Демид Антуфеев (или Антуфьев) в селе Павшино был знаменит тем, что умел знатно рвать зубы. И то сказать: а кому же еще, как не кузнецу, было этим заниматься, когда на дворе стоял XVII век, докторов по селам не было, а у бабок-знахарок на такое серьезное дело сил просто не хватало? У кузнеца же и клещи есть, и сила. И шел народ из окрестных деревень в маленькую кузенку. А вот чего не любил Демид, так это когда его просили подковать лошадь. Не пристало ему, кузнецу-оружейнику, знающему секрет «белого железа», заниматься такой простой работой. Но «должность» деревенского кузнеца, хотя и жившего недалеко от Тулы, оружейного центра России, накладывала свои обязательства, и ковать лошадей время от времени все-таки приходилось.

Переезд Демида Антуфеева с семьей в Тулу и его приписка к казенным спискам ствольных заварщиков были вполне понятны. Где как не в оружейной слободе раскрыться таланту подлинного молотобойца и литейщика? Уже к 1680 году у Демида в слободе был свой дом, двор и довольно солидная мастерская. Казалось бы, сыну Никите есть где и у кого учиться кузнечному делу, однако Демид отдал его в подмастерья к знакомому кузнецу. Тому было несколько причин. Во-первых, родного сына учить работать по-настоящему не так просто, ибо сразу встает вопрос о наказаниях. Во-вторых, на стороне сын может узнать чужие секреты, которые позже пригодятся для развития семейного бизнеса. Да и рекрутерам найти потенциального солдата сложно будет: придут они, что называется, по месту жительства, спросят: «Где тут такой Никита, сын Демидов», ан нету его, а где есть — неизвестно.

Начинал трудовую жизнь Никита с малого, с алтына за неделю. Первые заработанные пять алтын, как гласит одна из легенд, он принес матери. Принес и сказал: «Вот тебе, матушка, за то, что ты меня кормила и поила». После этого, посчитав свой сыновний долг исполненным, Никита стал работать уже на себя. Когда работавший по соседству мастер, захотев переманить способного юношу к себе, предложил ему вместо одного три алтына, он сразу пошел к своему мастеру и честно ему все рассказал. Мастер не поскупился и сам поднял жалованье любимому ученику. Было за что: ученик-то способный и до работы жадный.

О знакомстве кузнеца Никиты с царем в народе сложены две легенды. Ни одна из них не подкреплена документально, но ни одна и не опровергнута, поэтому перескажу обе.

По одной, вначале услугами кузнеца воспользовался царский фаворит Петр Шафиров. У него сломался немецкий пистоль. Никто не брался чинить, боясь доломать дорогую вещь и тем навлечь на себя гнев царского друга. А Никита не побоялся. Более того, он не только починил оружие, но и сделал еще его точную копию. Впрочем, одно отличие было: на копии вместо немецкого стояло клеймо российского производителя. Шафиров подарил этот пистоль своему царственному приятелю и, конечно, рассказал о замечательном тульском «самоделкине».

По другой легенде, царь Петр познакомился с Никитой в 1695 году, будучи проездом в Туле по пути в Воронеж, где тогда рождался российский флот. Остановившись в городе оружейников, он велел позвать к себе лучших кузнецов. Зная крутой нрав царя, большинство из них решили «отсидеться»: ничего хорошего от встреч на столь высоком уровне народ тогда не ждал. Получилось так, что на встречу с царем пришел только Никита, сын Демидов. Царь был настроен вполне благодушно и, увидев статного, высокого и мускулистого молотобойца, заявил: «Вот молодец, годится и в Преображенский полк, в гренадеры». Самому кузнецу царева похвала не понравилась. Он побледнел, упал в ноги Петру и начал убеждать государя, что никак ему нельзя в солдаты, хотя служить и рад, да дома престарелая мать, и он ее единственный кормилец. Тут Никита покривил душой, «позабыв» про двух своих братьев, которые тоже вполне могли прокормить матушку. Царь решил воспользоваться создавшейся ситуацией. «Хорошо, — сказал он и протянул мастеру боевой топор новейшей немецкой конструкции, — я помилую тебя, если ты скуешь мне 300 алебард по сему образцу». — «Да что 300, я 400 за месяц скую, государь! И лучше скую!» — воскликнул благодарный кузнец.

И ведь сковал. Ровно через месяц царь принимал в Воронеже его работу. Она так ему понравилась, что он заплатил кузнецу втрое больше, чем просил за алебарды Никита. Кроме того, он подарил кузнецу отрез немецкого сукна и серебряный ковш.

Еще через месяц царь Петр вновь встретился с кузнецом. Теперь он уже не вызывал его к себе, а по-простому «зашел в гости». Специально для этого случая купив у заезжих купцов самое дорогое виноградное вино, Никита подал его царю в кубке на серебряном подносе. «Неприлично купцу пить такое вино», — заявил Петр и дал Никите пощечину. После чего потребовал принести себе «рюмку простяка». Выпив водочки, Петр «залакировал» ее стаканом пива, а затем добавил кружку меда, которую поднесла ему молодая жена Никиты. На закуску царь поцеловал молодую хозяйку в губы. Он повел Никиту в свою ставку, где дал ему новенькое немецкое ружье и велел сделать шесть штук таких же.

Никита ослушался царя, он сделал не совсем такие же ружья. Его ружья превосходили во многом немецкие прототипы. Царю они так понравились, что он сверх оговоренной уже цены дал мастеру 100 рублей (совершенно сумасшедшая сумма по тем временам) и тут же, не откладывая дела в долгий ящик, продиктовал дьяку указ, по которому Никите, сыну Демида Антуфеева, отводилось близ Тулы несколько десятин казенной земли «для копания руды и жжения из леса угля». На прощание царь заявил кузнецу: «Постарайся, Демидыч, распространить фабрику свою, а уж я тебя не оставлю».

Теперь можно отойти от легенд и продолжать рассказ, опираясь исключительно на факты. Получив от царя землю и благословение, Никита развил бурную деятельность. Вместе с сыном Акинфием он за полтора года построил крупнейший в России того времени чугунолитейный завод, открыл несколько новых рудоносных месторождений, испытал новые сорта только что найденной уральской руды и доложил государю, что «железо самое доброе… к оружейному делу лучше свицкого».

А еще спустя три года началась долгая, затянувшаяся на 21 год Северная война, которая помогла новому заводчику не только закрепиться на освоенных рубежах, но и занять новые высоты, о чем ни Никита, ни Акинфий раньше и мечтать не могли. Достигнуто это было благодаря высокому качеству продукции и правильной маркетинговой политике. Понимая заинтересованность государя в поставках ружей, все российские (а вместе с ними и западные) производители взвинтили цены — с восьми до десяти рублей за ружье. Никита не поднял, а, наоборот, снизил цену. Он предложил заплатить из казны за каждый ствол не по восемь и даже не по четыре рубля, а лишь по рублю восемьдесят. Демпинговый прием сработал: отныне государство покупало оружие только у Никиты Демидова, приказу артиллерии было дано распоряжение покупать железо только с демидовского завода, а большинство конкурентов сложили голову на царской плахе «за алчность».

Уже через год завод в Туле по царскому указу перешел в собственность Никиты, сына Демидова (до этого он считался кем-то вроде арендатора), еще через год Петр отдал ему уральские заводы — только что построенный Невьянский (на Нейве) и старый, построенный еще при Алексее Михайловиче, Верхотурский. Чтобы развивалось производство, ему были предоставлены небывалые льготы и права, вплоть до разрешения покупать крепостных крестьян, что для человека недворянского сословия было, вообще говоря, немыслимо.

Никита Демидович Демидов (Антуфеев)

Его сын, Акинфий Никитич Демидов

Заметив, как быстро исчезают леса вокруг демидовского комбината, тульский воевода начал бить царю челом, говоря, что еще чуть-чуть — и лесов совсем не останется. В апреле 1703 года тульский завод «бережения лесов ради» был передан воеводе с тем, чтобы он вел на нем работы до исчерпания запасов произведенного уже угля, после чего следовало «заводы все разорить и домны разломать». Впрочем, семья Демидовых от этого не пострадала: государь повелел выдать бывшему владельцу солидную денежную компенсацию.

Совсем разорить заводы не получилось, ибо спустя три года планы государства изменились. Тульский завод был вновь передан Демидовым. Только теперь им управлял уже Акинфий. Никита же полностью переключился на более богатый, перспективный и далекий от начальства Урал. Он рубил леса, строил заводы, принимал на работу и укрывал от власти беглых крепостных и каторжан, переманивал с казенных заводов лучших мастеров. На все жалобы из столицы приходили ответы: Никита Антуфеев все делает с ведома царя и на благо государства, так что к нему с проверками никому лучше не лезть.

За девять лет, с 1716 по 1725 год, Никита, имевший в то время чин комиссара (генерал от снабжения), построил еще четыре завода на Урале и один на Оке. Его производство было вне конкуренции. Только Невьянский завод выпускал чугуна в пять раз больше, чем все казенные заводы вместе взятые. На демидовских заводах лили чугун, плавили медь, делали железо, собирали часы, изготовляли металлический инструмент, посуду, котлы, трубы, отливали якоря… «Таких заводов не токмо в Швеции, но и во всей Европе не обретается», — писали в своих отчетах инспектора от Берг-коллегии.

В 1720 году Никита Антуфеев получил официально фамилию Демидов. Вместе с дворянским званием. Дворянство Никите было вроде и ни к чему. Он не торопился закрепить его получение государственными бумагами: дипломы о дворянстве Петровской канцелярией были полностью подготовлены, но на подпись к государю так и не поступили. До конца своей жизни Никита остался купцом, хотя владел восемью из двадцати двух российских металлургических заводов.

Петр I скончался ранним утром 28 января 1725 года. Никита пережил своего царственного друга и покровителя всего на десять месяцев и умер 17 ноября того же года.

Сыновья его, Акинфий и Григорий, гораздо лучше разбирались в сословных выгодах и сумели протолкнуть застрявший в недрах бюрократической машины указ о присвоении потомственного дворянства. Уже в марте 1726 года они получили дворянские дипломы, да не простые, а «с привилегией против других дворян ни в какие службы не выбирать и не употреблять». Вместе с дипломами Демидовы получили фамильный герб и девиз «Acta non Verba» — «Не словами, а делами».

На гербе Демидовых изображены старинный шлем и щит, в верхней части которого на серебряном поле расположены три зеленые рудоискательные лозы, а в нижней — серебряный молоток

После смерти Никиты Демидова руководство металлургической компанией полностью перешло в руки старшего сына — Акинфия. И в этом руководстве он преуспел изрядно. Достаточно сказать, что, приняв от отца восемь заводов, он за свою жизнь добавил к ним еще семнадцать. Его геологоразведочные экспедиции открыли на Урале более тридцати богатейших рудных месторождений, включая знаменитое Змеиногорское, из руд которого было отлито первое российское серебро, а позднее и золото. Правда, злые языки утверждают, что это месторождение было открыто демидовскими поисковиками задолго до официального объявления в 1743 году, а до этого на базе месторождения Акинфий организовал подпольный цех, взяв на себя нелегкую задачу помощи Монетному двору в деле чеканки российских денег. Подтверждения этой легенде нет, хотя очень похоже на правду — уж слишком авантюрный склад характера был у старшего брата Демидова.

Одна из причуд Акинфия Никитича стала известна, когда после его смерти было вскрыто завещание. По нему все заводы и бóльшая часть капитала отходили к младшему из трех сыновей — Никите. По тем временам это было неслыханно, ведь приоритет в дележе всегда отдавался старшему сыну. И старшие, Прокофий и Григорий, не пустили это дело на самотек, а обратились за заступничеством к самой императрице Елизавете Петровне. «Учинил мой родитель между братьями разделение, которого от света не слыхано и во всех государствах того не имеется и что натуре противно, — писал Прокофий Акинфиевич, старший из братьев. — А именно пожаловал мне только из движимого и недвижимого 5000 рублей и более ничего, не только чем пожаловать, но и посуду всю обобрал и в одних рубахах спустил… Имею пропитание довольное, однако своего жаль». Императрица вникла в проблемы братьев и своим указом велела поделить имущество поровну, а алтайские рудники забрать в казну.

С этого момента род Демидовых разделился на три ветви. Кстати, весьма символично, что на утвержденном в 1726 году гербе семьи были изображены именно три рудоискательные лозы.

Прокофий Акинфиевич к металлургии был совершенно безразличен. Получив наследство, он быстро продал отошедшие к нему невьянские заводы откупщику Савве Яковлеву (Собакину), а сам занялся тем, что ему было больше по душе, — наукой и благотворительностью. Из наук Прокофий Акинфиевич предпочитал ботанику. В своем московском имении Нескучное он создал потрясающей красоты ботанический сад, который потом был передан в дар Москве. Нескучный сад и сейчас является излюбленным местом отдыха многих москвичей. Из его благотворительных актов наиболее известны строительство московского Воспитательного дома (1 107 000 рублей) и открытие первого в России коммерческого училища для купеческих детей. Всего на благотворительность Прокофий Акинфиевич потратил более 4 000 000 рублей.

Прокофий Акинфиевич Демидов (1710–1786). Скульптурный портрет 1779 года

По свидетельству современников, у него было очень доброе сердце. Иногда совершались странные акции, последствия которых не мог предвидеть даже сам благодетель. В 1778 году, например, он решил устроить в Петербурге народные гулянья, равных которым по размаху еще не было. В результате 500 человек умерло от чрезмерного количества выпитого алкоголя.

За колокольней церкви Святой Софии здесь виден Воспитательный дом (одно из крупнейших московских зданий второй половины XVIII века; здание построено в 1764–1770 годах в стиле классицизма). До Октябрьской революции это был детский дом, приют для незаконнорожденных детей и детей бедняков, где они находились до 18 лет — жили и получали образование: мальчиков готовили к поступлению на медицинский факультет университета, а девочек выучивали на акушерок и гувернанток

Ванный домик в Нескучном саду

Нескучный дворец. От Нескучного дворца сад террасами спускался к Москве-реке. Сегодня Нескучный сад, «поглощенный» парком Горького, остается тем местом, где можно на время спрятаться от столичной суеты и шума

Городская усадьба Демидовых. В начале XX века здание занимала 6-я Московская гимназия. С 1920-х годов здесь обосновалась Научная педагогическая библиотека имени К. Д. Ушинского

Вместе с тем Прокофий Акинфиевич был человеком справедливым и никогда не прощал незаслуженные обиды. Как-то раз в Англии тамошние коммерсанты продали ему нужный товар за цену больше той, на которую он рассчитывал. В ответ на это обиженный миллионер по приезде в Петербург скупил в городе всю пеньку — основной продукт российского экспорта, взвинтив таким образом цены на нее до заоблачных высот.

Средний сын Акинфия Никитича, Григорий Акинфиевич, относился к отцовскому делу с бóльшим уважением, чем старший брат, и заводов не продавал. Однако и он увлекался науками, в частности той же ботаникой, был близким другом и одним из финансистов Карла Линнея.

Главным же продолжателем дела отца стал, как и следовало ожидать, Никита Акинфиевич. Он не только не растерял доставшиеся ему в наследство нижнетагильские заводы, но и прибавил к ним еще три и производил чугуна больше, чем все отцовские заводы вместе взятые. Но и он не ограничивался заводским делом, а был также меценатом, коллекционировал картины, учредил при Академии художеств премию — медаль «За успехи в механике», возил за границу русских художников и скульпторов и даже довольно длительное время состоял в переписке с самим Вольтером.

После смерти Никиты Акинфиевича в 1789 году все его огромное состояние досталось сыну Николаю. К этому моменту ему едва исполнилось 16 лет, и поэтому управление заводами было поручено двум опекунам — Храповицкому и Дурново. Сам Николай заводами тогда не интересовался. Он был увлечен военной карьерой.

Дело в том, что после рождения он был записан в Преображенский полк в чине капрала. Теперь, в 16 лет, юный дворянин был произведен во флигель-адъютанты при генерал-фельдмаршале Потемкине. Чуть позже он станет камер-юнкером (что было практически равно генеральству), затем членом Камер-коллегии, тайным советником и наконец гофмаршалом (по-нашему — руководитель службы президентского протокола).

За время этого чудесного карьерного взлета опекуны успели разорить заводы и поставить их на грань финансового краха. Для того чтобы спасти положение, Николаю Никитичу пришлось жениться на Елизавете Строгановой — дочери барона Александра Строганова. Этим поступком он прикончил сразу трех зайцев: спасся от разорения, вошел в круг высшей московской знати и получил в родственники дядю жены, графа Строганова, крупного государственного деятеля, близкого друга императорской семьи.

К началу нового века Николай Никитич уходит со службы и всей душой отдается отцовскому делу. Он едет в Европу учиться металлургии. И посылает туда же на учебу десятки своих наиболее одаренных крепостных рабочих. Он оборудует спасенные заводы по последнему слову техники, налаживает торговые отношения с Англией, куда вскоре начинает поставлять свое железо на купленном для этой цели в Италии корабле, и строит в Таганроге собственную торговую флотилию для перевозки грузов по Черному и Средиземному морям.

В то же время, по примеру отца, Николай Никитич не забывает и о благотворительности. В одном только Нижнем Тагиле на его деньги были построены школа, больница, приют, училище и художественная школа.

Когда началась война с Наполеоном, Николай Никитич на свои средства сформировал Демидовский полк, в котором во время Бородинского сражения бил врага его 14-летний сын Павел.

В следующем году Николай Никитич осчастливил подарками обе столицы. Московскому университету он подарил Кабинет естественной истории (богатейшую коллекцию редкостей), самой Москве — свой Слободской дворец и 100 000 рублей для устройства в нем Дома Трудолюбия, а Петербургу — четыре чугунных моста (построены на его деньги): Поцелуев, Красный, Семеновский и мост на Обводном канале у Московской заставы.

И сегодня на Поцелуев мост в Петербурге часто приходят влюбленные. Чтобы никогда не разлучаться, некоторые из них вешают на этом мосту маленький замочек, а ключ бросают в воду

Умер Николай Никитич в 1828 году и оставил двум своим сыновьям, Павлу и Анатолию, состояние, вдвое превышавшее то, что он получил в свое время от отца. Поскольку Анатолию было еще только 15 лет, вся тяжесть по управлению наследством легла на плечи Павла Николаевича.

Заводами он управлял умело, о чем свидетельствует переписка с управляющими. При нем увольняемым по старости служащим начали выплачивать пенсию, составлявшую половину их жалованья; ежегодно он выделял по 5 000 рублей «на пособия служащим и мастеровым в нужных случаях».

На заводе Демидовых в Нижнем Тагиле. Фотография из альбома, принадлежавшего Д. И. Менделееву

Однако память о себе он оставил вовсе не мудрым управлением заводами и даже не щедрыми актами благотворительности, которых у него было в изобилии, а учреждением знаменитых Демидовских премий, лауреатами которых в разное время становились Пирогов, Менделеев, Сеченов, Якоби, Литке, Крузенштерн, Чебышев и многие другие ученые. 4 октября 1830 года Павел Николаевич обратился к Николаю I с просьбой принять пожертвование для учреждения в Императорской академии наук Демидовских премий, дабы содействовать «преуспеянию наук, словесности и промышленности в своем Отечестве». Жертвователь обязался ежегодно вносить «…в Министерство народного просвещения сумму двадцать тысяч рублей (через год он увеличит эту сумму на пять тысяч) ассигнациями для вознаграждения из оной пяти тысячами рублей каждого, кто в течение года обогатит российскую словесность каковым-либо новым сочинением… Таковыми же суммами награждать за подобные сочинения в особенности по части медицины, хирургии и изящности».

Демидовские премии в России тех лет считались наиболее престижными наградами в области науки и искусства. Причем многое говорит за то, что именно они стали прообразом знаменитых Нобелевских премий. В середине XIX века Альфред Нобель как раз обучался химии у профессора Зинина, и все вручения происходили у него на глазах.

За свое пожертвование Павел Николаевич Демидов высочайшим указом был пожалован в кавалеры ордена Святого Владимира 3-й степени, а научная общественность избрала его почетным членом Академии наук, Московского и Харьковского университетов, Вольного экономического общества. Кроме того, по указу Николая I он получил чин статского советника и назначение в Курск на должность губернатора.

Губернаторствовал Павел Николаевич в Курске четыре года. Во время эпидемии холеры на свои деньги в разных частях города построил и прекрасно оборудовал четыре больницы. А еще запомнился тем, что при нем курские чиновники перестали вымогать у просителей взятки. Павел Николаевич доплачивал чиновникам из своего кармана довольно значительные суммы, чтобы они отказались от мздоимства.

Его брат Анатолий почти всю жизнь провел за границей. Русский посланник в Риме, Лондоне, Вене и Париже, он на родине бывал редко. Мало кто знает, но это именно он заказал жившему тогда в Италии Карлу Брюллову монументальное полотно «Последний день Помпеи». Заказал, оплатил, показал его всей Европе как гениальный образец русской художественной школы, а затем привез в Петербург и подарил Николаю I.

А помните сказы Бажова про малахитовую шкатулку, про хозяйку Медной горы, про цветок каменный? Все, о чем рассказано Бажовым, происходило на предприятиях, принадлежавших Анатолию Николаевичу. Именно на его меднорудной шахте «Надежная» в 1835 году было найдено гнездо поделочного малахита невероятной массы — более 400 тонн. Тогда Анатолий Николаевич получил титул «короля малахита».

В 1841 году Анатолий Демидов вновь заставил Россию (да и весь мир) говорить о себе. Он женился на Матильде де Монфор, племяннице Наполеона Бонапарта (страстным поклонником которого был), принцессе Вюртембергской, родственнице Николая I. В качестве одного из свадебных подарков он получил от великого князя Леопольда II Тосканского титул князя Сан-Донато, который в России ему высочайшим указом носить не дозволялось. Вообще царствовавшему в то время Николаю I брак этот был явно не по вкусу. Вполне возможно, что при его содействии он и был расторгнут в 1845 году. После расторжения брака Матильда получила поистине царское содержание в 200 000 франков в год, которым семья Демидовых должна была ее обеспечивать до конца жизни. А титул князя Сан-Донато, по причине бездетности Анатолия, впоследствии перешел к его племяннику, Павлу Павловичу. На него государь гнева не держал, а потому носить титул в пределах империи разрешалось.

Никита Акинфиевич Демидов (1724–1789)

Николай Никитич Демидов (1773–1828), сын Никиты Акинфиевича Демидова

Павел Николаевич Демидов (1798–1840)

Анатолий Николаевич Демидов (1812–1870), князь Сан-Донато. Скульптурный портрет 1830-х годов. Мрамор

В роду Демидовых было много ученых, политиков, государственных деятелей и писателей, меценатов и коллекционеров, но совсем мало — металлургов. К началу XX века большинство старых демидовских заводов, а всего их было около пятидесяти, либо продали, либо заложили. От предпринимательства династия перешла к общественно-политической деятельности. Получился некий российский аналог Рокфеллеров и Ротшильдов, о которых сейчас сложно сказать, чем же они занимаются. Потомки Никиты Демидова разъехались по всему свету, породнились с королевскими фамилиями, вошли в элитарные круги. Большая часть династии постоянно или почти постоянно проживала за пределами Российской империи — в Италии, во Франции, в Германии. Там же находились и их деньги. Поэтому революционные события 1917 года многие из Демидовых пережили спокойно. От возвращения на родину они отказались.

В России остались всего несколько человек. Судьбы их сложились по-разному. Кого-то расстреляли, кто-то умер от голода, став «лишенцем», кому-то удалось закрепиться и сработаться с новой властью. Александр Александрович Демидов, отставной поручик Преображенского полка, прямой потомок Григория Акинфиевича Демидова, после революции вплоть до самой смерти в 1932 году служил в финансовом отделе Ленгубисполкома. Его сын, Григорий Александрович, стал военным врачом, готовил к полетам экипажи советских стратостатов, а затем работал в институте авиационной и космической медицины, где дослужился до звания полковника медицинской службы. Сестра его, Екатерина Александровна, была великолепным художником-графиком.

Довольно удачно сложилась судьба потомка Прокофия Акинфиевича — Адриана Ивановича Ефимова, известного российского мерзлотоведа и искусствоведа. Он прожил долгую жизнь и умер в 2000 году в возрасте 93 лет. Это был последний из представителей великой династии, помнивший ее дореволюционный период.

Как-то Петр I гостил у Никиты Демидова на одном из его заводов. Тогда заводчик показал царю «фокус». Он специально залил красивую серебристую скатерть красным вином и жирной подливой, а когда гость начал серчать, спокойно сказал: «Не волнуйтесь, Петр Лексеич, мы ее сейчас живо огнем отстираем». После чего освободил скатерть от посуды и бросил в камин, откуда через пару минут достал целой и чистой. Скатерть была соткана из асбестового волокна и не горела в огне. Подобно этой чудо-ткани династия Демидовых, разраставшаяся и процветавшая на протяжении последующих эпох, оказалась огнестойкой.

15 августа 1893 года Павел Михайлович Третьяков сбежал из Москвы. Уехал в неизвестном направлении. На один день. В этот день в Москве открылась подаренная им городу «Московская городская художественная галерея братьев Павла Михайловича и Сергея Михайловича Третьяковых». Если бы младший из братьев, Сергей Михайлович, был жив, он обязательно почтил бы столь важное для семьи мероприятие своим присутствием. А вот главный его виновник, купец первой гильдии, коммерции советник, почетный гражданин города, явиться на презентацию не захотел. Почему не захотел, долго не могли понять даже пронырливые газетные хроникеры.

Скорее всего, Елисей Мартынович был в семье третьим ребенком. За что и получил характерное в начале XVIII века прозвище Третьяк. Но в Москву в 1774 году 70-летний малоярославский мещанин Елисей с женой Василисой и сыновьями Захаркой и Осипом приехал уже как Третьяков. И как Третьяков вступил в третью гильдию московского купечества.

Третьяковы поселились в небольшом домике близ церкви Николы Чудотворца, что в Голутвине, и тут же открыли собственное дело. Торговля пуговицами была делом хоть и мелким, но довольно прибыльным. Конкуренция в «пуговошном ряду» была острой, однако старый Елисей все сдюжил и передал сыну Захару уже вполне сформировавшуюся фирму, снабжавшую своими пуговицами большую часть Замоскворечья. Собственно, вся фирма на деле представляла собой одну лавку, правда, довольно большую и пользовавшуюся хорошей репутацией. Работы было много, а служащих — ровно столько, сколько требовалось для ее функционирования.

Пуговицы у Третьяковых покупали почти все жители Замоскворечья

Купец уже второй гильдии Захар Елисеевич Третьяков рано овдовел, но один был недолго — в следующем году снова женился. Его вторая жена Авдотья Васильевна скоро родила ему сына, которого назвали Михаилом.

Он-то и перенял бразды правления семейной фирмой, когда в возрасте 15 лет, после смерти отца, стал старшим мужчиной в семье. Дело отцовское Михаил Захарович продолжал исправно. Купив еще четыре лавки, переключился в основном на торговлю льняными тканями, открыл две небольшие фабрики — бумагокрасильную и отделочную. А в 30 лет женился. И весьма выгодно — взял в жены дочку Данилы Борисова, богатого коммерсанта, эксклюзивного поставщика в Англию русского сала. Красавица и умница Александра Даниловна 15 декабря 1832 года родила первенца, нареченного при крещении Павлом. Второго сына, Сергея, не пришлось долго ждать: он родился спустя один год, один месяц и четыре дня. За восемнадцать лет семейной жизни Александра Даниловна принесла мужу двенадцать детей. Главными помощниками в семейном деле были, безусловно, сыновья Павел и Сергей. Университетов они не кончали, зато уже в детстве постигали азы купеческого бизнеса: убирали в лавке, подменяли приказчиков, помогали в ведении счетов. И с малолетства тянулись к прекрасному. Сергей тяготел в основном к литературе, а Павел каждую лишнюю копейку тратил на покупку веселых лубочных картинок, которыми торговали рядом с их лавкой, на Никольском рынке. Страсть Сергея к книгам возникла не на пустом месте: сам Михаил Захарович любил по вечерам читать и даже издал книжку, называвшуюся «Цветы нравственности, собранные из лучших писателей к назиданию юношества Михаилом Третьяковым». Сейчас уже сложно сказать, из каких именно источников черпал купец цитаты для своего труда, но надо признать, что подобраны они были с толком: «Без религии живет лишь сумасшедший или во всем сомневающийся. Тот и другой — болен духом»; «Сила любви к Отечеству препобеждает силу любви ко всему, что нам драгоценно и мило, — к женам и детям нашим и к самим себе» — и так на семидесяти страницах.

Однако слабость здоровья не позволила Михаилу Захаровичу полностью раскрыть свои таланты. В 49 лет он оставил сей бренный мир, наказав жене в завещании «ведать всеми делами до достижения Сергеем совершеннолетия (25 лет по-тогдашнему)… дочерей держать при себе и по исполнении возраста выдать их замуж по своему усмотрению, а сыновей Павла и Сергея до совершеннолетия воспитывать, не отстранять от торговли и от своего сословия… и прилично образовывать». Так Александра Даниловна стала считаться «временно купчихой второй гильдии». Да и сыновья от дела не отлынивали, а, как могли, расширяли и крепили семейный бизнес.

Вскоре подошло время выдавать замуж старшую из сестер — 17-летнюю Елизавету Михайловну. Жених сыскался быстро: им оказался 27-летний старший приказчик одной из третьяковских лавок Владимир Дмитриевич Коншин. А поскольку своего жилья у молодых не было, то братьям Павлу и Сергею пришлось задуматься о расширении жилплощади. Новым родовым гнездом Третьяковых стал просторный дом в Толмачах (Лаврушинский переулок), которому в истории российской культуры суждено было сыграть немалую роль.

Большой дом Третьяковых в Толмачах

Знаете ли вы, что такое была Россия в середине XIX века? Страна перерождалась. Еще недавно презираемое аристократией, ненавидимое крестьянством и мещанами купеческое сословие неожиданно почувствовало свою силу. Сила была еще не бог весть как велика, но росла она быстро, и уже не в диковинку была ситуация, когда прогулявший состояние князь или обедневший помещик шел на поклон к своему бывшему крепостному, и тот, удобно расположившись за пузатым самоваром и прихлебывая дорогой чай, выкупал у бедолаги за полцены фамильное имение или ссуживал деньгами под очень приличные проценты. «Купец идет!» — кричали ежедневные газеты. И купец шел твердой поступью, отмеривая российские версты и подчиняя все своему карману. До управления страной официально его еще не допускали, но он быстро научился управлять ею при помощи подчиненных хозяйскому рублю аристократов. Молодые предприниматели чувствовали, что в стране наступило их время.

В России зарождался новый класс хозяев. Этим новым хозяевам, для того чтобы закрепиться в истории, срочно требовалась новая культура — как альтернатива существующей культуре правящего класса аристократов. И одной из составных частей этой культуры являлась живопись. Как это бывает всегда, новое началось с подражания старому. Собирательство картин у российской элиты было всегда в моде. Только картины это были в основном зарубежного происхождения.

В середине XIX века Европу (да и весь мир) охватил настоящий бум российского собирательства. Получившие возможность выезжать за границу купцы скупали оптом и в розницу картины голландцев, фламандцев, итальянцев… В 1853 году купил свои первые картины и юный Павел Третьяков. Точнее, это были не картины, а 11 литографических листов, сделанных с творений великих итальянцев, и куплены они были у того же торговца, у которого прежде Павел покупал лубки. Собственно говоря, купил он их, скорее всего, подчиняясь общей моде: содержания в них не было никакого, — так, портреты неизвестных людей в кружевных воротниках. Зато на стенах эти листы, помещенные в дорогие рамки, смотрелись весьма солидно.

Павел Михайлович Третьяков (1832–1898)

В том же 1853 году в Санкт-Петербурге Федор Иванович Прянишников (министр почт, тайный советник, дворянин в каком-то поколении) открыл первую в России частную галерею, куда свободно допускались лица высшего сословия. Купцам, таким образом, был брошен вызов, ибо в галерею пускали далеко не всех из них. Павел Михайлович в галерее побывал и остался ею в основном доволен. Особенно понравились ему картины П. И. Федотова, передающие, что называется, правду жизни. У собрания Прянишникова перед коллекцией Третьякова имелось явное преимущество: то была живопись, а не литография. Тогда Павел Михайлович дал себе слово, что больше с литографией не будет связываться. В 1854 году он купил несколько голландских картин, написанных маслом, развесил их на месте литографских оттисков, но ожидавшегося фурора даже в среде московского купечества они не произвели. Скорее, наоборот: многие уже искушенные в живописи знакомые, узнав, сколько старший Третьяков заплатил за полотна, говорили, что его надули и он сильно переплатил. Слышать это Павлу Михайловичу было обидно, тем более что купленные картины ему не нравились. Он твердо решил впредь не обращать внимания на моду и покупать только то, к чему душа ляжет. Кто бы мог тогда подумать, что именно с этого решения начнется история известной на весь мир Третьяковки.

В 1856 году Павел Михайлович Третьяков приобрел две картины. Первую он купил у молодого, малоизвестного художника Василия Худякова. Картину Худяков написал три года назад и совсем уже отчаялся ее продать. Она называлась «Стычка с финляндскими контрабандистами». Вторая картина, купленная Третьяковым, — «Искушение» Николая Шильдера. На обеих картинах была отображена самая что ни на есть правда жизни. Покупкой этих картин было положено начало крупнейшему собранию русского искусства. С этого времени Павел Михайлович покупал произведения соотечественников. Тому было три причины. Во-первых, их работы оказались более созвучны внутреннему миру молодого и богатого российского купца. Во-вторых, наши художники просили за свои картины гораздо меньше, чем их западные коллеги. В-третьих, собирая коллекцию именно русских живописцев, Павел Михайлович выделялся из общей массы знатных россиян, не веривших в то, что в России могут творить настоящие художники.

