» или «Преданный тебе Людвиг». Зато вся центральная часть резко с этими краями диссонировала. Здесь мы приведем выдержки лишь из малой части этой усиленной корреспонденции[25].

После того как в очередном своем письме брату Альфред высказал сомнение по поводу счастливого будущего компании, Людвиг 20 марта 1886 года попытался успокоить его:

Однако Альфред продолжал настаивать на необходимости отдать деньги. Но в условиях кризиса у Людвига на счету была каждая копейка. Разбушевавшуюся фантазию Альфреда никакие уговоры не успокаивают — динамитный король уже видит себя нищим и разоренным. Отчаявшись добиться понимания от Людвига, 24 июня 1886 года он пишет его сыну Эмануэлю в Париж:

В том же письме он говорит, что не может более выполнять обязанности члена совета Товарищества, куда его «ввели не спросив», поскольку времени у него мало, а «продолжительные и утомительные поездки в Санкт-Петербург» лишь делают положение еще более сложным.

В ответ на все эти просьбы и требования Людвиг в июле 1886 года написал целый меморандум, в котором не столько попытался упросить брата повременить с деньгами, сколько изложил свою философию предпринимательской деятельности.

Предлагаемая Людвигом ипотека была вполне серьезным предложением. Трехэтажный особняк Людвига на Сампсоньевской набережной, построенный в флорентийском стиле, со всем комплексом построек стоил значительно больше 2 миллионов рублей.

Особняк Людвига Нобеля на Сампсоньевской набережной в Санкт-Петербурге

На первом этаже здания, к которому совсем недавно было пристроено дополнительное крыло, располагался центральный офис Товарищества. Этажом выше были устроены салон, танцевальный зал, музыкальная комната, столовая, рассчитанная на 28 человек, несколько общих комнат и кабинет Людвига. На верхнем этаже находились спальни для членов семьи и гостей, бильярдная и кухня с маленьким лифтом, на котором сырые продукты поднимали из расположенной внизу кладовой, а готовую пищу опускали в столовую.

Альфред был согласен, что дивиденды выдавать не стоит, но вот долг возвратить надо. В августе 1886 года вновь написал Людвигу:

«Сейчас я, того и гляди, ввергну себя в нищету ради того, чтобы „Товарищество бр. Нобель“ обанкротилось чуть медленнее. Ибо так или иначе, но я абсолютно уверен, что крах компании — лишь дело времени. Меня не раз удивляло стечение счастливых случайностей (три миллиона от меня, два — от Государственного банка и четыре с половиной от „Дисконто-гезельшафт“), которые дали возможность Товариществу так долго сводить концы с концами.

…Предложенная тобой ипотека — один из способов получить средства, которые мне могут сейчас потребоваться, поэтому я с радостью соглашаюсь на твое предложение».

Несмотря на все уговоры Людвига, Альфред продолжал все больше паниковать — просто в силу своего характера. Его врожденный пессимизм требовал постоянного успокоения, поэтому Людвиг стал писать более спокойно и обстоятельно:

«Милый брат Альфред!

Подробно изучая твое послание от 3 сентября и стараясь понять причины, побудившие тебя к его сочинению, я понял, что оно было спровоцировано преувеличенным страхом потерять вложенные деньги и удивительной неосведомленностью о делах и свойствах нашего предприятия.

…Наша фирма распадается на несколько частей, каждая из которых становится отдельной компанией… но все вместе они образуют единую систему. Разница с американской состоит в том, что, в связи с отказом от бочек, мы должны иметь собственные средства перевозки и хранения, вкладывая в это большую часть капитала. Использующие же бочковую тару американцы вполне могут обходиться уже существующими средствами. У американцев вложения в транспортировку, хранение и сбыт происходят из общественных средств. Конечно, наличие на их рынке спекулянтов, всегда желающих купить товар, хотя бы даже со спекулятивными целями, есть несомненное преимущество, но это вовсе не означает, что разработанная мною система неверна или менее рентабельна, поскольку в общем плане производство и сбыт товара по ней требуют значительно меньших, чем у американцев, затрат. … Поэтому наши системы отличаются главным образом тем, что моя не предназначена для малых масштабов, ее нельзя использовать частично, для нормальной работы она должна быть именно полной. Кроме того, продукты должны быть близкими по качеству, ибо их смешения при таких объемах просто невозможно избежать.

Теперь задам тебе вопрос: действительно ли ты считаешь, что столь выгодная система недостойна воплощения в жизнь только потому, что она требует крупных капиталовложений? Считается, что в американскую нефтяную промышленность вложено 400 миллионов долларов, что у могущественной компании “Стандарт Ойл” в наличии 80 миллионов долларов, и тем не менее она в основном вынуждена ориентироваться на спекулянтов. Мне это известно непосредственно от ее представителей, которые сейчас находятся здесь с тем, чтобы достигнуть с нами взаимовыгодного соглашения. В нашем предприятии, которое не смогло бы в одиночку обслужить всю Россию, если бы конкуренты не скопировали бы мою систему, работает около 25 миллионов рублей. Один из наших главных финансистов, директор Учетного банка Зак сказал: „У компании Нобеля всего один недостаток — она недостаточно велика“. В то же время люди говорят, что она „слишком велика“. Кто же из них прав?

…Но что же настолько ослепляет людей, что они впадают в необоснованную панику и готовы поверить в неизбежность краха компании? Ответ один: перепроизводство нефти. При добыче в 25 миллионов (по всей видимости, пудов, — В.Ч.), спрос существует всего на 20. Всем известно, что мелкое производство не окупается, поэтому все стараются расширить свое предприятие, чтобы количеством продукта окупить потери от падения цен. Но из-за перепроизводства часть его так и остается непроданной, по этому цена продолжает снижаться дальше. Через некоторое время она упадет до возможного минимума, и часть промышленников вынуждены будут выйти из дела. Как ты думаешь, какие — мелкие, у которых и сейчас уже не хватает средств, или крупные и благополучные?

Сейчас цена уже добралась до нижней планки. Об этом можно судить по тому, что мелкие и средние производители вовсю кричат о потерях и разорении. И, конечно, виноваты в этом исключительно Нобели. В старые добрые времена, когда нефть перевозили в бочках, она стоила 3–4 рубля, но вот невесть откуда взялся этот иноземец со своими деньгами и со своими идеями. Стоны эти тиражируются в газетах и перерождаются в настоящее преследование. Всеобщие вопли об убытках, тяжелых временах, низких ценах и так далее уничтожают доверие к нефтяной промышленности в целом, опуская ее до комедийного уровня. Я тут беседовал с одним недальновидным банкиром, считающим керосин вещью совершенно никчемной, и поинтересовался у того: уж не поведал ли ему какой-нибудь астроном о скором появлении нового солнца, что будет светить по ночам?»

Людвиг представил брату полный финансовый отчет компании. По нему явно видно, что расходы на производство, транспортировку, хранение, администрирование постоянно снижаются. Теперь, по словам Людвига, остается только, не снижая темпов производства, ждать окончания кризиса, после которого доходы должны политься рекой.

По его расчетам, вырабатывая 20 миллионов пудов для внутреннего рынка и 5 миллионов на экспорт, можно будет свести расходы на управленческий аппарат и на выплату кредитов к такому минимуму, при котором Товариществу «не будут страшны никакие конкуренты». В этом случае уже можно обсуждать возможное объединение с американцами.

Мелким производителям может помочь от разорения создание синдикатов, но этому препятствует российское законодательство. В чем-то это правильно, ибо появление на месте нескольких мелких предприятий одного крупного неизбежно ведет к ослаблению конкурентной борьбы, а значит — к повышению цен.

Все это несколько успокоило «динамитного короля», но ему хотелось иметь гарантии. Он объяснил брату свои резоны:

«… Теперь более трех миллионов моих рублей заморожены в Петербурге, а почти все оставшиеся мои капиталы вложены в именные акции моих динамитных компаний, …которые нельзя продавать, потому что при первой же попытке в кругу акционеров начинается паника и мне приходится вновь покупать уже проданное. …Поэтому, при всей широте моей деятельности и при том, что я страшно не люблю брать взаймы, я попал в очень трудное положение.

Если компания желает сберечь эти деньги, то в данной ситуации… будет не только правильно, но и экономически целесообразно выделить мне залоговое обеспечение, которое я смог бы при необходимости использовать. Наилучшим обеспечением могли бы стать склады керосина или облигации Товарищества второго выпуска. Лучше и надежнее, конечно, первое, второе — похуже».

Младший Нобель понимал, что рано или поздно предприятие вернется к нормальной для России прибыли в 8–10 %, вопрос только в том, может ли Товарищество позволить себе губительные для множества компаний низкие цены. На складах Царицына стоимость керосина опустилась до 35 копеек за пуд, что было уже ниже себестоимости.

Отношения между братьями по-прежнему были напряженными. И Альфреду было проще и удобнее общаться с Эмануэлем, который справедливо считался главным преемником отцовского дела и был в гораздо большей степени экономист и финансист, чем Людвиг.

«Я тревожусь отнюдь не за себя, как тебе кажется, а за вас. Тебе прекрасно известно, что акционерное общество не должно зависеть от ситуации с кредитами и опасаться слухов. Если в нашем случае это не получается, значит, существуют недостатки в планировании. По-моему, сначала достают капитал, а уже потом начинают строительство. Для меня это настолько естественно, что невольно задаешься вопросом, почему компания на протяжении многих лет действует наоборот. Вот откуда берутся слухи, подрывающие доверие к компании. …У меня есть причины считать, что Товарищество не спешит выполнять свои обязательства передо мной. Оно постоянно пренебрегает договоренными сроками, и, если бы могло, оно бы уже давно поставило меня на край нищеты».

Роберту Альфред тоже жаловался на Людвига:

«Если ты думаешь, что это я впутал эмоции в деловые отношения, знай, что это не так. Я не желаю общаться напрямую с Людвигом, поскольку в Лондоне он вел себя со мной оскорбительно и грубо, но, за исключением этой оговорки, я по-прежнему готов к услугам.

…Репутацию Товарищества в общем и Людвига в частности испортило то, что он начал строительство, не позаботившись о том, каким образом оно будет оплачиваться. Такое поведение простительно для детей, но никак не для взрослого ответственного человека. Можешь себе представить, в какой долговой яме он бы сидел уже давным-давно, если бы не вышло получить 4,5 миллиона рублей от “Дисконто-гезельшафт”, мои три миллиона и два миллиона Госбанка. …Совершенно ясно, что в таких обстоятельствах никак нельзя было заказывать в Мутале строительство танкера “Петролеа”, оплачивая его векселями, тем более что Людвиг, лишившись доверия, вынужден был согласиться на займы, которые могли быть востребованы к погашению с уведомлением всего лишь за один месяц».

Эти письма написаны в самый канун большого события в предпринимательской жизни Альфреда: 14 октября в Лондоне должны быть подписаны бумаги об открытии «Динамитного треста». Ему срочно нужны деньги, и он тогда же, 14 октября, опять пишет письмо «милому брату» с требованием либо вернуть ему замороженные в Товариществе 3 125 тысяч рублей, либо предоставить хороший залог, который можно быстро обратить в деньги.

На покупку акций для создания синдиката Альфреду нужно, даже по скромным подсчетам, 6–7 миллионов франков, что как раз примерно и соответствует трем с лишним миллионам рублей. Залог лучше предоставить керосином, от домов Альфред решил отказаться, но не потому, что их сложно продать или они не стоят трех миллионов, нет, они стоят и больше, но известие о том, что Людвиг Нобель срочно закладывает свою петербургскую недвижимость, вполне могло вызвать страшную панику в рядах акционеров. Если Людвигу пора продавать свои дома, значит, им пора продавать его акции.

Людвиг в это время находился в Париже, куда приехал на переговоры с представителем «Стандарт Ойл» Уильямом Гербертом Либби. Нобель хотел продать американцам пакет акций компании, выручив за него 10 миллионов американских долларов, что по тогдашнему курсу равнялось примерно 12 миллионам рублей. Переговоры прошли успешно.

«Король динамита» окончательно успокоился и теперь искренне сожалел о произошедшей ссоре, считая миллионы, из-за которых все разгорелось, «досадными мелочами». Тем не менее он позволяет себе небольшой коммерческий мастер-класс для Людвига.