Собирательством Павел Михайлович так увлекся, что уже к 1860 году дом Третьяковых в Лаврушинском переулке был увешан почти сотней картин. Среди художников о старшем Третьякове ходили легенды. Говорили, что он приезжает в фаэтоне и покупает сразу несколько картин, причем обычно те, на которые никто раньше не обращал внимания. Что он покупает не только картины, но и этюды к ним, а ведь прежде ни у кого из художников даже в мыслях не было продавать этюды. Все наброски считались чем-то вроде производственных отходов. Первые полтора-два года художники подшучивали над Павлом Михайловичем, обвиняли его в отсутствии вкуса, но очень быстро поняли, что смеяться над человеком, оплачивающим их труд, по меньшей мере неразумно. Скоро насмешки сменились обожанием. Подружиться с меценатом в кругу живописцев считалось большой удачей. У своих друзей Третьяков иногда покупал даже еще не написанные картины, то есть заранее платил за работу. Будучи самым активным из московских покупателей живописи, Павел Михайлович превратился в человека, который уже мог диктовать свои вкусы. И он диктовал их со все большей смелостью.

Портрет П. М. Третьякова работы И. Е. Репина. 1901 год

Идея создания своей галереи впервые была высказана в «Завещательном письме», написанном 28-летним Павлом Михайловичем перед поездкой в Англию: «Для меня, истинно и пламенно любящего живопись, не может быть лучшего желания, как положить начало общественного, всем доступного хранилища изящных искусств, приносящего многим пользу, всем удовольствие».

В 1859 году Александра Даниловна полностью передала управление фирмой в руки Павла и Сергея. К чести братьев следует сказать, что они не разругались, как это часто бывало при дележе отцовского наследства, а, напротив, до конца своих дней жили душа в душу и управляли делами компании сообща. Хотя больше в этом преуспел все-таки младший из братьев — Сергей. Он вообще был более напорист, чем скромный и стеснительный Павел. Он даже женился на девять лет раньше старшего Третьякова — в 22 года (в то время в таком возрасте еще не женились).

Приняв у матери дела, братья уже год спустя образовали фирму с предельно ясным, но длинным названием «Магазин полотняных, бумажных, шерстяных товаров, русских и заграничных Торгового дома П. и С. братьев Третьяковых и В. Коншина в Москве, на Ильинке, против Биржи, д[ом] Иосифского монастыря». Как видно из названия, в компаньоны братья взяли своего бывшего приказчика, а теперь родственника, мужа сестры Елизаветы.

В начале 1860-х годов старший брат был поглощен своей галереей, а младший с головой ушел в дела фирмы и московского купечества. К этому времени он уже был потомственным почетным гражданином Москвы, старшиной и выборным московского купечества. А в 1866 году в Костроме заработало главное промышленное предприятие братьев Третьяковых, основа их будущего финансового могущества — «Товарищество Большой Костромской льняной мануфактуры». Фабрика, где 748 человек работали на 4809 веретенах, со временем превратилась в крупнейшее в мире предприятие по переработке льна. К концу века она давала столько льняной ткани, сколько выпускалось во всей Западной Европе.

Слава о Третьякове как о великом знатоке российской живописи между тем росла. Его, человека, практически не умевшего рисовать, даже приняли в члены Академии художеств, сначала в почетные, а спустя несколько лет — и в действительные. Коллекция росла. Жена Павла Михайловича, Вера Николаевна, урожденная Мамонтова, никак не могла этому помешать. Павел Михайлович, крайне непритязательный в быту, на картины тратил неимоверные суммы. При этом всех домашних он держал «в черном теле»: требовал отчетов за каждую потраченную копейку, не позволял покупать импортные вещи, если можно было купить более дешевые отечественные. В своем письме дочери Александре он так объяснял свою скупость: «Нехорошая вещь деньги, вызывающая ненормальные отношения. Для родителей обязательно дать детям воспитание и образование и вовсе не обязательно обеспечение… Моя идея была с самых юных лет наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось также обществу (народу) в каких-либо полезных учреждениях; мысль эта не покидала меня всю жизнь…»

К началу 1870-х годов картин в доме было уже так много, что их стало некуда вешать. В 1872 году дом в Толмачах получил свою первую пристройку, созданную специально для размещения галереи. Всего же до конца века таких пристроек было сделано четыре.

Однако при всем авторитете, которым Павел Михайлович Третьяков пользовался среди живописцев, особенно у передвижников (это объединение художников своим существованием было во многом обязано именно ему, на их первой выставке он был единственным покупателем), общественное мнение все еще отказывалось признать его художественный вкус. А между тем, если бы не он, мы бы сейчас, наверное, не знали таких художников, как Серов или Левитан. Или близкого к передвижникам Верещагина.

С картинами Василия Верещагина у Третьякова были проблемы. В 1872 году он впервые увидел Туркестанскую серию этого художника и тут же ее купил. Серия была большая, и дома не хватило бы места для всех картин, поэтому Павел Михайлович попытался подарить эту серию Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества. Однако совет училища от подарка отказался, сославшись на отсутствие помещения для размещения картин. Тогда он подарил ее Московскому обществу любителей художеств. Любители долго упирались, но не выдержали напора мецената и приняли дар. Несколько лет картины пролежали на складе, пока возмущенный даритель не потребовал вернуть их ему обратно на том основании, что полотна «не выставляются». Общество с легким сердцем пошло навстречу Павлу Михайловичу и без всяких препирательств вернуло ему все полсотни картин, правда, немного отсыревшими.

А что же младший брат — Сергей Михайлович? В 1877 году его, коммерции советника (к концу жизни он получил статского), даже выбрали московским городским головой (то есть председателем городской думы). По словам Павла Михайловича, младший брат был его «вшестеро богаче». Он был во всем быстрее, чем старший, и даже умер на шесть лет раньше его, в 1892 году.

Сергей Михайлович Третьяков (1834–1892) был в Москве известен и уважаем не меньше, чем его старший брат. Он тоже увлекался коллекционированием произведений искусства. Свое собрание западноевропейской живописи С. М. Третьяков завещал (через брата) Москве; одна часть его коллекции хранится в Музее изобразительных искусств (на Волхонке), другая — в Эрмитаже

Частная «Галерея братьев Павла и Сергея Третьяковых», располагавшаяся в их доме в Толмачах, радовала посетителей уже четыре года. В галерею пускали бесплатно всех людей без различия чина и состояния. Здесь, в пяти соединенных переходами зданиях, было выставлено более тысячи полотен. Восемьдесят из них (фламандская коллекция) были куплены Сергеем Михайловичем.

Дом С. М. Третьякова на Пречистенском бульваре (ныне Гоголевский бульвар)

В 1892 году, после смерти брата, Павел Михайлович предложил городу принять галерею вместе с картинами от него в дар. При этом были поставлены условия: город не мог распоряжаться коллекцией по своему усмотрению, не мог пополнять ее, не советуясь с Павлом Михайловичем, а после его смерти вообще лишался права как-либо ее изменять. Кроме того, за принятие дара с оценочной стоимостью 1 500 000 рублей из московского бюджета нужно было заплатить весьма серьезный налог. Однако город пошел на все условия, и уже через год Павел Михайлович Третьяков стал пожизненным попечителем «Московской городской художественной галереи имени П. М. и С. М. Третьяковых». В благодарность ему даже было предложено потомственное дворянство, которое он с гордостью отверг, заявив: «Я купцом родился, купцом и помирать буду». Незадолго до смерти, в 1897 году, Павел Михайлович стал почетным гражданином Москвы (это было принято с благодарностью).

Он получил возможность покупать картины за счет городского бюджета, чем и пользовался до конца жизни. Умер от обострения язвы желудка 27 декабря 1898 года. «Берегите галерею» — это были его последние слова.

Жена Павла Михайловича Третьякова, Вера Николаевна, пережила мужа всего на два месяца и умерла в начале 1899 года.

Вера Николаевна Третьякова, жена Павла Михайловича Третьякова. Живописный портрет работы И. Н. Крамского. 1874 год

Семья Павла Михайловича Третьякова

В 1871 году на деньги С. М. Третьякова в Китай-городе был проложен Третьяковский проезд. Фотография из альбома Н. А. Найдёнова. 1884 год

Так случилось, что Павел Михайлович не имел прямого наследника. Единственный его сын Михаил был психически болен, как полагали, из-за того, что Вера Николаевна, будучи в положении, однажды упала с крыльца. Поэтому во главе семейной фирмы встал внук Сергея Михайловича — Сергей Николаевич Третьяков. При нем Костромская мануфактура добилась неслыханных успехов. Во время Первой мировой войны предприятие превратилось в главного государственного поставщика льняных тканей для военных нужд. Вскоре Сергей Николаевич подружился с семьей Рябушинских, искавших новые объекты для вложения своих миллионов, и стал директором крупнейшей в мире льняной корпорации РАЛО (Русское акционерное льнопромышленное общество). А 25 сентября 1917 года он вошел в состав Временного правительства, стал председателем Главного экономического комитета. В ночь на 26 октября того же года был арестован большевиками. После освобождения в феврале 1918 года уехал в Финляндию, откуда всеми силами содействовал Белому движению. Он входил в Киевское правительство, где был заместителем Милюкова, в Омское правительство Колчака — в качестве заместителя главы кабинета министров. После поражения белых перебрался в Париж, где участвовал в работе многих эмигрантских организаций, от крайне правых до вполне умеренных. А в период гитлеровской оккупации, в августе 1942 года, был арестован немцами как агент НКВД и спустя год — расстрелян.

Сотрудничество с советской разведкой Сергей Николаевич начал в 1929 году. В записке, которую он передал в советское посольство, говорилось: «Эмиграция потеряла какое-либо значение в смысле борьбы с советской властью и в смысле влияния на политику других государств… Эмиграция умирает давно, духовно она покойник». В его особняке, на первом этаже которого располагался РОВС (Российский общевоинский союз), сотрудники ОГПУ установили подслушивающую аппаратуру. В 1937 году Сергей Николаевич лично принимал участие в похищении руководителя РОВС генерала Миллера. Люди, знавшие Сергея Николаевича, после войны рассказывали, что «был он неврастеником, человеком неуравновешенным, с большим надрывом. Ему были свойственны и высокий полет, и глубокое падение».

На открытии картинной галереи Павел Михайлович Третьяков не был по причине своей чрезвычайной скромности. Узнав, что знаменитый художественный критик, историк искусства и почетный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук Владимир Васильевич Стасов написал о нем в газете хвалебную статью, он сильно переживал — так, что неделю не вставал с кровати. На открытии галереи ему пришлось бы выступить с речью, а говорить красиво Павел Михайлович не умел.

Здание Государственной Третьяковской галереи в Лаврушинском переулке (Москва). Главный фасад сооружен в 1902–1904 годах по проекту художника В. М. Васнецова

В 1980 году установлен памятник П. М. Третьякову (скульптор А. П. Кибальников)

7 мая 1901 года из здания почтамта, расположенного на Варшавском вокзале Петербурга, вышел пожилой седобородый господин в черном пальто с котиковым воротником. Мужчина был сосредоточен и по-деловому хмур. Он прошелся по перрону, часто поглядывая на свои серебряные часы с репетиром. Невдалеке раздался паровозный свисток. Когда локомотив приблизился к платформе, солидный господин размашисто перекрестился, неловко, по-стариковски, разбежался и молча прыгнул на рельсы.

Без труда была установлена личность погибшего. Оказалось, что покончил с собой Алексей Кириллович Алчевский, один из известнейших российских предпринимателей, хозяин Харьковского торгового и Харьковского земельного банков, основатель и главный акционер Донецко-Юрьевского металлургического и Алексеевского горнопромышленного обществ. Быстро выяснилось: на почте Алексей Кириллович отправил письмо в Харьков, где высказал свои последние распоряжения по ведению банковских дел.

Следствие показало, что Алчевский прибыл в Петербург в начале апреля, чтобы пробить для своих металлургических компаний госзаказ на поставку рельсов и испросить у министра финансов Витте разрешения на дополнительную эмиссию акций на 8 000 000 рублей под залог своих предприятий. Таким образом он пытался спастись от банкротства, угроза которого нависла над ним в начале года. После того как Алчевскому было отказано во всех просьбах, он понял, что для него все кончено…

Человек, еще недавно считавшийся миллионером, одним из богатейших людей юга России, оставил после себя наследникам имущество на 150 000 рублей и огромный долг — 19 000 000 рублей. Немедленно была проведена ревизия обоих банков. Харьковский торговый банк объявили неплатежеспособным. Та же судьба ждала и первый в России частный ипотечный Харьковский земельный банк. Но в дело вмешались люди, которых в советское время называли «акулами российского капитализма».

В Харьков, по поручению брата Павла Павловича, приехали Владимир и Михаил Рябушинские. Торговый дом Рябушинских уже давно вкладывал деньги в Харьковский земельный банк, и его банкротство значило бы для них потерю около 5 000 000 рублей. Банк надо было спасать. Цены на акции банка уже упали с 450 до 125 рублей. По этой минимальной цене братьям удалось за короткий срок выкупить значительную часть паев. Однако количество голосов в собрании акционеров мало зависело от размеров пакета. По уставу банка каждые 30 акций давали один голос, но никто не имел права иметь больше пяти голосов. Владельцы пакетов в 150 и в 1500 акций были абсолютно равны в своих возможностях. Такая практика, предохранявшая компании от диктата одного пайщика, была типична для российских предприятий конца XIX — начала XX века. Для того чтобы обеспечить себе большинство на чрезвычайном собрании акционеров, Рябушинские привезли в Харьков «два вагона акционеров» из числа своей многочисленной родни. В отдельном купе трое вооруженных молодых людей везли два опечатанных чемодана с разложенными по конвертам акциями. Конверты раздавали перед собранием, вместе с ними каждый из московских акционеров получил специально отпечатанный билет со списком лиц, за которых следовало голосовать при выборе правления.

Теперь сопротивление энергичным купцам мог оказать только основной акционер банка — сын погибшего банкира Дмитрий Алексеевич. Но его удалось нейтрализовать, пообещав, если он вступит в коалицию с братьями Рябушинскими, не настаивать на судебном преследовании членов действующего правления. А суд был вполне возможен: ревизия вскрыла в банке значительные нарушения. Однако соблюдение «джентльменских соглашений» для Рябушинских не было нормой. В перерыве собрания к Алчевскому подошел «крайне взволнованный» Владимир Рябушинский, взял его за руку и сказал, что хотя «он свои три шара, конечно, положит… за непредание суду прежнего правления, но… все его братья, сестры, другие родственники и акционеры их партии потребуют предания уголовному суду бывших членов правления». Такой поступок был неудивителен: в семье Рябушинских деловые качества Владимира никогда не ценились высоко.

Как и предполагалось, собрание выбрало в правление пятерых представителей семьи Рябушинских, закрепив за ними абсолютное большинство (всего членов правления было восемь), а бывшие члены правления были отданы под суд. Жене бывшего члена правления, «первой леди» Харькова госпоже Любарской, подавшей встречный иск против московских бизнесменов, так и не удалось добиться оправдания своего мужа: не дождавшись освобождения, он умер в тюрьме от сердечного приступа. Сама же госпожа Любарская, за которой зорко следили Рябушинские, вскоре после этого уехала в Париж, где, по словам одного из братьев, Михаила Павловича Рябушинского, «погибла, зарезанная своим сутенером».

После смены собственника Харьковский земельный банк весьма быстро получил льготный правительственный кредит в 6 000 000 рублей, которого не мог добиться Алчевский. Уже к середине 1902 года банк полностью вышел из кризиса и начал полноценную работу. На поступавшие в правительство жалобы, в которых говорилось о злоупотреблениях в банке Рябушинских, следовали ответы: «Знаем, соболезнуем, но ничего сделать не можем, ибо изобличение немыслимо».

Первым Рябушинским по документам числится родившийся в 1786 году крестьянин Калужской губернии (Пафнутьево-Боровского монастыря слободы Ребушинской) Михаил Яковлев. 12-летним Миша был отдан в обучение «по торговому делу», а в 16 лет под фамилией Стекольщиков (отец его занимался стеклением окон) он записался в «московской третьей гильдии купцы», объявив при этом 1000 рублей капитала (деньги младшему брату ссудил Артемий Яковлев, уже несколько лет торговавший в Москве). Молодой купец занимался тем, что сам лично скупал по деревням у крестьян ткань, наносил на нее орнамент, делал ситец и продавал его в собственной лавке в Холщовом ряду Гостиного двора. Вскоре он довольно выгодно женился на дочери богатого московского кожевника Евфимии Скворцовой.

Удачному бизнесу помешала война 1812 года. Московский пожар тогда подкосил многих купцов. «По претерпленному мною от нашествия неприятельских войск в Москву разорению, процентных денег платить нахожу себя не в состоянии, почему покорнейше прошу по неимении мною купеческого капитала перечислить в здешнее мещанство» — бумагу такого содержания подал в купеческую гильдию Михаил в 1813 году. Пребывание в низшем городском сословии растянулось на долгие десять лет. Сначала молодой мещанин пытался наладить дела самостоятельно, но после нескольких безуспешных попыток решил вступить в «раскол». Тогдашние старообрядцы были не только религиозной, но и глубоко коммерческой организацией. Хорошо зарекомендовавшие себя члены свободно пользовались довольно крупными беспроцентными, а порой и безвозвратными кредитами у церкви. Кроме того, члены общины пользовались поддержкой известных купцов-старообрядцев. В 1820 году Михаил Яковлевич, взяв себе по отчизне фамилию Ребушинский (через «я» ее начнут писать с 1850-х годов), вступил в сообщество Рогожского кладбища — московскую твердыню старообрядчества «поповщинского толка». В том же 1820 году у него родился второй сын — Павел (первый, Иван, появился на два года раньше), которому суждено было стать продолжателем отцовского дела.

С принятием новой веры дела Михаила пошли на поправку, и в 1823 году он уже вернулся в третью гильдию. Спустя шесть лет он покупает у актера Малого театра Михаила Семеновича Щепкина дом на углу 1-го и 2-го Голутвинских переулков (№ 10/8), а в 1846 году строит тут же, в Голутвине, текстильную фабрику.

Михаил Яковлевич пользовался у староверов уважением — как «истинный ревнитель за веру». Узнав, что 10-летний сын Павел увлекся игрой на скрипке, он отобрал у плачущего мальчика «бесовскую игрушку» и самолично разрубил ее на части топором. С сыновьями он был, что называется, «строг, но справедлив». Когда старший сын Иван (всего сыновей было трое; последний, Василий, родился в 1826 году) вопреки воле отца женился на мещанке, отец сразу отлучил его от семьи, оставив без наследства и без дела. Павел отцу не перечил и в 1846 году женился на Анне Фоминой, внучке старообрядческого начетчика. От этого брака у Павла Михайловича родилось шесть дочерей; наследника Анна оставить мужу не смогла.

В 1848 году царь Николай I, стремясь покончить с «расколом», издал указ, по которому старообрядцев запрещалось принимать в купечество. Сыновьям Михаила Яковлевича грозила 25-летняя рекрутская служба в армии, от которой дети купцов были освобождены.

В те времена многие купцы, проявляя нетвердость в вере, отказывались от своих прежних принципов и переходили в ортодоксальное православие. Однако Михаил Рябушинский был не таков: невзирая ни на что, он продолжал-таки отстаивать свои убеждения. В результате сыну Павлу пришлось отправиться за 1400 верст в далекий, только что основанный город Ейск. Там, для скорейшего заселения города, старообрядцам была дана льгота — им разрешалось приписываться к местному купечеству. Истребовав в Ейске свидетельство для себя и для брата Василия, Павел Михайлович вскоре вернулся в Москву «ейским третьей гильдии купцом». Таковыми они с Василием и оставались вплоть до 1858 года, когда император Александр II отменил отцовский указ.

В том же году умер их отец Михаил Яковлевич Рябушинский. Детям в наследство он оставил имущества на 2 000 000 рублей ассигнациями. Управление фирмой принял на себя Павел Михайлович. Вскоре братья перешли во вторую гильдию, а в 1860 году стали «первой московской гильдии купцами».

К середине 1860-х годов братья владели тремя предприятиями и несколькими магазинами. В рамках семейного предприятия им уже было тесно. И в 1867 году с монаршего дозволения на свет появилось «полное Товарищество „Павел и Василий Братья Рябушинские“».

Братья крепко стояли на ногах и могли спокойно продолжать отцовское дело, однако Павел решил форсировать бизнес. Вообще, по воспоминаниям современников, он обладал феноменальным деловым чутьем. Оно-то и подсказало ему в 1869 году, что настало время продать все предприятия и магазины, а на полученные деньги купить у московского купца Шилова «убыточную» бумагопрядильную (хлопчатобумажную) фабрику. Павел рассчитал правильно: убыточной фабрика была из-за того, что Америка после Гражданской войны резко сократила экспорт хлопка; но сразу после восстановления объемов экспорта предприятие начало приносить колоссальные доходы. Уже в 1870 году продукция фабрики получила на московской мануфактурной выставке одну из высших наград, а сам Павел Михайлович был представлен к золотой медали, при которой для ношения на шее была Аннинская лента и на которой имелась надпись «За полезное». В 1874 году был построен ткацкий комбинат, а год спустя — красильно-отбельный и аппретурный цеха. Теперь Рябушинские контролировали весь цикл производства: от пряжи нитей до создания ткани.

Бизнес шел по нарастающей, а семейные дела Павла Михайловича становились все хуже и хуже. Нелюбимая жена, которая к тому же не смогла порадовать мужа наследником, вызывала в нем все большее раздражение, что привело к разводу. Впоследствии, оправдывая себя, старообрядец говорил, что он «вдов по первому браку».

Между тем пришла пора женить брата Василия. Тот был влюблен в дочку петербургского хлеботорговца Степана Овсянникова Александру, однако жениться на ней без благословения старшего брата не решался. Летом 1870 года 50-летний Павел Михайлович лично отправился в Петербург для того, чтобы оценить выбор брата. Увидел, оценил и… сам женился. Красавице в ту пору шел 19-й год. Солидный возраст не помешал Павлу Михайловичу во втором браке обзавестись шестнадцатью детьми (восемь из них были мальчиками). А Василий Михайлович так и остался до конца жизни холостяком. Умер он 21 декабря 1885 года. Павел Михайлович пережил своего младшего брата ровно на 14 лет и умер в тот же день, 21 декабря.

Павел Михайлович Рябушинский (1820–1899)

Его сыновья.

Владимир Павлович Рябушинский (1873–1955.). Фотография 1910-х годов

Павел Павлович Рябушинский (1871–1924)

В 1894 году на фабриках Рябушинского, оснащенных четырьмя паровыми машинами и десятью котлами, насчитывалось 33 тысячи прядильных веретен, 748 ткацких станков. Было проведено очень дорогое по тем временам электрическое освещение, что позволило наладить круглосуточную работу. В год производилось продукции более чем на 2 000 000 рублей. Основной капитал товарищества к 1899 году составил 4 000 000 рублей плюс 1 680 000 рублей капитала запасного.

За несколько месяцев до смерти Павел Михайлович подписал завещание. Он оставил жене дом. Распорядился передать 5000 рублей ухаживавшему за ним лакею, 3000 рублей — «духовному отцу Ефиму Силину». Оставшееся имущество на сумму 20 000 000 рублей следовало поделить между сыновьями — Павлом, Сергеем, Владимиром, Степаном, Николаем, Михаилом, Дмитрием и Федором.

Роли братьев в семейном бизнесе были четко определены. Безусловно, главным считался старший брат Павел, фабричными делами занимались Сергей и Степан, банковскими и финансовыми вопросами — Владимир и Михаил, а Дмитрий подался в ученые. Самый младший из братьев, Федор, пока был подростком, оставался «не при делах». Николай, которого в семье звали не иначе как «беспутный Николашка», занялся «веселой жизнью» и уже в первые месяцы вступления в наследство промотал на некую певичку из кафешантана больше 200 000 рублей, после чего старшие братья взяли над ним опекунство, которое продолжалось до 1905 года.

В семье все строилось исключительно на трезвом расчете. Когда в 1904 году Дмитрий вместе с известным ученым Николаем Егоровичем Жуковским основал под Москвой (в принадлежащем семье имении Кучино) первую в мире аэродинамическую лабораторию, братья потребовали от него компенсацию за имение. Тогда Дмитрий попросил вычесть из нее сумму, которую он потратил на ремонт здания, но ему был дан ответ, что «ремонт этот братьям не требовался и произведен по единоличному усмотрению Д. П.», а следовательно, и платить за него должен был только он. Судебное разбирательство по вопросу, какую компенсацию Дмитрий должен выплатить братьям, продолжалось несколько лет.

Как ни странно, в конце концов все братья признали, что самым мудрым из них оказался Николай. Он жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывал, якшался с богемой, державшей его за денежного мешка, прославился тем, что издавал страшно дорогой и престижный альманах «Золотое руно», построил в Петровском парке для себя роскошную виллу «Черный лебедь» и в результате успел разориться еще до Октябрьской революции, не получив от нее особых потрясений.

Банковское дело для братьев не замкнулось на одном Харьковском земельном банке. Напротив, с его приобретением они почувствовали настоящий вкус к этому делу и вплотную занялись банковскими операциями. Уже в 1902 году ими был организован «Банкирский дом братьев Рябушинских», в число учредителей которого вошли все братья, за исключением «шалого» Николая. Первоначальный основной капитал составлял 1 050 000 рублей. По договору, составленному при учреждении Банкирского дома, никто из братьев не мог в течение пяти лет выйти из общего дела и не имел права кредитоваться в своем Банкирском доме и входить «в кредитные обязательства по делам личным». Вскоре у Банкирского дома появились иностранные корреспонденты. В 1907 году братья попытались приобрести три крупнейших банка разорившегося банкира Полякова, однако попытка эта окончилась провалом.

В 1912 году Рябушинские, как рассказывал Владимир Павлович (один из братьев, летописец фамилии), «созвали друзей среди дружественных текстильщиков, всех москвичей», и создали «Московский банк», основной капитал которого к 1913 году составил 25 000 000 рублей. В планах было приобретение крупнейших российских частных банков — Волжско-Камского и Русского торгово-промышленного — и создание «банка мирового масштаба». Однако планам этим не суждено было сбыться.

Крупнейший акционер Волжско-Камского банка господин Кокорев никак не шел на переговоры о продаже, и Рябушинские решили просто потихонечку скупить акции понравившегося финансового учреждения. Однако прослышавшие об этом биржевые маклеры средней руки сами бросились скупать бумаги — в надежде потом выгодно продать их братьям. Цены на акции, к радости Кокорева, тут же взлетели до небес, и Рябушинские, скупив всего несколько тысяч, вынуждены были плюнуть на это дело.

Глава же Русского торгово-промышленного банка господин Коншин (тот самый бывший приказчик, а затем компаньон Третьяковых, о котором мы уже говорили) сам обратился к братьям с предложением купить у него 25 тысяч акций. В результате Рябушинские ввели своего доверенного человека в совет директоров банка, и он, изучив состояние банковских дел, отрапортовал им, что в банке царит «безумная вакханалия», что банковские служащие «наживаются за счет банка, беря себе колоссальные куртажные» и что сам Коншин «взял себе лично один миллион рублей». По итогам такого исследования братья сделали Коншину обратное предложение — «купить весь его пакет по цене дня», то есть процентов на двадцать дороже, чем он продал его Рябушинским. От предложения он не смог отказаться. В результате братья получили очень большую прибыль, но о слиянии пришлось забыть.

К концу первого десятилетия у Рябушинских уже скопилось столько свободной наличности, что ее стало просто некуда девать. Требовалось срочно найти объект для вложения денег. Таким объектом стал лен. До Рябушинских вопросами экспорта российского льна занимались почти исключительно иностранцы. Братья решили бросить все силы на создание льняной монополии. За помощью в этом деле они пришли к ведущему фабриканту в этой области Сергею Николаевичу Третьякову. «Если вы не пойдете с нами, — заявил ему на переговорах главный банкир семьи Михаил Рябушинский, — мы пойдем отдельно. У нас деньги, у вас фабрики и знание, вместе мы достигнем многого». Результатом переговоров стало создание Русского акционерного льнопромышленного общества — РАЛО. В 1912 году общество открыло свою первую фабрику первичной обработки льна под Ржевом. Однако покупать ее продукцию никто не хотел: у всех фабрикантов были свои льночесальни, и закрывать их они не собирались. В первый год фабрика понесла 200 000 рублей убытка. В ответ на это братья увеличили вчетверо капитал РАЛО и объявили войну другим фабрикантам, начав скупать их фабрики. Очень скоро марка «РАЛО» была признана первоклассной как на внутреннем, так и на внешнем рынке, а сам концерн к 1917 году контролировал около 20 % российского льняного бизнеса.

Следующим объектом приложения сил для братьев стал российский лес. Правильно рассудив, что после окончания мировой войны его потребуется очень много, они уже к 1916 году скупили порядка 60 000 десятин лесных угодий. В октябре 1916 года приобрели крупнейшее на севере России Беломорское товарищество лесопильных заводов «Н. Русанов и сын» со всеми прилегающими территориями, а в начале 1917 года для управления своей лесной империей создали общество «Русский Север».

Последний из грандиозных проектов братьев Рябушинских — это закладка в Симоновской слободе под Москвой первого российского автомобильного завода АМО (Акционерное машиностроительное общество), сейчас известного как ЗИЛ. За прототип для первого отечественного автомобиля («Руссо-Балт» полностью отечественным назвать нельзя — слишком велика в нем была доля иностранного капитала) взяли полуторатонный 35-сильный, развивавший бешеную скорость 47 км/ч грузовик ФИАТ-15. Директором был назначен бывший директор «Руссо-Балта» Дмитрий Бондарев. Ему был положен годовой оклад в 40 000 рублей (самые крупные государственные чиновники получали тогда не больше 25 000), столько же подъемных и по 100 рублей за каждый выпущенный автомобиль. Однако уже 3 марта 1917 года рабочие, возбужденные февральскими революционными событиями, под смех и улюлюканье выгнали его с завода: вывезли на грязной тачке к ближайшей остановке трамвая.

У Рябушинских была более важная цель, нежели просто сколачивание капитала. И первые шаги к ней они сделали еще в период первой русской революции 1905 года. Их целью было «возрождение истинной, великой и могучей Российской державы». Павел Павлович Рябушинский, ставший к 1917 году одним из политических лидеров страны, предлагал опустить между Российской империей и Западной Европой «железный занавес». Да-да, не удивляйтесь, этот термин был придуман и введен в обиход именно П. П. Рябушинским. «Мы переживаем падение Европы и возвышение Соединенных Штатов, — писал еще в 1916 году другой Рябушинский, Михаил Павлович. — Американцы взяли наши деньги, опутали нас колоссальными долгами, несметно обогатились; расчетный центр перейдет из Лондона в Нью-Йорк. У них нет науки, искусства, культуры в европейском смысле. Они купят у побежденных стран их национальные музеи, за громадный оклад они сманят к себе художников, ученых, деловых людей и создадут себе то, чего им не хватало». Пытаясь создать антизападную коалицию, Рябушинские планировали связать Россию через Монголию с Китаем и Японией. Только так, по их мнению, можно было возродить Россию и опять вывести ее на «широкую дорогу национального расцвета и богатства».

В августе 1917 года в своем публичном выступлении Павел Павлович Рябушинский открыто обвинил «министров-социалистов» в составе Временного правительства и «лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов» в экономической разрухе. Он предостерег, что продолжение социальных экспериментов грозит «финансово-экономическим провалом» и, если они не прекратятся, будет, «к сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты», чтобы люди опомнились и почувствовали, что идут по неверному пути. Эти слова ему не забыли. За призыв задушить революцию «костлявой рукой голода» он был навечно объявлен смертельным врагом всего пролетариата. А Временное правительство возненавидело его за то, что он объявил о своей поддержке мятежника Корнилова.

После революции почти всем Рябушинским удалось эмигрировать — кому в Париж, кому в Швейцарию, а кому и в ненавистные Штаты. В эмиграции они жили неплохо до тех пор, пока Михаил Павлович не вложил в один из банков, которым он же и управлял, все капиталы Рябушинских. В первые же дни финансового кризиса 1929 года братья договорились срочно изъять деньги из банка, но Михаил Павлович пожадничал и оставил сбережения семьи в банке. Там они и сгинули. Позже он признал свою вину и просил у братьев прощения за то, что «погубил семью».

Павел Павлович до этого момента не дожил: в 1924 году он умер в Париже от туберкулеза. Сергей Павлович написал в эмиграции несколько книг по русской иконописи, умер в 1936 году. Владимир Павлович жил во Франции, основал Парижское общество изучения древнерусского искусства «Икона», умер в 1955 году, оставив после себя большое литературное наследство (кое-что попало в книгу «Старообрядчество и русское религиозное чувство», изданную в Москве в 1994 году).

Степан Павлович, ни в чем особо себя не проявив, дожил до 1943 года. Дмитрий Павлович стал профессором Сорбонны, членом-корреспондентом Французской академии наук, умер в 1962 году. Их сестры, Надежда и Александра, погибли в 1930-х годах на Соловках, даты смерти точно не установлены.

Даже после смерти Павел Павлович Рябушинский продолжал воевать с большевиками. На процессе Промпартии в 1930 году прокурор Крыленко ставил главному обвиняемому по делу, Рамзину, в вину свидание с Павлом Павловичем в Париже в 1927 году. Чекисты не знали или не хотели знать, что в 1927 году встретиться с П. П. Рябушинским было невозможно, так как прах его уже три года покоился на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

В 1921–1931 годах Максим Горький жил за границей. Когда он вернулся в Россию, ему выделили в Москве, на Малой Никитской улице, бывший особняк С. П. Рябушинского (творение архитектора Ф. О. Шехтеля, прекрасный образец модерна). Писатель провел здесь пять последних лет своей жизни

Состояние Козьмы Терентьевича Солдатёнкова было настолько велико, что он даже сам точно не знал, каким капиталом располагает. А поэтому в конце завещания, составленного за три месяца до смерти, написал: «Буде что останется, то весь оставшийся кошт передать в Московское городское общественное управление на предмет устройства и содержания в Москве новой бесплатной больницы для всех бедных, находящихся в Москве, без различия званий, сословий и религий под названием Больница Солдатёнкова».

Филологи спорят насчет нужности или ненужности буквы «ё», но иногда без нее обойтись невозможно. Вот, например, фамилия Солдатёнков без этой буквы читалась бы совсем по-другому. Хотя сам Козьма Терентьевич ни гимназии, ни даже приходской школы не кончал, а читать учился у церковных начетчиков. В церковно-славянской азбуке, как известно, буквы «ё» нет.

Начинался славный купеческий род с крестьянина-старообрядца Егора Васильевича Солдатёнкова. Собственно, про него мы знаем крайне мало. Известно лишь то, что он в 1795 году (по другим сведениям — в 1797-м) из подмосковной деревни Прокунино переселился в Москву, где записался во вторую купеческую гильдию. Знаем мы и то, что родились у него два сына — Терентий в 1772 году и Константин в 1779 году. Ну и еще то, что основатель знатного рода был не чужд благотворительности: в 1820 году он, бывший крестьянин, перечислил «на защиту Отечества» 20 000 рублей — сумму, эквивалентную стоимости небольшой деревни с крестьянами.

По сумме пожертвования можно понять, что дела у московского купца шли хорошо. Его сыновья в 1810 году владели в Рогожской части Москвы бумаготкацкой фабрикой и торговали хлебом, хлопчатобумажной пряжей и ситцами. В 1825 году братья уже были первой гильдии купцами, имели право при визите к высокопоставленным особам надевать шпагу и могли надеяться на получение в будущем звания «потомственного почетного гражданина».

У Терентия также родились два сына — в 1812 году Иван и спустя шесть лет Козьма. А вот младшему брату с наследниками не повезло. За те пятьдесят пять лет, что отвел ему на жизнь Господь, Константину удалось произвести на свет лишь двух дочерей — Ефросинью, прожившую всего пять лет, и Марию. Однако сам Константин от этого не сильно страдал, потому как братья жили общим хозяйством, стало быть, и дети считались общими. Иван и Козьма поочередно дежурили то в лавке отца, то в лавке дядьки: убирали, мыли, чистили, учились вести хитрую настенную купеческую бухгалтерию (приказчики в ту пору количество проданного товара записывали прямо на стене), а по выходным бывали в старообрядческой церкви на Рогожском кладбище.

Когда у братьев выдавалась свободная минутка, старший бежал к купцу Осипу Сушкину (с его детьми он водил дружбу), а Козьма забирался под высокое крыльцо óтчего дома и мечтал. Мечтал о том, как вырастет, станет коммерции советником и все его будут уважать. И звать будут даже не «ваше степенство», как полагалось в отношении к купцам, а «ваше благородие», как дворян, художников и поэтов.

Постепенно братья взрослели, набирались опыта и занимали все более ответственные места в семейном бизнесе. И бизнес тоже рос. После смерти Терентия Егоровича Иван и Козьма, уже почетные граждане и первогильдейские московские купцы, получили в наследство огромную фабрику с сотней станков, на которых трудились 130 рабочих, и целую сеть лавок. В полном соответствии с принципами домостроя во главе фирмы встал старший брат Иван. Младший же, Козьма, занялся тем, что попроще, а именно дисконтами, спекуляцией паями и биржевыми махинациями. Он легко входил в состав товариществ и акционерных обществ и так же легко из них выходил, оставаясь всегда в солидном плюсе. Этот полуграмотный купец обладал поистине сверхъестественным чутьем и никогда не ошибался, покупая то акции Московского учетного банка, то паи Товарищества Кренгольмской мануфактуры, то акции Московского страхового от огня общества, то векселя мануфактуры «Эмиль Циндель» вкупе с акциями Товарищества Даниловской мануфактуры… После смерти Ивана все семейное дело перешло, конечно, в руки Козьмы. К 1852 году он был уже почти миллионером и хозяином неплохо выстроенной финансовой империи.

Козьма Терентьевич Солдатёнков

Известие о смерти брата застало Козьму за границей, где он в компании со знакомым искусствоведом Николаем Боткиным, братом того самого Боткина, именем которого назовут Солдатёнковскую больницу, посещал колонии русских художников в Риме, Неаполе и Сорренто. Солдатёнков был далеко не первым русским богачом, которого Боткин затаскивал «посмотреть» на то, как живут и творят в Италии русские художники. Это был своего рода социальный заказ. В России, как мы уже знаем, картины отечественных живописцев продавались плохо, а на Западе их вообще за художников никто не считал. Само понятие «русская художественная школа» представлялось там примерно таким же нонсенсом, как «варварский гуманизм». Единственным приемлемым выходом для наших творцов было жить в стране великих живописцев и перебиваться от одного русского купеческого художественного тура до другого, ибо посещавший художника купец был просто вынужден поддержать нищего, но гордого соотечественника, купив у него пару картин.

Акции к тому времени приносили Козьме дохода больше, чем он успевал тратить, и поддерживать российских художников молодой купец мог вполне свободно. В компании с Боткиным он ходил по жалким лачугам и покупал у их обитателей сразу по две или три картины, не торгуясь. Втайне он гордился тем, что эти благородные господа вовсе не чураются вчерашнего мужика, а разговаривают с ним как с ровней, объясняют особенности композиции, передачи цвета. В их речи он слышал много непонятных слов, но чем непонятнее они были, тем сладостнее казались, а потому в ответ Козьма Терентьевич согласно кивал и покупал все новые холсты.

К чести Боткина следует сказать, что водил он купцов все-таки по хорошим художникам и сам помогал нуворишам выбрать что-нибудь стоящее. Весть о том, что брат Иван перешел в мир иной, дошла до Козьмы Терентьевича, когда он гостил у художника Александра Андреевича Иванова. Пришлось прервать свое путешествие и вернуться в Москву. Однако Козьма Терентьевич, поведав Иванову о своем желании создать собственную картинную галерею, попросил художника покупать для него картины. Иванов не отказался и купил для московского купца лучшее из того, что нашел: Брюллова, Ге, Якоби.

В память о брате Козьма Терентьевич за 30 000 рублей выкупил из долговой тюрьмы всех находившихся там московских неплательщиков. Жест этот был довольно широкий, и о благотворителе заговорили. Причем если купцы над неразумным транжирой в основном потешались, то дворянство и представители творческой интеллигенции (а именно представители этих сословий обычно и составляли контингент долговых тюрем) искренне радовались поступку купца и призывали других следовать этому примеру.

Скоро слух о Солдатёнкове как о крупном покровителе российской богемы и всеобщем благодетеле разлетелся по всей державе. В его дом на Мясницкой съезжались актеры, писатели, художники со всей страны. У каждого из них были свои проблемы, а у Козьмы Терентьевича имелись большие деньги, с помощью которых можно было эти проблемы решить. И поскольку купец оказался чуть ли не единственным в России защитником всех униженных и оскорбленных, то людская молва немедленно записала его во враги самодержавия. Немудрено, ведь друзьями Солдатёнкова в то время себя называли Герцен и Огарев, а сам купец не только не опасался такой дружбы, но и гордился ею и не скрывал, что во многом благодаря ему выходят герценский «Колокол» и приложение «Общее вече».

Постепенно дом на Мясницкой превратился в настоящий штаб западнического движения, а сам купец попал в список «лиц неблагонадежных». В своем донесении генерал-губернатор Москвы Закревский писал о нем: «Раскольник, западник, приятель Кокорева, желающий беспорядков и возмущения». Узнав об опасной характеристике, Козьма Терентьевич профинансировал и враждебное западническому славянофильское движение, дал денег на издание реакционной газеты «День», завел дружбу с начальником московской полиции генералом Козловым и издал «на свой кошт» сборник статей Чичерина, открывавшийся «Письмом к издателю „Колокола“». Такая активность возымела успех: западники все реже стали появляться в доме «русского Медичи», как называли Солдатёнкова многочисленные друзья и знакомые, рейтинг купца в глазах московской администрации вырос, а Герцен публично обозвал его кретином. Но денег на «Колокол» просить не перестал.

Когда пришло время задуматься и о личной жизни, выбирать супругу из купеческого сословия Козьма Терентьевич не захотел. В то время в моду стали входить браки с иностранками. Однако купец-старообрядец прекрасно понимал, что никакая иностранка не согласится перейти в старую славянскую веру. А традиции этой старой веры Козьма Терентьевич старался блюсти свято. Царь Николай I извел на Руси старообрядческих священников, тогда Солдатёнков на свои деньги тайно вывез из Константинополя в Австрию «своего» митрополита, для того чтобы тот посвящал в сан новых раскольнических служителей культа. Каждый вечер он по-особому одевался и служил молебен в своей домашней молельне. Всякое письмо он начинал с того, что выводил в правом верхнем углу листа две буквы: «Г. Б.», что означало «Господи, благослови!»

Итак, пришлось ограничиться браком гражданским. Впрочем, гражданские браки тогда тоже входили в моду. Из Парижа вскоре приехала мадемуазель Клеманс. Девушка была хороша собой, умна и имела лишь один недостаток: она совершенно не говорила по-русски. Козьма Терентьевич же, напротив, ни одного другого языка, кроме русского, не знал и знать не желал. Жене пришлось осваивать русский, чтобы общаться с мужем. Они прожили счастливо долгую жизнь. В 1854 году у Козьмы Терентьевича Солдатёнкова и Клеманс Карловны Дюбуа родился сын, которого в документах нарекли Иваном Ильичом Барышевым.

Клеманс Карловна Дюбуа

Козьма Терентьевич сына любил и мечтал, что из него выйдет писатель типа Чехова или Тургенева.

— Пиши, Ваня, — говорил он сыну, исполнявшему обязанности старшего приказчика в отцовской лавке в Гостином дворе. — Как станешь писателем, все состояние на тебя отпишу.

И Ваня писал. Под псевдонимом Мясницкий он относил в журналы зарисовки из жизни московского купечества. Даже издал несколько книжек. Написал столько, что удостоился чести войти своим именем в литературные энциклопедии, но вот великого писателя из него не вышло, что сильно огорчило отца. Огорчило настолько, что он оставил ему после смерти лишь 25 000 рублей. Из 8 000 000 возможных.

Любовь к писателям возникла у Козьмы Терентьевича не на пустом месте. Еще в 1856 году к нему пришел сын знаменитого актера Михаила Щепкина Николай и предложил учредить совместную книгоиздательскую фирму. Идея Козьме Терентьевичу понравилась, поскольку это позволяло стать не только другом писателей, но еще и издателем-просветителем. Поэтому уже через несколько дней появилось «Товарищество книгоиздания К. Солдатёнкова и Н. Щепкина». Товарищи довольно удачно распределили между собой обязанности: Козьма Терентьевич ведал коммерческой стороной проекта, а Николай Михайлович определял его творческую направленность.

Книги в их издательстве выходили очень красивые, в роскошных кожаных переплетах, с золотыми обрезами, с великолепными цветными иллюстрациями. И со смешными ценами. Из-за цен у товарищей и возникли первые споры.

— Козьма Терентьевич, — уговаривал компаньона Щепкин, — наш Некрасов за пять рублей пойдет замечательно.

— Да ладно вам, Николай Михайлович, кто ж ее за пять купит? Прогорим. Рубля за полтора поставим, по двадцать копеек на книжке поимеем, и то прибыль.

В итоге трехтысячный тираж сборника поэта «улетел» с прилавка за два дня. Через неделю его можно было достать на Никольском букинистическом рынке не меньше чем за 6 рублей; приехавший в Россию Александр Дюма купил себе экземпляр за 16, а для коллекционеров, заказывавших ее у букинистов, цена доходила до 40 рублей.

«Добрые люди! Не крадите у меня эту книжку. Уже три такие книжки украдены. О сем смиренно просит Ник. Лесков (Цена 8 р.)» — такую надпись писатель сделал на титульном листе изданной Солдатёнковым книги «Народные русские легенды, собранные А. Н. Афанасьевым» (начальная стоимость — 1 рубль).

Теперь в доме у Солдатёнкова частенько сиживали и Чехов, и Белинский, и Писемский, и Некрасов, а бывало, даже сам граф Толстой заезжал, чему хозяин всегда несказанно радовался. Порой народу в доме скапливалось столько, что на всех не хватало помещений. Перед купцом стоял выбор: либо резко ограничить число входящих, либо расширяться.

В 1865 году Козьма Терентьевич купил подмосковную усадьбу Кунцево, принадлежавшую ранее князьям Нарышкиным. Вот здесь московской богеме было где разгуляться. Более того, здесь можно было не только гулять, но и жить. Что многие и делали, арендуя у Козьмы Терентьевича за смешные деньги гостевые домики под дачи.

Козьма Терентьевич и Клеманс Карловна с гостями на даче в Кунцеве. Фотография 1890-х годов

В кунцевском Большом доме Солдатёнкова все поражало великолепием: куда ни глянь — золото и красное дерево. Над лестницей, под лестницей, в залах — более двухсот картин известнейших мастеров кисти. Там — «Грачи прилетели», тут — «Вирсавия», в столовой — «Завтрак аристократа» и «Чаепитие в Мытищах», в библиотеке — «Весна, большая вода», в гостиной — самый большой эскиз к «Явлению Христа народу». Стены в гостевых комнатах были отделаны кожей, парчой и бархатом. Шайки в бане были исключительно серебряные, и это не шутка. Каждый вечер в саду гремели фейерверки, а на Петров день в березовую рощу собирали народ из окрестных деревень и устраивали массовые гулянья, с гармошками, с прыганьем через костер, с цыганами, с протяжными русскими песнями.

Однако к хорошему, как говорится, привыкают быстро. Гости, представители интеллигенции, вскоре уже позволяли себе даже подшучивать над хозяином. Пришедший как-то на блины Чехов не удержался и хмыкнул, глядя на недавно приобретенные картины.

— Что, Антон Павлович, картины плохи? — встревожился Солдатёнков.

— Да нет, картины-то хороши, но что ж вы, Козьма Терентьевич, так дурно их развесили?

В другой раз известный археолог Филимонов обругал купца за то, что он отказался финансировать его новую научную работу.

— Вы не Козьма Медичи, а какой-нибудь Козьма-кучер, — в сердцах заявил он удивленному купцу.

Дошло до того, что и сам Солдатёнков начал поругивать гостей. На одном из званых вечеров завсегдатай кунцевской усадьбы Щукин спросил хозяина:

— Что вы, Козьма Терентьевич, спаржей нас не угостите?

Вот тут меценат и не сдержался:

— А спаржа, батенька, кусается: пять рублей фунт, — заявил он гостю.

Между тем, пока гости постепенно наглели, народная любовь к удивительному миллионщику росла. Когда Александр II подписал указ об отмене крепостного права, по России поползли слухи, что на самом деле все было так: ничего царь не отменял, а просто собрались три купца — Александров, Солдатёнков и Кокорев (все трое — из простых) — да и выкупили на волю всех крестьян за свои деньги. А потом, на устроенном в честь воли обеде, пили за государя и за крестьян, а когда дворяне предложили выпить и за их здоровье — отказались наотрез. «Вот если бы вы отпустили крестьян даром, — якобы заявили купцы, — тогда да, а так — нет».

И аристократия любила Солдатёнкова, этого «чудаковатого купца», кавалера нескольких орденов и коммерции советника (весьма почетное звание), всегда вежливого и на приемы являвшегося неизменно при шпаге. После его смерти, а умер Козьма Терентьевич в 1901 году от простуды, сам московский градоначальник, князь Голицын, написал о нем: «Высокого ума, широко образованный, чрезвычайно приветливый, он превосходно умел ценить и сплачивать вокруг себя культурные силы, поддерживать начинающих литераторов и ученых».

А живописец Риццони утверждал: «Если бы не собирательская деятельность таких меценатов, как Третьяков, Солдатёнков, Прянишников, то русским художникам некому было бы продать свои картины, хоть в Неву их бросай».

По духовному завещанию, составленному незадолго до смерти, почти вся недвижимость Козьмы Терентьевича отходила его племяннику Василию Ивановичу Солдатёнкову. Клеманс Карловне он жаловал 150 000 рублей, велел 100 000 рублей раздать бедным и нищим, а слугам и кунцевским крестьянам — 50 000 рублей и полмиллиона — на поддержку богаделен. Картинная галерея и библиотека (общая оценочная стоимость по тому времени — около 1 000 000 рублей) были завещаны Румянцевскому музею. И еще: 1 300 000 рублей он отписал на постройку ремесленного училища и около 2 000 000 рублей — на бесплатную больницу для представителей всех сословий.

Завещание было исполнено безукоризненно. Училище Солдатёнкова (ныне — Текстильный институт им. А. Н. Косыгина) и больница Солдатёнкова (ныне Боткинская) открылись через десять лет после кончины завещателя и были долгое время самыми крупными в мире.

* * *

Сейчас немногочисленные потомки рода Солдатёнковых живут во Франции. До ухода на покой протоиерей Николай Васильевич Солдатёнков окормлял храм Архангела Михаила в Альтеа (Испания).

Сергей Петрович Боткин (1832–1889), основатель школы русских клиницистов, профессор Петербургской медико-хирургической академии, лейб-медик, коллекционер, брат Василия Петровича и Михаила Петровича Боткиных. Мраморный бюст, 1874 год

Козьма Терентьевич Солдатёнков. Фотография 1892 года

Солдатёнковская (ныне Боткинская) больница

Вот уже около двухсот лет большую часть прогрессивного человечества волнует вопрос: как повидло попадает внутрь конфеты. Процесс поступления этой полужидкой массы в замкнутый объем твердой карамели представляется мистически загадочным. До недавнего времени все считали, что человек, который оказался способным раскрыть эту великую тайну, носил фамилию Бабаев. Как же! Ведь фабрика с двухсотлетней историей, одна из самых известных российских фабрик, производящих сладости, называлась так: Кондитерская фабрика имени П. А. Бабаева.

Однако Петр Бабаев к производству конфет не имел никакого отношения. Был он слесарем Сокольнических трамвайных мастерских, в Гражданскую продвинулся по партийной части, стал членом Московского комитета РКП(б) и погиб от руки белогвардейца в 1920 году. А в 1922 году его имя было присвоено кондитерской фабрике, расположенной недалеко от бывших трамвайных мастерских, — фабрике, основал которую человек с «кондитерской» фамилией Абрикосов.

Изначально такой фамилии не было. А жил в XVIII веке в селе Троицком Чембарского уезда Пензенской губернии крепостной крестьянин Степан Николаев (по-современному — Николаевич). Этот крестьянин регулярно готовил к барскому столу самые изысканные лакомства. Особенно удавались ему сливовое варенье и пастила из абрикосов. Барыня его, Анна Петровна, умно рассудила, что держать такого мастера в деревне непрактично, и когда крестьянин попросился «походить по оброку в Москву», охотно его отпустила, даже дала немного денег на первое время. Хотя семью Степана оставила при себе.

К началу XIX века Степан накопил денег достаточно для того, чтобы выкупиться из крепости самому, выкупить свою семью и перевезти всех летом 1804 года на жительство в Москву, где у него, начинающего кондитера, уже была своя маленькая мастерская и постоянная клиентура. Работали всей семьей: сам Степан, его жена Фекла, дочь Дарья, сыновья Иван и Василий. Обслуживали званые вечера, чиновничьи балы, купеческие свадьбы. Особенно удалось угодить игумену Ново-Спасского монастыря, которому так понравились Степановы абрикосовые пастила и мармелад, что он даже благословил их производство иконой. В 75 лет Степан Николаев записался в купцы Семеновской слободы и даже открыл свою бакалейную лавку, получив «высочайшее дозволение открыть Торговый дом».

В 1812 году, после смерти отца, управление семейной фирмой перешло в руки старшего сына — 22-летнего Ивана Степанова, первого из династии, получившего фамилию Абрикосов. Дело росло, и молодому купцу надо было как-то определяться с фамилией. По распоряжению полиции, будучи уже известным в Москве кондитером, он и получил 27 октября 1814 года «кондитерскую» фамилию Абрикосов. Правда, потомки неоднократно пытались доказать, что происходит фамилия от прозвища Оброкосов, то есть «ходивший по оброку», но в дошедших до нас документах московской полиции указано, что фамилию свою Иван Степанов получил именно «за торговлю фруктами», а до того он «считался Палкиным».

В 1820 году молодой купец Абрикосов перебрался во вторую гильдию, в 1830-м вызволил из деревни на подмогу своих двоюродных братьев. А в промежутке между этими двумя событиями, 20 февраля 1824 года, у него родился сын Алексей, которого позже назовут «шоколадным королем России».

К тому времени фирма братьев Абрикосовых была уже весьма крепкой. В книге объявленных капиталов Семеновской слободы Иван Степанович Абрикосов ежегодно указывал значительную цифру — 8000 рублей, что давало право вступления в третью купеческую гильдию. В полном соответствии с таким солидным положением он и образование своим детям хотел дать самое что ни на есть солидное, а потому в 1834 году определил Алексея в престижную Практическую академию коммерческих наук. Там сын проучился неполных четыре года. К началу 1838 года финансовые дела фирмы Абрикосовых резко ухудшились. Внезапно обедневший Иван Степанович оказался не в состоянии не только платить за обучение сына, но даже просто его прокормить. В том же 1838 году он отдал 14-летнего Алексея в услужение за 5 рублей в месяц в контору обрусевшего немца Ивана Богдановича Гофмана, занимавшегося перепродажей сахара и других бакалейных товаров.

Алексей стал мальчиком на побегушках. Однако он довольно быстро освоил азы бухучета и перешел в счетоводы.

Между тем его отец и дядя, Иван Степанович и Василий Степанович, не оставляли надежды реанимировать бизнес. В 1839 году они попытались наладить «в доме купчихи Абрикосовой» табачное производство. Но в 1841 году братьям пришлось признать себя неплатежеспособными, а в конце 1842 года их имущество было продано за долги.

У Алексея Ивановича же, отказавшегося от долгов отца, а следовательно, и от прав на фирму, дела шли прекрасно. К середине 1840-х годов он уже был главным бухгалтером конторы, любимцем шефа и гордостью организации. Заработок его настолько далеко ушел от стартовых 5 рублей, что он даже смог открыть в 1847 году маленькую кондитерскую фирмочку для страдающего от пережитых бед отца. В конторе Гофмана он подыскал себе будущую жену — молоденькую дочь одного из клиентов фирмы, табачного фабриканта Алексея Борисовича Мусатова — Агриппину. Процесс ухаживания длился больше года, но вовсе не потому что Агриппина не любила Алексея и не потому что он не нравился богатому тестю. Просто девушка еще не достигла возраста замужества. А едва достигла, в 1849 году, так и была сыграна свадьба.

К тому времени Иван Степанович сумел-таки с помощью сына вновь поднять «сладкое» дело. Но человек не вечен. Иван и Василий умерли один за другим — с промежутком всего в несколько месяцев. И Алексею Ивановичу пришлось вплотную заняться хлопотным кондитерским бизнесом, оставив спокойный кабинет главного бухгалтера. Теперь он стал московским купцом третьей гильдии и главным поставщиком своего будущего основного конкурента — кондитера Эйнема (ныне — фабрика «Красный Октябрь»). В списке фабрик и заводов города Москвы за 1850 год за ним числилось «кондитерское заведение в городской части».

Недалеко от Кремля находится кондитерская фабрика «Красный Октябрь», основанная в 1867 году Эйнемом. Комплекс зданий из красного кирпича, построенных в 1912 году, — классический образец промышленной застройки эпохи модерна

Работа в заведении использовалась исключительно ручная. Единственной не человеческой силой была лошадь, на которой Алексей Иванович ежедневно сам ездил на Болотный базар покупать свежие ягоды и фрукты. Никому другому из 24 человек, работавших в мастерской, он такую ответственную операцию до времени не доверял.

Вместе с ростом производства росла и репутация будущего «конфетного короля». К 1852 году он стал товарищем (общественным заместителем) городового старосты третьей гильдии купцов, через год — городовым старостой в доме Московского градского общества и членом Московского отделения Коммерческого совета, еще через три года получил от московского генерал-губернатора золотую медаль с надписью «За усердие» — «для ношения на шее на Аннинской ленте». В 1861 году его избирают членом Совета Московской практической академии коммерческих наук, — той самой, которую ему так и не удалось окончить. Через год министр финансов вручает ему вторую «заусердную» медаль, теперь уже на ленте Владимирской. К началу 1870-х он уже гласный общей Городской думы, выборный Московского купеческого общества, кавалер трех золотых медалей «За усердие» (последняя — на Александровской ленте), купец первой гильдии, учредитель Московского купеческого общества взаимного кредита, кавалер орденов Святого Станислава и Святой Анны 3-й степени, потомственный почетный гражданин города, член правления Московского учетного банка и крупный домовладелец (доходные дома № 3, 5, 6, 7, 8 по Малому Успенскому переулку, дом 6/5 по Большому Успенскому, дома и флигели в Лефортове). В 1873 году он получил разрешение установить на фабрике паровой двигатель мощностью 12 лошадиных сил. Теперь его мастерская стала крупнейшим московским механизированным кондитерским предприятием, выпускающим более 500 тонн продукции в год на общую сумму 325 000 рублей. Позади оставались и «Эйнем», и «Сиу и К^о», и Жорж Борман, и братья Андрей и Герасим Кудрявцевы, и другие популярные в России шоколадники.

Алексей Иванович Абрикосов (1824–1904). Фотография 1890-х годов

Империя была создана. Пора было приобщать к делу детей, и в 1874 году Алексей Иванович направил на имя московского генерал-губернатора прошение, в котором написал: «Желаю передать принадлежащую мне фабрику в полном ее составе своим сыновьям Николаю и Ивану Алексеевичам Абрикосовым». Ниже была приписка сыновей: «Мы, нижеподписавшиеся, желаем приобрести фабрику А. И. Абрикосова, содержать и производить работу под фирмой „А. И. Абрикосова Сыновей“».

Только не надо думать, что детей было двое, их было на порядок больше. За время супружества Агриппина Алексеевна Абрикосова произвела на свет 22 очаровательных младенца (10 мальчиков и 12 девочек). Однако ее участие в семейном бизнесе вовсе не ограничивалось производством потомства. Агриппина Алексеевна отвечала практически за всю семейную недвижимость. Все доходные дома были записаны на ее имя, перестраивались и оборудовались под ее контролем, она же ведала вопросами квартирантов. Такая практика для российских купцов была нормой. Понимая, что дела могут повернуться к худшему, они записывали возможно бóльшую часть имущества на жен и детей, дабы уберечь его от распродажи при банкротстве.

Доходные дома Абрикосовых считались в Москве одними из самых престижных, чему способствовала богатая внутренняя отделка, модный по тем временам классический стиль архитектуры, вышколенная прислуга и высокие цены. В абрикосовских домах жили представители известных семейств.

Кроме работы с недвижимостью Агриппина Алексеевна занималась тем, чем российские купцы могли обратить на себя внимание властей предержащих, — благотворительностью. Абрикосовы благотворили часто и обильно. Все началось с ежегодных сторублевых пожертвований в адрес Комитета по оказанию помощи семьям убитых и раненых в войне с Турцией, членами которого Абрикосовы состояли с 1877 по 1886 год. Затем семья вошла в состав еще полутора десятков обществ, стала попечителем шести ремесленных училищ, нескольких московских больниц, в числе которых была и детская Морозовская, взяла шефство над церковью Успения на Покровке, оборудовала несколько приютов для бездомных и передала 100 000 рублей на перестройку здания Московской консерватории. Членство и председательство в комитетах и попечительских советах, кстати, обязывало регулярно делать взносы в общий фонд.

Алексей Иванович и Агриппина Алексеевна Абрикосовы

Главным делом, которому Агриппина Алексеевна Абрикосова посвятила остаток своей жизни, была организация в Москве бесплатного роддома. В конце 1889 года ее стараниями на Миусской улице был открыт «бесплатный родильный приют и женская лечебница с постоянными кроватями А. А. Абрикосовой». Первый параграф устава этого заведения гласил: «Содержится за счет учредительницы». Заведующим приютом был назначен зять Агриппины Алексеевны, знаменитый врач-акушер А. Н. Рахмонов. Зарплаты в приюте составляли настолько значительные суммы, что под его крышей собрались, пожалуй, лучшие в России акушеры и гинекологи. Руководитель бригады акушеров получал 800 рублей в год, обычная акушерка (коих в заведении было 12) — 660 рублей, сестра милосердия — 300, сиделка — 150. Для сравнения, в других подобных заведениях зарплаты были примерено в полтора раза ниже. За год через приют проходило более 200 рожениц, а детская смертность и смерть при родах составляли здесь феноменально низкую по тем временам цифру — один процент.

После смерти Агриппины Алексеевны в 1901 году в соответствии с ее завещанием муж, дети и внуки обратились к городскому голове со следующим заявлением: «Имеем честь просить Ваше Сиятельство довести до сведения Московской городской думы, что мы желаем пожертвовать капитал в размере 100 тысяч рублей на устройство в Москве бесплатного родильного приюта имени А. А. Абрикосовой. Весь жертвуемый капитал в 100 тысяч рублей предназначается на постройку зданий и оборудование приюта… Приют предназначается как для нормальных, так и для патологических родов и должен быть устроен не менее чем на 25 кроватей, причем желательно иметь отделение для послеродовых заболеваний. Приют должен именоваться „Городской бесплатный родильный приют имени Агриппины Алексеевны Абрикосовой“ и служить для удовлетворения неимущего класса городского населения».

По сей день он является одним из лучших в Москве роддомов. После революции ему дали имя Н. К. Крупской, у которой, кстати, в отличие от Агриппины Алексеевны, детей не было вообще. В 1994 году ему было возвращено историческое имя, и теперь это — Городской родильный дом № 6 имени А. А. Абрикосовой.

Верхние торговые ряды на Красной площади (ныне ГУМ)

Здание кондитерской фабрики Абрикосовых (ныне кондитерский концерн «Бабаевский»)

Из 22 детей Абрикосовых до солидного возраста дожили 17. И только четверо сыновей пошли по пути развития отцовского дела.

Иван Алексеевич принял на себя управление основной отцовской фирмой. Расширяя дело отца, он купил в конце 1870-х годов несколько крупных сахарных заводов, открыл филиал фабрики в Симферополе, перенес в 1880 году основное производство в Сокольники и открыл по России целую сеть фирменных абрикосовских розничных магазинов. Теперь продукцию фирмы можно было купить в Москве в Солодовниковском пассаже на Кузнецком, в Верхних торговых рядах (теперь ГУМ), на Тверской и Лубянке, а также в Петербурге на Невском проспекте, в Киеве на Крещатике, в Одессе на Дерибасовской. Оптовые склады фирмы открылись в обеих столицах, а еще в Одессе и на Нижегородской ярмарке. Стараниями Ивана Алексеевича был раскрыт секрет знаменитых заграничных «глазированных фруктов», производство которых быстро наладили на абрикосовских предприятиях. При нем же фирма несколько раз побеждала на Всероссийской художественно-промышленной выставке, благодаря чему ей было «всемилостиво позволено называться поставщиком двора Его Императорского Величества».

Владимир Алексеевич Абрикосов стал директором чайного товарищества братьев Поповых, контрольный пакет акций которого был куплен еще при жизни Алексея Ивановича. Кроме того, он руководил «Кондитерской мастерской В. А. Абрикосова», находившейся в самом центре Москвы, на том самом месте, на котором сейчас стоит памятник Юрию Долгорукому. Мастерская являлась одним из основных партнеров… Абрикосовского товарищества. Такова была тогдашняя схема ухода от налогов: товарищество платило налог с балансовой прибыли, а мастерской достаточно было раз в год уплатить «фиксированный сбор» и получить за это «промысловое свидетельство».

Георгий Алексеевич в разное время был директором разных семейных фирм и, кроме прочего, возглавлял правление Товарищества паровой столярной фабрики «Ф. М. Шемякин и К^о» (Алексеевская улица, собственный дом), купленной братьями по случаю.

Николай Алексеевич хоть и состоял в совете директоров семейной фирмы, но никакого интереса к кондитерскому делу не проявлял. Это был настоящий интеллигент, знавший в совершенстве пять языков, окончивший Московский университет и парижскую Сорбонну, близкий друг знаменитого адвоката А. Ф. Кони, постоянный почетный член Московского психологического общества, автор многочисленных статей в журнале «Вопросы философии и психологии», который он издавал совместно с братом Алексеем.

Однако слава династии Абрикосовых отнюдь не ограничивается этими именами. Она с них начинается.

Алексей Иванович Абрикосов, сын Ивана Алексеевича, стал известнейшим в мире патологоанатомом, академиком АН СССР, одним из врачей, бальзамировавших тела Ленина и Сталина. Его дочь, Мария Алексеевна Абрикосова, долгое время была главным врачом сборной СССР по академической гребле. А сын, Алексей Алексеевич Абрикосов, стал известным физиком-теоретиком, академиком, лауреатом Ленинской и Государственной премий, директором Института физики высоких давлений им. Л. Ф. Верещагина АН СССР.

Второй сын Ивана Алексеевича, Дмитрий Иванович Абрикосов, был послом в Японии — последним послом царской России и первым послом России советской.

Дочь Ивана Алексеевича, Анна, и ее кузен и супруг Владимир, сын Владимира Алексеевича Абрикосова, в начале прошлого века обратились в католичество и стали первыми российскими католическими новомучениками. Принявшего священнический сан Владимира в 1922 году приговорили к расстрелу, который в последний момент заменили на депортацию из страны. Анна (в католичестве — Екатерина) организовала в Москве на своей квартире первую в России женскую монашескую общину доминиканок третьего ордена. Она не пожелала выехать вместе с мужем за границу. В 1923 году ее арестовали и сослали в Тобольск. Умерла она в 1936 году в московской Бутырской тюрьме, так и не отказавшись от веры.

Сын Николая Алексеевича, Хрисанф Николаевич, был с 1902 по 1910 год личным секретарем и доверенным лицом графа Льва Николаевича Толстого.

Сергей Николаевич Абрикосов был директором семейной кондитерской фабрики, состоял председателем Московского общества фабрикантов кондитерского производства.

Андрей Львович Абрикосов стал знаменитым актером Вахтанговского театра, народным артистом СССР. Многие помнят его колоритную фигуру по фильмам «Тихий Дон», «Александр Невский», «Илья Муромец», «Иван Грозный».

Последний из известных нам наследников фамилии, Дмитрий Абрикосов, работает сейчас главным художником в российском представительстве крупной иностранной издательской компании.