«… ты говоришь, что меня все знают как человека очень богатого. В этом, на самом деле, нет ничего удивительного. Частично потому, что люди знают о моих связях с мировой промышленностью, про которую ходит так много сплетен, что она представляется значительно более крупной, чем это есть на самом деле. Частично благодаря трудам многих злопыхателей, рассказавших о моем богатстве в своих жалобах, якобы я сделал недостаточно для того, чтобы иметь такие капиталы. Но более всего благодаря одной изобретенной мною военной хитрости, сильно увеличивающей веру в мою высокую кредитоспособность.

Заключается она в том, что я время от времени перевожу ценные бумаги из одного банка в другой, причем везде давая им отлежаться. В результате банкиры Парижа, Лондона, Глазго, Берлина, Гамбурга и так далее, всегда собирающие сведения о своих клиентах, убеждены в том, что я в десятки раз богаче, нежели в реальности».

И еще одно письмо Альфред написал племяннику в самом начале 1887 года:

«Дорогой Эмануэль!.. Хотя здоровье твоего отца пошло на поправку, пожалуйста, не подпускай его к делам. Лучше бы ему вообще уехать и как можно дольше не слышать про керосин, мазут и прочих своих мучителей из бакинских недр.

С сердечным приветом ко всем вам, ваш старый друг Альфред».

Сейчас эта болезнь, когда при физической нагрузке прямо за грудиной, иногда — в области сердца, возникает резкая боль, а в голове проносится ужасная мысль о неотвратимой и совсем близкой смерти, называется «стенокардия». Для XIX века это слово было слишком мудреным, и болезнь называли проще и понятнее: «грудная жаба». Альфред не зря выказывал такое трогательное беспокойство о здоровье старшего брата: «жаба» эта уже давно мучила Людвига, и со временем приступы ее становились все мучительнее.

Летом он, вместе с женой Эдлой, сыном Эмануэлем и дочерью Миной, поехал лечиться на воды в Норвегию, на курорт Модум. Курс лечения должен был продлиться не менее полугода, но уже в середине августа Людвиг не выдержал, вместе с Эмануэлем, который боялся оставлять отца, сбежал, якобы ненадолго, в Петербург.

Ненадолго не получилось: в наступающем 1888 году тут открылась крайне важная для Людвига Всероссийская выставка предметов освещения и отопления.

Экспозиция «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель» включала 64 экспоната, среди которых была уникальная коллекция горных пород, фотографии нефтепромыслов и керосиновых заводов, модели буровых вышек и нефтеналивных цистерн, чертежи нового супертанкера «Петролиа», буровые инструменты, «сепарационный аппарат для отстаивания нефти от воды, грязи, песка», патент на который был получен только что, в начале 1888 года. А в разделе «Приборы для нефтяного отопления» были представлены три конструкции, разработанные лично Людвигом: усовершенствованная форсунка для судовых паровых котлов, колосниковая горелка и уникальная «керосиновая кухня», вызывавшая живейший интерес у дам.

Экспертная комиссия выставки присудила Людвигу Нобелю почетный персональный диплом за «широкое развитие в России нефтяного дела, выраженное в добыче и правильном способе переработки нефти, за организацию транспортировки нефтяных грузов и за полезную деятельность в разработке технических вопросов по нефтяному отоплению паровых котлов, металлургических печей и пр.».

А буквально в последние дни ее работы курьер доставил в центральный офис правления «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель» решение Ученого совета Практического технологического института императора Николая I от 25 февраля 1888 года о присуждении Людвигу Нобелю почетного звания «инженер-технолог», установленного «для наиболее выдающихся в Российском государстве» инженеров, технологов и промышленников. Но Нобеля он на месте уже не застал.

В конце января 1888 года Эмануэлю удалось уговорить отца уехать из вредного для него Петербурга в Канны. Приступы болезни случались все чаще и протекали настолько серьезно, что Людвиг подозревал в них симптомы тифа или малярии, однако все врачи уверенно утверждали: это страдает надсаженное сердце. В конце марта к нему приехал Роберт. Увидев, в каком состоянии пребывает брат, он написал Альфреду, призывая его в Канны.

Младший из братьев Нобель приехал в Канны 6-го апреля, а 12-го Карл отправил Роберту во Флоренцию телеграмму: «Надежды нет. Часы его сочтены».

У постели умирающего отца собрались все дети, включая Яльмара Крусселя. Глаза Людвигу закрыл Карл.

Согласно воле покойного, похоронили его в Петербурге, на Смоленском кладбище.

Все крупнейшие газеты, не только России, но и мира, сообщили о смерти Нобеля.

Правда, не во всех зарубежных газетах разобрались, какой из Нобелей умер, и эта неразбериха стала великой причиной больших последствий, но мы расскажем об этом чуть позже.

Через три месяца после смерти Людвига собрание пайщиков и акционеров «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель», «заботясь о получении детьми своих служащих среднего и высшего образования», основало стипендии имени Людвига Эммануиловича Нобеля в Санкт-Петербургском технологическом институте, Горном институте, Ремесленном училище цесаревича Николая, Коммерческом училище и Бакинском реальном училище.

А в годовщину смерти на собрании Императорского русского технического общества было принято решение увековечить память главного российского нефтяника, «чтобы честная, умная и энергичная трудовая жизнь этого человека, послужившая на пользу нашему Отечеству, была добрым заветом».

Для этого была учреждена премия имени Людвига Нобеля, которую иначе часто называли «Нобелевской премией», за «лучшие сочинения или исследования по металлургии или нефтепромышленности (в общем ее объеме или какой-либо отдельной ее части) или за какие-либо выдающиеся изобретения или усовершенствования в технике этих производств, принимая во внимание наибольшее их практическое применение к развитию в России». Первым лауреатом российской Нобелевской премии стал 31-го марта 1895 года русский инженер А.И. Степанов за исследование «Основы теории горения ламп». До 1917 г. премия имени Людвига Нобеля была одной из самых престижных наград в российском техническом сообществе.

На момент смерти Людвига Нобеля на предприятиях Товарищества работало более 25 000 человек, а само оно оценивалось не менее чем в 35 миллионов рублей золотом.

Спустя пару дней после смерти Людвига, находившийся тогда в Париже Альфред прочитал в одной из французских газет довольно оригинальный некролог. Некий журналист, узнав о том, что почил в бозе богатый господин Нобель, и, не разобравшись, собственно, что это был за Нобель, разразился статьей, которую озаглавил «Торговец смертью мертв». Начиналась она так: «Доктор Альфред Нобель, сколотивший огромное состояние на изобретении новых способов массового убийства людей, умер вчера в своем доме».

Не будем говорить, что этот казус совершенно выбил жесткого и педантичного Альфреда из равновесия, но определенный след в его чувствительной и романтичной душе он оставил. Альфред вдруг понял, что у него совершенно нет желания остаться в памяти человечества только изобретателем мощной взрывчатки.

Со временем задумка Альфреда приобретала все более реальные очертания, которые, впрочем, были тщательно скрыты от окружающих. За оставшиеся ему 8 лет жизни Альфред несколько раз переписывал свое завещание, и в каждом из них последовательно уменьшал долю, которая приходилась на родственников и знакомых, и наращивал часть, отпущенную на благотворительность, на науку и на литературу. С последней у Нобеля отношения были не менее теплые, чем с химией, хотя и не такие продуктивные.

Но вернемся к завещаниям. В предпоследнем, составленном в 1893 году, 29 % приходилось на физических наследников, 7 % причиталось различным фондам и общественным организациям и 64 % — Академии наук в Стокгольме на обещанную премию.

Но 27 ноября 1895 года, меньше, чем за год до смерти, в парижском Шведском клубе Альфред написал последнее завещание, которое отменяло все предыдущие и которое воистину обессмертило его фамилию.

Почему-то принято считать, что Альфред пустил на учреждение премии все свое имущество. Это не совсем так. Он, конечно, считал и часто говорил, что деньги не заработанные, а полученные по наследству, развращают и отупляют человека, но совсем оставлять многочисленную родню и верных друзей без подарков младший Нобель не собирался.

Поэтому, в первой части завещания он сначала раздал всем по хорошей частичке своего состояния:

Вторая часть завещания была посвящена пресловутой премии:

О новом завещании никто, кроме присутствовавших при его составлении трех свидетелей, не знал, и все до поры жили спокойно.

Управление бакинским Товариществом после смерти Людвига принял на себя старший из его сыновей — Эмануэль. Руководство петербургским заводом было поручено следующему по старшинству брату — 26-летнему Карлу. Кроме них, у Людвига оставалось еще восемь детей. От первого брака — 22-летняя Анна, и от второго — 15-летняя Мина, 14-летний Людвиг, 9-летняя Ингрид, 7-летняя Марта, 6-летний Рольф, 3-летка Эмиль и 2-годовалый Йоста.

В отличие от отца, у Эмануэля не было таланта изобретателя и инженера. Зато он был, подобно дяде Альфреду, прекрасным финансистом и настоящим дипломатом. Опасаясь, что денежные счета отца на время дележа наследства будут заморожены, что могло плохо сказаться на репутации фирмы, он первым делом перевел на счет Альфреда 500 000 рублей в счет погашения остатков долга, так и не выплаченного при жизни Людвигом полностью. Воистину, все идет по кругу: когда-то Людвиг расплачивался по долгам отца, теперь же его судьбу повторял Эмануэль.

Эмануэль Нобель — сын Людвига Нобеля. Художник В. Серов

Полгода он не трогал набранную отцом команду управленцев, после чего аккуратно и осторожно расставил на ключевые места своих людей, не обидев никого из отправленных на пенсию.

Не у дел остался и Роберт. Основатель Товарищества, он ожидал, что его выберут в правление или, на худой конец, в дирекцию. Он не сомневался в этом и в поездках по европейским странам часто представлялся как видный деятель российской нефтяной промышленности. Однако ожиданиям его так и не удалось сбыться: руководство и акционеры компании так боялись неуравновешенного и обидчивого Роберта, что его не включили ни в один из руководящих органов. Теперь, чтобы не «потерять лицо» перед западными партнерами, уже воспринимавшими старшего из Нобелей как крупного предпринимателя, ему надо было ехать на Кавказ и униженно выпрашивать себе хоть какую-то официальную должность в компании, которую он сам же десять лет назад создал.

Общий вид домов и завода Эмануэля Нобеля в Санкт-Петербурге

Кризис миновал, цены на нефтепродукты к концу 1880-х годов поднялись, и финансовые дела Товарищества вновь пошли вверх. Теперь расклад между акционерами выглядел так: 11 211 акций (номиналом 250 руб лей каждая) принадлежали детям Людвига, 4838 — дяде Альфреду, 701 — его врагу, руководителю торгового отдела компании Михаилу Белямину, 240 — Роберту. Оставшиеся несколько сотен принадлежали еще 40 миноритариям, никакой решающей силы не представлявшим.

8 октября 1888 года в бакинскую вотчину Нобелей с двухдневным визитом прибыл сам император Александр III. Сопровождали царя супруга Мария Федоровна с детьми, многочисленной свитой, домочадцами и членами российского правительства. Принимал их лично Эмануэль. Поскольку глава «Бранобеля» был холост, роль хозяйки на приеме исполняла старшая сестра Анна Нобель.

Гостям были показаны главные заводы, продемонстрирован в работе крупнейший в мире перегонный куб «Иван Грозный», производивший в год более 27 тысяч тонн керосина. Специально для царя в рекордное время, со скоростью сто тонн в час, не пролив ни одной капли горючего, был под завязку заполнен танкер «Дарвин». Каждый из детей царя получил в подарок по миниатюрной серебряной нефтяной вышке с маленьким, но действующим насосом. Особенно подарок понравился 17-летнему Георгию, который не выпускал башню из рук во все время экскурсии.

Во время праздничного банкета царь, подняв бокал с шампанским, произнес тост, в котором выразил искреннее сожаление, что такой вот хороший человек, как Эмануэль, до сих пор не является его подданным. Ответ Эмануэль подготовил заранее. Оказывается, он давно и с нетерпением желал этого, и только врожденная скромность мешала ему обратиться к высочайшей особе с нижайшей просьбой о предоставлении гражданства Российской Империи.