Сергей Николаевич Абрикосов был директором семейной кондитерской фабрики

Алексей Иванович Абрикосов (1875–1955), патологоанатом, академик Академии наук СССР (избран в 1939 году) и Академии медицинских наук СССР (избран в 1944 году), Герой Социалистического Труда (звание присвоено в 1945 году), лауреат Государственной премии СССР (1942). Живописный портрет работы В. П. Ефанова

Андрей Львович Абрикосов (1906–1973), актер, народный артист СССР (с 1968 года), лауреат Государственной премии СССР (1941)

Однако надо вернуться к конфетному делу. Финансовый кризис начала XX века и первая русская революция весьма серьезно ударили по абрикосовской фирме. В 1907 году московская фабрика, на которой работало больше 1000 человек, перешла даже под управление кредиторов. Однако братья Абрикосовы снова наладили дело, и к 1913 году, когда долги удалось погасить, оборот фабрики составлял уже 3 380 000 рублей в год. Вплоть до ноября 1918 года фирма, несмотря на войну и революцию, работала вполне сносно. Прямо перед самой революцией, в октябре 1917 года, она даже купила одного из главных своих конкурентов — фабрику «Тиде».

Как ни грустно это говорить, но Ленин был прав. Абрикосовы вскормили своих могильщиков. Самые активные революционные комитеты во время всех российских революций создавались именно на тех предприятиях, где к рабочим относились наиболее гуманно. В 1905 году, например, центрами революционного движения стали: на Пресне — Прохоровская Трехгорная мануфактура, платившая рабочим максимальные в стране почасовые, на Дербеневке — ситцевая фабрика «Эмиль Циндель», выстроившая для рабочих школу, больницу и «народный дом», а в Сокольниках — фабрика Абрикосова. Это притом, что абрикосовские рабочие жили не в бараках, как это было принято, а в благоустроенных общежитиях, к их услугам были бесплатные больницы, столовые, библиотеки и школы, продукция им продавалась за десять процентов от себестоимости, к праздникам они получали подарки от хозяев фабрики, а по выходным для них в специально оборудованном кинозале крутили последние фильмы.

В ноябре 1918 года фабрика была национализирована. Вернее, это так называлось — «национализирована». На самом деле, при национализации государство платит собственнику компенсацию за отобранные предприятия. В данном случае наследники Абрикосова не получили ничего, так что это была чистой воды экспроприация. В декабре того же года в освободившиеся кабинеты администрации въехал состоявший из пяти человек фабричный комитет. А в 1924 году фабрику переименовали из Абрикосовской в Бабаевскую.

Вот и все.

А повидло внутрь конфеты попадает очень просто: сначала делается длинная трубка из карамели, которая потом заполняется повидлом и режется раскаленным ножом на множество мелких запаивающихся частей. Изобрел эту технологию и начал выпускать по ней конфеты «Гусиные лапки» Алексей Иванович Абрикосов.

30 марта 1909 года Товарищество полной ответственности «Торговый домъ „Павелъ Сорокоумовскiй съ Сыновьями“» праздновало в Москве свое столетие.

От обилия экипажей, а их на юбилей приехало более двухсот, движение по Леонтьевскому переулку, где располагалось родовое гнездо Сорокоумовских, было полностью заблокировано. Около полутысячи приглашенных (бомонд обеих столиц, да что там столиц — весь цвет империи, все наиболее влиятельные лица) спешили лично поздравить счастливых юбиляров. Поздравительные телеграммы прислали Совет министров, Государственная дума, крупнейшие российские и зарубежные политики и финансисты…

Если бы не революция, то, наверное, в 2009 году мы бы праздновали двухсотлетний юбилей. Ибо бренд был, вернее казался, «непотопляемым». Сорокоумовские были везде — в Саратове, в Новгороде и в Ростове, в Варшаве, в Лондоне и в Париже. На меховых ярмарках им выделялись самые почетные места.

Слава меховой империи Сорокоумовских гремела по всему миру, как сейчас гремят имена Версаче и Кардена. Торговый дом по праву считался во всем мире законодателем меховой моды. Шуба от Сорокоумовского была показателем престижа, горжетка от Сорокоумовского — предметом гордости, шапка от Сорокоумовского говорила о том, что ее обладатель — солидный человек и с ним можно иметь дело.

В Москве Сорокоумовским принадлежали три главных меховых магазина, в которых можно было купить любой вид меха (от горностая до кролика) и любой фасон мехового изделия, — в Верхних торговых рядах (ныне ГУМ), на Ильинке и на Кузнецком мосту. И хотя цены там кусались, москвичи предпочитали покупать товары именно в них, ибо на рынке легко было нарваться на подделку. Тогда этим грешили многие: выдавали кролика за горностая, козла за медведя, перекрашивали белых лисиц в чернобурых, а бобровый мех изготавливали вообще из плюша.

Москвичи были уверены, что в магазинах Сорокоумовских на Кузнецком мосту и на Ильинке им продадут настоящий мех, а не подделку

Сорокоумовские шли по другому пути. Их меха не отличались дешевизной, однако человек, покупавший шубу, или шапку, или накидку, или горжетку в принадлежащем Сорокоумовским магазине, мог быть твердо уверен — этот котик или эта норка есть точно котик или норка. Однако бывали ситуации, когда глава фирмы Петр Павлович сознательно шел на занижение цены, даже с ущербом для капитала. Именно так, предложив за шкурку горностая на 50 копеек меньше, чем конкуренты, он выиграл конкурс на поставку меха для пошива царских мантий к церемонии коронации императора Николая II. В результате одна горностаевая шкурка обошлась царской семье в 1 рубль 25 копеек, при средней закупочной цене на меховой Ирбитской ярмарке — полтора рубля. На отделку трех мантий (для самого царя, для его августейшей жены Александры Федоровны и его матери Марии Федоровны) пошла 2691 шкурка. Во время коронации 18 мая 1896 года каждую из трехметровых мантий несли семь камергеров. Сразу после церемонии мантии были отправлены в Оружейную палату, где находятся и поныне. Личное знакомство Петра Павловича Сорокоумовского и Николая Александровича Романова состоялось раньше: в 1889 году известный московский купец был в числе пяти старшин московского купечества избран для поздравления цесаревича с совершеннолетием и получил от будущего императора его фотографический портрет с памятным автографом.

Кроме изготовления мантий Торговый дом Петра Сорокоумовского выполнил еще одно (не особо денежное, но особо почетное) поручение царской семьи: поставить соболиный мех для реставрации знаменитой шапки Мономаха.

В 1899 году «за многократные поставки меховых товаров к Высочайшему двору начиная с 1866 года» фирма была высочайше удостоена звания «поставщика двора Его Императорского Величества».

В переписной книге города Зарайска за 1646 год первый представитель рода Сорокоумовских записан как «посадский человек Игнашко Анофриев сын Сорокоумовской с дитями: с Янкою 8-и лет да с Ивашком 5-и лет». Откуда пошла фамилия, точно никому не известно, но сами Сорокоумовские расшифровывают ее с выгодой для себя, говоря, что их праотцы отличались недюжинными умственными способностями, за что и получили такое почетное прозвище.

А история купеческой династии началась с того, что потомственный зарайский купец Петр Ильич Сорокоумовский обвенчался в начале XIX века с московской купеческой дочкой Анной Семеновной Дерягиной, оформился московским третьей гильдии купцом и открыл на Якиманке меховую торговлю. К началу 1850-х годов дело сильно разрослось. Теперь Петру Сорокоумовскому, произведенному в 1840 году вместе с семьей в потомственное почетное гражданство, принадлежали уже несколько магазинов в разных городах империи, ряды на Нижегородской и Ирбитской ярмарках и две мастерские, на базе которых позже образовалась первая в России меховая фабрика.

Петр Ильич Сорокоумовский (1777–1853)

В 1851 году в дело на правах пайщиков вошли два сына Петра Ильича Сорокоумовского — 36-летний Павел и 20-летний Дмитрий. В 1853 году Петр Ильич умер, и братья вступили в полное и равноправное управление фирмой. Впрочем, вместе они управляли недолго и уже через шесть лет по обоюдному согласию разделили отцовскую компанию. В том же году в дело вступил и вернувшийся из-за границы, получивший прекрасное европейское образование, свободно владевший четырьмя языками старший сын Павла Петровича — 17-летний Петр Павлович.

Петр Павлович Сорокоумовский (1842–1922), старший сын Павла Петровича Сорокоумовского

По прибытии в Первопрестольную он сразу включился в работу и вскоре стал одним из главных действующих лиц меховой компании. Теперь Сорокоумовские не только торговали в России и закупали меха для заграничных заказчиков, но и сами начали выходить на международную арену. Ни одна Лейпцигская, Лондонская или Парижская меховая ярмарка не проходила без их участия.

В 1869 году фирма получила статус полного товарищества и стала называться «Торговый дом „Павелъ Сорокоумовскiй съ Сыновьями“». Однако к тому времени главным в фирме уже был Петр Павлович.

В 1879 году Сорокоумовские переехали в новый дом. Сейчас адрес звучит так: Москва, Леонтьевский переулок, 4. А в конце XIX — начале XX века на конвертах с корреспонденцией писали просто: «Москва, Петр Сорокоумовский, собственный дом».

Первым хозяином усадьбы был петровский фаворит князь Григорий Мещерский. В те времена бывшие бояре, а ныне — князья и графы, строили городские усадьбы таким образом, что фасад здания был обращен внутрь дома, в парк или на парадный двор, так сказать, для внутреннего пользования, а на улицу выходила обычно одна из боковых стен. Желая сделать российские города более нарядными, царь Петр издал специальный указ, в соответствии с которым строить следовало иначе: фасадом на улицу и всем остальным — внутрь.

Однако, пока указ утверждал Сенат, пока его доводили до местных властей, пока государственная машина раскачивалась, князь Григорий подсуетился и успел выстроить себе в Москве палаты на старинный манер.

После Мещерских особняк находился во владении графа Салтыкова, затем князя Багратиона, а позже князя Ржевского, который перед самой войной 1812 года продал его князю Долгорукому. И весьма своевременно, потому что во время пожара дом сильно пострадал и князь был вынужден продать его по дешевке капитану лейб-гвардии Семеновского полка Николаю Волкову. Тот купленную усадьбу привел в порядок, отремонтировал дом, пристроил к парадному крыльцу портик с двенадцатью парными дорическими колоннами, провел витые лестницы и украсил потолки изящной лепниной. В таком виде он и был впоследствии продан наследниками капитана московскому генерал-губернатору графу Арсению Андреевичу Закревскому.

Император Николай I в 1848 году, назначив Закревского в Москву генерал-губернатором вместо либерального князя Алексея Щербатова, в напутствие сказал ему: «Надеюсь, что ты подтянешь Москву». И новый градоначальник «подтянул» ее так, что все просто взвыли. За короткое время он успел поссориться и с дворянством, и с купечеством, и с местным самоуправлением, опутать всю Москву сетью шпионства и доносительства, а его проекты относительно «пресечения скопления в Москве неблагонадежных элементов» грозили подорвать весь торговый и экономический потенциал второй российской столицы.

Пока граф Закревский со всей страстью занимался руководящей работой, его жена Аграфена Федоровна и дочь Лидия устроили в доме самый настоящий салон. Жена, получившая за красоту и смуглую кожу титул «Медная Венера», как и дочь, вовсе не отличалась строгостью нравов: обе, пользуясь занятостью мужа и отца, крутили романы налево и направо. Среди страстных поклонников Аграфены Федоровны был в свое время даже А. С. Пушкин, посвятивший ей четыре стихотворения: «Портрет», «Наперсник», «Когда твои младые лета» и «Счастлив, кто избран своенравно». Младшая Закревская была не так разборчива в связях: по Москве ходили слухи, что она предавалась любовным утехам даже с симпатичным часовщиком, приходившим завести часы в генеральском доме.

В 1859 году генерал Закревский был отправлен в отставку, а в 1879 году, после смерти 80-летней Аграфены Закревской, дом был выкуплен Петром Павловичем Сорокоумовским и, как это было заведено у купцов, записан на его супругу Надежду Владимировну, урожденную Пигову. Новый хозяин произвел в доме перепланировку, повесил везде великолепные венецианские люстры и украсил стены полотнами известных художников. Среди последних явное предпочтение отдавалось Айвазовскому, хотя были и Тропинин, и Левитан, и другие.

Забегая вперед, скажем, что сейчас в этом доме, отданном в конце 1940-х годов в ведение Управления делами дипломатического корпуса, располагается посольство Греции. И вход в него для простого нашего соотечественника теперь заказан. Хотя там есть на что посмотреть: по-прежнему венецианские люстры висят и стены до сих пор украшают купленные Сорокоумовскими картины.

Сегодня в бывшей усадьбе Сорокоумовских в Леонтьевском переулке располагается посольство Греции

Однако меховой бизнес прельщал вовсе не всех Сорокоумовских. Например, Павел Павлович ко всем этим соболям, песцам и лисам был не то чтобы безразличен, но уж точно не считал главным делом своей жизни. Купив дом 10 по тому же Леонтьевскому переулку, он занялся тем, к чему чувствовал наибольшую тягу, — меценатством. Один из организаторов Московского отделения Императорского Русского музыкального общества, он страстно любил оперу. Во время первого своего визита в Лондон Павел Павлович посетил Королевскую оперу более 40 раз: 13 раз слушал Чири Нельсон, 9 раз — Аделину Патти, столько же — Албани и 13 раз — «Лоэнгрина» Вагнера. Вагнер вообще был его любимым композитором. Когда, находясь в Берлине, Сорокоумовский случайно узнал, что Вагнер находится в стесненных обстоятельствах, Павел Павлович не замедлил полностью профинансировать несколько концертов великого мастера.

После перестройки здания Московской консерватории Павел Павлович подарил ей бронзовый бюст Вагнера на мраморном постаменте с табличкой, на которой было выгравировано имя дарителя. Впоследствии, при советской власти, партийная организация консерватории пыталась выковырять табличку из мрамора, однако эта затея не удалась, а выбрасывать постамент было жалко — и его развернули «лицом» к стене. Однако любопытные студенты все равно докапывались до таблички и потом долго гадали: кто же это был такой, Павел Сорокоумовский, и чем он был так опасен, что руководство даже имени его боится? Кстати, довольно значительную сумму денег на перестройку консерватории выделили именно Сорокоумовские.

Второй страстью Павла Павловича были путешествия. И если в музыке его кумиром был Вагнер, то в географических странствиях ближайшим другом и наставником был Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Бывая в Москве, Миклухо-Маклай останавливался только в доме Сорокоумовского. «Поместился я весьма комфортабельно у Павла Павловича Сорокоумовского, — писал он брату в октябре 1882 года. — Квартира удобная, тихая… Хозяин очень любезен и не навязывается».

Вместе с Миклухо-Маклаем Павел Павлович неоднократно ездил в Австралию, Индию, Сингапур. Кроме того, Павел Павлович несколько раз полностью финансировал экспедиции великого путешественника.

«Мы, братья Петр Павлович и Иван Павлович Сорокоумовские, в память в бозе почившего отца нашего Павла Петровича Сорокоумовского, желаем передать принадлежащий нам по праву наследования участок земли на Большой Якиманке со всеми постройками для устроения на нем дома бесплатных квартир для вдов и сирот… Все расходы по строительству вышеозначенного дома и его содержанию мы также желаем отпустить на свой счет…» Бумага такого содержания была составлена братьями Сорокоумовскими в 1876 году, а уже в 1880 году на участке, располагавшемся между 1-м Сорокоумовским и 2-м Голутвинским переулками, архитектором А. С. Каминским был построен четырехэтажный «вдовий дом», в котором нашли приют около 250 человек. После революции это здание было снесено. Сейчас на его месте, на Большой Якиманке, стоит высотный дом № 26.

Благотворительность у российских купцов была не просто в традиции: это считалось чем-то вроде общественной обязанности. Как сейчас уровень солидности бизнесмена определяется по тому, какой галстук или какие часы он носит, так раньше о солидности купца (а фабриканты и заводчики тоже считались представителями купеческого сословия) судили по тому, сколько он тратит на благотворительность.

Сорокоумовские благотворили часто и много. Будучи председателем попечительского совета мещанских училищ, Петр Павлович пожертвовал на дело образования 40 000 рублей. (Для сравнения: жутко дорогая «иностранная игрушка», автомобиль Форд-Т в самой роскошной комплектации, стоил тогда в России 500 рублей.) Он же выступил инициатором сбора на благотворительные цели 200 000 рублей с представителей московского купечества. Кроме того, Сорокоумовские были попечителями нескольких московских больниц. Одну из сокольнических больниц местные жители и врачи до сих пор зовут Сорокоумовской.

Это письмо Петр Павлович Сорокоумовский получил 28 марта 1909 года. Уже на следующий день недостающая сумма была переведена на счет комитета по строительству храма.

Кроме того, если верить справке журнала «Торгово-промышленный мир» за 1911 год, Петр Павлович служил гильдейским старостой, а затем и старшиной московского купечества, в 1887 году был пожалован званием коммерции советника, состоял почетным членом попечительского совета Московского коммерческого училища, членом Московского губернского податного присутствия, старшиной Московского биржевого комитета, выборным купечества и Биржевого общества в Городской думе, членом Московского отделения Совета торговли мануфактур, председателем Комитета для оказания помощи семьям воинов, убитых и умерших от ран, полученных на войне, членом Тверского попечительства о бедных, членом Совета попечительства о детях лиц, ссылаемых по приговору в Сибирь, полным кавалером орденов Святой Анны и Святого Станислава и кавалером ордена Святого Владимира 4-й степени, а также нескольких золотых медалей «За усердие». Последний орден в сочетании со званием коммерции советника открывали путь к получению потомственного дворянства, но Петр Павлович Сорокоумовский относился к тому небольшому числу людей, которые ставили в своей внутренней иерархии купеческое сословие выше дворянского.

Между тем уже подрастали и вступали в фирму дети Петра Павловича. Главным продолжателем отцовского дела по праву считался его старший сын Николай. Он вполне оправдывал надежды отца: старательно вникал в суть мехового бизнеса, аккуратно выполнял порученные задания, был честен, исполнителен и послушен. Осечка случилась только один раз, в 1905 году, когда Николай Петрович оказался по делам фирмы в Будапеште.

Что понесло его посмотреть на выступление танцовщицы Марии Бауер, одному Богу известно. А вот что известно доподлинно: увидев эту 23-летнюю звезду сцены, весь капитал которой составляла ее красота и обаяние (незадолго до этого Мария получила титул самой красивой барышни Венгрии), он забыл про все дела, заплатил импресарио Марии, уже подписавшей контракт на гастроли, огромную неустойку и увез ее в далекую Москву, где и представил родителям как свою невесту.

Николай Петрович Сорокоумовский (1873–1937), старший сын Петра Павловича Сорокоумовского

Скандал был страшный. В семье Сорокоумовских существовала традиция жениться и выходить замуж только за людей своего круга. Путем брачных уз семья была уже связана с такими фамилиями, как Алексеевы, Прохоровы, Морозовы, Мазурины, Найдёновы, Дерягины. Поэтому и Николая Петровича в Москве ждала невеста из весьма известной купеческой семьи. Петр Павлович грозил сыну отречением, лишением наследства, отстранением от дел, но сын сумел настоять на своем. В октябре 1907 года 33-летний Николай Сорокоумовский обвенчался с 25-летней Марией Бауер (в замужестве — Сорокоумовской). Спустя короткое время она родила супругу троих детей: двух девочек и одного мальчика. Дети были все в маму, удивительно хороши — как внешностью, так и характером. Дед в них просто души не чаял. Вскоре его обиды на старшего сына и невестку полностью забылись.

Однако он не всегда был таким добрым. Когда по Москве прошел слух, что один из его сыновей в компании других представителей московской «золотой молодежи» — сына городского головы Королева, сына купца Хлудова и им подобных — повадился посещать винный погребок на Карунинской площади, где они пили шампанское до тех пор, пока пробками от бутылок не наполнялся цилиндр Королева, он позвал сына к себе, вручил ему конверт и сказал: «Здесь лежит твой билет до Буэнос-Айреса и банковские документы. Ты поедешь туда сегодня же и будешь там жить на скромную ренту. Там у тебя не будет ни большого отцовского капитала, ни известного имени, там ты поймешь, каким трудом зарабатывается и то и другое. Если же ты откажешься, то лишишься даже той ренты, что я тебе сейчас даю». Сын подчинился. Он уехал в далекую Латинскую Америку, где и прожил вплоть до 1922 года. Отцовское наказание спасло его от вихря революции, уничтожившего многих представителей его рода.

Петр Павлович, по воспоминаниям современников, вообще был человек нестандартного мышления. Так, если ему не нравился кто-нибудь из его окружения, он старался дать ему взаимообразно большую сумму денег. После этого опальный знакомый надолго пропадал из поля зрения мехового магната.

В конце марта 1909 года Торговый дом «Павелъ Сорокоумовскiй съ Сыновьями» отметил свой столетний юбилей. На праздник в фамильное гнездо Сорокоумовских (в Леонтьевском переулке) съехалось несколько сотен гостей со всех концов России, прибыли представители зарубежных миссий и фирм-партнеров. Одних поздравительных телеграмм и адресов пришло более двухсот. «В наш суровый век борьбы за существование, — писали в поздравительном адресе рабочие московской фабрики, — многим из нас приходилось прибегать к Вам с различными материальными просьбами, с просьбами, так сказать, сверх заслуг, сверх уже оплаченного Вами труда, и никто никогда не встретил у Вас отказа. При исполнении наших служебных обязанностей мы не видели в Вас сухости требовательного повелителя, наоборот, отношения Ваши были кротки, мягки и снисходительны и напоминали собой… скорее трогательные отношения отца к своим детям. Все вышесказанное, глубокоуважаемый Петр Павлович, дает нам право видеть и приветствовать в Вас человека. Человека в Высшем, Лучшем и Глубочайшем значении этого слова». Даже не верится, что человек, к которому были обращены эти слова, спустя восемь лет будет объявлен эксплуататором и мироедом.

Самому Петру Павловичу повезло: во время Октябрьской революции он отдыхал в Ницце. Увидев, какие дела творятся в России, он решил, что домой возвращаться пока не стоит. В Ницце он и прожил оставшиеся ему пять лет жизни.

Весь революционный удар принял на себя Николай Петрович. После Октябрьского переворота у него отняли все фабрики, магазины и склады, а его самого с семьей выселили из дома, предоставив ему две комнаты в деревянном бараке в Измайлове. Как ни странно, но наиболее стойко потери перенесла жена Николая Петровича, Мария. Она старалась как-то украсить жилище, сажала во дворе картошку и георгины, а во время НЭПа даже открыла чайную, в которой пекла эклеры.

В середине 1930-х годов Николая Петровича Сорокоумовского арестовали как врага народа. И после недолгих разбирательств 11 декабря 1937 года расстреляли. Та же участь ждала и старшего сына Николая Петровича, Александра, работавшего художником на киностудии «Мосфильм». Его уже два раза арестовывали и два раза отпускали. Дело шло к третьему аресту, после которого (Александр это осознавал) его ничто не могло спасти.

Оберегая семью от судьбы «лишенцев», он ушел из жизни сам. То был поистине героический поступок веселого, жизнелюбивого человека. Через три месяца после этого события у его жены родилась дочь, которую в честь бабушки назвали Марией.

Сейчас Мария Александровна Сорокоумовская, арфистка, солистка государственной филармонии, с 1963 года заслуженная артистка России, — последняя представительница знаменитого купеческого рода (по мужской линии). И ею, как когда-то и ее предками, восхищаются люди. Борис Шаляпин писал ее портреты, академик Райков в книге «Искусство и сознание» посвятил ей целую главу, поклонники пишут ей письма со стихами, а она старательно продолжает семейные традиции — дает благотворительные концерты и играет на арфе «Воспоминание об Альгамбре», используя гитарное тремоло. Единственная в мире. И мечтает о том, чтобы греческое посольство переселили в другое здание, а в доме по Леонтьевскому переулку устроили бы Музей меха.

В середине 60-х годов прошлого столетия историки усомнились в подлинности сведений о том, что горностаи для царской мантии поставлялись именно миллионщиками Сорокоумовскими — уж больно красиво, с точки зрения тогдашних идеологов, смотрелась версия о принудительном сборе с северных народов особого ясака (мехового налога), приуроченного к коронации. Однако, когда ученые вместе с сотрудниками музея аккуратно отпороли несколько чуть пожелтевших от времени шкурок, на их оборотной стороне обнаружились темно-синие клейма, на которых стояла четкая надпись: Торговый домъ «Павелъ Сорокоумовскiй съ Сыновьями».

Во второй половине XIX века в России миллионные состояния делались буквально из воздуха. Бывшие деревенские мужики и их сыновья, совершенно не стеснявшиеся своего низкого происхождения, проворачивали сумасшедшие сделки и получали огромные барыши. Возникали фирмы, через которые прокачивались баснословные денежно-товарные массы. Возникали для того, чтобы через год или два бесследно исчезнуть. Сметливый и практичный крестьянский ум помогал найти среди множества решений то самое, единственно правильное, которое быстро приводило на вершину финансового благополучия. Тогда же прогремела на весь мир и фамилия Шустовых.

В 1802 году приехал в Москву из села Дединова Зарайского уезда Рязанской губернии Леонтий Архипович Шустов (в ту пору говорили и писали не Архипович, а Архипов, подразумевая «Архипов сын»). Вольноотпущенный крестьянин из имения генерала Измайлова, окунувшись в московскую суету, довольно быстро освоился с новым бытом и уже в 1811 году получил звание купца третьей гильдии Кошельной слободы Яузской части Москвы. Правда, постоянной торговли у него не было, в городских документах он числился как «неторгующий купец», а основным источником средств к существованию была работа на ниве религиозного просвещения: Леонтий Архипович числился дьячком прихода церкви Николы в Кошелях. Жил он с женой Анисьей Ивановной сытой размеренной жизнью, и к 60 годам Бог подарил ему сына, нареченного при крещении Николаем, в честь Николая Чудотворца.

Николай Леонтьевич Шустов

Очень хочется сказать, что ребенок рос шустрым, не по годам смышленым, но не могу — о раннем периоде жизни основателя знаменитой фирмы «Шустов с Сыновьями» известно мало, почти ничего. Поэтому скажу то, что известно. Скандалистом и дебоширом Николай Леонтьевич не был. В его личном деле, заведенном в губернском полицейском департаменте, написано, что он «под судом и следствием не состоял». Напротив, вел Николай Леонтьевич вполне добропорядочную жизнь городского обывателя и уже в 20 лет, что по тем временам считалось довольно рано, обвенчался с дочерью замоскворецкого купца Аграфеной Алексеевной.

А вот наследника у него долгое время не было. В 1843 году Бог наградил Николая Леонтьевича Шустова дочерью Надеждой, через пять лет жена принесла ему вторую дочь, крещенную Екатериной, еще через пять лет родилась Ольга, а через год, в 1854 году, — Наталья, и только пятым по счету ребенком оказался мальчик, названный в честь отца и отцовского же святого Николаем. В семье Шустовых появился наследник. Ради него уже стоило начинать большое дело, о котором Николай Леонтьевич думал давно.

В Москве второй половины позапрошлого века существовало более трехсот заводов, заводиков и цехов, занимавшихся одним и тем же делом — производством хлебного вина, как тогда называлась обыкновенная водка. Воистину, веселием Руси было, есть и, наверное, долго еще будет питие, а поэтому Шустов-старший, правильно решив, что, поставив на водку, не проиграет, зарегистрировал в 1863 году в Москве компанию — Торговый дом «Шустов с Сыновьями», которая согласно уставу «имела цѣлью производство и продажу дозволенныхъ закономъ спиртныхъ напитковъ». Сыновей к тому времени уже было двое: младшему, Володе, только-только исполнилось 2 года.

Первым предприятием молодой фирмы стал водочный завод, расположившийся в бывшей кузнечной мастерской на Маросейке. Накопленных родителями денег еле хватило на то, чтобы поставить перегонный чан и нанять троих рабочих. Хозяин знал толк в хорошей водке и прекрасно понимал, что если он будет гнать пойло низкого качества, коим была залита тогда вся Россия, то долго его заводику не протянуть. Конечно, свои деньги (и даже с немалым барышом) он все равно бы отыграл, но репутацию фирмы испортил бы навсегда. Поэтому за качеством производимого напитка Николай Леонтьевич следил строго. Так же, как за трезвостью своих рабочих.

Однако на одном только качестве поднять предприятие было нелегко. Рядовой обыватель про новую водку знал крайне мало и предпочитал ей знакомые уже марки. Выходов было два: снижать цену за счет ухудшения качества либо тратить большие деньги на рекламную кампанию. Снижать качество Шустов не хотел, а большими деньгами не располагал. Поэтому им был найден третий путь, оказавшийся вполне успешным.

Через своих знакомых Николай Леонтьевич нашел нескольких студентов, которые за хорошую плату ходили по кабакам и требовали везде подать именно «шустовскую водку». Студентам разрешалось даже немного подебоширить — на сумму не больше 10 рублей. Их заработком был процент от заказов, поступивших на фирму от «окученных» ими предприятий общественного питания и пития. Таким образом, за короткое время все московские кабатчики узнали о существовании весьма недурной и относительно дешевой водки. Дела фирмы пошли в гору, а результатом проведения такой (весьма своеобразной) рекламной кампании стал в 1865 году переезд завода в более просторное помещение на Мясницкой улице, где он просуществовал вплоть до 1880 года.

К тому времени у компании «Шустов с Сыновьями» были уже и склады, и собственный магазин в доме предпринимателя Заводова. Да и количество сыновей выросло: видимо, почувствовав вину за большое количество дочерей, природа наградила Николая Леонтьевича и Аграфену Алексеевну еще тремя наследниками — Павлом (1868), Сергеем (1873) и Василием (1875).

В 1880 году московский завод Шустовых переехал в последний раз. Теперь его адрес звучал так: Большая Садовая, дом напротив церкви Святого Ермолая, Пресненской части. В том же году фирма стала постепенно переходить с хлебного вина на различного вида настойки, наливки и ликеры. Еще сам Леонтий Архипович Шустов, бывало, настаивал на водке разные травы и ягоды. Он знал великое множество рецептов таких настоек и свои секреты передал старшему сыну, Николаю, а тот пустил их в дело. И в наше время многим знакомы такие напитки, как «Зубровка», «Спотыкач», «Рижский бальзам», «Запеканка», «Нектарин», «Рябина на коньяке». Все эти наливки и настойки вот уже более ста лет выпускаются на основе рецептов и технологий, запатентованных в свое время Николаем Леонтьевичем Шустовым. Более того, «Рябина на коньяке», или просто «Рябиновая», считалась фирменным напитком Торгового дома. Ее бутылки вытянутой конусообразной формы украшали витрины всех шустовских магазинов, а их к концу XIX века было (как по Москве, так и вообще по Руси) уже множество, причем оформляли витрины везде одинаково — в центре стояла большая бутыль, в три раза больше, чем обычная, а вокруг нее выстраивались шеренги бутылок обычных.

Продажа сопровождалась такой массированной рекламной кампанией, которую Россия еще не видела. Вот самое простое из рекламных объявлений фирмы Шустова.

НЕСРАВНЕННАЯ РЯБИНОВАЯ

ВЫ ЗНАЕТЕ, конечно, что рябиновая настойка — излюбленный напитокъ русской публики.

ИМѢЙТЕ ВЪ ВИДУ, что колоссальный успѣхъ и повсемѣстное распространенiе ея обязаны помимо вкусовыхъ качествъ превосходному дѣйствiю на желудокъ рябины, ускоряющей пищеварительныя процессы.

ЗАПОМНИТЕ, что Несравненная рябиновая Шустова есть въ настоящiй моментъ послѣднее слово водочнаго производства. Она незамѣнима по вкусу и качеству.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЖЕ 6 рюмокъ Несравненной рябиновой Шустова при каждомъ завтракѣ, обѣдѣ и ужинѣ: Вы получите одновременно и удовольствiе, и пользу.

До Шустова рекламодатели обращались к обществу как просители, Шустов же учил сыновей требовать. «Покупатель нам не друг, — внушал он своим детям, — он нам слуга и хозяин. Как слугу мы должны научить его покупать то, что выгодно нам, а как хозяина должны научить требовать в магазинах, чтобы им продали то, что нам выгодно. Поэтому лучшей рекламой будет написать не „спрашивайте в магазинах наливки Шустова“, а „требуйте везде шустовские наливки“».

Такая рекламная формула, созданная в конце XIX века, просуществовала почти сто лет. Даже в послевоенном СССР можно было встретить плакаты с надписью «Требуйте во всех магазинах папиросы „Новость“». Убила ее только эпоха повсеместного дефицита, когда чего-нибудь требовать было не просто бесполезно, но и опасно.

Однако тогда времена были другими, и покупатели смело требовали, а продавцы покорно заказывали шустовские водки, наливки, настойки и ликеры.

В конце 1880-х фирма Шустова совершенно прекратила выпуск хлебного вина и полностью перешла на наливки и ликеры. Предпринимательское чутье Николая Леонтьевича сработало безошибочно: вскоре царское правительство ввело государственную монополию на производство водки. Наливки давали неплохой доход, но все равно это для настоящего предпринимателя было мелко. Надо было срочно искать новые точки приложения сил и капиталов.

«Земля здесь дает обильный урожай, в частности, превосходное вино, — писал в XVII веке посетивший Армению французский купец Шарден. — По преданию, первую виноградную лозу в Ереване посадил своими руками еще патриарх Ной. Именно здесь жил Ной до потопа, да и после него, когда спустился с горы Арарат, где остановился его ковчег».

Впервые коньяк в Армении был произведен в 1887 году, когда купец первой гильдии Николай Таиров (Таирян) построил на месте старой Ереванской крепости первый в России коньячный завод. Он состоял из каменного одноэтажного здания для перегонного аппарата, 217 карасов для хранения вина общей емкостью 12 000 ведер и шести дубовых чанов по 150–200 ведер. Новое производство просуществовало до 1899 года, однако Таирову так и не удалось наладить сбыт своей продукции — несмотря на отменное качество напитка, люди не покупали дешевые армянские коньяки, предпочитая им дорогие французские. Практически разорившись на своем, как он думал, удачном коммерческом предприятии, Таиров в конце концов заложил завод в Тифлисском банке.