В результате, уже спустя самое короткое время глава нобелевской империи получил российское подданство и, в дополнение к нему, орден Станислава третьей степени — младший орден империи. Дядя Альфред узнал об этом знаменательном событии из газет и тут же, со всем свойственным ему сарказмом, заявил, что руководителю Товарищества лучше было бы обойтись без этой сомнительной императорской милости.

Через два года Баку посетил министр финансов Российской Империи Иван Алексеевич Вышнеградский. Его так впечатлили достижения главы «Бранобеля», что он оперативно назначил его председателем дисконтного комитета Государственного банка с присвоением чина статского советника. В «табели о рангах» это соответствовало воинскому званию бригадира, между полковником и генерал-майором. Отныне к Эмануэлю Нобелю следовало обращаться не иначе как «Ваше Высокородие». Повышение до действительного статского советника (генерал-майор, «Ваше Превосходительство») он получил в 1907 году.

В 1889 году, в возрасте 86 лет умерла бабушка Андриетта. Эта жизнерадостная, любимая всеми и любившая всех, соединявшая три поколения Нобелей в одну единую семью старушка не смогла пережить смерть любимого сына. Наследство свое, чуть больше 840 000 крон, она разделила на три равные части, одна из которых отошла детям Людвига, а остальные — Роберту и Альфреду. Последний сразу же перечислил их на дела благотворительности, на медицинские исследования и на детскую больницу. У Роберта деньги опять куда-то исчезли, и бездетный Альфред, воспринимающий его сыновей и дочерей как собственных, учредил для них специальный фонд, из которого они могли относительно спокойно брать средства на достойное проживание.

А между тем у нефтяного Товарищества появился новый конкурент. Невесть откуда взялся наглый англоеврейский бизнесмен Маркус Сэмюэл, основавший вместе со своим братом компанию Shell.

Занимавшийся до того торговлей всякими безделушками и морскими ракушками, откуда и произошло название компании (shell — «раковина»), он неожиданно купил танкер и начал возить бакинскую нефть в Японию и Китай.

Вначале на него просто никто не обратил внимания, а когда обратили — было уже поздно. Шустрый бизнесмен подмял под себя весь дальневосточный рынок и практически купил правительства Великобритании и Египта, которые с 1892 года закрыли проход с Запада на Восток по Суэцкому каналу почти для всех нефтяных компаний, кроме Shell, мотивируя свой запрет тем, что танкеры Ротшильдов, Рокфеллеров и прочих нефтеперевозчиков якобы не приспособлены для прохождения Суэца.

Нефтяная война вышла на новый виток, и, чтобы выдержать новые удары, Эмануэль объединился с семью крупнейшими бакинскими нефтяниками — Гукасовым, Тагиевым, Манташевым, Будаговым, Армянцем, Лианозовым и Шибаевым в синдикат, призванный защитить российскую нефтянку от натиска зарубежных конкурентов. Но синдикат просуществовал недолго.

После его развала Эмануэль отправился к Ротшильдам. Тех сильно волновала активность компании Рокфеллера, и они быстро согласились на сотрудничество, к которому вскоре удалось привлечь еще и одного из крупнейших бакинских нефтепромышленников Александра Манташева. Втроем им удалось добиться того, чтобы цены на бакинскую нефть теперь не скакали свободно, а определялись особым комитетом из 14 человек.

В декабре 1893 года от диабета скончался Карл Нобель, и на плечи Эмануэля, кроме нефти, легла забота и о заводе в Санкт-Петербурге. Он привлек к управлению компанией своих кузенов, сыновей Роберта — 30-летнего Яльмара и 25-летнего Людвига, но главным его советником оставался дядя Альфред. Который до сих пор был твердо уверен, что без окончательного слияния с кем-нибудь из сильных нефтяников, компании не выжить.

«Лучше оба кармана наполнить, — писал он племяннику, — нежели оба опустошить в безнадежном соперничестве». И ему почти удалось уговорить Эмануэля продать 49 % акций. Альфред начал переговоры с Ротшильдами, а когда они зашли в тупик — переключился на «Стандард Ойл». Однако Эмануэль в последний момент отказался от слияния с компанией Рокфеллера. Обиженный американец немедленно применил свой излюбленный прием и резко опустил цены на продукцию, что привело и к падению цен на бакинскую нефть.

Но Эмануэль достойно принял удар Рокфеллера. Он скупил огромное количество дешевой нефти и керосина, как бакинского, так и американского, забив ими свои хранилища под завязку. Вскоре американцы, которые тоже не могли демпинговать вечно, ослабили хватку, и цена на нефтепродукты снова поднялась до нормального уровня.

В результате «Товарищество братьев Нобель» вышло из кризиса с прибылью в три миллиона рублей. Акционерам в 1894 году были выплачены дивиденды в размере 10 %, а уставной капитал был увеличен до 20 миллионов. Плюс к этому, Эмануэль провел важнейшую кадровую перестановку. Он аккуратно снял с должности коммерческого директора старенького Михаила Белямина, на чем уже давно настаивал дядя Альфред, и поставил своего ровесника, энергичного норвежца Ханса Ольсена. Такая перестановка пришлась по душе Альфреду еще и потому, что он вообще считал норвежцев лучшими управляющими и, при прочих равных, всегда на руководящую работу брал норвежца.

В марте 1895 года в Берлине, в обстановке строжайшей секретности, прошли российско-американские переговоры, на которых решалась судьба мирового нефтяного рынка. Российскую сторону по поручению нового министра финансов Сергея Витте представлял Эмануэль Нобель и представитель ротшильдовского БНИТО Жюль Арон. Американскую — человек Рокфеллера Вильям Либби.

В результате была достигнута предварительная договоренность о том, что отныне 75 % мирового экспорта нефти отходит к США, а 25 % — к России. Такой расклад вполне устраивал всех, тем более, что любая из сторон могла разорвать соглашение, предварительно (за полгода), известив об этом других участников.

К сожалению, дальше предварительного соглашения дело так и не пошло. Впрочем, это не сильно повредило Товариществу. Под руководством экономически продвинутого Эмануэля прибыль продолжала расти даже в кризисные годы. В 1899 и в 1900 годах, когда в России случился серьезнейший банковский кризис, во время которого в стране разорилась треть компаний, а еще треть ушла в глубокий минус, компания Нобилей получила чистой прибыли 4 миллиона и 6 миллионов рублей соответственно.

А нефтяная война продолжалась еще долго.

В августе 1896 года умер Роберт Нобель. А спустя четыре месяца, 10 декабря мир оставил и последний из сыновей Эммануила Нобеля — Альфред.

Он скончался на своей вилле в Сан-Ремо, на руках у прислуги.

Как того и требовало завещание, тело Альфреда сожгли в простеньком крематории на Северном кладбище Стокгольма.

Оглашение завещания «динамитного короля» произвело эффект взрыва изобретенного им самим динамита. Родственники искренне рассчитывали на значительно большие суммы. Вместе с тем Альфреду принадлежала почти треть акций нефтяного Товарищества, и их продажа, как того требовало завещание, вполне могла привести к потере контроля, а то и к банкротству, в связи с неизбежным и резким падением цен на массово продаваемые акции.

Впрочем, ничего не было потеряно. Все юристы в один голос говорили, что завещание составлено со множеством нарушений и его вполне можно было оспорить, а действительным признать предыдущее, безукоризненно составленное в 1893 году и всех устраивавшее.

Последнее же завещание, составленное в 1895-м году, не только не было юридически заверено, но и содержало много внутренних ошибок и несоответствий. Написано оно было во Франции и заверено французскими свидетелями, но сам завещатель был шведским подданным, да и документ он написал на шведском языке. Соответственно, во Франции документ не мог быть признан как действительный, поскольку был написан на иностранном языке. Для Швеции же документ не имел силы, поскольку был составлен в другом государстве и свидетели не были подданными шведского королевства. Кроме того, совершенно непонятно было, казна какого из государств должна была получить причитавшийся и весьма немаленький налог на наследство.

Надо было сделать совсем немного. Просто основной наследник должен был опротестовать завещание. Тем более что даже академия Стокгольма не настаивала на его выполнении. Основным наследником по всем законам был российский подданный Эмануэль Нобель. Почти никто не сомневался, что он именно так и по ступит.

В конце концов Эмануэль Нобель собрал в своем особняке на Сампсоньевской набережной всех своих многочисленных братьев и сестер и прямо спросил, согласны ли они последовать его примеру, уважить волю покойного дяди и отказаться от возможного наследства. Ответом было единодушное «Да».

В июне 1898 года душеприказчикам Альфреда, при поддержке Эмануэля, удалось достичь мирного соглашения с основными наследниками. По нему трое детей Роберта Нобеля получали миллион шведских крон наличными и право покупки по номиналу 4000 акций «Динамитного треста», супруг Анны Нобель Яльмар Шёгрен и опекун трех дочерей Карла Нобеля Оке Шёгрен получали по 100 тысяч крон каждый. Еще нескольким родственникам выделялось в общей сложности 100 тысяч крон. Дядины акции «Бранобеля» выкупил сам Эмануэль, заплатив за них 3 480 000 крон.

Рагнар Сульман

После всех расчетов и уплаты всех причитавшихся налогов, на учреждение премии осталось 31 225 000 шведских крон. В пересчете на доллары — примерно $8,6 миллионов. В пересчете на доллары современные — примерно $350 миллионов. Из этого капитала были выделены 28 миллионов крон, проценты от которых и должны были составлять ежегодный призовой фонд.

Кстати, Альфред в завещании не уточнял, с какой периодичностью должна выплачиваться премия. Соответственно, было предложение награждать ею, например, раз в пять лет, дабы денежный эквивалент, и без того весомый, был еще впятеро весомее. Или сделать премию нерегулярной и награждать за великие открытия по мере их рождения. Но, в конце концов, руководствуясь тем, что завещатель сказал: «Тем, кто за предшествующий год внес наибольший вклад в прогресс человечества», — решили-таки сделать премию ежегодной.

Решив самый главный, финансовый вопрос, Сульман и Лиллеквист приступили к разработке проекта устава Нобелевского фонда. В соответствии с ним, как это и оговаривалось в завещании, премии присуждались четырьмя организациями.

Королевская шведская академия наук определяла лауреатов в области физики и химии, Королевский Каролинский медико-хирургический институт отмечал работы по физиологии или медицине, Шведская академия литературы присуждала премии в области литературы, а состоявший из пяти членов Норвежского стортинга Нобелевский комитет награждал за деятельность по укреплению мира. Эти четыре учреждения избирали 15 попечителей, по три на каждую номинацию, которые, в свою очередь, выбирали Совет директоров фонда. Невыборными оставались лишь должности председателя и заместителя, их назначением ведал лично Шведский король.

Совет состоял из пяти членов и трех заместителей. Один из членов избирался директором-исполнителем, который по существу являлся административным руководителем фонда и занимался его повседневной деятельностью. Попечители контролировали работу Совета и при необходимости могли его распустить.

Финансы распределялись следующим образом. Десять процентов от полученного дохода ежегодно шло на увеличение основного фонда. Оставшаяся сумма делилась на 5 равных частей, которые передавались в распоряжение присуждавших премии организаций. Из каждой части удерживались расходы на финансирование деятельности Нобелевского фонда, Нобелевских комитетов по присуждению премий, а также по финансированию Нобелевских учреждений.

Проект устава был сначала принят шведским парламентом (риксдагом), а 29 июня 1900 года утвержден лично королем Оскаром. Первым директором-исполнителем был избран Рагнар Сульман, который занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1948 году.

10 декабря 1901 года, в пятую годовщину со дня смерти организатора, первые нобелевские премии были вручены. Лауреатами стали физиолог Эмиль Геринг (за создание антидифтерийной сыворотки), физик Вильгельм Рентген (за открытие рентгеновских лучей), Яков Вант-Гофф (за открытие законов химической динамики), поэт и эссеист Сюлли-Прюдом, создатель Международного комитета Красного Креста Анри Дюнан и основатель Международной лиги мира Фредерик Пасси.

Размер каждой премии (премию за мир Дюнан и Пасси поделили поровну) составил 150 000 крон, или 42 000 долларов. Эта сумма в 70 раз превышала премию, выдаваемую при награждении медалью Румфорда — крупнейшего на то время вознаграждения в области науки. Бюджет Нобелевского комитета в начале XX века в 5 раз превосходил бюджет такого крупного и уважаемого научного учреждения, как Кавендишская лаборатория в Кембридже.

В 1968 году Шведский банк по случаю своего 300-летнего юбилея предложил установить премию в области экономики. После некоторых сомнений его поддержала Шведская королевская академия наук, которая и приняла на себя роль института, присваивающего премию по данному профилю. Присуждается она в соответствии с теми же правилами, которые применяются к основным Нобелевским премиям, но деньги на нее берутся не из нобелевского фонда, а предоставляются банком. Премия присуждается 10 декабря, вслед за презентацией других Нобелевских лауреатов. Официально именуемая «Премия по экономике памяти Альфреда Нобеля», она впервые была присвоена в 1969 году. После этого правление Фонда Нобеля решило более новые номинации не вводить.

В сущности, на этом краткую историю Нобелевской премии можно было бы и окончить. Но это было бы в высшей степени неверно и несправедливо, учитывая важнейшую — фактически вторую после дяди Альфреда — роль, какую в её судьбе сыграл Эмануэль Нобель.

Не стоит думать, что все эти пять лет, пока Нобели ссорились и судились, семейная компания стояла на месте. Все работало, развивалось, стоимость акций «Бранобель» с 1893 по 1899 годы выросла в два с половиной раза, с 310 до 755 рублей за штуку, а механический и чугунолитейный петербургский завод «Людвиг Нобель» вошел в десятку крупнейших машиностроительных заводов страны. Теперь за него отвечал Людвиг-младший, Эмануэль же весьма ревностно следил за работой брата, не позволяя тому расслабляться.

В 1899 году на «Людвиге Нобеле» был выпущен первый в мире промышленный четырехтактный двадцатисильный двигатель инженера Рудольфа Дизеля. Быстро получивший прозвище «Русский дизель», он мог работать не только на дорогом керосине, но и на почти дармовой «соляре», ранее считавшейся чуть не отходом производства, и даже на простой сырой нефти. Вскоре удалось создать и более мощные агрегаты в 100, 200, 250 и даже 300 лошадиных сил.

Уже в 1900 году нобелевский двигатель Дизеля получил на Всемирной выставке в Париже Гран-при. Всего же до 1912 года завод «Людвиг Нобель» выпустил 540 двигателей Дизеля, из которых 145 предназначались для фабрик и заводов, 200 для генераторов электростанций и 87 для судов, а общая мощность работавших на нефти двигателей внутреннего сгорания в России превышала 210 000 лошадиных сил.

Сборочный цех завода «Людвиг Нобель»

Основными и первыми заказчиками двигателей нового типа стало, естественно, «Товарищество братьев Нобель». За несколько лет ему удалось оснастить большую часть своего флота новыми моторами. В результате скорость судов выросла в полтора раза, а грузооборот флота — в 5–6 раз. В 1903 году тремя дизельными двигателями мощностью 120 лошадиных сил каждый было оснащено курсировавшее по Неве судно «Вандал», ставшее первым в мире теплоходом. В 1908 году нобелевские дизели были установлены на первой дизельной подводной лодке «Минога».

Между тем, в России происходили большие перемены. Императору Николаю II для поднятия авторитета срочно требовалась маленькая победоносная война. И она состоялась. Война с маленькой Японией началась в 1904 году и спустя полтора года была ею победоносно завершена. Еще до конца войны напуганный царь допустил расстрел мирных рабочих 9 января 1905 года. Только по официальным данным, в это «кровавое воскресенье» погибло 130 и было ранено около 300 человек. Вера в монархию в России была расстреляна тогда же. Началась Первая русская революция.

Впрочем, как раз Нобелей она коснулась не сильно. Во всяком случае, не так сильно, как большинство других российских фабрикантов. Традиция хорошего отношения к рабочим здесь пошла еще от Эммануила Нобеля, который первым в стране сократил рабочий день на заводе с традиционных 14 часов до 10,5 часов.

Людвиг Нобель на поощрение служащих и квалифицированных рабочих выделял из чистого дохода своих предприятий не 6 %, как это было положено, а 40 %. И это было прописано в уставах компаний. На его заводах в обязательном порядке были оборудованы просторные столовые с хорошей посудой, где рабочий мог съесть то, что ему собрала жена, либо то, что приготовили заводские повара (причем почти половину стоимости обеда оплачивало предприятие), либо просто, совершенно бесплатно напиться чаю.

К каждому заводу был прикреплен свой врач, который лечил рабочих и служащих совершенно бесплатно. На заводе в Санкт-Петербурге за медицину отвечал личный врач Людвига, бывший к тому же тестем Карла Нобеля.

В Баку для рабочих был выстроен специальный рабочий городок, с большими общежитиями (правда, казарменного типа), мощеными улицами и даже с фонтанами. В Баку, Астрахани и Санкт-Петербурге уже Эмануэль открыл для детей рабочих школы, в которых могли учиться и взрослые. Для таких рабочих-учащихся устанавливались специальные льготы, им сокращали рабочий день, давали дополнительные выходные, повышали зарплату, быстрее продвигали по службе.

Сотрудники компании Нобеля празднуют Пасху. Баку, 1903 год

В том же 1904 году, уже после начала войны, руководство Товарищества выпустило следующий приказ:

«В ознаменование 25-летнего юбилея Товарищество приняло следующие решения:

1. В отмену предполагавшихся юбилейных торжеств пожертвовать на нужды военного времени 100 000 рублей в расположение Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны.

2. Ассигновать 100 000 рублей на постройку в Баку школы для детей служащих Товарищества с присвоением ей наименования „Школа в память 25-летнего существования Товарищества нефтяного производства Братьев Нобель“.

3. Отчислить капитал в 250 000 рублей в специальный фонд детей служащих Товарищества для внесения платы за обучение в средних и низших школах.

4. Ассигновать до 350 000 рублей на выдачу всем служащим, пробывшим в Товариществе полных 25 лет, 100 % получаемого ими дохода, а также на отчисление по личным счетам всех прочих служащих, поступивших в Товарищество не позднее 1 января 1903 года, 20 % их окладов с тем, чтобы по мере достижения ими 25-летия службы эти отчисления составили 100 %.

5. За всех рабочих и матросов, проработавших в Товариществе 25 лет, внести 100-кратный поденный их заработок в государственные сберегательные кассы и соответствующие книжки выдать им на руки.

6. Всем служащим и рабочим Товарищества, призываемым на войну или мобилизируемым, выдавать единовременное пособие в размере месячного оклада их заработка, а затем, во время нахождения их на военной службе, выдавать семьям призываемых половину оклада жалованья и по возвращении принимать их вновь на службу в Товарищество».

С 1909 года Товарищество начало строить на базе своих южных складов, в особенности тех, что расположены на Черном море, «дачи-санаториумы», в которых служащие компании и их семьи жили и получали качественное лечение практически бесплатно, «при минимальных материальных жертвах больных, бюджет которых, таким образом, не терпит серьезного ущерба».

Для хороших рабочих, не пьяниц, старательных, мастеровых, грамотных был свой стимулирующий момент. Еще в середине 1880-х Людвиг по случаю прикупил рядом с заводом в Санкт-Петербурге, на Лесном проспекте, большой участок земли.

В 1893 году Эмануэль начал строить на нем «Рабочий городок». По территории намостили хорошие дорожки, посадили сады, разбили парки, обустроили футбольное поле, зимой превращавшееся в каток, теннисный корт и даже насыпали горку для катания на санках.

В городке была своя библиотека, школа и медицинский пункт. Был и рабочий клуб, представлявший собой что-то вроде музея, в котором демонстрировалась продукция завода: двигатели, паровые машины, автомобильные и каретные колеса, первые в мире сепараторы для производства сливок, творога и масла, лицензию на которые у изобретателя Густава Лаваля купил еще Карл, и прочие чудеса техники.

На территории были построены 13 четырехэтажных зданий с трехкомнатными квартирами, центральным отоплением, водоснабжением и канализацией. Вот в этих квартирах и жили лучшие рабочие кадры предприятия. Получить квартиру в городке было сложно, а вот чтобы потерять, достаточно было пару раз хорошенько напиться.

Аналогичный петербургскому поселок, только для бакинских сотрудников, был построен в местечке Бузовны на Апшероне. В нем отдыхали во время своего отпуска особо отличившиеся рабочие и служащие компании. Это был первый в России, а возможно и в мире, ведомственный Дом отдыха.

Недалеко от Выборга, где, по мнению Эмануэля, северный климат наиболее подходил для поправки здоровья, для детей рабочих был выстроен санаторий. Тут же, недалеко от усадьбы Нобелей, Мария Нобель устроила летний лагерь, в котором по шесть недель в году отдыхали от сорока до пятидесяти детей.

Вильгельмина Людвиговна Ольсен-Нобель, родственница Нобелей и жена финансового директора компании, организовала в Санкт-Петербурге общество помощи кормящим матерям «Капля молока». Общество закупало молоко наилучшего качества, стерилизовало его и раздавало «поставленным на учет» женщинам с грудными детьми бесплатно. В день здесь получали молоко 20 матерей.

В 1896 году на главной в России промышленной выставке в Нижнем Новгороде завод «Людвиг Нобель» получил очередную высшую награду — «двуглавого орла», уже третьего по счету, не только за высокое качество продукции, но и за «заботливое отношение к рабочим».

Поэтому, конечно, на заводах Нобелей рабочие комитеты создавались, но они всегда находились в добром контакте с администрацией. В сущности, им особенно нечего было требовать. 8-часовой рабочий день был здесь введен задолго до революции, зарплаты были достойными, штрафов не было вообще, и так далее.

Даже в Баку, где революционное движение было особенно сильным[29], где восставшими рабочими было сожжено около 300 буровых вышек, «Товарищество братьев» особенно не трогали. Здесь хозяйничали черносотенцы, а, поскольку Нобели не были евреями и вообще были почти русскими, хоть и шведами, даже строили для своих рабочих церкви и мечети, их личности «революционеров» и погромщиков не особенно интересовали.

Более того, по некоторым данным, занимавшийся в Баку изданием нелегальной газеты «Нина» Красин для ее распространения по империи использовал именно широчайшую нобелевскую сеть. Упаковки со свежей прессой, спрятанные в бочках с маслом, по рекам и по железным дорогам буквально за недели доходили хоть до Владивостока. Где их с восторгом встречали местные товарищи.

Не меньше, чем хороших рабочих, Нобели уважали и представителей другой социальной прослойки — ученых.

Людвиг Нобель еще в 1866 выступил одним из соучредителей РИТО — «Русского Императорского технического общества», просуществовавшего до 1929 года (правда, уже просто как РТО). На заседаниях общества он частенько читал доклады по машиностроению, нефтяной промышленности, по организации труда и так далее. Именно на деньги Людвига Нобеля был разработан вопрос о переходе России на международную метрическую систему, и, если бы не он, мы бы, возможно, до сих пор мерили расстояния в верстах, рост — в вершках, вес — в пудах, а объем жидкостей — в ведрах.

В 1890 году Эмануэль Нобель подал в Академию наук прошение, в котором «изъявил желание пожертвовать Академии прибор Репсольда для измерений фотографий звездного неба». Прибор, за который бизнесмен заплатил 1300 немецких марок, был установлен в Пулковской обсерватории. С его помощью, получив от того же Эмануэля грант в размере 3000 марок, директор обсерватории астроном Оскар Баклунд обозревал комету Энке. За все это, а также вообще за «значительные пожертвования по Императорской академии наук» Нобель получил еще один орден — святой Анны 3-й степени.

Тот же Оскар Баклунд, будучи одним из организаторов Центральной сейсмической комиссии, поведал как-то Нобелю о трудностях, с которыми сталкиваются ученые в области исследования землетрясений. Эмануэлю, как любому бакинскому предпринимателю, это грозное природное явление попортило немало крови, и он тут же изъявил готовность «содействовать исследованию землетрясений и других сейсмических явлений устройством образцовой сейсмической станции в Баку» полностью на свой капитал.