К тому времени в фирме Шустова произошли существенные изменения. Компании было уже тесно в рамках Торгового дома, и в 1896 году она была преобразована в паевое товарищество с капиталом в 1 000 000 рублей. Во главе товарищества встал старший сын Николая Леонтьевича — Николай Николаевич. Сам Николай Леонтьевич к тому времени был уже тяжело болен. Через два года он умер и был похоронен на кладбище при Александровском женском монастыре.

Перед смертью он сказал старшему сыну: «Николай, я много добра оставил вам в наследство. Но самое главное, я оставил вам имя, которое стоит сейчас больше, чем вся наша фирма. В нашу фамилию я вложил свой труд, и теперь она уже только одна может приносить хороший доход. Вы только ее не попортите. Это делать имя трудно, а испортить его ой как легко».

К концу века в состав правления «Торгово-промышленного товарищества „Н. Л. Шустовъ съ Сыновьями“» входили Николай Николаевич, Павел Николаевич, Сергей Николаевич и Василий Николаевич Шустовы (Владимир умер в 1883 году). После смерти отца братья не передрались из-за наследства, а дружно взялись за дело дальнейшей раскрутки фирмы. Они были до того хваткими и до того твердо стояли друг за друга, что получили в народе прозвище «американцы».

Первым и, безусловно, самым успешным предприятием Николая Николаевича Шустова на посту главы Товарищества была покупка в 1899 году за 50 000 рублей заложенного Таировым коньячного завода.

Чтобы не повторить ошибку прежнего хозяина, братья решили наладить сбыт новой продукции, для чего повели массированную рекламную кампанию.

Николай Николаевич, помня пример отца, лично отобрал два десятка молодых юношей из хороших семей, положил им немалую зарплату и на свои деньги послал в Европу и в Америку. В обязанности этих секретных шустовских агентов входило не менее чем два раза в день заходить с дамой в какой-нибудь шикарный ресторан, заказывать великолепный стол, а когда сервировка подходила к концу, просить обязательно принести «бутылочку шустовского коньячка». В ответ на заявление официанта о том, что про такую марку здесь никто и слыхом не слыхивал, молодой человек удивленно поднимал брови и, делая вид, что не верит своим ушам, переспрашивал: «Как, у вас нет шустовского коньяка, самого лучшего коньяка в мире?» Получив утвердительный ответ, он поднимался, извинялся перед дамой за то, что привел ее в эту «забегаловку», полностью расплачивался по счету, хотя не притрагивался ни к чему, и, пообещав, что никогда впредь ноги его здесь не будет, покидал заведение. Стоит ли говорить о том, что уже спустя месяц после начала акции все крупные западные рестораны, а вслед за ними и рестораны помельче, в спешном порядке стали заказывать странную марку из России. Пошла она весьма хорошо.

Но это на Западе. Что касается России, то тут по агрессивности рекламы с шустовским коньяком не мог тягаться никто. Все газеты и журналы пестрили объявлениями.

ЗАЧЕМ платить втрое дороже за заграничный коньякъ, когда можно съ пользою употреблять русскiй, дешевый, совершенно натуральный и прекрасно выдержанный

КАВКАЗСКIЙ И КРЫМСКIЙ КОНЬЯКИ

торговаго дома Н. Л. Шустова въ Москвѣ.

В разделе поэзии то там, то тут проскакивали такие вирши.

Жена мне говорит с упреком:— Вы, все мужчины, не верны,Убеждена, что в целом светеНет необманутой жены.— Мой друг, на это есть причины,Все в мире жаждет перемен.Будь жены коньяком Шустова,Тогда бы не было измен!

Или так, в подражание Бальмонту.

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,Амуру гимны хочу слагать,Хочу, чтоб Бахус, с бокалом пеннымСтал при невзгоде мне помогать.Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,И, предрассудкам наперекор,Вновь оживая душой и телом,Коньяк пить буду я с этих пор.С 38-ю статьей уставаПусть попаду я порой впросак,Все же красива моя забаваШустовский буду я пить коньяк.

В разделе загадок печатали произведения под названием «Что такое?».

Что такое? ЗолотистыйЦвет приятный, нежный вкус,Жизнерадостно-искристыйИ полезный всем к тому-с!Дух упавший поднимает,И о нем в России всякС наслаждением мечтает…— Знаю! —…

На обороте помещалась отгадка: шустовский коньяк.

В разделе «Анекдоты» часто рассказывали истории, по-всякому обыгрывающие тот же напиток.

Закон инерции

— Папа, не можешь ли ты мне указать примеры закона инерции?

— Лучший пример в этом случае шустовский коньяк. Если, положим, ты выпиваешь одну рюмку, то со следующей уже дело устанавливается само собою по инерции.

Все это печаталось не в какой-нибудь бульварной прессе, а в главных печатных органах. Многие годы на обложке самого читаемого в России журнала «Нива» помещалась реклама шустовского коньяка — прямо под названием журнала.

Популярная в Москве артистка Тамара (фамилию свою она скрывала, что так и осталось для истории загадкой; говорили, будто она была незаконнорожденной дочерью князя Трубецкого), находясь в образе Ларисы («Бесприданница», пьеса Островского), просила подать ей именно «шустовского коньяку», хотя во времена написания пьесы такая марка еще не существовала. За эту невинную историческую ложь она получала ежемесячно 1500 рублей.

Плакаты с фирменным знаком компании — медным колокольчиком и надписью «Коньяки Шустова» — украшали борта пароходов и дирижаблей, таблички с таким же содержанием были прикручены к конным экипажам. Та же надпись была выведена на вагонах конки, а когда на улицы Москвы выбежал первый трамвай, на его крыше красовалась нарядная рекламная шустовская табличка…

Реклама сделала свое дело: уже в начале XX века о русском коньяке знала не только Россия, но и заграница. Для того чтобы еще больше укрепить славу своей продукции, Николай Николаевич Шустов в 1900 году инкогнито послал образцы коньяка на выставку в Париж. Жюри, состоявшее из маститых французских дегустаторов, единодушно присудило неизвестному виноделу Гран-при, а узнав, что он не француз, настолько удивилось, что даже в порядке исключения даровало Н. Н. Шустову, единственному в мире иностранному виноделу, привилегию на бутылках со своей продукцией писать не «бренди», как это было положено, а именно «cognac». Больше такого права за историю коньячного производства не удостаивался никто. Всего же «русские коньяки Шустова» получили более трех десятков медалей на выставках в Турине, Нью-Йорке, Милане, Лондоне, Льеже, Глазго, Бордо, Амстердаме, Антверпене, Новом Орлеане.

После ереванского братья купили коньячный завод в Кишиневе, так что хорошо знакомый всем россиянам «Белый аист» тоже по праву может называться шустовским коньяком. А вообще, к началу XX века фирме «Шустов с Сыновьями» принадлежали: водочный и ликерный завод в Москве с 250 рабочими, коньячный завод в Ереване (тогда — Эривань) с 25 рабочими, коньячный завод в Кишиневе с 20 рабочими, виноградники в Кюрдамире, коньячные и ликеро-водочные склады в Москве, Варшаве и Кюрдамире. Товарищество имело отделения в Петербурге, Нижнем Новгороде, Вильно, Одессе, Смоленске, а также в Лондоне и Париже, куда ежегодно поставлялось несколько тысяч ящиков «коньяка от Шустова».

В 1912 году Товарищество получило высочайшее по тем временам звание «поставщиков двора Его Императорского Величества». Для того чтобы удостоиться такого титула, претендент должен был за восемь лет работы не получить ни одной рекламации на качество своей продукции. К тому времени годовой оборот фирмы составлял огромную для России сумму — 10 000 000 рублей, а ее активы оценивались в 6 000 000 рублей. Только в Москве товарищество занимало территорию в два с половиной квадратных километра, на которой находилось около сорока строений. По производству коньяков товарищество занимало четвертое место в мире, а по производству ликеров и наливок — первое.

1 апреля 1913 года Товарищество с помпой отметило свое пятидесятилетие. Коньяки и вина лились рекой, служащим компании было выделено 60 000 рублей в качестве премии. И никто не мог даже подумать, что этот год будет последним удачным годом шустовской империи.

В 1914 году, после начала Первой мировой войны, Государственная дума объявила в России «сухой закон». Все шустовские предприятия были законсервированы. Как тогда считали, временно. В отчете по акцизным сборам за 1915 год значилось: «По Эриванской губернии действующих коньячных заводов нет, недействующих — 14».

В 1917 году молодое большевистское правительство одним из своих декретов национализировало имущество фирмы. Николай Николаевич Шустов, глава фирмы, потомственный почетный гражданин города Москвы, гласный Московской городской думы, выборный московского купеческого сословия и Московского биржевого общества, член Русского технического общества, почетный член Русского спортивного кружка, член совета Русского гимнастического общества, член правления Благотворительного общества при городской больнице Святого Владимира и почетный член Московского отделения Попечительства императрицы Марии Александровны о слепых, много лет возглавлявший Пресненское попечительство о бедных, не дожил до этого момента. Умер 19 января 1917 года. В завещании он отписал свой дом (Большая Грузинская, 9) Пресненскому попечительству для создания в нем богадельни, яслей, народной столовой и вечерних классов для рабочих.

Оставшиеся братья всеми силами старались вернуть хоть часть принадлежавшего им имущества. С большевиками вести переговоры было бесполезно, и они обратились к правительству Армении с требованием вернуть коньячный завод в Ереване, но в ответ получили категорический отказ. Тогда, для того чтобы получить хоть какую-то компенсацию, братья пошли на крайний шаг — они переработали на коньяк считавшийся ранее неприкосновенным драгоценный запас коньячных спиртов еще «таировской» выдержки.

О послереволюционном периоде жизни братьев Шустовых известно крайне мало. Достоверно известно только то, что они не уехали за границу. Сергей Николаевич работал в Центросоюзе. В 1927 году вышла его книга «Виноградные вина, коньяки, водки и минеральные воды». И сейчас в России живет много потомков Шустова, одним из которых был прекрасный советский актер Зиновий Яковлевич Гердт.

Павел Николаевич Шустов

* * *

В советские времена фамилия Шустовых официально упоминалась только в личной переписке Черчилля. Черчилль, который, как известно, всем напиткам предпочитал армянский коньяк, не упускал случая подразнить советскую власть, упорно заказывая себе шустовский. В год Черчиллю отправляли по 400 бутылок, из расчета одна бутылка в день, а остальное — для гостей. Коньяк для него в самом деле брали из особой бочки, заложенной на ереванском заводе еще Шустовыми. Но во всех сопроводительных документах советская власть упрямо поправляла Черчилля: «бывший шустовский».

В 1914 году покончила с собой жена Григория Григорьевича Елисеева Мария Андреевна, урожденная Дурдина. На этом закончилась история старейшего в России Торгового дома братьев Елисеевых.

Если уж быть совсем точным, то первым из Елисеевых был Елисей Касаткин. Именно под такой фамилией числился в ревизской сказке крепостной крестьянин принадлежавшей графу Шереметеву деревни Новоселки Родионовской волости Ярославского уезда. И сын его в домовой книге был записан как графский садовник Петр Касаткин. Тот самый Петр Касаткин, сын Елисеев, который в рождественский вечер 1812 года удивил графских гостей настоящей свежей лесной земляникой. История эта настолько известна, что рассказывать ее в подробностях вряд ли имеет смысл. Ну вырастил садовник в своей тепличке землянику, ну попотчевал ею приехавших в имение встречать Рождество графа, жену его Прасковью Жемчугову да подругу Варю Долгорукую. Ну сказал барин сдуру: «Угодил! Проси что хочешь!» Как оказалось, 36-летний Петр давно хотел одного — свободы. Для себя и для семьи. О чем и поспешил сообщить барину. И тот не посмел нарушить слово дворянина, данное в присутствии свидетелей. Уже в начале 1813 года сам Петр и вся его семья (жена Мария Гавриловна и трое сыновей — 12-летний Сережа, 8-летний Гриша и 6-летний Степа) получили вольную и 100 рублей подъемных. После чего они отправились в столицу, в богатый Петербург.

Устроившись на жительство у давних знакомых, Петр уже на следующее утро приобрел себе лоток, купил у купцов мешок апельсинов и, наполнив лоток необычными фруктами, вышел на Невский проспект.

Апельсины на Невском среди совершавших променад аристократов шли на ура. Уже к осени удалось собрать сумму, нужную для того, чтобы снять лавку в доме Катомина (Невский, 18) для торговли «на скромных началах… сырыми продуктами жарких поясов Земли». А в 1814 году Петр разбогател настолько, что выкупил из крепости родного брата Григория.

Бизнес шел успешно, и к концу второго десятилетия XIX века братья скопили капитал, достаточный для вступления в купеческое сословие. Записались, отмечая добрую память отца, Елисея Касаткина, как Елисеевы.

А в начале третьего десятилетия Петр Елисеев, дабы не платить лишнего перекупщикам, решил сам съездить в те самые «жаркие пояса» за товаром. По дороге его корабль пристал к острову Мадейра. Загрузились питьевой водой, продовольствием, захватили почту и «забыли» на острове Петра Елисеева. Тому так понравилось местное вино, что он решил переложить обязанности по закупке испанских фруктов на плечи сопровождавшего его приказчика, а сам остался на Мадейре, желая получше ознакомиться с винодельческим процессом.

Ознакомление продолжалось несколько месяцев. За это время Петр Елисеевич подружился со всеми портовыми грузчиками, научился отличать «мадеру раннюю» от «мадеры скороспелой», обошел практически все островные винодельни, своими ногами выжал не одно ведро виноградного сока и на борт возвращающегося домой корабля был поднят в полубессознательном состоянии. Но купец оставался купцом — вместе с ним на борт были подняты два десятка бочек лучшего мадейрского вина.

Поскольку лавочный склад братьев был небольшой, для нового товара пришлось снять на питерской таможне специальный оптовый склад. Елисеевская «мадера» пришлась столичной публике по вкусу, и на вывеске братьев к слову «продуктами» добавилось «и винами». В ближайшие два года Петр Елисеевич совершил еще три экспедиции: во французский порт Бордо, португальский Опорто и испанский Херес. Вскоре лавка братьев превратилась в главный виноторговый центр Петербурга. Размеры помещений не позволяли полноценно удовлетворять растущие потребности клиентуры, и в 1824 году братья купили первый свой собственный дом (Биржевая линия, 10), в котором открыли первый собственный магазин «колониальных товаров».

В 1825 году, после смерти Петра Елисеевича, по его духовному завещанию руководство фирмой перешло к вдове Марии Гавриловне и старшему сыну Сергею, который ввел в своем магазине традицию вечернего поедания приказчиками фруктов. По его мнению, в «братской» фирме все продукты должны быть самыми свежими, а поэтому, перед тем как выложить фрукты на витрину, их тщательнейшим образом осматривали и при любом намеке на брак (пятнышко, лопнувшая кожура, зеленый бочок) откладывали в сторону. В продажу такие продукты уже не шли ни под каким видом. Но и выбрасывать их было нельзя (не дай бог, кто увидит, что у Елисевых «продукт спортился»). И домой служащим его не отдавали по той же причине. А поэтому после закрытия магазина приказчики, служащие и грузчики собирались вместе и ели апельсины, персики, маракую, папайю и прочая, прочая, прочая…

В 1841 году умерла Мария Гавриловна, и бразды правления фирмой приняли три брата: Сергей, Григорий и Степан Елисеевы. Однако равенство было только на бумаге — всем в фирме руководил старший из братьев, Сергей, который вел дело по «отцовской методе» и укрупнять его не собирался. Только после его смерти в 1858 году Степану и Григорию удалось развернуться вовсю. Уже через пару месяцев после того, как Сергей Петрович оставил этот бренный мир, братья учредили «Торговый дом „Братья Елисеевы“» с основным капиталом без малого 8 000 000 рублей, затем купили гигантские склады в Петербурге, Москве и Киеве, а также в винодельческих районах Европы, завели собственный флот.

Все это позволило братьям уже к началу 1860-х годов покупать вино не просто крупными партиями, но целыми урожаями. Почти двадцать лет подряд братья закупали полностью лучшие виноградные урожаи всех лучших европейских винных регионов. Как следствие — золотые медали, полученные елисеевскими винами на Венской и Лондонской выставках. А в 1874 году фирма «за долголетний полезный труд на благо Отечества» удостоилась высочайшей милости именоваться «поставщиками двора Его Императорского Величества» и размещать на своих вывесках и этикетках знаки государственной символики Российской империи. Кроме высокого престижа такая привилегия давала еще и хорошую защиту от подделки. Дело в том, что если просто за подделку чужой продукции нечистый на руку купец по тогдашним законам наказывался штрафом, то за незаконную печать государственного герба весьма реально было, лишившись всех средств и прав, отправиться на каторгу.

В 1879 году умер Степан Елисеев, и его место в фирме занял единственный сын — Петр. Однако поруководил он семейным делом недолго: энергичный и нагловатый дядя Григорий Петрович быстро оттеснил его от дел, и уже в 1881 году Петр Степанович официально покинул компанию.

Ушел он на заранее подготовленные позиции. Петр уже с юного возраста проявлял больший интерес к финансовым делам, чем к торговым, а потому в 1880 году он занял одно из ведущих мест в управленческом аппарате «Русского для внешней торговли банка», созданного при участии фирмы еще в 1871 году. Кроме того, после женитьбы на Любови Дмитриевне Полежаевой он стал одним из совладельцев московского Торгового дома «Братья Полежаевы» — крупнейшего экспортера российской пшеницы. И еще по наследству Петр получил от отца в Петербурге три роскошных дома: на Большой Морской, на Питерской и на Мойке.

Все это позволяло Петру Степановичу жить весьма неплохо и даже устраивать в своем доме на Мойке (дом 59) балы, о которых потом говорила вся страна. Вот такой отчет об одном из балов поместил «Петербургский листок».

Сын Петра Степановича, Степан Петрович Елисеев, пошел по стопам отца и даже превзошел его в финансовой карьере, став в том же «для внешней торговли банке» вице-президентом и возглавив правление крупнейшего в империи страхового общества «Русский Ллойд». Он же первым из Елисеевых получил дворянский титул: в 1908 году Степан Петрович был возведен «в потомственное дворянство… ввиду исключительного пожертвования 1 104 тыс. руб. на строительство, оборудование и обеспечение Дома призрения бедных им. С. П. Елисеева, с распространением прав сего состояния на детей, рожденных до настоящего пожалования».

Степан Петрович Елисеев, потомственный дворянин. Фотография 1912 года

После смерти в 1892 году Григория Петровича в дело активно включились его сыновья Григорий и Александр. Торговый дом был преобразован в Паевое товарищество «Братья Елисеевы» с основным капиталом 3 000 000 рублей.

В 1896 году Александр, рассорившись с Григорием, покинул фирму и ушел, как раньше его кузен Петр, в финансы. (Он был членом совета Государственного банка, членом правления Петербургского ссудного банка и председателем правления Петербургского частного коммерческого банка.) Старший брат из-за этого не страдал, поскольку стал единственным владельцем фирмы. В 1903 году он отстроил в Петербурге на Невском роскошный магазин с театром. Кавалеры приводили дам в театр, по дороге проводили их по торговым залам, освещенным диковинным электрическим светом, и покупали им конфеты, фрукты и вина. Затем был построен аналогичный магазин в Киеве. Но, безусловно, главным мероприятием Григория Григорьевича Елисеева было открытие супермагазина в Москве на Тверской.

Магазин Елисеева на Невском проспекте в Петербурге. Фотография 1906 года

Дворец княгини Белосельской-Белозерской на пересечении Тверской улицы и Козицкого переулка Григорий Елисеев купил 5 августа 1898 года. Уже спустя несколько дней он обратился с просьбой к давнему другу семьи архитектору Барановскому «принять на себя труд заведовать в качестве архитектора всеми строительными работами в занимаемом ныне помещении… составлять и подписывать планы, приобретать необходимые материалы, нанимать и удалять рабочих. Торговое товарищество верит Вам, спорить и прекословить не будет…» А 23 октября того же года Григорий Григорьевич сообщил городским властям, что «желает приступить к ремонтным работам и переделкам в доме моем».

После того как на «передел» было получено разрешение, весь дом был моментально и полностью «обшит» деревянной рубашкой и «обложен» усиленной охраной.

Рабочие получали дополнительные деньги за свое молчание обо всем происходившем на стройке. Однако кое-кому из любопытных москвичей иногда удавалось оторвать пару досок от забора и поглядеть на то, что создавалось в режиме такой секретности. Они-то и пустили по Москве ужасный слух: Григорий Елисеев строит напротив Страстного монастыря мавританский языческий храм…

Магазин Елисеева на Тверской улице в Москве. Современная фотография

Григорий Григорьевич Елисеев (1858–1942). Фотопортрет и бюст, установленные в конце прошлого века при входе в торговый зал московского магазина Елисеева

Торжественное открытие «Магазина Елисеева и погреба русских и иностранных вин» на Тверской состоялось летом 1901 года. Если хотите прочитать о том, насколько роскошен был магазин и какой выбор товаров в нем предлагался, то возьмите классический труд знаменитого московского репортера В. А. Гиляровского (дядюшки Гиляя) «Москва и москвичи». Скажу только, что в трех залах этого «храма обжорства» (определение Гиляровского) было шесть отделов — гастрономический, колониальных товаров, бакалейный, кондитерский, фруктовый и винный. С последним возникла неожиданная трудность: как оказалось, от входа в магазин до ворот Страстного монастыря было примерно 95 метров, а по закону расстояние от церквей и школ до заведений, торгующих спиртным, должно было быть не менее 100 метров. Впрочем, Григорий Григорьевич Елисеев весьма оригинально решил возникший конфликт: он просто переделал один из служебных входов в Козицком переулке в обособленный вход для винного отдела.

А про свежие трюфеля, про горячий суп-пейзан прямо из Франции, про утром выловленные устрицы и про всевозможные виды икры читайте у Гиляровского.

22 октября 1913 года правление Торгового товарищества «Братья Елисеевы» праздновало столетие торговой деятельности. В главной конторе был устроен торжественный обед для нескольких сотен служащих. А вечером в дом Дворянского собрания на юбилейный съезд съехалось и сошлось более трех с половиной тысяч гостей. Григорий Григорьевич Елисеев, «стройный блондин в безупречном фраке», обратился к присутствовавшим с речью: «На меня выпал счастливый жребий преступить столетие торговой деятельности рода Елисеевых, и я прежде всего с особой радостью должен обратить внимание на то, что отличительной чертой представителей этого рода была беззаветная преданность православной вере, русскому царю и своей родине…»

А год спустя фирмы не стало.

1 октября 1914 года покончила с собой жена Григория Григорьевича Мария Андреевна. В народе говорили, что она повесилась на собственной косе. А еще говорили: руки на себя наложила, когда узнала, что муж вот уже полгода тайно сожительствует с Верой Федоровной Васильевой, замужней, но молодой дамой (на двадцать лет моложе Елисеева). Спустя три недели слух подтвердился, причем самым ужасным для семьи образом: 26 октября, меньше чем через месяц после похорон Марии Андреевны, Григорий Григорьевич обвенчался с только что получившей развод Верой Федоровной.

Это был даже не скандал. Это был взрыв. Дети сразу же отказались от отца и, покинув отчий дом, прервали с ним всякие отношения. Все, кроме младшей 14-летней дочки Марии. Отец держал ее взаперти, а гулять выпускал только с солидной охраной, опасаясь того, что либо Маша сама от него убежит, либо ее выкрадут братья. Так оно и случилось.

В начале 1915 года братья разработали хитроумный план по похищению сестры из плена. В соответствии с ним, когда Маша с охранниками возвращалась в экипаже из гимназии домой, на них налетел неосторожный лихач. Охрана выскочила из экипажа для того, чтобы разобраться с виновником аварии. Пока шла разборка, из дверей дома напротив выбежали три молодца, подхватили под руки юную Марию Григорьевну и, занеся ее в дом, плотно закрыли за собой дверь. Когда на место происшествия явилась полиция, Маша через окно, в присутствии заранее нанятого адвоката, заявила представителям власти: «Я сама убежала. Из-за мамы».

Через пару месяцев Григорий Григорьевич бросил фирму и уехал с молодой женой во Францию, где и оставался вплоть до своей смерти в 1942 году.

Ни один из его сыновей так и не пошел по стопам отца.

Старший, Григорий Григорьевич, стал хирургом. После убийства Кирова его вместе с братом Петром Григорьевичем, также оставшимся в России, в 1934 году сослали в Уфу, где в декабре 1937 года арестовали и, осудив по статьям 58/10 и 58/11 (контрреволюционная деятельность и агитация), расстреляли.

В России осталась и Мария Григорьевна. Она прожила долгую жизнь и скончалась в конце 1960-х годов. Ее первый муж, штабс-капитан Глеб Николаевич Андреев-Твердов, был расстрелян большевиками как заложник во второй половине 1918 года.

Николай Григорьевич после революции уехал в Париж, где стал биржевым журналистом.

Наиболее удачно сложилась жизнь Сергея Григорьевича (который, кстати, и организовал похищение сестры). Уже к 1917 году он был известным ученым-японоведом, дипломатом и приват-доцентом Петроградского университета. В 1920 году ему удалось на лодке переплыть из Питера в Финляндию, откуда он перебрался сначала во Францию, а потом в США. Находясь во Франции, он преподавал в Сорбонне японский язык, а в Штатах получил должность профессора Гарварда. Сергей Григорьевич официально считается основателем американской школы японоведения. Умер он в 1975 году во Франции, где и похоронен рядом с отцом на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Один из его внуков, Вадим Сергеевич Елисеев, сейчас занимает должность главного хранителя художественных и исторических музеев Парижа.

А магазин на Тверской так и остался Елисеевским. Даже в официальных бумагах советских времен его называли «Гастроном № 1 „Елисеевский“». Такова была сила бренда, созданного несколькими поколениями питерских купцов.

Авторитет солидного банкира — слишком дорогой товар. Именно так решил Александр Николаевич Найдёнов. Когда в 1917 году большевики национализировали принадлежавший ему Московский торговый банк, он продолжал расплачиваться с кредиторами из собственных средств. Советская власть по достоинству оценила поступок бывшего олигарха.

Судя по фамилии, родителям первого из известных нам Найдёновых с детьми не очень везло (скорее всего, они умирали еще во младенчестве). Были они крепостными царского стольника Петра Матюшкина, к вотчине которого относилось будущее родовое гнездо будущих миллионеров — село Батыево Суздальского уезда. Чтобы обмануть нечистую силу, прозвали отец и мать Васятку, очередного своего сына, Найдёном. Так это или не так, однако Найдён вырос, женился, и родился у него сын Иван. А у Ивана, когда он вырос, родился (точно известно, что в 1745 году) сын Егор.

Позже село Батыево купил у стольника Матюшкина купец Колосов, который занялся производством шелковых тканей (в Батыеве он устроил фабрику). В 1765 году братья Егор, Сергей и Василий Найдёновы были переселены (как посессионные крестьяне) в Москву для прикрепления к шелковой красильне Колосова. Стоит напомнить, что посессионные крестьяне собственностью хозяина не были, обладали относительной свободой и получали довольно приличную зарплату, хотя являлись пожизненно прикрепленными к фабрике или заводу.

На московской красильной фабрике Колосова Егор Иванович прошел трудовой путь от ученика до мастера. Накопив денег, он открыл здесь же, на фабрике, небольшое красильное дело, развиться которому до солидных размеров помешал Наполеон: все имущество Егора Ивановича Найдёнова погибло в пламени московского пожара 1812 года. Четыре года жил он с семьей в землянке за Яузой, а в 1816 году написал (не сам, конечно, — грамотой Егор не владел) на имя хозяина фабрики заявление с просьбой об увольнении по причине перехода в купеческое сословие. Получив положительную резолюцию Колосова, он прошел все бюрократические инстанции, вплоть до Московского магистрата. 20 апреля 1816 года Егор Иванович Найдёнов был приписан вместе с семейством к московскому купечеству.

В 1821 году Егор Иванович, неосторожно переночевав в нетопленой избе, простудился, после чего умер, оставив семейную мастерскую своему старшему сыну Александру. 32-летний Александр Егорович вместе с младшим братом взялся за дело хорошо. Спустя три года они купили яузские земли бывшего хозяина Колосова и построили здесь каменный дом.

Бывшая городская усадьба Найдёновых (Усачёвых-Найдёновых) на улице Чкалова в Москве. Памятник архитектуры начала XIX века

Александр Егорович, остававшийся до конца жизни купцом третьей (низшей) гильдии, слыл в Москве культурным человеком. Он собрал большую библиотеку, ходил в кафе, где можно было обсудить внешнеполитические проблемы, сам освоил модный тогда французский язык, а детям дал прекрасное образование (они окончили одну из лучших московских школ — Петропавловское евангелическо-лютеранское училище). Детей было немало: Виктор, Николай, Александр, Владимир, Анна, Ольга и Мария. Когда дети стали взрослыми, семья Найдёновых породнилась с другими весьма богатыми купеческими семействами: Александр Александрович женился на Александре Герасимовне Хлудовой; выйдя замуж, Анна Александровна стала по мужу Бахрушиной, а Ольга Александровна — Капустиной. Мария Александровна вышла замуж неудачно, развелась с мужем и жила с детьми в усадьбе Найдёновых. Один из ее сыновей, Алексей Михайлович Ремизов, стал известным писателем.

Окончив училище, братья нашли себе работу на стороне. Виктор устроился бухгалтером к купцу Ганешину, папиному другу, а Николай занялся переводами. Профессор Штейнгауз, для которого 16-летний Николай Найдёнов переводил с немецкого его «Купеческую арифметику» и «Купеческую бухгалтерию», расплачивался с ним… уроками английского языка.

Вообще, у Найдёновых к языкам была страсть. Виктора еще в школе за произношение звали «англичанином», а Николай кроме английского, французского и немецкого освоил еще греческий и голландский.

В 1863 году братья перешли в первую купеческую гильдию и учредили новую фирму «А. Найдёнова сыновья». Во главе этой фирмы встал Николай Александрович. Старшему брату, Виктору Александровичу, было не до того: он уже дошел у Ганешиных до должности главбуха, и теперь его манила должность генерального директора Торгового дома.

Весьма выгодно женившись на дочери купца Федора Расторгуева Варваре и получив солидное приданое, Николай Александрович рьяно взялся за дело. Работа на фабрике закипела, обороты поднялись, а вместе с ними поднялась и репутация Найдёновых в московских бизнес-кругах. Уже через два года, в 1865 году, 30-летнего Николая Александровича избрали гильдейским старостой. А еще через год он стал выборным московского купеческого сословия и гласным Городской думы. Еще через два года к его общественным нагрузкам добавилось членство в Московском отделении Мануфактурного и коммерческого совета и в Московском коммерческом суде (читай — арбитраже). А когда ему удалось отстоять интересы российского купечества в деле пересмотра таможенных тарифов, о нем уже заговорила вся деловая Россия.

Молодого предпринимателя избрали сначала заместителем, а потом и председателем Московского биржевого комитета. Правды ради стоит сказать, что тогда биржа особого веса в деловом мире Москвы не имела. Купцы сделки заключали на площади перед входом и внутрь особо не стремились. Может, жалели платить по рублю за вход, а может, плохо себя чувствовали в замкнутом пространстве, но факт остается фактом — биржа пустовала.

Для того чтобы наполнить ее народом, Николай Александрович Найдёнов провел две важные реформы. Во-первых, на год отменил входную плату и, во-вторых, заставил уличную торговую площадку тарантасами. Результат не замедлил сказаться: биржа заполнилась народом и довольно скоро превратилась в солидный деловой форум. Настолько солидный, что каждый из вновь назначаемых министров финансов обязательно в первые же дни своего министерствования приезжал сюда и лично представлялся московскому купечеству и председателю биржи. Николай Александрович Найдёнов занимал этот пост до самой смерти.

Александр Егорович Найдёнов (1789–1864)

Александр Александрович Найдёнов, сын А. Е. Найдёнова

Николай Александрович Найдёнов (1834–1905), сын А. Е. Найдёнова и брат А. А. Найдёнова

Александр Николаевич Найдёнов, сын Николая Александровича Найдёнова

В конце 60-х — начале 70-х годов XIX века в России начался настоящий банковский бум. Всего за несколько лет только в Москве родилось более шестидесяти полноценных кредитных компаний. Страна перестраивалась, освобожденные царским манифестом крестьяне ринулись в город — кто на заработки, а кто и в надежде выгодно вложить свои деньги.

Не секрет, что среди крепостных было немало относительно богатых людей. В одночасье многократно выросший рынок свободной рабочей силы создал все условия для возникновения новых заводов и фабрик, которые, кстати, тоже открывали все больше бывшие крепостные, малограмотные, зато ушлые, хитрые. Но новые предприятия требовали солидных денежных средств, а их могли дать только банки, которых в России до этого было крайне мало.

Московский торговый банк, созданный Николаем Александровичем Найдёновым в 1871 году, не входил в десятку крупнейших. Да и особо надежным поначалу он тоже не считался. Тому были свои причины. Одна из первых крупных сделок молодого банка чуть было не привела его к краху. Тогда Найдёнов вложил 2 000 000 рублей в Путиловский рельсовый завод. Поскольку железнодорожная отрасль была самой прибыльной, казалось, что дело беспроигрышное, однако Путилов что-то там не рассчитал, и завод прогорел. А поскольку завод прогорел, то и кредит предприниматель возвращать отказался. Конечно, можно было засадить Путилова в долговую яму, но что бы это дало банку? Чтобы выкарабкаться из кризиса, Найдёнов лично связался с министром финансов и добился того, чтобы Государственный банк взял Путилова под опеку и оплатил все его долги.

После этого случая Найдёнов дал себе зарок никогда не заниматься «грюндерством», то есть финансированием новых компаний, а работать только с теми предприятиями и фирмами, которые были ему хорошо известны. И главным клиентом банка стал… сам Николай Александрович и его предприятия.

А предприятий было уже немало. Будучи председателем биржевого комитета и главой Московского отделения Совета торговли и мануфактур, Николай Александрович постепенно прикупил себе контрольные пакеты Товарищества Купавинской суконной фабрики, Товарищества мануфактур Разоренова и Кормильцина, Средне-Азиатского торгово-промышленного товарищества и даже Московско-Кавказского нефтепромышленного товарищества. Но главным детищем Н. А. Найдёнова стало Московское торгово-промышленное товарищество (ТОРГОПРО). Оно же стало причиной второго кризиса Торгового банка.