Станция была построена на берегу Каспийского моря в 1903 году. Первоначально на ней постоянно дежурил кто-нибудь из специально прикомандированных сотрудников «Товарищества братьев Нобель», и лишь в 1909 году Санкт-Петербургский университет прикрепил к ней своего человека.

Когда в 1892 году в Баку свирепствовала холера, Эмануэль Нобель оплатил работу петербургских медиков, которые на его грант нашли опасных микробов, сопутствовавших болезни и приводивших к смертельному исходу. После этого он был назначен членом-сотрудником Института экспериментальной медицины, на работу которого уже дядя Альфред пожертвовал «10 000 рублей без всяких условий относительно употребления этого дара».

С медициной у Нобелей вообще было связано немало. Сестра Эмануэля Марта Нобель в самом начале XX века первой из всего семейства обвенчалась с русским и православным мужчиной. Ее избранником стал военный врач Георгий Олейников. В 1902 году она поступила в ЖМИ — «Женский медицинский институт». На ее пожертвования и пожертвования других Нобелей были открыты новые Глазная клиника и Клиника горловых и ушных болезней.

После окончания института Марта Людвиговна стала одной из первых в России женщиной-рентгенологом, заведовавшей рентгеновским кабинетом Хирургической факультетской клиники при ЖМИ.

В 1904 году в России, в Баку, была учреждена еще одна «нобелевская премия», на сей раз — эмануэлевская. Присуждалась она за лучшие работы в области нефтедобычи и нефтехимии.

В России, где связь промышленников и государства всегда была весьма крепкой, каждый промышленник вел какую-нибудь общественную работу. Ибо попробовал бы не вести. Но Нобели взваливали на себя втрое против принятого. Эмануэль, например, состоял почетным членом Дома призрения и ремесленного образования в Петербурге, членом Попечительства над воспитанниками, окончившими курс ремесленного училища Цесаревича Николая, казначеем Общества содействия нравственному, умственному и физическому развитию молодых людей «Маяк», членом Попечительства Александрийского приюта для женщин, находившегося под покровительством императрицы Александры Федоровны. На нужды последнего он в 1914 году пожертвовал 100 000 рублей, за что был высочайше награжден орденом святого Станислава 1-й степени, дававшего право на потомственное, то есть передававшееся по наследству, дворянство.

Под мудрым руководством Эмануэля, детище Людвига Нобеля росло и крепло. Если в 1880 году на долю компании приходилось 1,9 % общего объема добычи в Бакинском регионе, то к 1895 году эта цифра выросла до 7,7 %, а за следующую пятилетку она почти удвоилась и составила 14,1 %. Правда, затем, после внутреннего кризиса, связанного с неожиданным завещанием дядюшки Альфреда, она несколько упала и дошла к 1905 году до 11,3 %, но компания быстро оправилась, восполнила потери и к 1909 году дошла до 13,6 % в общем объеме добычи. К этому времени фирме братьев Нобель принадлежало 20 % производства керосина в Баку, 50 % его сбыта и 35 % сбыта мазута.

Только бакинскими месторождениями Нобели уже не довольствовались. Они бурили скважины по всему Каспию, в Туркмении, в Калмыкии, на Северном Кавказе, на Волге. Постепенно поиск нефти смещался на восток, на Урал, в Сибирь. В 1910 году компания заложила первые буровые вышки на реке Сок у деревни Камышин.

Место было перспективным, и Эмануэль договорился с местными деревенскими старостами, чтобы они не разрешали компаниям конкурентам вести разведку на принадлежащих деревенскому сообществу землях, за что выплачивал весьма немалые суммы.

Впоследствии советские историки не раз вспоминали ему этот эпизод, утверждая, что таким образом Нобель сознательно тормозил развитие российской нефтянки. В чем-то они, конечно, правы, но не надо забывать, что «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» было все же коммерческим предприятием с первостепенной задачей получения прибыли. С другой стороны, вполне можно утверждать, что своими экономическими вливаниями Нобели способствовали развитию тех же деревень, кстати, значительно более российских, чем многочисленные прикаспийские аулы, которые тоже частенько торговали правом добычи на своих территориях.

К 1910 году «Товарищество братьев Нобель» владело сетью нефтепроводов общей протяженностью более полутора тысяч километров, тринадцатью заводами, из которых шесть являлось нефтеперегонными, а семь вспомогательными, более чем 10 000 цистерн, 65 танкерами, 110 стальными баржами и 124 другими судами. На предприятиях компании трудились больше 30 000 человек. Добыча нефти русскими Нобелями достигла 100 миллионов пудов в год, а их капитал превысил 60 миллионов рублей.

К 1914 году Великие Нефтяные войны закончились взаимопроникновением воюющих сторон. Совместно с ротшильдовской компанией «Мазут» фирма братьев Нобель создала картель «Нобмазут», в руках которого находилось 75 % керосина, шедшего в глубь России через Астрахань и 85,4 % керосина из Нижнего Новгорода.

Товарищество контролировало более половины всего потока нефтепродуктов, проходивших через Царицын. Картелю принадлежало 72 из ходивших по Волге 160 железных нефтеналивных судна, из них же 46 относились непосредственно к Товариществу Нобелей. Годовая прибыль компании достигла 8 миллионов рублей, а стоимость активов поднялась до 24,5. Часть акций Товарищества была куплена англо-франко-американской компанией «Ойл корпорейшен».

По всем прогнозам, с началом войны правительство должно было национализировать стратегически и экономически важную нефтянку, как это произошло с производством алкоголя, но этого не было сделано. Товарищество продолжало успешно развиваться и богатеть. Младший из братьев, 28-летний Йоста, теперь управлял бакинской компанией, а на плечах 29-летнего Эмиля лежал завод в Санкт-Петербурге.

К тому времени доля России в мировой нефтедобыче сократилась с 30 % до 9 %, но в самой империи равных Нобелям по-прежнему не было. К 1915 году на их предприятиях работало уже более 50 000 человек. Более тысячи нобелевских скважин давали 30 % всей российской нефти. Заводы Товарищества производили 40 % всей российской нефтепродукции, из которой треть шла на экспорт.

Поскольку экспортировать взрывчатку из вражеской Германии было нельзя, в 1915 году Нобели построили в Баку завод по производству из нефти посредством предложенного инженером Александром Летним процесса пиролиза бензола и толуола. В 1916 году по акциям Товарищества были выплачены невероятные 40-процентные дивиденды.

А в декабре следующего года 2000 работников бакинских промыслов выступили с требованием их национализации. Что и произошло в июле 1918 года, в полном соответствии с декретом Советской власти «о национализации частных промышленных предприятий». В 1919 году, когда имя Нобелей по понятным причинам попало под строжайший запрет, завод «Людвиг Нобель» был переименован в «Русский дизель». Под этим именем мы знаем его и сейчас.

Вся собственность Нобелей, до которой смогли добраться большевики, была конфискована. Почти вся: супруге Йосты, Гении, удалось при обыске спасти жемчужное ожерелье, которое она предусмотрительно зашила в корсет. К счастью, много чего еще осталось за границей, но туда теперь не так просто было выбраться. Эмануэлю вместе с семьей удалось добраться до Ставрополя, а оттуда, через Украину и Польшу, уехать в Берлин.

Йоста же решил побороться. Наивный русский швед поехал в Москву, на заседание Центральной комиссии по нефтяным месторождениям. На заседании Советское правительство предложило бывшим нефтепромышленникам вернуться на промыслы, только в качестве управляющих производством, но на призыв никто не откликнулся.

30 ноября 1918 года в Петербурге, в собственном доме Нобелей на Сампсоньевской набережной, Йоста и Эмиль были арестованы. Поскольку оба были иностранцами, за них вступились шведские дипломаты. После долгих переговоров братьев освободили под подписку о невыезде. Которую они нарушили и выехали — сначала в Финляндию, а уже из нее — в Стокгольм, где их с нетерпением ждала 70-летняя мама Эдла. Вскоре в своей шведской резиденции собралась почти вся семья.

Рольф, Эмануэль, Эмиль, Людвиг (Луллу) и Йоста Нобели. Стокгольм, 1919 год

Теперь надо было постараться что-то сделать с оставшимися в России активами, стоимость которых стремительно падала. Советская власть еще не была признана, и юридически Нобели оставались хозяевами всего национализированного имущества.

Действовавший от имени семьи Йоста предложил купить полный пакет принадлежавших семье акций «Товарищества братьев Нобель» компании «Роял Датч Шелл». Представлявший компанию Генри Детердинг был уверен, что большевики продержатся у власти недолго, и ему очень хотелось сделать «Шелл» владелицей почти всей русской нефти, но против сделки выступило английское правительство. Причем категорически. И Йоста пошел к старым врагам-товарищам компании — американцам, «Стандард Ойл».

Те уже заключили контракт с правительством независимого Азербайджана, и акции Товарищества казались им весьма привлекательным товаром. Контрольный пакет в марте 1920 года был продан за 11,5 миллиона долларов. Несмотря на то, что к моменту подписания Азербайджан уже был занят большевиками. Когда позже американские власти предъявили Советам претензии по поводу конфискованного имущества, 10 % от оценочной стоимости его приходилась на принадлежавшую теперь уже Джону Рокфеллеру российскую собственность «Товарищества братьев Нобель». Первый в мире официальный миллиардер не получил от Советов ни копейки.

Чтобы управлять своим оставшимся заграничным имуществом, Нобели организовали в Стокгольме несколько компаний с общим офисом на улице Шепсбурн. Управлял всем Йоста. Эмануэль, которому уже перевалило за 60, почти отошел от дел и числился консультантом.

Новой нобелевской компании «Иран» принадлежали склады продукции и нефтепроводы в Северной Персии. Судовладельческая компания управляла огромным дизельным танкером «Зороастр», названным так в честь первого танкера Нобелей. Танкер был продан в конце 1920-х годов в связи с убыточностью.

Некоторая собственность у Нобелей оставалась в Прибалтике, но она дохода почти не давала. Невеликий доход приносили и акции польской дочки Товарищества «Сосьете аноним стандар Нобель ан Полонь». Кое-что оставалось в Финляндии и в Англии. Более-менее нормально работал шведский завод «Нобель-Дизель» в свое время построенный Эмануэлем в Нюнесхамне, но его подкосил экономический кризис начала 1930-х годов, когда от великой американской депрессии пострадал весь мир, за исключением планово-хозяйственного СССР.

Возможно, Нобели продолжали бы свою предпринимательскую деятельность и дальше, возможно, они бы еще и выкарабкались, но в 1934 году по ним ударили еще раз. От них в судебном порядке потребовали погашения выпущенных в 1904 году облигаций на сумму в 25 миллионов рейхсмарок. Причем истцы не ждали денег, они желали ликвидации Товарищества и продажи его активов, которые кредиторы могли купить задешево.

Эмануэль Нобель этого уже не застал. 31 мая 1932 года он умер. Составленное им в 1928 году завещание — это, конечно, не документ миллионера, но и бедным завещателя назвать было нельзя — даже своей верной экономке он отписал 50 000 крон и пансион в 8000 крон.

Похоронили Эмануэля Нобеля на Северном кладбище Стокгольма, рядом с дедушкой Эммануилом, бабушкой Андриеттой и двумя дядями, Эмилем и Альфредом. А год спустя Нобелевскую премию по литературе получил Иван Бунин. Такой же русский изгнанник, как Эмануэль Нобель.

22 февраля 1938 года на общем собрании акционеров нобелевских фирм было объявлено, что компания начинает подготовку к ликвидации. Она затянулась на три десятилетия: официально корпорация Нобелей прекратила свое существование лишь в 1969 году. После того, как умерли последние ее владельцы — Людвиг, Рольф, Йоста и Эмиль.

Как уже говорилось, в соответствии с завещанием Альфреда Нобеля, в 1890 году был создан Нобелевский фонд — частная независимая неправительственная организация со стартовым капиталом 31 миллион шведских крон (сегодня это примерно 1,5 млрд шведских крон или около $200 млн).

Основным документом, регулирующим правила вручения премии, является статут Нобелевского фонда.

Согласно статуту, награду могут получить только отдельные лица, а не учреждения. Исключение составляет премия мира, которая может присуждаться как отдельным лицам, так и официальным и общественным организациям.

Одновременно могут быть поощрены одна или две работы, но при этом общее число награжденных не должно превышать трех. Премия не может быть присуждена посмертно. Естественно, случаются исключения из правил, но они редки и всегда обоснованны. Премия может вообще никому не присуждаться, если среди выдвинутых на соискание работ не нашлось достойной. Нобелевские премии мира могут присуждаться одному лауреату неоднократно, остальные — только один раз.

Премия вручается ежегодно по пяти номинациям: физика, химия, физиология и медицина, литература и дело мира. Существует еще так называемая Нобелевская премия по экономике. Так неофициально называют Премию Шведского государственного банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля. Она была учреждена в 1969 году Банком Швеции, который и выделяет на нее собственные средства (то есть выплаты лауреатам не имеют отношения к наследству Альфреда Нобеля). Тем не менее, вручение этой премии проходит ежегодно 10 декабря в Стокгольме — вместе с остальными премиями.

Процедура выбора лауреата премии проходит в несколько этапов и длится около года.

Выдвигать кандидатуры на соискание Нобелевской премии могут только отдельные лица (не организации!), их состав и количество (от 1 000 до 3 000 человек) определен положением о каждом виде Нобелевской премии.

Так выдвигать кандидатов на получение премии по физике и химии могут только:

• члены Королевской Шведской академии наук;

• члены Нобелевских комитетов по физике и химии;

• лауреаты Нобелевских премий в области физики и химии;

• постоянно и временно работающие профессора физики и химии университетов и технических вузов Швеции, Дании, Финляндии, Исландии, Норвегии, а также стокгольмского Каролинского института;

• заведующие соответствующих кафедр, по меньшей мере в шести университетах или институтах, выбранных Академией наук;

• другие ученые, от которых Академия сочтет нужным принять предложения.

Вся церемония вручения Нобелевской премии строго соответствует протоколу, написанному много лет назад. Торжества продолжаются целую неделю.

Каждый лауреат имеет право пригласить на вручение премии столько гостей (членов семьи, коллег и друзей), сколько сочтет необходимым. Иногда количество сопровождающих одного лауреата достигает 30 человек, и все они окружаются той же заботой и комфортом, что и сам лауреат.

Нобелевские лауреаты обязательно выступают с открытыми лекциями. Каждое выступление продолжается около 40 минут и никак не регламентируется. Лауреат может рассказать о своем детстве, о годах учебы или в сжатой форме изложить суть своего открытия (достижения). На лекции допускаются все желающие — от специалистов в соответствующей области до случайных прохожих.

Вручение премий по физике, химии, медицине и физиологии, а также по литературе и экономике проходит ежегодно 10 декабря в Концертном зале Стокгольма. Торжественную процедуру транслируют все каналы телевидения. Награды лауреатам вручает лично король Швеции. Затем в Голубом зале городской ратуши Стокгольма начинается знаменитый Нобелевский банкет.

Премию мира лауреат получает также 10 декабря, но в ратуше Осло. Король Норвегии присутствует на церемонии, но вручает награду председатель Нобелевского комитета. Банкет устраивается в гостинице «Гранд Отель», он меньше по размаху и количеству приглашенных гостей.

Нобелевские лауреаты получают диплом, медаль и сертификат на получение денежного приза.

Нобелевский диплом представляет собой уникальное произведение искусства, созданное лучшими шведскими и норвежскими художниками и каллиграфами. Пергамент и специальная бумага ручной работы созданы с применением средневековой техники, расписаны дипломы вручную. Надписи сделаны на норвежском (для премии мира) и шведском (для всех остальных) языках.

У каждой номинации свой цвет обложки диплома: физика — синий, химия и медицина — красный, дело мира — фиолетовый. А награждаемый за литературные заслуги имеет право сам выбрать цвет переплета. Для каждого лауреата создается специальная золотая монограмма. Она помещается на внешнюю сторону обложки и на коробку из кожи и замши, в которой находится диплом.

Нобелевский диплом

Нобелевские медали отлиты из 18-каратного золота (750 проба, 75 %) и покрыты слоем 24-каратного золота (1000 проба, 100 %). На аверсе каждой медали помещен портрет Альфреда Нобеля, рисунок реверса зависит от номинации.

Медали премии мира (разработаны норвежским скульптором Густавом Вигеландом) изготавливаются Королевским Монетным двором в норвежском Конгсберге. Дизайн остальных медалей был сделан шведским скульптором и гравером Эриком Линдбергом, их производит шведский Монетный двор в Эскилстуне.

Медали для физиков и химиков идентичны, на них изображена выходящая из облаков олицетворяющая природу богиня Изида с рогом изобилия в руках. Стоящий рядом ученый приподнимает завесу, скрывающую ее лицо. По краю красуется надпись на латыни: «Inventas vitam iuvat excoluisse per artes» («Изобретения улучшают жизнь, а искусство — украшает»), а внизу выгравировано имя лауреата.

Медаль для физиологов и медиков украшена изображением лекаря с раскрытой книгой на коленях. Он собирает вытекающую из скалы воду для того, чтобы утолить жажду стоящей рядом больной девушки. На ней такая же надпись по краю и имя лауреата.

Нобелевская медаль

На реверсе «литературной» медали зачарованный молодой человек сидит под лавровым деревом и записывает песнь стоящей рядом Музы. Надпись и имя лауреата расположены, как и на других медалях.

Медаль премии мира содержит изображение группы из трех взявшихся за руки мужчин и имя лауреата. Надпись на ней другая: «Pro pace et fraternitate gentium. Prix Nobel de la Paix» («За мир и братство людей. Нобелевская премия мира»).

На медали для экономистов изображена эмблема Королевской Шведской академии наук — Северная звезда и четыре короны вокруг. Надпись по краю на шведском языке: «Kungliga Vetenskaps Akademien» («Королевская Шведская академия наук») и имя лауреата. На лицевой стороне медали написано: «Sveriges Riksbank till Alfred Nobels Minne 1968» («От Банка Швеции в память об Альфреде Нобеле, 1968»).

Как мы помним, на учреждение премии в 1901 году пошло 31 225 000 шведских крон (сегодня это около $350 миллионов). Из этого капитала были выделены 28 миллионов крон, проценты от которых и должны были составлять ежегодный призовой фонд.

Размер выдаваемой премии и поныне зависит от годового инвестиционного дохода Нобелевского фонда.

Денежный приз первой, выплаченной в 1901 году, премии составил 150 782 шведских кроны, что в сегодняшнем эквиваленте равно примерно 8 402 000 шведских крон (61 250 000 руб.).

Лауреаты 2018 года получили по 9 млн шведских крон (65 612 000 руб.).

За 118 лет средний размер денежного приза составил (в пересчете на современные деньги) 4,9 млн шведских крон или 35 722 000 рублей.

Самая маленькая премия была выплачена в 1919 году — 133 127 шведских крон, по-сегодняшнему — 2 331 000 шведских крон (чуть меньше 17 млн руб.).

Самую крупную лауреаты получили в 2001 году, 10 млн шведских крон, в современном эквиваленте — 12 059 016 шведских крон (88 млн руб.).

В период с 1901 по 2018 год было вручено 590 Нобелевских премий.

Больше всего призов (112) получили физики. На две меньше заработали химики и литераторы, еще на одну меньше — медики. Меньше всего из классических номинаций награждали борцов за мир, им досталось всего 99 премий, на 13 меньше чем у физиков. Что вполне объяснимо: в XX веке мирных годов было не так много, две глобальные войны и множество войн локальных свое дело сделали. Наконец, на последнем месте (50 премий) оказались экономисты, что еще более объяснимо, учитывая, что для них премия имени Альфреда Нобеля появилась с опозданием почти на 70 лет.

Однако, если считать не по числу премий, а по числу лауреатов, а всего за 117 лет Нобелевской премии было удостоено 935 человек, то тут пальму первенства держат медики, 216 человек. Дальше места распределяются следующим образом: физики — 210 лауреатов, химики — 181, литераторы — 114, общественные деятели (премия мира) — 106 (правда, тут еще надо будет добавить 27 премий, полученных общественными организациями) и экономисты — 81 человек.

Женщинам за период до 2018 года Нобелевская премия была присуждена 52 раза. Чаще всего, 17 раз, представительницы прекрасного пола получали ее за вклад в дело мира. Писательницы и поэтессы удостоены 14 премий, 12 получили медики и физиологи женского пола, 5 — женщины-химики, 3 — дамы-физики и одну — леди-экономист.

Устав Нобелевского фонда не обязывает нобелевский комитет присуждать премии ежегодно. Премия в различных номинациях не вручалась 50 раз. В основном это случалось в периоды I и II Мировых войн.

Премии не вручались по номинациям:

Физика: 1916, 1931, 1934, 1940, 1941, 1942 годы.

Химия: 1916, 1917, 1919, 1924, 1933, 1940, 1941, 1942 годы.

Медицина: 1915, 1916, 1917, 1918, 1921, 1925, 1940, 1941, 1942 годы.

Литература: 1914, 1918, 1935, 1940, 1941, 1942, 1943, 2018 годы.

Мира: 1914, 1915, 1916, 1918, 1923, 1924, 1928, 1932, 1939, 1940, 1941, 1942, 1943, 1948, 1955, 1956, 1966, 1967, 1972 годы.

В пятерку стран-лидеров по числу полученных премий входят:

• США (343 премии)

• Великобритания (108 премий)

• Германия (84 премии)

• Франция (54 премии)

• Швеция (27 премий).

Далее следуют:

• Япония (22 лауреата)

• СССР и Россия (22 лауреата)

• Швейцария (21 лауреат)

• Нидерланды (16 лауреатов)

• Австрия (13 лауреатов)

• Норвегия (13 лауреатов)

• Бельгия (12 лауреатов)

• Дания (12 лауреатов)

• Италия (12 лауреатов)

• Израиль (10 лауреатов)

• Канада (10 лауреатов)

Таких организаций более 20:

• Гарвардский университет, Кембридж, Массачусетс, США (27 премий)

• Калифорнийский Технологический институт (Caltech), Pasadena, CA, USA (19 премий)

• Массачусетский Технологический институт (MIT), Кембридж, Массачусетс, США (19 премий)

• Стэнфордский университет, Стэнфорд, Калифорния, США (18 премий)

• Калифорнийский университет, Беркли, Калифорния, США (18 премий)

• Университет Чикаго, Чикаго, Иллинойс, США (18 премий)

• Колумбийский университет, Нью-Йорк, США (17 премий)

• Кембриджский университет, Кембридж, Великобритания (17 премий)

• Принстонский университет, Принстон, Нью-Джерси, США (14 премий)

• Рокфеллеровский университет, Нью-Йорк, США (12 премий)

• MRC Лаборатория молекулярной биологии, Кембридж, Великобритания (9 премий)

• Оксфордский университет, Оксфорд, Великобритания (8 премий)

• Корнельский университет, Итака, Нью-Йорк, США (8 премий)

• Медицинский институт Ховарда Хьюза, Чеви Чейз, Мэриленд, США (7 премий)

• Йельский университет, Нью-Хейвен, Коннектикут, США (7 премий)

• Медицинская школа Гарварда, Бостон, Массачусетс, США (6 премий)

• Лондонский университет, Лондон, Великобритания (6 премий)

• Сорбоннский университет, Париж, Франция (6 премий)

• Физический институт им. П.Н. Лебедева, Москва, СССР — Россия (6 премий)

• Университетский колледж, Лондон, Великобритания (6 премий)

• Геттингенский университет, Геттинген, Германия (5 премий)

• Институт Пастера, Париж, Франция (5 премий)

• Калифорнийский университет, Санта-Барбара, Калифорния, США (5 премий)

• Юго-западный медицинский центр университета Техаса в Далласе, Даллас, Техас, США (5 премий)

• Уппсальский университет, Уппсала, Швеция (5 премий)

17 лет исполнилось пакистанке Малале Юсуфзай, когда ей присудили Нобелевскую премию мира «за борьбу против притеснений детей и молодежи и за права детей на образование». Это был первый случай присуждения премии блогеру.