Николай Александрович создал ТОРГОПРО в 1874 году на базе четырех купленных им за долги туркестанских хлопкоочистительных заводов. Заводы были фактически банкротами, и для того чтобы их оживить, банкир выписал на компанию беспроцентный кредит в 5 000 000 рублей. Но уставной капитал товарищества составлял всего 750 000 рублей. Когда широкой публике стало известно о таком «нецелевом» расходовании средств, в банк потянулись клиенты, желающие от греха подальше переложить свои накопления в другой банк, в котором к деньгам относятся бережнее. Схема надвигавшегося кризиса просматривалась весьма хорошо: изъятие вкладов, дефицит свободных денег в банковских кассах, приостановка выплат, паника среди вкладчиков и, как следствие, банкротство.

Прочувствовав всю серьезность сложившегося положения, Николай Александрович пошел пить чай к главным финансовым воротилам империи, Рябушинским.

«Был у нас дома обычай, — рассказывал потом Владимир Павлович Рябушинский. — Вечером, часов около десяти, пили родители чай в большой столовой, и мы приходили к ним прощаться — пожелать спокойной ночи. Прихожу раз и вижу: сидит за столом Николай Александрович Найдёнов, председатель Московского биржевого комитета, старый знакомый отца. Однако посещение это в такое время было необычно.

Когда Николай Александрович уехал, слышу приказ:

— Володя, скажи Паше, чтобы завтра все деньги из других банков были стянуты в Торговый».

На следующий день капиталы Рябушинских были переведены в Московский торговый банк. Информация об этом «просочилась» в газеты, и уже через день вся деловая Москва знала: во-первых, никаких проблем с ликвидами, то есть с наличностью, Найдёнов не имеет, и, во-вторых, сами Рябушинские доверяют ему свои капиталы. Вкладчики банка успокоились.

А заводы ТОРГОПРО, оживленные миллионными кредитами-инвестициями, уже спустя год вылезли из кризиса и начали давать солидные прибыли.

Московский торговый банк не считался крупным, зато считался очень надежным. Николай Александрович Найдёнов не был самым богатым предпринимателем в России, но, пожалуй, более авторитетного сыскать было трудно. Во всяком случае, столько общественной нагрузки, сколько взвалил на себя он, не мог позволить себе ни один другой купец. Выше перечислены далеко не все его должности. К концу XIX века он был почетным мировым судьей, членом учетно-ссудного комитета Московской конторы Государственного банка, председателем Комитета по историческому описанию Москвы, председателем попечительского совета созданного по его предложению Александровского коммерческого училища, почетным членом Архитектурного института, членом Совета по учебным делам при министерстве финансов, старостой храма Грузинской Божией Матери, гласным Городской думы, членом Главного по фабричным и горнозаводским делам присутствия, председателем попечительского совета Московского прядильно-ткацкого училища и прочая, прочая, прочая. В 1877 году, будучи депутатом Московской городской думы, он работал в шести из двадцати комиссий, две из которых возглавлял. В ознаменование его заслуг перед Отечеством сам император пожаловал его в 1901 году одним из высочайших орденов империи — орденом Белого Орла, дававшим право на потомственное дворянство. Орден Найдёнов принял, а от дворянства отказался.

— Я в купеческом звании родился, в нем и умру, — заявил он на церемонии вручения.

Николай Александрович Найдёнов стал одним из первых московских краеведов. На свои деньги он организовал фотографирование всех московских храмов, торговых рядов и различных примечательных зданий, а затем оплатил издание нескольких фотоальбомов.

В свободное от общественной и деловой нагрузки время Николай Александрович писал книги об истории родного города и городского купечества. Получилось более восьмидесяти книг. Правда, не все современники воспринимали его труды всерьез.

«Купца Найденова, — писал в фельетонах Антоша Чехонте (А. П. Чехов), — посетила муза истории и показала ему кукиш… Муза вдохновила купца Найденова. Он, смекая, соображая и натужась, сел за стол и стал сочинять „Историю известных купеческих родов“. На что понадобилась ему эта никому не нужная „история“, не разберет ни черт, ни квартальный…»

А в самом начале XX века Николай Александрович Найдёнов издал два тома своих «Воспоминаний о виденном, слышанном и испытанном». Тираж издания был менее ста экземпляров, а на титульном листе имелась пометка «Напечатаны для лиц, принадлежащих и близких к роду составителя».

Спустя несколько месяцев после выхода в свет второго тома «Воспоминаний», в ноябре 1905 года, Николай Александрович Найдёнов умер от грудной жабы (говоря современным языком, от стенокардии). Все, что он нажил за свою жизнь, перешло к сыну — Александру Николаевичу Найдёнову. Перешло именно все — от имущества до общественных нагрузок. После смерти отца он стал и старшиной Биржевого комитета, и гласным Городской думы, и попечителем, и почетным председателем, и членом многочисленных комитетов…

Но главным своим делом Александр Николаевич считал все-таки дело банковское. И репутацией уважаемого, честного банкира он дорожил настолько, что когда в конце 1917 года большевики национализировали (или, проще говоря, захватили, ограбили) его банк, он начал расплачиваться с кредиторами из собственных средств.

Такого в мировой финансовой практике еще не было. Конечно, люди понимали, что Найдёнов ни в чем не виноват. Никто не требовал от него возврата денег, зная, что деньги загребли Советы. Но он сам отдавал то, что было на его личных счетах в зарубежных банках. Отдал все, что оставалось, более 300 000 рублей.

Советская власть оценила этот его поступок. Посчитав, что бывший банкир издевается над новым правительством, ему вежливо предложили не раздавать деньги пострадавшим вкладчикам, а сдать их в Госбанк — мол, там разберутся. После того как Найдёнов продолжил свою антисоветскую акцию по раздаче денег, его арестовали. А потом — отпустили. И снова арестовали, и снова отпустили, и так три раза за два года. В конце концов ему предложили просто уехать из страны, чтобы не мозолить глаза трудовому народу, но Александр Николаевич от этого предложения вежливо отказался, заявив, что покидать родину сейчас не намерен.

Умер он в 1920 году, в возрасте 54 лет. Умер, как и прадед Егор Иванович, бедным и свободным. И даже новая власть не могла его ни в чем упрекнуть: по своим кредитам Найдёнов рассчитался полностью.

Сын Александра Николаевича, названный в честь деда Николаем, прожил 79 лет и умер в 1974 году. А жил он всегда честно. Стал инженером, строил Московский метрополитен, работал в Гидропроекте, был ударником коммунистического труда. Когда ему предложили вступить в партию, от этого выгодного предложения отказался, заявив, что «работать готов, но знамя нести не может». Жена Николая Александровича, Елена Ивановна, была актрисой, работала в Малом театре, одной из первых получила звание народной артистки РСФСР. А дети, искусствовед и историк Александр Николаевич и астрофизик Николай Николаевич Найдёновы, по сию пору живут в Москве.

Фотографии из альбомов Николая Александровича Найдёнова: 1. Вид Никольской улицы от Богоявленского переулка к Владимирским воротам, 1888 год; 2. Охотный ряд, 1891 год

Уж так повелось в России, что о наиболее популярных в народе личностях здесь слагают легенды. По одной из них, первый из купцов Морозовых, Савва Васильевич, выкупился из крепости у помещика Рюмина, заплатив ему за себя и за четырех своих сыновей 17 000 рублей ассигнациями, оказавшимися потом фальшивыми. Крестьянин так ловко срисовал денежки, что помещик сначала ничего не заметил и только на следующий день разглядел, что на бумажках нет водяных знаков. В полицию он заявлять не стал, поскольку сам был когда-то крепостным, а только договорился с Саввой, что тот потом расплатится с ним по-настоящему.

Согласно второй легенде основу финансового благополучия семьи составило пятирублевое приданое жены Саввы Васильевича, мастеровой девки, дочки никулинского красильщика, Ульяны Афанасьевны. К тому же она сообщила мужу секрет необыкновенно стойкой краски для ткани.

По третьей легенде, уже выкупившийся на волю Савва, приобретя в 1823 году у того же Рюмина участок земли на правом берегу Клязьмы длиной 2,3 версты и шириной 2 версты, мигом увеличил свои владения в 11 раз, приписав на фальшивой карте к одной двойке еще одну.

Ну да легенды легендами, а факты не менее интересны.

Самое большое влияние на судьбу первого из Морозовых оказал… император Франции Наполеон Бонапарт. После поражения под Аустерлицем и подписания унизительного Тильзитского мира России пришлось закрыть свои границы для английских товаров, а значит, и для дешевого «англицкого» сукна, в которое тогда была одета чуть ли не вся страна. Почувствовав отсутствие конкуренции, отечественная текстильная промышленность заработала на полную мощность. Заработали и все мастерские, так или иначе с текстилем связанные. Одной из таких мастерских была мастерская крепостного крестьянина из села Зуево Владимирской губернии Саввы Морозова. Станок, на котором он ткал ленты, бахрому и кружева, останавливался лишь на то время, когда хозяин ходил в Москву, чтобы сбыть продукцию. Согласно легенде ходил за восемьдесят верст пешком, пускаясь в путь засветло, чтобы к вечеру доставить товар в столицу. Да так там прославился, что вскоре уже ему навстречу стали выходить перекупщики, желавшие скупить все разом.

Второй раз Наполеон помог крестьянину в 1812 году, когда после устроенного к его вступлению в Москву пожара в Первопрестольной сгорели все ткацкие фабрики. Оказавшаяся в условиях острейшего текстильного дефицита вторая российская столица с жадностью поглощала квадратные километры сукна, производившегося ткачами-кустарями. Не воспользоваться столь благоприятной ситуацией было просто грешно. Уже вскоре после окончания войны Савва открыл на территории родного села Зуева, естественно, с разрешения помещика, четыре фабрички: прядильную, ткацкую, белильную и красильную. Теперь он владел предприятием по производству тканей полного цикла, оставаясь при этом крепостным крестьянином. Возможно, он оставался бы им и дальше, если бы в 1820 году интересы развития бизнеса не потребовали его перехода в купеческое сословие. Вот тут и пришлось идти к барину на поклон за вольной.

Сумма в 17 000 рублей, которую заломил за освобождение молодого капиталиста и четырех его сыновей — Елисея, Абрама, Захара и Ивана — помещик Рюмин, была просто фантастической. За такие деньги можно было купить небольшую деревеньку в два десятка душ. Однако деваться было некуда, и деньги пришлось заплатить (возможно, фальшивыми ассигнациями). Сразу после выхода из крепости Савва записался в богородские третьей гильдии купцы, затем быстренько перескочил во вторую гильдию, а позже прочно обосновался в первой.

В 1823 году Савва производит, как сейчас бы сказали, полную реструктуризацию своей компании. У того же помещика Рюмина за 500 рублей он покупает участок на берегу реки Клязьма, куда спустя небольшое время были перенесены из Зуева все морозовские предприятия. Первая фабрика на новом месте заработала в день Николы Чудотворца, потому-то местечко и получило название — село Никольское.

В том же 1823 году в семье Морозовых родился последний и любимый сын Тимофей.

Между тем дело росло. К 1840 году тогда уже почетный потомственный гражданин, купец первой гильдии миллионщик Савва Морозов отстроил четыре крупнейшие в России ткацкие мануфактуры: одну в Богородске, одну в Твери и две в Никольском. Несомненным центром семейной фирмы было Никольское, в каменных казармах которого жило уже около 10 000 рабочих. Это был первый в России специально созданный заводской поселок, а Морозовские мануфактуры являлись «градообразующими» предприятиями.

Вместе с делом росли и сыновья. Иван Саввич, женившись, вытребовал у отца свою долю в наследстве и вышел с нею из семейного дела. Остальные же дети вошли как полноправные соучредители в созданный 90-летним Саввой Васильевичем в 1860 году Торговый дом «Савва Морозов с сыновьями». Директором товарищества, в обход возрастной иерархии, был назначен младший Морозов — Тимофей. В полном объеме товарищество просуществовало всего несколько месяцев: после смерти Саввы Васильевича в том же 1860 году братья по завещанию растащили компанию на четыре самостоятельные мануфактуры: Захар получил Богородско-Глуховскую, Абрам — Тверскую, а Елисей с Тимофеем разделили между собой Никольские, причем бóльшая часть при дележе отошла к Тимофею.

Между братьями началось здоровое (почти спортивное) соперничество. Каждый пытался превзойти других и доказать, что его мануфактура — лучше. Когда строившаяся Нижегородская железная дорога подошла к владениям братьев, за нее взялись сразу с трех сторон. Захар требовал провести ее через Богородск, Елисей — слева от Никольского, а Тимофей — справа. Как гласит широко распространенная в те времена народная легенда, Тимофей якобы специально внедрил в ряды строителей-железнодорожников своих рабочих, чтобы они под шумок провели дорогу так, как нужно хозяину.

Так это было или нет, а дорога в 1861 году прошла через владения Тимофея Саввича Морозова. В том же году страна впервые узнала о селении Никольском из книжки ученого-краеведа К. Н. Тихонравова. «Каменный дом для дирекции фабрик, девять одноэтажных флигелей для иностранцев и других служащих, деревянный двухэтажный флигель для конторских служащих, 11 двухэтажных и 19 одноэтажных казарм для рабочих, каменная баня, двухэтажный дом для больницы на 56 кроватей и один вольнопрактикующий врач…» — таким было владение Морозовых. А вот выдержка из газеты «Владимирские губернские ведомости»: «Никольское состоит исключительно из построек, принадлежащих фабрикантам Морозовым. Здесь вы не найдете ни одного гвоздя, ни одной щепки, которые бы не принадлежали Морозовым. Минимальная цифра народонаселения в местечке простирается ежегодно до 15 тыс. человек и состоит из людей, пришлых сюда ради куска насущного хлеба».

Я вовсе не сторонник марксизма, но факт остается фактом: такого злого капиталиста, каким был Тимофей Саввич Морозов, найти сложно. Рабочие на его заводах получали минимально возможную плату, да и ту большей частью выдавали «чеками», отоварить которые можно было только в морозовских же магазинах. Рабочий день составлял 12–14 часов, при этом дирекция частенько объявляла рабочими даже дни общероссийских и главных церковных праздников. Любой «проступок» облагался значительным штрафом, на эти штрафы уходило иногда до половины заработка. Штрафовали за песни на рабочем месте (это в ткацких-то цехах, где своего голоса не услышишь), за грязную обувь, за непосещение церковного богослужения в заводской церкви, за то, что зазевался и не снял шапку перед мастером… Люди жили в казармах по три семьи в комнате, да и комнаты-то были фиктивные, образованные фанерными перегородками. Целый этаж отапливался одной буржуйкой, от которой по комнатам расходились чуть теплые трубы. В кабинете Тимофея Саввича никто из служащих компании не имел права сидеть даже во время многочасовых совещаний.

В народе Тимофея Саввича не любили и слагали о нем особые легенды. Говорили, что крыша его дома выложена золотыми листами. По другой версии, золотым в его доме был нужник. Говорили, что он продал душу дьяволу и теперь его пуля не берет. Говорили, что он собственноручно замучил 40 человек, которых закопали в подвале заводоуправления. В общем, могильщиков себе Тимофей воспитал — хоть куда. Решительных, озлобленных, голодных и, главное, таких, каким, по меткому выражению Ленина, «нечего было терять, кроме своих цепей». Так стоит ли удивляться, что первая в России крупная стачка произошла именно на фабриках Тимофея Саввича Морозова?..

Началось все с того, что дирекция Товарищества Никольской мануфактуры 5 января 1885 года объявила 7 января, великий праздник Крещения Господня, рабочим днем. Такого в России еще не было. Вечером того же дня в местном трактире собрались наиболее рьяно настроенные рабочие, которые поклялись 7 января остановить фабрику. Забастовку планировалось провести мирно, без шума, просто собраться всем у проходной завода, предъявить свои требования администрации и разойтись по домам. Однако об этих планах стало известно дирекции завода, которая снарядила из грузчиков, сторожей и дворников ударную группу численностью 400 человек, вооружила ее дубинками, ломами и оглоблями и приказала загонять подходящих к проходной рабочих в здание силой. Загнать людей внутрь у администрации получилось, а вот заставить их начать работу — нет. Рабочие остановили станки, закрутили газовые краны и вновь вышли на улицу. Вовремя: охрана как раз избивала группу решительно настроенных ткачих. Трудящиеся, возмущенные таким обращением с женщинами, мигом показали обидчикам, на чьей стороне сила, и прогнали их вплавь на другую сторону Клязьмы.

Депутация рабочих отправилась к дому управляющего фабриками Дианова, но тот предусмотрительно сбежал, отправив в Москву телеграмму с просьбой о помощи. Не застав его на месте, толпа жутко расстроилась и разгромила дом. Затем были разгромлены дома директоров фабрик, харчевная лавка и хлебопекарня. Здание конторы стачечники пожалели и только повыбивали в нем стекла.

В ночь с 7 на 8 января в Никольское, по личному распоряжению Александра III, прибыли два пехотных батальона и отряд конницы. Весь поселок был оцеплен патрулями. Днем из Москвы приехал Тимофей Саввич. Посовещавшись с администрацией, он сделал рабочим мелкие уступки и уехал. Рабочих такое положение не устроило. Вечером следующего дня они выдвинули свои требования: возвратить изъятые за прошедший год штрафы, повысить зарплату до приемлемого уровня, оплатить все дни стачки, не задерживать выдачу харчей, уволить наиболее ненавистных мастеров и служащих. Кроме того, рабочие требовали (теперь уже от государства) издать закон о максимальных штрафах, о найме фабричных рабочих, ввести государственный контроль над зарплатой, обязать хозяев оплачивать вынужденный простой рабочих, разрешить рабочим самостоятельно выбирать себе старост и так далее. Всего семь требований к хозяину и восемнадцать — к правительству. Стачка переросла в политическое выступление.

В конце концов в поселок ввели еще три пехотных батальона и шесть казачьих сотен. К 23 января стачка была подавлена, а ее организаторы арестованы, однако заставить народ вернуться к работе было еще сложно. По воспоминаниям тогдашнего владимирского губернатора Судиенко, руководившего правительственными войсками, «народ охотнее шел под арест, увещевания особых результатов не приносили…»

На судебном процессе над организаторами стачки Тимофей Саввич выступал как свидетель. Когда его вызвали для дачи показаний, он поднялся и на совершенно ровном месте, в проходе между креслами, упал и в кровь разбил нос. Из зала тут же закричали: «Это тебя Бог наказывает, кровопийца!» Большинство обвиняемых на процессе были оправданы, лишь несколько человек приговорили к трем месяцам тюрьмы и тут же, в зале суда, отпустили, поскольку они уже провели в предварительном заключении около года.

После стачки Тимофей Саввич отменил штрафы, уволил ненавистных рабочим мастеров, дал полный расчет тем, кто пожелал уйти с фабрики и… полностью отошел от управления мануфактурой. Он так и не смог за все оставшиеся ему четыре года жизни оправиться от шока и, по воспоминаниям близких, часто рассказывал, что видел во сне надвигающихся на него грязных, оборванных и злых рабочих.

А к управлению фирмой приступил, пожалуй, самый знаменитый из Морозовых — Савва Тимофеевич.

В церкви села Нестерово близ Орехово-Зуева слева от иконостаса до недавнего времени висела икона Саввы Стратилата. На бронзовой доске в нижней части иконы были слова: «Сия святая икона сооружена служащими и рабочими в вечное воспоминание безвременно скончавшегося 13 мая 1905 г. незабвенного директора правления, заведовавшего ф-ми Тов-ва Саввы Тимофеевича Морозова, неустанно стремившегося к улучшению быта трудящегося люда». Нет, бывает, конечно, что яблоко от яблони падает далековато, но чтоб его уж так далеко забросило…

Для того чтобы вступить в директорскую должность, молодому Савве Тимофеевичу (родился он в 1862 году) пришлось покинуть Кембридж, где он обучался химии после того, как с отличием окончил Московский университет. Вернувшись в родные края, Савва Тимофеевич решил обзавестись семьей и тут же отбил у своего двоюродного племянника Сергея Викуловича (сына Викулы Елисеевича, соседа по Никольскому) молодую красавицу жену, Зинаиду Григорьевну, урожденную Зимину. И для семьи Морозовых, и для семьи Зиминых развод Зинаиды и женитьба Саввы на разведенной были страшным позором. Отец Зины (на самом деле ее звали Зиновией, на светский манер она нарекла себя сама) говорил дочери: «Мне бы, дочка, легче в гробу тебя видеть, чем такой позор терпеть».

Савва Тимофеевич Морозов (1862–1905)

Зинаида Григорьевна Морозова, жена Саввы Тимофеевича Морозова

Мария Федоровна Морозова (1829–1911), мать Саввы Тимофеевича Морозова. Живописный портрет работы В. А. Серова. 1897 год

Про Зинаиду Григорьевну в народе была сложена отдельная легенда. Говорили, что она сама из «заводских», что работала на никольской фабрике Елисея Саввича «присучальщицей», то есть следила за тем, чтобы не рвалась нить, что там-то ее и заметил младший из клана Елисеевичей, который и взял ее в барские хоромы. На самом же деле Зина была дочкой купца второй гильдии Зимина, хозяина «Зуевской мануфактуры И. Н. Зимина».

На отцовских предприятиях Савва провел полнейшую модернизацию и реструктуризацию: поставил новые станки, оборудовал все фабрики мощными паровыми машинами, провел электрическое освещение, сократил управленческий аппарат и ввел твердые расценки. Создал первое в стране общество трезвости, открыл «сад отдыха», в котором для рабочих по вечерам играл специально нанятый оркестр, а по выходным на летней эстраде выступали приглашенные из столицы артисты (даже Шаляпин пел иногда) и в котором рабочим бесплатно раздавали чай и сладости. На территорию сада запрещено было проносить спиртные напитки (однако, по воспоминаниям местных жандармов, они все равно умудрялись перебрасывать завернутые в толстые тряпки бутылки через высокую ограду). Построил трехэтажные каменные общежития для семейных рабочих и дома дешевых квартир, перевел Товарищество на 9-часовой рабочий день и открыл в Никольском первый публичный театр.

Родственники, представители ветви Елисеевичей, восприняли социальные преобразования Саввы как личный вызов и тоже ринулись улучшать условия быта рабочих. Ими в короткий срок были выстроены две больницы, школа и читальный зал. Только вот в культуре хозяин «Товарищества Никольской мануфактуры Викулы Елисеевича Морозова с сыновьями» Алексей Викулович был не силен. А поэтому он решил бить по спорту и построил в поселке футбольный стадион, ставший одним из лучших стадионов России. При стадионе была создана из рабочих Викуловской мануфактуры футбольная команда «Клуб-спорт „Орехово“», неоднократно становившаяся чемпионом империи.

Савва Тимофеевич осуществлял свои преобразования лишь как наемный директор: после смерти Тимофея Саввича все семейные предприятия перешли к его жене, Марии Федоровне. Отец боялся, что «социалист» Савва пустит по ветру семейное имущество, и оставил ему лишь незначительные паи, приносящие неплохой доход, но не дающие права решающего голоса.

Между тем тревоги отца были напрасны: реорганизованные Саввой Тимофеевичем фабрики заработали вдвое продуктивнее, чем прежде. Деньги, которые молодой директор, казалось, просто выбросил, весьма быстро вернулись в семью.

Сказать, что Савву Тимофеевича в народе любили, значит не сказать ничего. Его просто обожали и ласково называли Саввушкой. Он ходил по Никольскому в стоптанных ботинках, запросто разговаривал с людьми. «Вот подождите, — говорил он рабочим, — лет через десять я здесь улицы золотом замастырю». В народе говорили, что Савва часто по вечерам переодевается в крестьянскую рубаху и ходит в таком виде по улицам, а всякого, кто замечен в плохом отношении к рабочему люду, выгоняет без объяснения причин.

Бывший особняк З. Г. Морозовой на Спиридоновке (ныне ул. Алексея Толстого, 17), построенный в 1890-х годах по проекту Ф. О. Шехтеля (так называемая ложная готика, или псевдоготика)

Особняк в «испано-мавританском» стиле, построенный в 1890-х годах на Воздвиженке архитектором В. А. Мазыриным для А. А. Морозова, двоюродного племянника Саввы Тимофеевича Морозова. Арсений Морозов заказал возвести для себя этот «средневековый замок» (декор фасада — раковины, корабельные канаты и др.), побывав в Португалии. После Октябрьской революции здесь был Дом Пролеткульта, с 1959 года — Дом дружбы с народами зарубежных стран

Дом Морозовых в Большом Трехсвятительском переулке (ныне Большой Вузовский переулок), где прошло детство Саввы Тимофеевича Морозова

Всем известна история о том, как в Москве в 1898 году в «Славянском базаре» встретились купец первой гильдии Алексеев, взявший себе потом по бабке псевдоним Станиславский, и дворянин, театральный критик Немирович-Данченко, и что потом из этого вышло. А вот о том, что без помощи другого купца, а именно Саввы Тимофеевича, из этого не вышло бы ровным счетом ничего, известно гораздо меньше.

По легенде, Савва Тимофеевич как-то посетил спектакль молодого еще Художественного театра, посмотрел на Москвина в роли царя Федора Иоанновича и так растрогался, что тут же пришел на собрание акционеров театра и скупил все его паи. На самом деле Савва был одним из первых купцов, откликнувшихся на просьбу Алексеева и Немировича-Данченко помочь в создании первого в России общедоступного театра. За четыре года Савва Тимофеевич израсходовал на театр более 200 000 рублей. Он отремонтировал под его нужды театр «Эрмитаж», на сцене которого выступала труппа Художественного театра, он покупал костюмы для спектаклей, а для пьесы «Снегурочка» даже снарядил экспедицию за костюмами на Север, он покрывал убытки театра и выступал как главный его поручитель в финансовых вопросах.

Савва Тимофеевич, занимая должность технического директора, лично руководил осветительной службой театра. Как-то один из его друзей, придя в особняк на Спиридоновке, увидел, как Савва на дорогущем столе красного дерева смешивает какие-то лаки. «Савва, ты бы хоть подстелил что-нибудь, испортишь ведь мебель», — заикнулся гость. «Стол что, ерунда, — ответил хозяин, — такой любой столяр за сто рублей сделает. А вот лунный свет только у меня в театре будет». Главный осветитель Художественного театра (дипломированный химик!) готовил цветной лак, чтобы сделать световые фильтры для «Снегурочки».

Если за период до 1903 года Савва Тимофеевич истратил на театр 200 000 рублей, то за один 1903 год его расходы по той же статье составили 300 000 рублей. Связано это было с тем, что он нашел для театра в Камергерском переулке новое здание, которое арендовал на 12 лет и полностью перестроил. А в 1904 году он вышел из «Товарищества для учреждения в Москве Общедоступного театра», безвозмездно передав все свои паи театру. И виной тому была, как это часто бывает, женщина.

Актриса театра Мария Федоровна Андреева (Юрковская) стала любовницей Морозова. К этому времени Савва Тимофеевич и Зинаида Григорьевна давно уже жили каждый своей жизнью, слишком уж различны были их интересы. Величественная Зинаида мечтала о великосветском обществе и дворянском звании, в то время как простоватому Савве было достаточно кабинета и пары друзей.

Андреева, бывшая в то время не только актрисой, но и активной революционеркой-большевичкой (Ленин называл ее «товарищ Феномен»), быстро подобрала ключи к незанятому сердцу 40-летнего бизнесмена, и через нее в партийную кассу потек денежный ручеек. Андреевой удалось убедить Савву в верности марксистских идей, она познакомила своего нового любовника с Горьким, Красиным и Бауманом. И Савва увлекся новой идеей не на шутку: он давал деньги на издание «Искры», покупал теплую одежду для ссыльных, финансировал побеги из тюрем, прятал беглых каторжников в собственном кабинете. Смешно, но факт: Савва Тимофеевич сам тайно проносил на свои фабрики революционную литературу и распространял ее среди рабочих.

Мария Федоровна Андреева

М. Ф. Андреева с М. Горьким и Г. Уэллсом. Петроград, 1920 год

В феврале 1904 года Андреева, недовольная тем, что в театре на первых ролях постоянно фигурирует Книппер-Чехова, уходит из театра и утаскивает за собой Морозова и ставшего ее гражданским мужем Горького. Мария Федоровна уговаривает Морозова создать новый театр, в котором она была бы примой. Однако этим планам не суждено было сбыться.

В самый канун революции 1905 года Савва Тимофеевич потребовал от матери передачи ему фабрик в полное владение. В ответ на это мать не просто отстранила сына от управления фирмой, но объявила его душевнобольным. Собранный по ее инициативе консилиум врачей нашел у Саввы Тимофеевича «тяжелое нервное расстройство» и посоветовал ему съездить на отдых за границу. В начале апреля Морозов страхует свою жизнь на 100 000 рублей, а полис на предъявителя передает Андреевой. В конце апреля он выезжает с женой в Канны. А 13 мая Зинаида Григорьевна находит мужа застрелившимся в его гостиничном номере.

Самоубийство Саввы Тимофеевича Морозова сразу же породило несколько легенд, одна краше другой. По первой, Морозов не смог пережить того, что Андреева предпочла ему Горького. По второй, его застрелил главный большевистский террорист и хороший знакомый Морозова Красин, которому Морозов отказал в очередной порции денег. Согласно этой легенде рядом с телом миллионера была найдена записка: «Долг платежом. Красин». По третьей (самой красивой) легенде, Савва Тимофеевич вовсе не застрелился. Он бросил весь свой капитал, переоделся в простое крестьянское платье и пошел бродить по России.

Факт самоубийства в России удалось замять. Тело Саввы Тимофеевича привезли в закрытом гробу, а в прессе сообщили, что он скончался «в результате сердечного приступа».

Согласно полицейскому акту в 1907 году в Никольском объявился мужик, выдававший себя за Савву Тимофеевича Морозова. Его привечали в компаниях, поили в кабаках, но потом вычислили и сильно побили.

Вдова Саввы Тимофеевича вскоре вышла замуж в третий раз, за Рейнбота. Сбылась ее давняя мечта о дворянстве. Однако и этот брак не оказался долговечным: после того как московского градоначальника генерала Рейнбота обвинили в казнокрадстве и отправили в отставку, она указала ему на дверь. До самой революции Зинаида Григорьевна жила в любимом своем имении Горки, которое превратила в первую в мире индустриальную агропромышленную ферму. А после революции в Горках поселился Ленин. Хотя Зинаиду Григорьевну из собственного имения никто не выживал. Ей отвели под жительство целый флигель.

С 1918 года имение Горки стало «резиденцией» В. И. Ленина

* * *

Знаете ли вы, что за организация расположена по адресу: Москва, Старая площадь, дом 3? Правильно, Администрация президента Российской Федерации. Ранее этот дом занимал аппарат ЦК КПСС. А до революции в нем располагалась главная контора Морозовской Богородско-Глуховской мануфактуры.

За свою практику адвокат Федор Никифорович Плевако («московский златоуст», как его называли) выиграл множество дел. Но один бракоразводный процесс выиграть ему так и не удалось. Хотя длился он более двадцати лет.

Девять десятых россиян всегда волновал и волнует до сих пор вопрос о том, как получается, что даже при равных начальных условиях кто-то выбивается в богачи, быстро становится миллионером, а кто-то так и остается «при своих». И лишь оставшуюся десятую часть этот вопрос волнует не сильно. Этой десятой некогда ломать голову над такой ерундой, она делает деньги.

Когда в конце XVIII века мстерский крепостной крестьянин Федор Петрович Демидов взял в аренду у помещицы Тутомлиной полотняную фабричку, ни о какой индустриальной революции в России еще никто и слыхом не слыхивал. Больше двадцати лет он со своей семьей поднимал в Мстере местную льняную промышленность и поднял ее до такой степени, что уже в 1825 году смог выкупиться на волю, заплатив помещице совершенно нереальную для крестьянина сумму — 100 000 рублей.

Нельзя сказать, что Демидов был самым удачливым во Владимирской губернии предпринимателем, напротив, конкурентов у него было хоть отбавляй. Был Сеньков, тоже недавно выкупившийся, были братья Елизаровы. Был один из крупнейших в России льнопромышленников, купец первой гильдии Василий Водовозов, державший фабрики в Вязниках и в Ярославле и имевший крупные склады в Москве, Киеве, Харькове и Петербурге. Во время наводнения его питерские склады оказались затоплены и в них «изопрело» огромное количество первостатейного, уже подготовленного к отправке в Швецию, полотна. Ущерб был так велик, что купец, в дом которого, по воспоминаниям современников, «медные деньги с ярмарок привозили обозом», вынужден был продать в 1828 году всю свою вязьниковскую недвижимость, включая дом и фабрику, Демидовым. К тому времени Федор Петрович уже нажил относительно праведными трудами в тех же Вязниках каменную двухэтажную светелку (по современному — коттедж), деревянную избу (офис), амбар (оптовый склад), катальню, сушильню и поварню (производство). Но долго пользоваться всем этим богатством основателю династии не пришлось. В 1832 году он умер.

Не знаю, какая размолвка произошла у отца со старшим сыном Григорием, но практически все имущество, кроме небольшого денежного пая, по завещанию отошло младшему из сыновей — 16-летнему Василию Федоровичу.

Василий, невзирая на молодость, взялся за дело лихо. К отцовской фабрике он докупил еще две и выкупил все окрестные дома, сады и огороды. К концу 1830-х годов ему полностью принадлежал уже целый городской квартал, обозначавшийся на плане городского головы римской цифрой IV, а в простонародье называвшийся, естественно, Демидовским. Рядом располагался примерно такой же по размерам Сеньковский. К братьям Осипу и Ивану Сеньковым были посланы сваты (Василий Демидов просил Осипа и Ивана отдать ему в жены их сестру Авдотью), и вскоре состоялось венчание. Клан Демидовых — Сеньковых установил полный контроль над большей частью города.

Уже через год Авдотья принесла мужу первенца — румяную Анастасию. Затем была Параскева, потом Авдотья, Елизавета, Александра, Ольга и Надежда. Только в 1842 году родился единственный сын и главный наследник дедовского дела — Василий Васильевич Демидов.