Малала Юсуфзай

Девочка родилась в 1997 году в пакистанской долине Сват в семье директора местной школы. В 2009 году с Малалой познакомился журналист «Би-Би-Си», посетивший захваченный талибами городок, и предложил вести блог о ее жизни и о жизни таких, как она, мусульманских девочек, о тяготах жизни детей в Пакистане. Малала послушалась совета, и вскоре у ее странички было несколько миллионов подписчиков.

В 2011 году Малале была присуждена Национальная премия мира и Международная Детская премия мира. В октябре 2012 года школьный автобус, на котором ехала Малала и другие девочки, был остановлен группой талибов. Узнав, кто из девочек Малала, один из боевиков выстрелил ей в голову, после чего изверги скрылись. Чудом оставшуюся в живых девочку доставили в военный госпиталь Пешавара, где ей сделали несколько сложнейших операций, а затем перевезли в Бирмингем, в одну из лучших больниц Великобритании.

В июле 2013 года Малала Юсуфзай выступила в штаб-квартире ООН с речью, посвященной вопросам защиты прав пакистанских детей. Девочку провожали стоя. В течение года она была награждена премиями имени Анны Политковской и имени Сахарова, наградой «Гордость Британии».

В октябре в Англии вышла ее автобиография «Я Малала: история девушки, которая вступилась за образование и была застрелена талибами».

Полученная в 2014 году Нобелевская премия мира дала 17-летней девушке возможность воплотить в жизнь ее давнюю мечту — организовать фонд помощи детям Пакистана.

Самым молодым из получивших премию физиков стал в 1915 году австралиец Уильям Лоуренс Брэгг (1890–1971).

Сын профессора математики и физики Аделаидского университета был талантливым мальчиком. В «отцовский» вуз он поступил в 14 лет и окончил его за 4 года. В 1911 году закончил кембриджский Колледж Тринити, где также изучал физику и математику.

В 1912 году, будучи еще студентом-исследователем, он вместе с отцом разработал теорию дифракции рентгеновских лучей на кристаллах. Сегодня ее называют «Законом Брэгга».

Уильям Лоуренс Брэгг

С Х-лучами Уильям был хорошо знаком. Пятилетним мальчиком он упал с велосипеда и сломал руку. Его отец, прочитав об экспериментах Вильгельма Рентгена, использовал открытые им лучи для того, чтобы определить характер перелома у сына. Это был первый случай применения рентгеновских лучей в хирургических целях в Австралии.

Нобелевскую премию «за заслуги в исследовании кристаллов с помощью рентгеновских лучей» отец и сын получили в 1915 году. Шестью годами позже Брэгг-младший был посвящен в рыцари.

Кроме математики и физики у Уильяма было еще одно увлечение — ему нравилось возиться с растениями. И, поскольку в Англии у него своего сада не было, он некоторое время втайне от всех подрабатывал на полставки садовником.

Уже став известным ученым, он создал в Кавендишской лаборатории группу, которая использовала достижения физики для изучения биологических объектов. Здесь, под его непосредственным руководством и при его поддержке, «родились» еще две Нобелевские премии. Первую в 1962 году получили Джеймс Уотсон и Френсис Крик за открытие структуры ДНК, вторую в 1962 году присудили Максу Перутцу за исследования по структуре гемоглобина.

Среди нобелевских лауреатов в области физиологии и медицины самый молодой — канадец Фредерик Грант Бантинг (1891–1941), по лучивший премию «За открытие гормона инсулина» в 32 года.

Фредерик вырос на ферме в небольшом поселке Аллистон в провинции Онтарио. В 1912 году поступил в Торонтский университет на богословский факультет, но вскоре перевелся на медицинский. Доучиться Бантингу не дала Первая мировая война. В 1915 году он записался в ряды медицинского корпуса Королевской канадской армии и стал военным хирургом. В 1920 году открыл частную практику в маленьком городке в провинции Онтарио.

Серьезно заняться сахарным диабетом его заставила смерть друга детства. В те времена медики предполагали, что за развитие диабета отвечает гормон, который вырабатывается в поджелудочной железе (так называемые островки Лангерганса). Идея лечить страшную болезнь экстрактами, полученными из свежей поджелудочной железы животных, к успеху не привела (после нарушения целостности железы инсулин разрушается другими вырабатываемыми ею гормонами). Собственно, проблема состояла в том, чтобы выделить инсулин до того, как он подвергнется разрушению. И Бантинг нашел решение.

Фредерик Грант Бантинг

За помощью в проведении экспериментов он обратился к крупному специалисту по диабету, шотландцу, профессору Торонтского университета физиологу Джону Маклеоду. Тот не верил в успех эксперимента, но согласился. Пока профессор отсутствовал, Бантинг вместе с лаборантом Чарльзом Бестом сумели выделить из островков Лангерганса новый гормон, который назвали «инсулином» (от латинского insula — «остров»).

Маклеод быстро оценил важность открытия и моментально подключился к работе. С помощью биохимика Джеймса Коллипа он сумел разработать эффективную технологию промышленного получения чистого инсулина, и в январе 1922 года в Торонто препарат получил первый пациент.

Однако после этого отношения между Маклеодом и Бантингом испортились. Маклеод основную заслугу начал приписывать себе, отводя Бантингу роль помощника и почти не упоминал Бестома.

В 1923 году Бантинг чуть не отказался от Нобелевской премии, узнав, что вместе с ним в числе лауреатов был Маклеод, но отсутствовал Бестом. Свою денежную часть он честно разделил поровну с Бестом, и потом всегда подчеркивал важную роль Чарльза Бестома в открытии инсулина.

Уже будучи известным ученым, Бантинг стал основателем нового направления науки — авиационной и высотной медицины. Когда началась Вторая мировая война, он вступил в канадские ВВС и перевозил военные сообщения из Канады в Британию. 21 февраля 1941 года его самолет был сбит и упал на остров Ньюфаундленд. До появления спасателей Бантинг не дожил.

Самый молодой из нобелевцев-химиков француз Фредерик Жолио-Кюри (1900–1958) получил свою награду «за синтез новых радиоактивных элементов» в 35 лет.

Сын успешного коммерсанта, Фредерик Жолио поступил в парижскую Высшую школу прикладной химии и физики довольно поздно, в 20 лет. Однако закончил ее всего за три года, в 1923 году получил диплом инженера и стал препаратором в Институте радия, которым руководила Мария Склодовская-Кюри, получившая к тому времени уже две Нобелевских премии. Здесь он познакомился с дочерью Марии Ирен, через год женился на ней.

В 1930 году физик Вальтер Боте выявил, что при бомбардировке ядрами гелия образцов бора и бериллия те начинают излучать высокую радиацию. Ее природу и решили выяснить супруги с помощью созданного Фредерико чувствительного детектора.

Поместив между облученным бором (или бериллием) и детектором тонкую пластинку водородосодержащего вещества, они обнаружили, что уровень радиации увеличивается почти вдвое. Оказалось, что добавочное излучение состоит из атомов водорода, которые при столкновении с радиацией приобретают высокую скорость.

Фредерик Жолио-Кюри

Эти исследования помогли, в частности, Джеймсу Чедвику в 1932 году открыть входящую в состав атомного ядра частицу нейтрон. Примерно тогда же американский физик Карл Андерсон открыл позитрон (антиэлектрон), и супруги сместили спектр исследований в его сторону. Подвергая бомбардировке альфа-частицами бор и алюминий, они изучали выход позитронов. К их удивлению, даже после удаления источника альфа-частиц он продолжался еще несколько минут, будто в образцах появилась собственная «альфа-станция». Оказалось, что это и правда было так: под действием бомбардировки алюминий превратился в радиоактивный фосфор, а бор — в радиоактивный изотоп азота. В течение достаточно короткого времени супруги получили много новых радиоактивных элементов, за что и получили в 1935 году одну Нобелевскую премию на двоих.

В 1937 году Жолио-Кюри получил должность профессора в парижском Коллеж де Франс, где открыл исследовательский центр ядерной химии и физики. Незадолго до начала II Мировой войны он доказал, что недавно открытое немцем Отто Ганом деление атомов урана может носить характер взрыва, сопровождаемого выделением громадного количества энергии. Для проведения исследований в этом направлении он выкупил у Норвегии почти весь запас тяжелой воды. Которую сразу после начала боевых действий переправил в Англию, где ее использовали для разработки атомного оружия.

Сам ученый остался в Париже. Продолжая работать в Коллеж де Франс и Институте радия, он состоял в подполье, входил в Движение Сопротивления и стоял во главе «Национального фронта». В своей лаборатории он собирал радиоаппарату и производил взрывчатку для Сопротивления. В самый разгар войны он вступил в коммунистическую партию. После освобождения Парижа его назначили на пост директора Национального центра исследований. До последних дней жизни он оставался последовательным борцом за мир, возглавлял Всемирный совет мира, был одним из основателей и лидеров всемирного Движения сторонников мира и Пагуошского движения ученых.

Всемирно любимый писатель и поэт Редьярд Киплинг получил свою премию «за наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя» в 41 год. Произошло это в 1907 году. Моложе его среди литераторов-нобелевцев до сих пор нет.

Джозеф Редьярд Киплинг родился в самом конце 1865 года в Бомбее. В 5 лет мальчика отправили учиться в Англию — сначала в частный пансион, а затем в Девонское военное училище «Вествард-Хо», директором которого был друг отца Киплинга — Кормелл Прайс. Именно он первым начал поощрять интерес ребенка к литературе.

Редьярд мало годился для военной службы. Он был маленького роста, щуплым, носил очки и больше любил читать, чем возиться с оружием. Поэтому избрал карьеру журналиста. Он колесил по свету, сочинял статьи для газет, а в свободное время писал рассказы, стихи и эссе. Постепенно о Киплинге начали говорить, и вскоре слава о талантливом авторе достигла и берегов «туманного Альбиона».

Джозеф Редьярд Киплинг

Когда Киплинг вернулся в Англию, его книжки уже уходили нарасхват. Здесь он познакомился с сестрой своего издателя Каролиной и женился на ней. Во время медового месяца, который молодожены решили провести в Японии, обанкротился банк, в котором хранились все сбережения Киплинга. Денег еле хватило на то, чтобы добраться до США.

В Америке у пары родилась первая дочь Джозефина, а потом и вторая — Элси. Здесь же вышли в свет обе «Книги джунглей», стихотворный сборник «Семь морей», повесть «Отважные капитаны».

Через четыре года Киплинги вернулись в Англию, где у них родился сын Джон. Редьярд детей обожал и именно для них начал писать сказки и детские рассказы. Все они расходились огромными тиражами, позволявшими писателю не только хорошо жить, но и много путешествовать со всей семьей. Во время одного из таких путешествий от воспаления легких умерла 7-летняя Джозефина. Позже, в 1915 году, на Западном фронте пропал без вести 18-летний Джон. Зато Элси, на радость родителям, прожила долгую жизнь и умерла в возрасте 80 лет.

Всю свою жизнь Киплинг отказывался от самых почетных наград. Он отказался от премии «Лучший поэт», от высшей награды Великобритании «Ордена Заслуг», три раза отказывался от рыцарского титула. Единственная награда, какую он согласился принять, была Нобелевская премия 1907 года в области литературы. Редьярд Киплинг стал не только самым молодым литератором, но и первым англичанином, ставшим нобелевским лауреатом.

Наконец, самым молодым лауреатом Нобелевской премии по экономике стал американец Кеннет Джозеф Эрроу (1921–2017). Хотя назвать его молодым сложно: на момент вручения в 1972 году лауреату уже исполнился 51 год.

Кеннет Джозеф Эрроу

Хотя Кеннет и родился в Нью-Йорке, корни у него из Молдовы. Его родители перебрались в США из Румынии. Еврейская семья не была богатой, но родители не пожалели денег, чтобы дать сыну хорошее образование. Мальчик окончил нью-йоркский Сити-колледж, затем способного юношу приняли в Колумбийский университет.

В магистратуре университета научным руководителем Эрроу стал знаменитый экономист и статистик Гарольд Хотеллинг. Под его влиянием Кеннет забросил математику и занялся экономикой.