Если бы эту главу сочинял киргизский акын, он бы, наверное, начал ее так. Был когда-то в Тургайском степном краю седьмой аул (аул № 7 — официальный адрес). Жил в том ауле славный бай и батыр Алдар. Имел Алдар верблюдов во множестве, а лошадей было у него как звезд на небе. Но не было у Алдара счастья, отвернулся от него Аллах и долгие годы не давал ему ребенка…

Короче, с детьми Алдару не везло. Нельзя сказать, что их не было, напротив, было немало, но до годовалого возраста никто не доживал. Стоило дать ребенку имя, как он через пару недель отдавал душу Аллаху. Отметив эту ужасную связь, Алдар пошел на хитрость и очередной своей дочке не давал имя, пока ей не исполнилось 5 лет. Только когда уже ничто не предвещало тревожного исхода, когда девочка бегала, вовсю лопотала, помогала по хозяйству и вообще выглядела на удивление здоровой и бодрой, отец решил назвать ее Ульмесек, что в переводе означало «не умирающая».

Однако обманывать судьбу — занятие не только тяжелое, но и неблагодарное. Вскоре после того, как девочка получила имя, на хозяйство Алдара напали кочевники. Силы были неравны, и Алдару, несмотря на его батырское звание, пришлось срочно отступать, спасая то, что можно было спасти. Во время этого отступления девочка и отстала от семьи, вывалившись ночью из кибитки. Несколько дней она бродила по степи, пока не наткнулась на казачий отряд. Казаки подобрали маленькую подружку степей и отвезли в станицу Троицкую, где отдали на воспитание небогатой помещице. Та девочку воспитала, выучила русскому языку, покрестила ее под именем Екатерины Степановой в православную веру и пристроила к работе по дому.

Когда девушка подросла, она встретила в станице поляка Николая Плевака, сосланного сюда, в киргизскую степь, за участие в польском восстании 1831 года и работавшего мелким чиновником на Троицкой таможне. Таможенник понравился девушке, да и раскосая Екатерина-Ульмесек произвела на таможенника приятное впечатление. Результат такого взаимного расположения мир узрел спустя девять месяцев. Ребенок получил имя Дормидонт. Барыня стерпеть позора не смогла и выгнала девушку из дома. Отныне Екатерина жила у своего гражданского мужа. Они жили невенчанными, и все дети записывались «безотцовщинами», как «рожденные от установившейся связи от троицкой мещанки Екатерины Степановой, девицы».

13 (26) апреля 1842 года у Николая и Екатерины родился четвертый ребенок. Имя сыну дали Федор, а отчество Никифорович предоставил крестный отец, крепостной крестьянин Никифор.

Жить в Троицке Екатерине с детьми было тяжело. Мало того, что мизерных заработков сожителя еле-еле хватало на еду, так еще каждая собака тыкала в нее лапой, напоминая о том, что она живет «в блуде». Когда положение стало совершенно нестерпимым, она схватила своего младшего и любимого сына Федора и побежала топить, дабы тот смог избежать тяжкой участи «незаконнорожденного» изгоя. На счастье, как раз когда Екатерина, заливаясь слезами, укладывала младенца, которому еще и года не было, в мешок, рядом проезжал казак.

Узнав, что девушка замыслила, он упросил ее отдать ребенка ему на воспитание, пообещав, что вырастит из него «доброго рубаку» (дети мужского пола тогда в хозяйстве ценились довольно высоко). Екатерина протянула ему сверток, сама поплелась домой, а казак отправился восвояси.

И опять, на счастье, казаку навстречу попался отпросившийся со службы пораньше Николай. Когда он поравнялся с казаком, ребенок заметил отца и громко заорал. Плевак сразу узнал любимое дитя (а детей своих он действительно любил) и, выяснив, что произошло, забрал его домой.

Можно считать, что этот детский ор был первой защитительной речью Федора Никифоровича Плевако. Защищал он самого себя, и дело это блестяще выиграл.

Демидовская льняная империя росла и вверх, и вширь. Василий Федорович жадно скупал земли, до которых мог дотянуться, и строил на них фабрики и рабочие казармы. Заветной мечтой миллионера (а к началу 1850-х его состояние уже сильно перевалило за миллионный барьер) было создание безотходного предприятия замкнутого цикла. Построенная им в селе Ярцево под Вязниками льнопрядильная фабрика снабжала несколько его ткацких комбинатов сырьем — льняной пряжей. На комбинатах ткали полотна: фламское, рубашечное, подкладочное, палаточное, двунитку и равендук (признайтесь, что вы о таких тканях и не слышали даже); фламское полотно — это тонкая парусина, а равендук — парусина толстая. Отходы льнопрядильной и ткацких фабрик служили, в свою очередь, сырьем для фабрики писчебумажной (по-современному — целлюлозно-бумажной), производившей ежегодно порядка 100 000 стоп писчей и оберточной бумаги. Ремонтом испорченного оборудования занимались кузнечный и слесарный цеха, а поставкой запчастей — выстроенный в центре IV квартала чугунолитейный завод. Большинство этих предприятий были построены из собственного кирпича, производства демидовского кирпичного завода.

К концу 1850-х годов все фабрики Демидовых были механизированы: на них установили паровые машины мощностью по 80 лошадиных сил каждая, благодаря которым рабочие могли обслуживать сразу несколько станков. В цехах провели газовое освещение, что позволяло работать и ночью.

Рабочие вовсе не были в восторге от этих нововведений. Они называли Василия Федоровича, как и его молодого сына и преемника, мироедами, дикими барами и при любой возможности старались поломать дорогую импортную технику.

А вот правительство действиями купцов было довольно. «За тщание и радение» Василий Федорович был произведен в коммерции советники, награжден золотыми медалями на Аннинской, Владимирской и Александровской лентах, а продукция компании стабильно получала премии и Гран-при на всевозможных ярмарках и выставках.

Фирма росла. А вместе с ней рос и будущий ее хозяин Василий Васильевич. Рос хозяином бойким и дотошным. К делу отец стал приставлять его еще с раннего детства, а начиная с 20 лет он уже ездил на ярмарки в качестве полноправного представителя фирмы и ее совладельца. На Нижегородской ярмарке в 1868 году он встретил свою любовь — 18-летнюю Марию Андреевну, дочку горбатовского купца Андрея Орехова. В том же году снарядил в Горбатов сватов, а уже в 1869 году была сыграна свадьба.

Правда, Мария Андреевна Василия Васильевича не любила, но кто тогда женщин об этом спрашивал?

Прожив с мужем одиннадцать лет, Мария Андреевна родила семерых детей — Александра, Анастасию, Александру, Николая, Антонину, Андрея и Тамару. Может быть, прожила бы она с ним и всю жизнь, если бы… у Василия Васильевича не было тяги к спиртному. Находясь «под мухой», он частенько поколачивал жену. Когда в начале 1880-х годов умер отец Марии Андреевны, оставив ей неплохое состояние, она решила нанять самого лучшего московского адвоката (к тому времени супруги уже несколько лет жили в Москве на Садовой-Самотечной) и затеять бракоразводный процесс.

То, что Федор был очень умен, проявилось еще в детстве. Учитель Троицкой приходской школы назначал его, 8-летнего, аудитором класса с правом наказания учеников, а в 10 лет он самостоятельно одолел всю многотомную «Историю государства Российского» Карамзина. Возможно, что за чтением этого исторического труда он коротал время, когда семья (мать, отец и пятеро детей) добиралась до Москвы. Мальчику тогда было как раз 10 лет. А дорога до Первопрестольной была долгой.

В Москве братьев Федора и Дормидонта сразу определили в лучшее (из тех, где разрешалось учиться детям недворянского происхождения) учебное заведение — Коммерческое училище (в советское время — Педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза, с 1990 года — Лингвистический университет). Ребята учились на «отлично», их имена даже были помещены на «золотую доску почета», однако довольно скоро выяснилось, что они — «незаконнорожденные», после чего их с позором выгнали.

Здание Коммерческого училища на Остоженке (Москва). Фотография начала XX века. В настоящее время — памятник архитектуры классицизма (бывший дом генерал-аншефа П. Д. Еропкина, московского градоначальника в конце XVIII века; построен в 1771 году)

К тому времени Николай Плевак уже умер. По завещанию все его небольшое состояние перешло Екатерине Степановой и ее детям. «Не могу судить моего отца, — напишет позже Федор Никифорович Плевако, — который душу положил за нас, заботясь о нас, но многое я не понимаю. Он был холост. С нами достаточно ласков, умирая, оставил распоряжение в нашу пользу, давшее нам возможность учиться и стать на ноги. Несмотря на это, он не женился на моей матери и оставил нас на положении изгоев».

Для продолжения образования братья были отданы матерью, числившейся московской временно третьей гильдии купчихой, в знаменитую Поливановскую гимназию. В 1859 году, окончив ее с золотой медалью, Федор Никифорович поступил на юрфак Московского университета. Фамилию Плевако Федор Степанов принял по настоянию опекунов, будучи еще гимназистом, причем для того, чтобы уподобить ее тем, что привычны в России, мать попросила прибавить к фамилии Плевак букву «о».

Учиться будущему адвокату нравилось. Когда он что-нибудь недопонимал — шел к Иверской и просил у Божьей Матери заступления. Помогало. Один раз после такой просьбы сдал казавшийся ему совершенно безнадежным экзамен по римскому праву самому строгому преподавателю, профессору Крылову, на четыре с плюсом. При этом профессор сказал: «…На пять с плюсом римское право знает только Господь Бог, на пять — мой великий учитель Савиньин, на пять с минусом — я. А своим ученикам я не могу передать больше, чем на четыре с плюсом».

В 21 год господин Плевако с блеском окончил университет и получил степень кандидата прав. Продолжать образование он отправился в Германию, где провел четыре года, после чего, исчерпав все материальные ресурсы, вернулся в Москву искать службы.

Поиски завели его в кремлевскую канцелярию, где он пять месяцев исполнял обязанности секретаря председателя суда господина Люминарского. Исполнял их до тех пор, пока сам Люминарский не посоветовал ему оставить это скучное занятие и попробовать себя на адвокатском поприще. Послушавшись начальника, молодой юрист 4 ноября 1867 года подал прошение об отставке, заложил у ростовщика серебряный отцовский портсигар и серебряную посуду, а полученные деньги вместе с друзьями спустил в ресторане, отмечая появление в Москве нового адвоката.

Федор Никифорович Плевако (1842–1908/09), российский юрист, адвокат, выступал защитником на крупных политических процессах

Первым его клиентом как раз и стал тот самый ростовщик, принявший у юноши портсигар. Узнав, что его заемщик — юрист, он попросил его помочь в деле взыскания с Управы благочиния по векселю 800 рублей. Это дело адвокат Федор Плевако проиграл. Зато второе дело выиграл, а на гонорар (200 рублей) купил себе первый фрак. Следующим был процесс купца Спиридонова, за который адвокат получил уже 3 600 рублей. Этого хватило на новую меблированную комнату.

Но первым его всероссийским успехом стало потенциально проигрышное дело франта и кутилы Кострубо-Карицкого, обвинявшегося в вытравливании плода у своей любовницы. Саму любовницу защищали два первостатейных на ту пору российских адвоката — Спасович и князь Урусов. Плевако на процессе выступал последним. По воспоминаниям Спасовича, внешне он «производил впечатление какого-то неотесанного медведя, попавшего не в свою компанию». На протяжении всего процесса молчал, с протестами не выступал, свидетелей не допрашивал и только ждал, когда ему предоставят слово. Не буду пересказывать содержание его речи, скажу только, что даже адвокаты противной стороны прониклись ее логикой и эмоциональностью. Присяжные Кострубо-Карицкого оправдали.

Потом еще были победы — в деле Качки, в состоянии аффекта застрелившей своего возлюбленного, в деле актрисы императорских театров примадонны Висневской, в деле игуменьи Митрофаньи (баронессы Розен), в деле миллионщика Саввы Мамонтова и во многих других.

К началу 1880-х годов имя Плевако уже было на Руси нарицательным. Люди так и говорили об адвокатах: «Плохой мне Плевако достался, найму себе другого». А поэтому, когда Мария Андреевна Демидова решила наконец порвать со своим мужем, она просто остановила извозчика и сказала:

— К Федору Никифоровичу.

К тому времени Федор Плевако был уже женат и имел двоих детей. По Москве ходили упорные слухи, что жену свою он выкрал из монастыря, причем монастырское начальство это прекрасно знало и не подавало в суд только потому, что прекрасно понимало всю бесперспективность будущего процесса. Однако после того, как Плевако познакомился с новой своей клиенткой, молодой и прекрасной купчихой Демидовой, вся страсть к первой жене мигом утихла, и Плевако быстро сдал ее обратно в тот же монастырь, откуда и забирал.

Любовь… Тут она уже была взаимной и доходила до обожания. Спустя пару месяцев после первого знакомства Мария Андреевна собрала вещи, детей и, презрев общественное мнение, переехала на Новинский бульвар, к своему любовнику. Который и повел бракоразводный процесс «Мария Андреевна Демидова (Орехова) против своего мужа Василия Васильевича Демидова».

Процесс этот затянулся почти на двадцать лет. Василий Васильевич, ставший в 1882 году, после смерти отца, полноправным хозяином льняной империи, стоившей более 5 000 000 рублей, ни на какие компромиссы не соглашался и «вольную» жене не давал. Более того, он совершенно спокойно относился к тому, что она живет с другим человеком, и упорно заявлял, что изменой это не считает. Демидов постоянно перечислял крупные суммы на образование детей (хотя вообще был человеком очень экономным). Когда он отказался платить налоги в городскую вязниковскую казну, глава города постановил: если он не хочет давать деньги, ему следует целый месяц проходить в одном ботинке и в одной калоше. И ведь проходил. Надевал на правую ногу ботинок, а на левую — калошу, но денег так и не заплатил.

Даже когда Мария Андреевна родила от Федора Плевако первого ребенка, дочку Варю, Василий Васильевич Демидов отреагировал на это спокойно. Дочь, дабы смягчить ее участь и не записывать «незаконнорожденной», была оформлена как «подкидыш» и тут же усыновлена в таком качестве Федором Никифоровичем. Вся Москва прекрасно знала, что это ребенок Марии Андреевны, да и она этого никогда не скрывала, и только Василий Васильевич продолжал утверждать: он верит в то, что ребенка действительно подкинули. То же самое произошло и со вторым ребенком, Сергеем.

До самой своей смерти в 1900 году Василий Васильевич Демидов, которого за глаза в свете называли «льняным оленем» (намекая на рога обманутого мужа), так и не дал жене развода.

Спустя некоторое время после похорон состоялось бракосочетание вдовы Марии Демидовой и адвоката Федора Плевако. По воспоминаниям современников, Мария Андреевна на церемонии выглядела красивее своих молодых дочерей.

В счастливом браке супруги прожили вплоть до 1908 года, когда Федор Никифорович умер от разрыва сердца. Он чувствовал приближавшуюся кончину и за три недели до смерти распорядился «венков на могилу не класть, речей не произносить, вскрыть меня, чтобы все знали, отчего я умер».

Жена пережила его на шесть лет и умерла в 1914 году. Все это время она образцово вела хозяйство, состоявшее из шести доходных домов, усадьбы Пашино и крахмального завода, купленного еще Федором Никифоровичем и переданного в управление жене. Детей Мария Андреевна устроила удачно. До наших времен дошли ветви, связанные с ее старшими дочерьми, Тамарой и Антониной. Первая вышла за известного в царской России книгоиздателя Саблина, внук которого, Андрей Всеволодович Саблин, работает сейчас в Гостелерадиофонде. Вторую выдали за известного военного историка, генерал-лейтенанта Евгения Ивановича Мартынова. Евгений Иванович принял советскую власть и служил военспецом, пока не был расстрелян в 1937 году за «контрсоветскую агитацию среди соседей по дому» (он сказал одному из соседей, что Тухачевский был хорошим стратегом и что Советская армия с его расстрелом многое потеряла). Сейчас в Москве живет его внучка, тележурналистка Марина Сергеевна Мартынова-Савченко.

На могиле Василия Васильевича Демидова в Вязниках был поставлен замечательный массивный памятник из черного гранита. Памятник настолько внушительный, что его долгое время использовали в качестве постамента для скульптуры Ленина. А черный мрамор памятника Плевако на кладбище Всех скорбящих, по слухам, был в середине 1920-х годов разрезан и использован при постройке мавзолея вождя мирового пролетариата. На этом памятнике была изображена Божья Матерь с умирающим Христом и высечены слова, сказанные адвокатом на процессе Качки: «Не с ненавистью судите, а с любовью судите, если хотите правды».

Бизнес и политика в России исторически несовместимы. Судьба Василия Александровича Кокорева, водочного, нефтяного и железнодорожного магната, тому подтверждение.

В Солигаличе, расположенном на реке Кострома, торговали в основном двумя товарами: солью и водкой.

В 1837 году Василию Кокореву, сыну солигаличского торговца солью Александра Кокорева, исполнилось 20 лет. Нормальный возраст для вступления во взрослую жизнь. Грамоте парень выучился у старообрядческих начетчиков, а от родителей достался ему цепкий и гибкий ум. Отец умер. И Василию остался кое-какой капитал — небольшой, но достаточный для открытия своего дела. Дед Василия варил соль, отец варил, попробовал варить и сам Василий. Попробовал и через три года почти полностью разорился. Тогда он попытался создать лечебницу с использованием солевых ванн, но и тут его ждала неудача: не ехали господа лечиться, поскольку Солигалич — это ведь не Пятигорск и не Баден-Баден, а «российская глубинка» (однако бальнеогрязевой курорт в Солигаличе, открытый в 1841 году, существует и поныне).

Солигалич во всех отношениях далек от Пятигорска

В очередной раз перед Василием встал вопрос: что делать? Он обратился за помощью к старому приятелю отца откупщику Жадовскому. Тот подержал юношу пару месяцев в магазине, а потом взял и назначил управляющим над всеми своими уральскими откупами.

В те далекие времена система российской водочной торговли была предельно проста. Ежегодно купцы, желавшие торговать в губернии «хлебным вином», съезжались в губернский центр для того, чтобы поучаствовать в ежегодных «откупных торгах». Купец, посуливший государству в этом тендере наибольший откуп, и получал эксклюзивное право торговли ходовым товаром. После торгов следовало «поклониться казной губернатору», чтобы он, воспользовавшись своей властью, максимально снизил величину откупа. Дальше можно было целый год только считать барыши и ни о чем не волноваться.

Покрутившись годик в водочном бизнесе, Василий сделал, пожалуй, один из самых удачных в своей жизни ходов. Нет, конечно, он мог и дальше трудиться управляющим, а позже, лет через десять, накопив денег, взять что-нибудь недорогое на откуп. Но он поступил хитрее, поставив на новую лошадку, в качестве которой выступил только что назначенный министром финансов граф Федор Павлович Вронченко. Понимая, что перед новоиспеченным министром со всей остротой стоит вопрос увеличения притока денег в бюджет, а одним из основных источников как раз и является откуп, Кокорев накатал графу записку — о том, какие безобразия творятся в откупной сфере, а также о том, как можно, придав «торговле вином увлекательное направление в рассуждении цивилизации», практически вдвое увеличить доходы. В доказательство своих слов он просил дать ему один из самых «неисправных», то есть задолжавших казне, откупов. В министерстве Кокореву поверили и дали откуп орловский, за которым числился долг в 300 000 рублей серебром.

За дело молодой откупщик взялся весьма рьяно. Уже в первые месяцы своего автономного откупщичества он сменил бóльшую часть откупных служащих, провел массовое сокращение, заявив, что настоящий водочный торговец должен трудиться «не из воровства… а из насущного лишь хлеба», поднял цену на водку, наладил ее продажу в разлив и… резко ухудшил качество производимого в губернии напитка. В результате за два с половиной года он не только полностью ликвидировал задолженность губернии, но и вывел ее в число лидеров. Воодушевившись успехом молодого откупщика, правительство передало ему в управление кроме орловского еще 23 задолжавших откупа, а на основе «новой методы» издало «положение об акцизно-откупном комиссионерстве».

К середине XIX века личный капитал Кокорева составлял уже 8 000 000 рублей. Некоторые современники утверждали, что эти данные сам Кокорев сильно занизил и что в действительности у него было 30 000 000 рублей. Но даже с восемью миллионами 33-летний Василий Александрович Кокорев все равно был одним из богатейших людей империи. И, как всякий очень богатый человек, он в 1850-х годах начал собирать картины и прочие предметы искусства. Позже он даже открыл для обозрения своей коллекции галерею с библиотекой и кабаком, чтобы простой люд мог с комфортом приобщаться к сокровищам мировой культуры. На одном из аукционов он увидел вещь, совершенно его поразившую. Это был большой золотой лапоть. Кокорев купил его по стартовой цене и установил в кабинете на письменном столе. Своим друзьям Василий Александрович, смеясь, объяснял, что этот лапоть — как бы он сам: был ведь когда-то лапоть лаптем, да озолотился, из низов вышел в миллионеры.

Василий Александрович Кокорев (1817–1889)

Савва Иванович Мамонтов называл Кокорева «откупщицким царем». И это было верно. Но Василий Александрович не ограничился торговлей спиртным. Покоя ему не давал талант преобразователя, реформатора. Он продолжал писать и давать советы правительству. Предлагал изменить порядок взноса денег в казну, сократить залоги по откупам, а позже — даже вообще отменить все откупа. (С последним предложением правительство не согласилось.) В своем доме он устраивал настоящие собрания российских откупщиков, на которых диктовал им, как они должны работать, какие цены объявлять, каких стандартов придерживаться…

В 1859 году он совершенно неожиданно взял да и построил в поселке Сураханы́, что в 17 километрах от Баку, первый в мире нефтеперегонный завод. На заводе под присмотром найденного Кокоревым в Петербургском университете молодого приват-доцента Дмитрия Менделеева производилось специальное масло для недавно изобретенных осветительных ламп. Масло Кокорев назвал «фотонафтиль», однако люди стали называть его «керосин». Такое название предложили американцы, начавшие нефтепереработку четырьмя годами позже.

Когда знакомые бизнесмены спрашивали Кокорева, зачем он занялся таким невыгодным и бесперспективным делом, как перегонка нефти, Василий Александрович отвечал: «А что? Хитрого ничего нету, там гонишь — горилка, здесь гонишь — горючка, а на рубль-два у меня всегда накрут будет!»

Дело с «горючкой» было налажено, и он, решив замахнуться на самую доходную отрасль — железнодорожную, «вложился» в постройку Волго-Донской железной дороги, в 1863 году провел в Москве конку, в 1871 году купил Московско-Курскую железную дорогу, а в 1874 году начал строительство Уральской дороги.

Затем Василий Александрович открыл для себя еще и банковский бизнес. Это именно он во главе группы товарищей организовал первый в стране частный Московский купеческий банк и самый крупный акционерный банк России — Волжско-Камский.

У Василия Александровича Кокорева был ораторский талант. Красноречие и недюжинный ум часто помогали ему в достижении желаемого (но эти же качества чуть не сгубили великого купца).

Вообще, о кокоревской мудрости по стране ходили легенды. Для многих он был авторитетом. Как-то во время заседания Комитета помощи голодающим крестьянам северных губерний члены комитета долго не могли решить, что лучше — единовременная помощь крестьянам или систематическая. Спросили совета у Кокорева. Тот, не вставая с кресла, пожал плечами и заявил:

— Никакие меры из предложенных и никакие миллионы не спасут Север… Единовременная помощь бесполезна, систематическая — невозможна. На систематическую помощь не хватит денег, а от единовременной, если ее не украдут по дороге, мужик забалует.

— Но что же делать? — задал вопрос председатель.

Кокорев дал вполне конкретный ответ.

— А накупите ружей, пороху и дроби — вот и все. Это поправит их лучше всякой помощи.

Посоветовав это, купец встал и вышел из зала.

— Гениальный человек, — только и сказал ему вслед глава комитета.

Кокорев был настоящим кладезем бесплатных советов. На любой вопрос он мог моментально дать совершенно неожиданный и вместе с тем правильный ответ.

Как никому другому, удавалась Василию Александровичу организация многочисленных банкетов (по разным поводам). Особенно проявилось его ораторское мастерство 28 декабря 1857 года на рождественском банкете. Послушать под устрицы и спаржу мудрые речи собралось до двухсот московских купцов. А речь Кокорев повел не о чем-нибудь, а об отмене крепостного права. Он утверждал, что именно этот позорный пережиток мешает России идти по пути прогресса. По его мнению, только оставшись без дармовой крестьянской силы, дворяне начнут закупать новую сельскохозяйственную технику, а освободившиеся мужики должны пополнить довольно скудный российский рынок фабричных рабочих. Речь была настолько блестящей, а аргументация настолько неоспоримой, что уже на следующий день, несмотря на праздники, купца вызвал к себе московский генерал-губернатор Закревский и настойчиво попросил более подобных речей на банкетах не произносить. Купец согласился и даже дал в этом расписку, однако не удержался и уже через две недели разразился яркой речью на ту же тему.

А «рождественская речь» Кокорева несколько лет ходила по России в списках. Когда же император Александр II подписал манифест об отмене крепостного права, многие из освобожденных крестьян посчитали, что император здесь совсем ни при чем, а на самом деле их выкупил Кокорев с друзьями, купцами Алексеевым и Солдатёнковым.

Все чаще и чаще Кокорев высказывался о государственном социализме, о политике гласности, о перестройке государственного аппарата. И сильнее всего эти речи досаждали московской администрации. Закревский отсылал в Петербург депешу за депешей — с просьбой «унять вредного честолюбца», устраивающего «митинги» и вмешивающегося «в дела, его сословию не подлежащие». Послания генерал-губернатора начинались как детектив. «В Москве завелось осиное гнездо… — писал он. — Гнездо это есть откупщик Кокорев».

Предупреждения московского градоначальника не остались без внимания. Василия Александровича Кокорева стали постепенно оттирать от государственной кормушки. Сначала осторожно, а когда убедились, что купец «не понимает», то и явно. В 1863 году у него отняли все откупы, потом два года мурыжили с утверждением устава Купеческого банка, в 1870 году не дали права монопольно распоряжаться пермской солью, запретили судам созданного им пароходства ходить за границу. В результате уже к середине 1860-х годов расходы Кокорева начали превышать его доходы. К началу 1870-х ему пришлось распродать всю художественную коллекцию и большую часть своих акций. В 1876 году его сместили с поста председателя совета директоров Волжско-Камского банка.

Несмотря на все притеснения, Кокорев не только не оставил свою просветительскую деятельность, а, напротив, расширил и углубил ее. Он выпустил на свои средства несколько брошюр (самой знаменитой из них стала книжка «Миллиард в тумане»), в которых рассказывал об экономических ошибках правительства и о способах, которыми эти ошибки следует исправлять.

В 1889 году Василий Александрович Кокорев умер в Петербурге от сердечного приступа. Некролог поместили всего несколько газет, а похоронили его на Охтенском кладбище лишь друзья-старообрядцы.

Золотой лапоть неожиданно всплыл в середине 1930-х годов на одном из брюссельских аукционов. Но никто за кокоревский символ не дал даже стартовой цены.

Летом 1900 года следствие по делу Саввы Ивановича Мамонтова было закончено и передано в суд. «Над семьей Мамонтовых оправдалась старинная русская поговорка „От тюрьмы да сумы не открещивайся“» — так начал свою речь защитник Саввы Ивановича, лучший адвокат России, «московский златоуст» Федор Никифорович Плевако.

Самый громкий на рубеже веков процесс проходил в Митрофановском зале 8-го отделения Московского окружного суда, в котором рассматривались все важные государственные дела. Из зала Савва Иванович вышел полностью оправданным и полностью разоренным. Все его имущество было продано с молотка, а построенные им железные дороги отошли государству.

Фамилию Мамонтов следовало бы писать несколько иначе — Мамантов — и произносить с ударением на втором слоге, ибо происходит она вовсе не от названия древнего животного, о котором в XVIII веке вообще почти никто не знал, а от греческого имени Мамант, что означало «сосущий грудь». Именно такой была фамилия первого из Мамонтовых, Ивана, о котором нам известно только то, что родился он в далеком 1730 году и что в 1760 году у него родился сын Федор.

О Федоре Ивановиче известно уже значительно больше. Жил он в городе Звенигороде, занимался откупным промыслом (читай — торговал водкой) на Сибирском тракте, помогал восстанавливать город после войны 1812 года (за что впоследствии благодарные звенигородцы воздвигли ему на кладбище памятник), скопил значительный капитал, который справедливо разделил между тремя сыновьями — Иваном, Михаилом и Николаем.

Вот о них мы знаем уже практически все. Правда, о брате Михаиле знать особо и нечего: прожил он недолго, потомства не оставил и вообще ничем особенным себя не проявил. Брат Николай был более удачлив: на свою долю наследства он построил фабрику лаков и сургуча и в середине 1840-х годов, купив роскошный дом на Разгуляе, переехал в Москву. Семья у него была поистине огромной: он, жена Вера Степановна и тринадцать детей (вообще — 17, но четверо мальчиков умерли в детстве). Семью свою Николай Федорович любил настолько, что даже велел написать особенную картину, на которой она была изображена в полном составе. Возле нее, согласно оставленному завещанию, ежегодно в день именин Николая Федоровича Мамонтова представители этой фамильной ветви должны были собираться, «отложив свои неудовольствия между собою», а сама картина должна была находиться в доме того, «кто будет достаточнее и который в состоянии будет дать ей более приличное место».

Лучше всех судьба сложилась у брата Ивана. Переняв отцовский бизнес, он торговал спиртным сначала в заштатном Мосальске, затем в провинциальных Шадринске и Ялотуровске, затем в губернских Орле и Пскове. Наконец, получив в свое распоряжение все откупное хозяйство Московской губернии, он переехал в 1849 году в Первопрестольную. Десять лет, вплоть до ликвидации откупной системы, вся торговля вином здесь шла исключительно под его патронажем. Соответственно, был он человеком очень состоятельным, потомственным почетным гражданином, хотя и числился долгое время купцом не московским, а чистопольским.

Жил Иван Федорович с женой Марией Тихоновной и шестью детьми — Саввой (родился 2 октября 1841 года), Александром, Федором, Анатолием, Николаем и Ольгой — в купленном у самого графа Льва Толстого особняке на 1-й Мещанской. Воспитанием детей занимался специально выписанный из Ревеля выпускник Дерптского университета Шпехт. Основным средством воспитания у гувернера была розга, и в этом вопросе Иван Федорович Мамонтов был с ним вполне солидарен. «Русский человек задним умом крепок, — часто говаривал он мягкосердечной жене. — Чтоб ум в голову перешел, без воза лозы не обойтись».

Иван Федорович Мамонтов, отец Саввы Ивановича Мамонтова

Положение обязывало дать детям классическое образование, и в 1852 году Иван Федорович определил сыновей во 2-ю Московскую гимназию на Елоховской улице. Сыновья были в учебе прилежны. Старался и Савва, хотя, бывало, оставался на второй год.

2-я Московская гимназия на Елоховской улице. Фотография начала XX века. Здание бывшей городской усадьбы А. И. Мусина-Пушкина, графа, историка, нашедшего и издавшего в 1800 году «Слово о полку Игореве»; построено на рубеже XVIII и XIX веков архитектором М. Ф. Казаковым, пострадало во время пожара 1812 года и позже было восстановлено

Закончил обучение Савва со следующими показателями: Закон Божий — 3, математика — 4, естественная история — 2, география — 2, французский язык — 2, история — 2, латинский язык — 3. И 5 — по немецкому языку. Вместо аттестата Савве выдали табель со следующей записью: «Как не окончивший полного курса гимназического учения, он не может пользоваться правами, предоставленными окончившим оный».

Но отец Саввы считал, что образование сыну, на которого он возлагал большие надежды, надо получить. И он нашел вуз, в котором при приеме не требовали аттестата: Петербургский институт Корпуса горных инженеров. Правда, для того чтобы поступить туда, Савве пришлось нанять специального человека, который сдал за него на вступительных латынь.

В институте он проучился недолго: живому и шустрому юноше там было невыносимо скучно. И вскоре он пере велся на юридический факультет Московского университета. Здесь ему было гораздо веселее, здесь он пел в студенческом театре (по выражению отца, «музыкантил»), играл в карты, убегал с лекций на студенческие посиделки. Доубегался до того, что добрые люди прислали его отцу письмо, в котором советовали забрать сына из университета, «иначе может быть очень плохо». Разобравшись, Иван Федорович выяснил, что на этих самых посиделках молодежь вела разговоры, за которые можно было угодить на каторгу. А потому в 1862 году обучение Саввы было принудительно окончено, и непутевый отпрыск был отправлен в Баку, где Мамонтов-старший еще в 1857 году образовал Закаспийское торговое товарищество, занимавшееся изначально торговлей щелоком, а потом переключившееся на добычу нефти.

Но нефть — это так, мелочь. Железные дороги — вот что было настоящим козырем в XIX веке. Кто владел дорогами, тот владел миром. Фактически страной правили железнодорожные олигархи. Новый вид транспорта приносил своим хозяевам невиданные барыши, а государственная поддержка поднимала предпринимателей-железнодорожников до высот недосягаемых. Стоит ли удивляться тому, что за подряды на строительство дорог самые именитые купцы бились насмерть, а откаты господам чиновникам достигали таких размеров, что, поруководив один раз железнодорожно-строительным тендером, такой господин сразу после конкурса мог уходить на пенсию и всю оставшуюся жизнь проживать в спокойствии и довольстве.

В 1859 году один из таких тендеров на постройку Троицкой железнодорожной линии Москва — Сергиев Посад выиграл Иван Федорович Мамонтов. Мамонтов-старший вложил в дорогу почти полмиллиона рублей, а после открытия движения стал членом правления Общества устроителей Троицкой дороги. Уже в первый год своего существования дорога принесла 476 000 рублей прибыли, окупив затраты на постройку, и дальше давала уже чистый доход.