Во время Второй мировой войны начинающий экономист служил в метеослужбе военно-воздушных сил США. Вернувшись в мирную жизнь, ученый с новыми силами окунулся в работу и уже в 1951 году получил докторскую степень по экономике.

В диссертации Эрроу представил так называемую «теорему невозможности», заложившую фундамент целой экономической области — теории коллективного выбора. Эрроу показал невозможность принятия обществом рационального коллективного решения о своих приоритетах, исходя из учета индивидуальных предпочтений. Если применить эту теорему, например, к выборам, получится, что при наличии трех и более кандидатов никакая система голосования не поможет избирателям сделать устраивающий все общество выбор. Именно за эту теорему учёный и получил впоследствии Нобелевскую премию.

Дальнейшие работы Эрроу также были посвящены проблемам экономического развития, распределения благ, взаимоотношений рынка и государства. Он участвовал в разработке модели общего равновесия, ввел понятие «производственной функции с постоянной эластичностью замещения» и заложил основы современной теории экономического роста. Ученый опубликовал ряд работ по оптимальной налоговой политике и инвестициям, одним из первых занялся исследованием проблемы «асимметричности информации», с которой сталкиваются участники рынка при принятии решений.

В 2012 году Кеннету Эрроу было присвоено звание почетного профессора НИУ Высшей школы экономики, а в 2016 году он был избран иностранным членом Российской академии наук.

Американский физик Артур Эшкин получил свою Нобелевскую премию в 2018 «за изобретение лазерного пинцета и его применение в биологических системах», когда ему исполнилось 96 лет.

Артур Эшкин

90 лет было американскому экономисту российского происхождения Леониду Гурвичу, когда он в 2007 году получил Нобелевскую премию «За создание основ теории оптимизации экономических механизмов».

Леонид Гурвич

В 2007 году был награжден еще один возрастной рекордсмен — 88-летняя английская писательница-фантаст Дорис Лессинг (1919–2013). Ей премию в области литературы вручили «За исполненное скепсиса, страсти и провидческой силы постижение опыта женщин и за исследование разрозненной цивилизации».

Дорис Лессинг

Американский патолог Фрэнсис Пейтон Роус получил Нобелевскую премию 1966 года в области физиологии и медицины «за открытие онкогенных вирусов», когда ему уже исполнилось 87 лет.

Фрэнсис Пейтон Роус

87 лет было и британскому физику и радиобиологу российско-польского происхождения Джозефу Ротблату (1908–2005), когда он в 1995 году получил Нобелевскую премию мира «за усилия, направленные на снижение роли ядерного оружия в мировой политике, и за многолетние усилия по запрещению этого вида оружия».

Иосиф (Джозеф) Ротблат

Самым пожилым химиком-нобелевцем стал американец Джон Беннетт Фенн (1917–2008). Свою премию «за разработку масс-спектрометрического метода исследования биологических макромолекул, в частности с помощью электроспрея», он получил в 2002 году в возрасте 85 лет.

Джон Фенн родился в Нью-Йорке. Подростком он вместе с родителями переехал в городок Берия в Кентукки, где закончил Берия-колледж. Защитив в 1940 году докторскую диссертацию, он три года проработал в Принстонском университете, преподавал, а в 1967 году стал профессором Йельского университета и работал там до 1987 года.

Достигнув семидесятилетнего возраста, Фенн оставил кафедру и занялся массспектроскопическими исследованиями. В основу его работы легла теория образования заряженных ионов при распылении образца в электрическом поле, разработанная М. Доле в 1968 году.

Джон Беннетт Фенн

Джон Фенн соединил электропульверизатор с масс-спектрометром и в 1988 году обнаружил, что по масс-спектрам распыленных в электрическом поле ионов пептидов и белков можно определять их молекулярные массы с точностью 0,01 %. По сравнению с методом матрично-активированной лазерной десорбции японского ученого Танаки метод Фенна был более трудоемким, но в сочетании с масс-спектроскопией давал максимум информации об анализируемом белке, особенно если строение его было неизвестно. Метод получил широкое применение при молекулярных исследованиях, например, для испытаний сложных молекулярных соединений в фармакологии.

Спустя 14 лет после его создания Джон Фенн был удостоен Нобелевской премии по химии. В 2002 году он разделил ее с Коити Танакой и Куртом Вютрихом. Награду ученым принесла разработка методов определения и структурного анализа биологических макромолекул. Фенн и Танака были награждены за разработку масс-спектрометрических методов (Фенна наградили, в первую очередь, за изучение электроспрея).

Следует отметить, что ранее Фенн уже успел получить немало других — пусть и менее престижных — наград и премий. Так, в 1992-м — за исследования все тех же масс-спектрометров ему была вручена премия Американского общества масс-спектрометрии.

Когда эта книга уже готовилась к изданию, пришло известие о новом нобелевском долгожителе. Американец Джон Гуденаф получил в 2019 году свою премию по химии «за участие в разработке литий-ионных аккумуляторов», когда ему уже исполнилось 97 лет. Это именно он ещё в 1980-м предложил использовать в качестве катода в новых элементах кобальтит лития (Li_xCoO₂).

Гуденаф в 1944 году с отличием окончил Йельский университет, где вступил в старейшее тайное общество студентов Йеля «Череп и кости», затем служил в армии США, демобилизовался и уже в 1947-м защитил в Чикагском университете диссертацию по физике. До сих пор активно занимается наукой, работает над новым видом аккумулятора с твёрдым электролитом, и утверждает, что «некоторым учёным свойственна поздняя зрелость, и наиболее важные научные достижения приходят к ним в преклонном возрасте».

Как уже неоднократно упоминалось, Нобелевские премии мира могут присуждаться одному лауреату неоднократно, остальные — только один раз. Тем не менее исключения, как известно, только подтверждают правила.

Так, польская и французская исследовательница Мария Склодовская-Кюри получила две Нобелевские премии: одну — по физике в 1903 году, вторую — по химии в 1911 году.

Дважды премии получил также американский физик, химик и общественный деятель Линус Полинг:

в 1954 году «за развитие теории о природе химических связей» (химия), и в 1962 — «за проект договора о запрещении ядерных испытаний» (премия мира).

Американский физик Джон Бардин стал обладателем двух премий по физике: в 1956 году «за исследование полупроводников и открытие транзисторного эффекта» и в 1972 году «за создание микроскопической (квантовой) теории сверхпроводимости». Обе премии были «коллегиальными», он разделил их с другими учеными.

Английский биохимик Фредерик Сангер удостоился двух премий по химии: в 1958 «за определение строения молекулы инсулина» и в 1980 году «за вклад в определение последовательности азотистых оснований в молекулах нуклеиновых кислот.

Трехкратный лауреат за всю историю Нобелевской премии был только один — Международный комитет Красного Креста, получивший премию мира (эта премия — единственная, допускающая номинирование не только частных лиц, но и организаций) в 1917, 1944 и 1963 годах.

На одну позицию от него отстает Управление Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев (УВКБ), получившее 2 премии мира в 1954 и 1981 годах.

В истории Нобелевских премий есть лауреаты-родственники и даже целые семьи.

Например, семья Кюри (супруги Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри, их дочь Ирен Жолио-Кюри и ее супруг Фредерик Жолио-Кюри) получили три премии:

1903 год (физика) — Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри

1911 год (химия) — Мария Склодовская-Кюри 1935 год (химия) — Фредерик Жолио-Кюри и Ирен Жолио-Кюри.

В нескольких семьях оба супруга становились Нобелевскими лауреатами:

1947 год (физиология и медицина) — Карл Кори и Герти Кори

1974 год (экономика) — Гуннар Мюрдаль и 1982 год (премия мира) — Альва Мюрдаль

2014 год (физиология и медицина) — Эдвард Мозер и Мей-Бритт Мозер.

Отцы и сыновья получали Нобелевские премии чаще:

1906 год (физика) — Джозеф Джон Томсон (отец) и 1937 год (физика) — Джордж Паджет Томсон (сын)

1915 год (физика) — Уильям Генри Брэгг (отец) и Уильям Лоренс Брэгг (сын)

1922 год (физика) — Нильс Бор (отец) и 1975 год (физика) — Оге Нильс Бор (сын)

Мария Склодовская-Кюри

Нильс Бор

1924 год (физика) — Карл Манне Георг Сигбан (отец) и 1981 год (физика) — Кай Манне Берье Сигбан (сын)

1929 год (химия) — Ханс фон Эйлер-Хельпин (отец) и 1970 год (химия) — Ульф фон Эйлер-Хельпин (сын)

1959 год (физиология и медицина) — Артур Корнберг (отец) и 2006 год (химия) Роджер Дэвид Корнберг (сын).

И только один раз в истории премии лауреатами стали братья:

1969 год (экономика) — Ян Тинберген и 1973 год (физиология и медицина) — Николас Тинберген.

За всю историю премии с 1901 от премии отказались шесть человек. Двое сделали это по собственному желанию.

Французский философ и писатель Жан-Поль Сартр был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1964 году, однако отказался от нее, так как был категорически против любых официальных почестей.

Вьетнамский политик Ле Дык Тхо был удостоен Нобелевской премии мира совместно с госсекретарем США Генри Киссинджером в 1973 году за парижские переговоры по Вьетнамскому мирному соглашению. Однако он сказал, что не может ее принять, так как соглашение конец войне не положило.

Жан-Поль Сартр

Еще четыре лауреата премии были вынуждены отказаться от премии под давлением властей своих стран.

Немецкому химику и биохимику Ричарду Куну Нобелевскую премию в области химии присудили в 1938 году, однако фюрер и рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер запретил ему ее принимать.

Немецкого биохимика Адольфа Бутенандта удостоили Нобелевской премии по химии в 1939. Однако, как и в предыдущем случае, он отказался ее получать из-за запрета фюрера.

Немецкому патологу и бактериологу Герхарду Домагку премию присудили в 1939 году. Когда он попытался воспротивиться запрету фюрера, его на неделю посадили в гестаповскую тюрьму.

В 1958 году премию по литературе присудили Борису Пастернаку, который из-за негативной реакции ЦК КПСС и массовой травли со стороны советских писателей принял решение отказаться от нее и отправил в адрес Шведской академии телеграмму: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».

Позже все «отказники» получили Нобелевские медали и дипломы, но не сами премии.

Борис Пастернак

Немецкий пацифист и журналист Карл фон Осецкий на момент присуждения Нобелевской премии мира в 1935 году находился в концентрационном лагере Эстервеген-Папенбург. Его якобы освободили, чтобы он мог поехать в Осло и получить премию, однако освобождение было формальным: загранпаспорт ему так и не выдали, а оставшиеся два года жизни он провел в больнице под надзором секретной полиции.

Бирманская политик Аун Сан Су Чжи во время присуждения Нобелевской премии мира 1991 года находилась под домашним арестом. Арестовала ее военная хунта после победы на выборах 1990 года. Премию за Су Чжи получили ее сыновья.

Китайский правозащитник Лю Сяобо, лауреат Нобелевской премии мира 2010 года, был арестован в 2008-м и приговорен к 11 годам тюрьмы «за подстрекательство к подрыву государственного строя». Премию не смог получить ни он, ни кто-либо из его родственников. Сам Лю Сяобо скончался в тюрьме в 2017 году.

До 1974 года премия была присуждена посмертно дважды: в 1931 году премию по литературе получил шведский поэт Эрик Аксель Карлфельдт (кандидатура была выдвинута до его смерти), а в 1961 году премии мира был удостоен шведский государственный деятель Даг Хаммаршельд (погиб в авиакатастрофе в сентябре 1961 года).

В 1974 году в Устав Нобелевского фонда было внесено изменение, исключающее возможность посмертного награждения. Но и после два исключения имели место.

В 1996 году лауреатом премии по экономике стал американец Уильям Викри, который умер спустя несколько дней после объявления. А в 2011 году, уже после объявления лауреатом в области физиологии и медицины Ральфа Стейнмана, выяснилось, что он скончался три дня назад. Совет Нобелевского фонда оставил решение в силе, поскольку Нобелевская Ассамблея Каролинского Института объявила ученого лауреатом, не зная о его смерти.