Между тем Савва, стосковавшийся в бакинской ссылке по московским друзьям, остепенился и с головой окунулся в работу по добыче нефти. Целый год он вкалывал в конторе и у нефтескважин как проклятый. Наконец отец сжалился над сыном и вернул страдальца в Москву. А в виде компенсации назначил его заведующим центральным отделением своей дороги. Уж так получилось, что из трех старших сыновей (Федор, Анатолий и Савва) Иван Федорович мог довериться только Савве. Федор был слаб умом, что, однако, не помешало ему выгодно жениться на дочери купца первой гильдии Кузнецова. Анатолий, напротив, умом был крепок, но вот женился неудачно: вопреки воле отца он обвенчался с актрисой Лялиной, а потому остался без доли в деле. Савва же обладал живым умом, но вот жениться еще не успел.

Он сделал это в 1865 году, выбрав в жены 17-летнюю Лизочку Сапожникову, кузину купца первой гильдии Константина Сергеевича Алексеева, больше известного нам под звучным псевдонимом Станиславский.

Вера Владимировна Сапожникова (урожденная Алексеева), мать Елизаветы Григорьевны Сапожниковой, которая стала женой Саввы Ивановича Мамонтова

Вера Владимировна, родная сестра Сергея Владимировича Алексеева (отца К. С. Станиславского) вышла замуж за московского купца Григория Григорьевича Сапожникова. Его дед переселился в 1783 году из Углича в Москву. Сам Григорий Григорьевич в 1830-х годах вел торговлю шелковыми товарами в Китай-городе, в 1837 году открыл ткацкую фабрику у Красных ворот. После его смерти дела перешли жене, а от нее (в 1870 году) — сыновьям Александру и Владимиру. В том же году братья основали Торговый дом «А. и В. Сапожниковы».

Александр Григорьевич Сапожников, старший сын В. В. Сапожниковой

Владимир Григорьевич Сапожников, младший сын В. В. Сапожниковой

С 1852 года Сапожниковы исполняли почетные и выгодные заказы — изготовлялись ткани для отделки дворцов, облачение духовенства для коронации императоров, военные знамена и штандарты. Мастерские Парижа и Лондона закупали у них ткани для пошива модной одежды и для отделки мебели.

После смерти Александра Григорьевича (в 1877 году) главой фирмы стал Владимир Григорьевич. В. Г. Сапожников был членом попечительских советов Практической академии, Строгановского училища и других учебных заведений. В 1909 году стал потомственным дворянином, в 1910 году — действительным статским советником.

Выбор сына Ивану Федоровичу пришелся по душе, и он, в качестве свадебного подарка, преподнес молодоженам ключи от двухэтажного особняка на Садовой-Спасской. Вскоре жена принесла первенца — Сергея, а спустя год у него появился брат Андрей. Позже к ним добавились еще Всеволод, Вера и Александра.

Имена детям Савва подбирал не по церковному календарю и не абы как, а со смыслом. Вы его поймете, если сложите в одно слово первые буквы. Возможно, по этой же причине Савва Иванович Мамонтов на Александре и остановился.

После смерти отца Савва Иванович встал во главе семейного бизнеса. В 1870 году он купил у дочери известного писателя Аксакова подмосковное имение Абрамцево. Савва Иванович отличался гостеприимством, простым нравом и любовью ко всему прекрасному. У него в Абрамцеве бывали Тургенев, Щепкин, Станиславский, Шаляпин, Репин, Нестеров, Васнецов, Поленов, Коровин, Врубель, Серов и многие другие. Кстати, на знаменитой картине Репина про запорожских казаков, пишущих письмо турецкому султану, в правом нижнем углу можно разглядеть подпись «Абрамцево, 26 июля 1876 г.».

Карандашный набросок портрета С. И. Мамонтова работы художника В. А. Серова

С. И. Мамонтов был человеком радушным и старался помогать всем, кто нуждался в помощи. В 1887 году художник В. А. Серов признавался в одном из писем: «Пишу я лица — портреты и по заказу, и по собственному желанию… Живу я у Мамонтовых, положение мое… некрасивое. Нахлебничаю? Но это не совсем так — я пишу Савву Ивановича, оканчиваю, и сей портрет будет, так сказать, оплатой за мое житье, денег с него я не возьму». Сохранились и карандашные наброски Серова, и его живописная работа, о которой шла речь в письме, — портрет Мамонтова.

Савва Иванович и Елизавета Григорьевна Мамонтовы. Живописные портреты работы И. Е. Репина. 1878 год. Хранятся в Абрамцеве

С. И. Мамонтов с сыном Андреем. Фотография 1874 года

Всеволод Саввич Мамонтов (1870–1951), сын С. И. Мамонтова. Портрет работы В. А. Серова (картон, масло), этюд, 1887 год. В. С. Мамонтов в 1890-е годы был директором правления Московско-Архангельской железной дороги. В последние годы жизни работал в Музее-усадьбе «Абрамцево»

Картина В. А. Серова «Девочка с персиками». 1887 год. Портрет Верочки Мамонтовой. В. С. Мамонтова (1875–1907), в замужестве Самарина, — дочь С. И. Мамонтова

Константин Сергеевич Станиславский (1863–1938), настоящая фамилия Алексеев. Фотография 1885 года

Федор Иванович Шаляпин (1873–1938). Юношеская фотография

Савва Иванович Мамонтов (1841–1918). Работы В. А. Серова: 1. Бумага, карандаш. 1879 год; 2. Холст, масло. 1887 год

Савва Иванович Мамонтов в своем кабинете в Абрамцеве. Фотография 1913 года

С. И. Мамонтов (крайний слева) с гостями на балконе в Абрамцеве. Фотография 1888 года; крайний справа — художник Валентин Александрович Серов (1865–1911)

Петь Савва Иванович любил с детства. Пел и в гимназии, и в университете, и на домашних концертах, за что не раз подвергался отцовской критике. Учился пению в Италии. А в 1885 году основал первую в России частную оперу, которая так и называлась — Московская частная русская опера. Для того чтобы компаньоны не посчитали его за транжиру, первый год Опера существовала под чужим именем и именовалась Частной оперой Короткова.

Сперва в здании театра в Газетном переулке, где выступала мамонтовская опера, пели все больше итальянцы, однако через пару лет труппа стала почти полностью российской. Театр закрылся в 1886 году, ввиду полной его убыточности: москвичи смотреть новую оперу не пошли.

Свой оперный эксперимент Савва Иванович повторил через шесть лет. В 1894 году Частная опера Мамонтова была возрождена. Теперь Савва Иванович набрал великолепную труппу; «абрамцевские» художники — Васнецов, Поленов, Коровин, Левитан и Серов — создали для него прекрасные декорации; Римскому-Корсакову были заказаны две оперы — «Царская невеста» и «Сказка о царе Салтане». В 1896 году на Нижегородской ярмарке Савва Иванович встретил 23-летнего Федора Шаляпина, певца «с приличным, но совершенно неотесанным голосом», работавшего тогда в Мариинском театре. В том же году Мамонтов пригласил Феденьку (как он называл Шаляпина) в свой театр. «Не знаю, был бы ли я таким Шаляпиным без Мамонтова», — писал много лет спустя великий бас. Да, Мамонтову были обязаны многие. «Постоянное общение с Саввой Ивановичем и его друзьями было для меня, молодого художника, настоящей школой», — признавался Коровин, которого Мамонтов поставил главным художником своего театра.

Избалованной московской публике голос Шаляпина, музыкальные эксперименты Римского-Корсакова и декорации Поленова пришлись по вкусу. Народ в оперу пошел. И ходил в нее пять лет. До 11 сентября 1899 года. О том, что случилось, — отдельный рассказ.

Савва Иванович стал настоящим российским железнодорожным магнатом и, как следствие, одним из богатейших людей империи. В 1872 году он купил контрольный пакет акций Московско-Ярославской железной дороги и повел ее на север — к Костроме и дальше до Архангельска. Одновременно он получил концессию на строительство Донецкой каменноугольной дороги, движение по которой открылось в 1882 году. В 1894 году его посетила идея, казавшаяся многим совершенно безумной: протянуть дорогу до Мурмана (Мурманска).

Новая идея требовала вложения колоссальных финансовых средств, и для того чтобы их получить, Савва предложил российскому правительству выкупить у него Донецкую дорогу. Правительство согласилось, заявив, что часть оплаты будет произведена натурой, а именно: Мамонтову предлагалось взять по сходной цене полуразваленный казенный Невский паровозный завод. Соглашение было подписано в 1896 году. Началось строительство первой северной железной дороги.

Строительство продвигалось с трудом. Кредиты получать было все сложнее, правительственные чиновники все чаше воротили нос, ревизоры дневали и ночевали в дирекциях компании. «Я как-то не пойму, — жаловался Савва Иванович своему другу художнику Коровину, — есть что-то новое и странное, не в моем понимании. Открыт новый край огромного богатства. Строится дорога, кончается, туда нужно людей инициативы, нужно бросить капиталы, золото, кредиты… а у нас все сидят на сундуках и не дают деньги… Заказы дают, торгуясь так, что нельзя исполнить. Мне один день стоит целого сезона Оперы».

А летом 1899 года министерство финансов уполномочило чиновника особых поручений Хитрово провести полный аудит мамонтовской компании. Чиновник справился с этим делом настолько блестяще, что Плевако на процессе сказал о нем: «Удивительно, как много говорит о человеке фамилия». В результате аудита выяснился вопиющий факт: оказалось, что хозяева фирмы — сам Мамонтов, его сыновья Всеволод и Сергей, брат Николай, дворянин Арцебушев и купец Кривошеин — совершили страшное преступление, а именно вложили в восстановление Невского паровозного завода 9 000 000 рублей, взяв их из кассы железной дороги, что было противозаконно. Сразу после обнаружения этого факта и на железной дороге, и на заводе было введено внешнее управление, возглавил которое тот же Хитрово.

Советы директоров были моментально изменены, а векселя завода, находившиеся в железнодорожной кассе, признаны недействительными. Деньги, 9 000 000 рублей (сегодня примерно 4 миллиарда долларов), повесили на Савву Ивановича как недостачу, которую следовало немедленно покрыть. Однако покрывать было нечем, и 11 сентября 1899 года коммерции советник, потомственный почетный гражданин, купец первой гильдии, кавалер ордена Святого Владимира Савва Иванович Мамонтов был арестован и под конвоем доставлен в Таганскую тюрьму, а на все его имущество был наложен арест. При обыске в его доме были найдены деньги в размере 53 рублей, кредитный билет в 100 германских марок, револьвер и записка: «Тянуть дальше незачем, без меня все скорее уладится и проще разрешится. Ухожу с сознанием, что никому зла намеренно не делал, кому делал добро, тот вспомнит меня в своей совести. Фарисеем никогда не был».

15 сентября Савва Иванович написал прошение об изменении меры пресечения на домашний арест. Следователь назначил залог в 763 000 рублей. Когда родственники требуемую сумму собрали, размер залога был увеличен до пяти миллионов.

Пока шло следствие, Хитрово успел с блеском закончить свою миссию: акции мамонтовской северной дороги и Невского паровозного завода были проданы в казну практически за бесценок, за 30 % от настоящей стоимости. Поскольку полученных денег на покрытие недостачи не хватило, все имущество Саввы Ивановича, включая дом, усадьбу, картинную галерею, библиотеку и прочее, было продано с молотка. Узнав об аресте Саввы Ивановича, из его театра ушли Шаляпин и Коровин. Ни тот ни другой ни разу не посетили его в тюрьме. Ушла от него и любовница, актриса театра Татьяна Любатович, из-за которой Савва в середине 90-х годов расстался с женой. И не просто ушла, а распродала декорации и костюмы Частной оперы, присвоив себе несколько десятков тысяч рублей.

Справедливости ради стоит сказать, что так поступили далеко не все из друзей Саввы. Серов, например, писавший портрет царя, ходатайствовал перед Николаем II о своем благодетеле.

В июне состоялся суд. Блестящий Плевако отработал свой адвокатский хлеб на славу, наголову разбив обвинение и доказав, что в действиях C. И. Мамонтова и его компаньонов не было ни грамма преступного умысла. Присяжные оправдали Савву Ивановича Мамонтова и остальных участников процесса по всем пунктам, и 3 июля они были отпущены на свободу прямо из зала суда.

— Подсудимые, вы свободны! — объявил председатель.

Услышав это, Савва Иванович уткнулся в плечо адвоката и заплакал.

Отныне он был абсолютно свободен. Без имущества, без капитала, без положения в обществе. Савва Иванович вернулся к жене. Поселился он с Елизаветой Григорьевной в небольшом деревянном домике у Бутырской заставы.

Частной опере продержаться еще пару сезонов помогли Артель театральных гардеробщиков и Общество народной трезвости (Общество выкупало билеты на все утренние спектакли). Театр просуществовал до 1904 года.

Некоторое время Савва Иванович работал в театральной студии Станиславского и Мейерхольда на Поварской, затем организовал небольшой керамический заводик и даже иногда сам вставал к гончарному станку. Но в 1907 году его постиг новый удар — умерла любимая дочь Вера, та самая, с которой Серов писал свою «Девочку с персиками». Еще через год умерла Елизавета Григорьевна. Такие потрясения подкосили психику Саввы Ивановича, у него появились провалы в памяти, он начал путать имена близких людей. В 1913 году Савва Иванович похоронил внука Сережу. В 1915 году заболел и умер сын Сергей. А в 1918 году не стало и самого Саввы Ивановича. На фоне событий, потрясавших страну, его смерть оказалась почти незамеченной.

Потомков Мамонтовых эмиграция занесла аж в Аргентину. Оттуда они недавно вернулись в Россию. Сейчас праправнук Саввы Мамонтова гражданин России Сергей Мамонтов живет в подмосковной деревне Десна и работает в Москве представителем нескольких аргентинских и чилийских винных заводов.

После смерти в начале прошлого века самого богатого из российских миллионеров и после оглашения его завещания главный шоумен страны Михаил Лентовский вспоминал: «Я же ведь его спрашивал: „Ну куда ты свои миллионы, старик, денешь? Что будешь с ними делать?“ А он мне: „Вот умру — Москва узнает, кто такой был Гаврила Гаврилович Солодовников! Вся империя обо мне заговорит“».

Лукавил старик. На самом деле о нем уже давно говорила вся страна. И тому было несколько причин. Если быть точным, то две.

Он являл собой настоящее воплощение русской мечты. Сын серпуховского купца третьей гильдии Гавриила Петровича Солодовникова, торговавшего на ярмарках бумажным товаром, работал в отцовских лавках и подметалой, и помощником приказчика, и мальчиком на поднесушках. Не выучился даже, за отсутствием времени, нормально писать и складно излагать мысли. Сразу после смерти отца и получения своей доли наследства (кроме него в семье было еще четверо детей) перебрался в Москву, где повел дело так хорошо, что в свои неполные 20 лет стал московским первой гильдии купцом, в неполные 30 — потомственным почетным гражданином, а в неполные 40 — мультимиллионером.

Гаврила Гаврилович Солодовников (1826–1901), один из наиболее богатых московских купцов и домовладельцев, мультимиллионер, хозяин магазина и театра в центре Москвы, филантроп; на благотворительность отдал более 20 миллионов рублей

Однако Гаврила Гаврилович Солодовников прославился не коммерческими успехами, а своей, как сказал бы гоголевский Чичиков, расчетливостью и хозяйственной экономией. Именно по этой причине он стал одним из основных героев московских анекдотов. Про Гаврилу Гавриловича в Москве было точно известно, что он, имея капитала больше 10 000 000 рублей, по дому ходит в заплатанном халате, питается на два гривенника в день, причем на обед неизменно просит подать вчерашней гречки (полкопейки за порцию); ездит в экипаже, на котором в резину обуты лишь задние колеса, утверждая, что кучер «и так поездит»; на рынке может стянуть, например, яблоко у разносчика, поэтому продавцы стараются следить за ним с удвоенным вниманием. Хроникер московской жизни, блестящий репортер Гиляровский уделил Гавриле Солодовникову в своей книге «Москва и москвичи» лишь несколько строк: «В Сандуновские бани приходил мыться владелец универсального пассажа миллионер Солодовников, который никогда не спрашивал — сколько (имеются в виду деньги парильщику, который жалованья в бане не получал и жил исключительно на чаевые), а совал двугривенный… Парильщик знал свою публику и кто сколько дает. Получая обычный солодовниковский двугривенный, не спрашивает, от кого получен, а говорит: „От храппаидола…“ — и выругается».

Люди склонны приукрашивать свое прошлое. Послушаешь человека, рассказывающего о своей юности, так уж кажется, что и такие времена тогда были, и такой уж он сам был, что лучше просто и не бывает. И вода была чище, и колбаса дешевле, и люди честнее, и все друг другу на слово верили.

Купцы в былые времена друг другу верили… когда времени не было за нотариусом сбегать. Но вообще предпочитали сделки заключать с составлением бумаг, со свидетелями. А за устные договоренности и за излишнюю доверчивость купцам частенько приходилось терпеть ущерб.

Гаврила Гаврилович был человеком весьма общительным. Любил он в обеденное время пройтись по знакомым, попить хозяйского чая да послушать, о чем люди говорят. Так вот совершенно случайно (а может, и не случайно) зашел он утром (было это в 1862 году) к своему старинному приятелю купцу Ускову, контора которого располагалась в переулке прямо за Большим театром. И тот под большим секретом поделился с ним радостью: оказалось, он уже договорился о покупке построенного совсем рядом пассажа. «За два мильона сторговал, — хвастался купец, — а просили два с половиной. Да ведь оно того стоит. Я бы и за два с половиной купил, коли б продавец не прогнулся». Гаврила Гаврилович согласился с приятелем: действительно, покупка того стоила. Именно поэтому, выйдя от Ускова, Солодовников отправился прямиком к хозяину пассажа. С ним он заключил сделку о покупке здания за два с половиной миллиона.

Став хозяином, Гаврила Гаврилович пассаж сразу перестроил. Даже устроил в нем маленький театральный зал. «Солодовниковский пассаж» вплоть до 1941 года, когда в него попала немецкая бомба, был одной из центральных торговых точек столицы.

Солодовников любил все прекрасное. Первый взнос на строительство Московской консерватории сделал именно он. На его 200 000 рублей в здании на Большой Никитской была воздвигнута роскошная мраморная лестница — как было написано в газетах, «символизировавшая духовное возвышение человека под действием высокого искусства».

Консерватория в этом здании находилась уже четверть века. В 1895–1901 годах здание было перестроено. На церемонию, посвященную началу реконструкции, 27 июня 1895 года собрались лучшие люди города. Городское начальство, аристократия, купцы, мещане. Сам генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович сказал речь. Говорили и другие. А когда подошла очередь купцов, Сергей Михайлович Третьяков усмехнулся и достал из кармана новенький серебряный рубль. То, что произошло потом, журналисты назвали «серебряным дождем». Так предприниматели поддержали благое дело. Больше всех дал Гаврила Гаврилович Солодовников.

Московская консерватория на Большой Никитской. 1970-е годы

К этому времени купец уже владел самым большим в Москве неработающим частным театром.

Создать свой большой театр Гаврила Гаврилович мечтал всю сознательную жизнь. В мае 1893 года купец подал в городскую управу прошение о разрешении на строительство «на собственный кошт в моем земельном владении на Большой Дмитровке… концертного зала с театральной сценой для произведения феерий и балета». За составлением проекта он обратился к архитектору Терскому. Тот, зная скупость Солодовникова, составил проект довольно скромного двухэтажного театрика, который Гаврила Гаврилович с негодованием отверг как слишком бедный. Тогда архитектор спроектировал огромное многоэтажное здание.

Постройка на Большой Дмитровке была произведена в рекордный срок: уже через восемь месяцев, в 1894 году, театр был готов принять первых зрителей. «Устроен театр по последним указаниям науки в акустическом и пожарном отношениях, — занимались рекламой газеты. — Театр, выстроенный из камня и железа, на цементе, состоит из зрительного зала на 3100 человек, сцены в 1000 кв. сажен, помещения для оркестра в 100 человек, трех громадных фойе, буфета в виде вокзального зала и широких, могущих заменить фойе, боковых коридоров». А государственная комиссия констатировала: «Внутренняя отделка носит характер неоконченности и неряшливости, в театре плохая вентиляция, отсутствуют аварийные лестницы и выходы, тесные фойе и коридоры, асфальтовые полы, неблагоустроенные туалеты, множество неудобных мест в зале с плохой видимостью… Лестницы в удручающем состоянии, а улица слишком узка для такого количества народу». Акт приемки не подписали.

Театр Солодовникова на Большой Дмитровке. 1890-е годы

В это время в Германии госпожа Виардо уже собрала труппу для выступления в новом театре. Напрасно она взывала к совести московского купца и просила выплатить хоть часть из полагавшегося по устному договору гонорара. Солодовников заявил, что ничего платить не собирается. Точно так же поступил он и с одним из опытнейших российских антрепренеров Германом Парадизом: когда бухгалтер банковского дома братьев Джамгаровых Иван Артемьев сказал, что наберет труппу и заплатит за театр на 2000 рублей больше, чем Парадиз, Гаврила Гаврилович мигом «забыл» о договоренности с последним. Артемьев моментально набрал под новый театр денежных залогов, нанял 241 человека персонала (артистов, монтировщиков, гримеров, костюмеров и так далее) и… посадил их на голодный паек. Почти весь год театр не работал, а созываемые одна за другой комиссии отказывались его принять, пока не будут устранены недоделки. К лету так и не состоявшийся антрепренер окончательно разорился.

А Солодовников нашел нового, Николая Матвеевича Бернарда, который согласился на свой счет устранить указанные комиссиями недочеты. К делу он подключил Михаила Лентовского. Совместно им удалось-таки подготовить театр к новому сезону и убедить генерал-губернатора Москвы в том, что театр готов к приему зрителей. В итоге 24 декабря 1895 года «Большой частный театр Солодовникова», который в прессе успели обозвать «дмитровским сараем», был открыт.

Но театр просуществовал недолго. Вскоре здесь обосновалась Частная опера С. И. Мамонтова. Именно здесь впервые в Москве выступил молодой Федор Шаляпин. С 1904 по 1917 год в этом здании размещалась другая частная опера — принадлежавшая купцу С. И. Зимину. А после революции это был филиал Большого театра, расположенного совсем рядом. С 1961 года (и в настоящее время) этот дом известен как Московский театр оперетты.

В Москве конца XIX века не было, пожалуй, более популярного героя для городских анекдотов, чем Гаврила Солодовников. О «владетеле пассажа» пели сатирические куплеты, его внешностью редакционные художники награждали героев своих карикатур, над ним смеялись городская беднота и городское начальство. Просто всероссийский взрыв веселья вызвал судебный процесс, который возбудила против него сожительница, родившая ему нескольких детей, мадам Куколевская. Газеты заливались: «Солодовников отстаивает свое законное право бросить женщину», а фраза его адвоката Лохвицкого:

«Раз госпожа Куколевская жила в незаконном сожительстве, какие же у нее доказательства, что дети от Солодовникова?» — вообще стала крылатой и несколько лет носилась по России.

И что самое обидное, оградить себя от насмешек Гаврила Гаврилович не мог: купечество, в отличие от дворянства, не было привилегированным сословием и исков о защите чести и достоинства от них не принимали. Чего защищать, когда достоинство может быть исключительно дворянским? Выход был один — срочно становиться дворянином. Для человека с таким состоянием, какое имелось у Солодовникова, это было несложно. Все прекрасно знали, как это делается. Желающий приходил в городскую управу и впрямую спрашивал, чем он мог бы помочь городу. Ему давали задание, он его выполнял, а город писал прошение на высочайшее имя, и прошение это обычно удовлетворялось.

Так поступил и Солодовников. Явившись в 1894 году в управу, он заявил, что хотел бы построить для города какое-нибудь полезное заведение. В управе сидели люди с чувством юмора. Они объяснили купцу, что городу сейчас ничто не нужно так сильно, как венерическая больница. Тонкость ситуации заключалась в том, что по традиции того времени объекту, подаренному городу, присваивалось имя дарителя. Следовательно, построенная Гаврилой Гавриловичем больница должна была называться «Клиника кожных и венерических болезней купца Солодовникова». Миллионер сразу понял, в чем здесь потеха, и от предложения отказался. Еще три раза обращался он в управу, и всякий раз ему предлагали одно и то же. Наконец предприниматель не выдержал и выделил деньги на строительство. Клиника была построена и оборудована по самому последнему слову тогдашней науки и техники. Взамен Гаврила Гаврилович милостиво просил начальство не присваивать больнице его имя. Начальство согласилось. Спустя некоторое время Солодовников за подарок городу получил орден на шею и прописался в дворянской книге.

А услугами Клиники кожных и венерических болезней при 1-ом Московском медицинском институте (с 1990 года институт имеет иной статус и иное название — Московская медицинская академия имени И. М. Сеченова) нуждающиеся пользуются и по сей день.

22 мая 1901 года газеты сообщили, что «вчера в первом часу ночи скончался московский миллионер Гавриил Гавриилович Солодовников, слухи о расстроенном здоровье которого ходили в Москве уже давно». В час, когда было вскрыто завещание богатейшего в стране купца, состояние которого превосходило состояние Морозовых, Третьяковых и Рябушинских, Россия перестала смеяться над Гаврилой Гавриловичем.

На момент смерти его состояние оценивалось в 20 977 700 рублей. Из них родственникам он завещал 830 000 рублей. Больше всех, 300 000, получил старший сын и душеприказчик, член совета директоров Нижегородско-Самарского земельного банка Петр Гаврилович, а меньше всех — платье и нижнее белье покойного — младший сын, прапорщик царской армии Андрей. Так отец наказал сына за то, что тот отказался идти «по коммерческой линии». Стоит сказать, что в своем завещании купец не забыл ни про кого. Сестре Людмиле было выделено 50 000 рублей, двоюродной сестре Любови Шапировой — 20 000, ее дочерям — по 50 000, артельщику Пассажа Степану Родионову — 10 000, столько же писарю Михаилу Владченко. Кроме того, в завещании было упомянуто еще огромное количество родственников, друзей, знакомых и даже просто земляков купца, и каждый был отмечен немаленькой суммой.

Однако подлинной сенсацией стала вторая часть завещания. По ней оставшиеся 20 147 700 рублей (около 9 миллиардов долларов по сегодняшнему счету) Гаврила Гаврилович велел разбить на три равные части. Первую часть он приказал потратить на «устройство земских женских училищ в Тверской, Архангельской, Вологодской, Вятской губерниях». Вторую — «отдать на устройство профессиональных школ в Серпуховском уезде для выучки детей всех сословий и… на устройство там и содержание приюта безродных детей». Третью часть следовало отпустить «на строительство домов дешевых квартир для бедных людей, одиноких и семейных». Солодовников написал в завещании: «Большинство этой бедноты составляет рабочий класс, живущий честным трудом и имеющий неотъемлемое право на ограждение от несправедливости судьбы».

На нужды благотворительности — 20 000 000 рублей! Такого еще не было не только в России, но и в мире. Новость облетела все без исключения мировые издания. Все ждали скандала, который неминуемо должны были учинить родственники. Однако скандала не последовало.

Будучи купцом мудрым и расчетливым, Солодовников вовсе не настаивал на том, чтобы принадлежавшая ему при жизни недвижимость и акции были моментально превращены в денежную массу и пущены на строительство. Напротив, в завещании он специально указал, что «делать это следует не спеша… в течение пятнадцати лет, чтобы недвижимость, капиталы в акциях, процентные бумаги и прочее продать по выгодной цене».

Три года Московскую городскую управу лихорадило. На нее было расписано целое состояние, 7 000 000 рублей, а главный душеприказчик Гаврилы Солодовникова, его сын Петр, вовсе не торопился с исполнением воли покойного, заявляя, что стройматериалы сейчас дороги, а до истечения пятнадцатилетнего срока еще далеко. Дошло до того, что канцелярии градоначальника пришлось выпустить специальное постановление о «переговорах с душеприказчиками Солодовникова в целях понуждения к скорейшему осуществлению воли завещателя…» На переговорах Петру Гавриловичу предложили два участка под четыре «дешевых» дома: на Малой Грузинской и на 2-й Мещанской. Впрочем, от Малой Грузинской Петру Солодовникову, заявившему, что «проживание в такой местности будет нездорово», удалось отвертеться. Но строительство двух корпусов пришлось-таки начать.

В отличие от театра, дома строились долго и мучительно. Первых жильцов дом для одиноких, получивший название «Свободный гражданин», принял лишь 5 мая 1909 года, а два дня спустя открылся и дом для семейных — «Красный ромб». Первый имел 1152 квартиры, второй — 183. Дома являли собой полный образец коммуны: в каждом из них имелась развитая инфраструктура с магазином, столовой, баней, прачечной, библиотекой, летним душем. В доме для семейных на первом этаже были расположены ясли и детский сад. Все комнаты были уже меблированы. Оба дома освещались электричеством, которым жильцы имели право пользоваться аж до 11 часов вечера. Мало того, в домах были лифты, что по тем временам считалось почти фантастикой. И жилье было действительно немыслимо дешевым: однокомнатная квартира в «Гражданине» стоила 1 рубль 25 копеек в неделю, а в «Ромбе» — 2 рубля 50 копеек. Это при том, что средний московский рабочий зарабатывал тогда 1 рубль 48 копеек в день, а самый неквалифицированный труд по закону не мог оцениваться ниже 75 копеек.

Первыми в «дома для бедных» въехали чиновники. Узнавшие об элитной «халяве» раньше прочих, они и составили самую многочисленную часть населения «коммун». Кроме чиновников в домах жили приказчики, писцы, фармацевты, учителя, почтальоны, музыканты, художники. В доме для семейных, например, только 33 жильца были рабочими.

Дома, кстати, давали неплохую прибыль: «Свободный гражданин» приносил за год 15 000 рублей чистого дохода. В городской управе хотели поднять цену на жилье, но потом решили этого не делать, справедливо рассудив, что пока дома свежие, ремонта они не требуют, но вот пройдет время, дома обветшают, а денег не будет.

Между тем деньги были. Вместе с набежавшими процентами на «благотворительном счету», которым весьма умело управлял ставший к 1912 году председателем правления банка Петр Солодовников, лежало почти 36 000 000 рублей. У города просто чесались руки на новые постройки. Чего нельзя было сказать о Петре Гавриловиче. Он вовсе не горел желанием тратить отцовские капиталы.

«Позволяю себе обратиться к Вам с покорнейшей просьбой: не найдете ли Вы возможным периодически, хотя бы один раз в год, сообщать сведения о положении дел?» — писал градоначальник Солодовникову, намекая на вторую очередь «дешевых домов». И получал ответ. «Потомственный почетный гражданин Г. Г. Солодовников в своем завещании специально предупредил, чтобы стройка шла без всякого вмешательства опекунских и каких-либо иных учреждений, — отвечал на эти наглые претензии Петр Гаврилович, — а срок употребления денег, то есть строительства домов, определил в двадцать лет». Пятнадцать, двадцать — какая разница… «Считаю себя не вправе спешить в важном деле, так как спешка может повредить реализации наследственной массы по выгодной цене».

Переписка такого рода велась вплоть до 1917 года. В 1918 году дома и банковские счета были национализированы и солодовниковские благотворительные миллионы растворились в общей денежной массе молодого революционного государства.

Следы потомков Солодовникова после революции теряются. Говорят, что Петр Гаврилович уехал в Париж. Андрей Гаврилович, уйдя в запас, некоторое время работал техником путей сообщения. Вплоть до середины 1930-х годов.

А в «дома дешевых квартир купца Солодовникова» въехали советские и общественные организации. В 30-х годах «Красный ромб» занимал Роспотребсоюз. Там была очень дешевая и качественная столовая, только вот обычных людей в нее не пускали.

После революции воинственно настроенные рабочие выселили Веру Ивановну Фирсанову из собственного дома на 1-й Мещанской. Новой «лишенке» отвели одну комнатку в коммунальной квартире в доме на Арбате (в том доме, который недавно целиком принадлежал ей). Лишенцами называли всех «бывших»: по новой конституции они лишались права на жилье, на участие в выборах, на получение паспорта, на свободное перемещение, на получение продовольственной помощи… В сущности, они лишались права на жизнь.

Вера Ивановна Фирсанова (1862–1934)

На новой жилплощади Вера Ивановна прожила долгие и трудные десять лет, пока ей не удалось с помощью Федора Ивановича Шаляпина получить место гримерши в одном из столичных театров, а потом покинуть пределы так и не ставшего ей родным СССР. В 1928 году она обосновалась в Париже, куда и попыталась через четыре года вытащить своего бывшего поверенного и фактически мужа Виктора Лебедева. Все шло нормально: уже готовы были и приглашение, и виза, и загранпаспорт. Были даже куплены железнодорожные билеты. Но в Советском Союзе юрист Лебедев работал в комиссии по пере распределению национализированных (а точнее говоря, конфискованных) материальных ценностей. Такого человека выпускать из страны было никак нельзя, и за несколько дней до отъезда его нашли задушенным в собственной квартире. Общественности было объявлено, что «товарищ В. Лебедев скончался от острого сердечного приступа», а уголовное дело было закрыто за отсутствием состава преступления.

В 1934 году умерла и сама Вера Ивановна Фирсанова, бывшая крупнейшая московская домовладелица, бывшая владелица Сандуновских бань и Петровского пассажа, бывшая первая российская женщина-предприниматель.

Почти все крупные состояния XIX века начинались с одного и того же эпизода: люди, их составившие, приходили в Москву, тогдашнюю экономическую и торговую столицу, в лаптях и с минимумом денег. Род Фирсановых особым богатством не отличался: прожили они до 30-х годов XIX века обычными серпуховскими мещанами, денег особых не накопили, но и в долги не залезли. В разное время были то мещанами, то мелкими купцами-лесоторговцами. Однако несмотря на эту семейную специализацию, второго из своих детей, 14-летнего Ивана, Григорий Фирсанов отдал в обучение вовсе не к дровенникам, как тогда называли торговцев лесом, а к московскому первой гильдии купцу Щеголеву, торговавшему в Старом Гостином дворе на Ильинке изделиями из драгоценных камней. Ловкий, быстрый, сообразительный, к тому же обученный грамоте, парнишка схватывал все буквально на лету и уже через два года из «мальчиков» перешел в «молодцы», затем в приказчики и наконец занял одну из высших в ювелирном деле ступенек — стал оценщиком.

К 30 годам Иван Григорьевич уже скопил достаточно денег для открытия собственного дела. Сначала это был торговый лоток, но вскоре лоток перерос в лавку в Гостином дворе. В 1857 году дело дошло и до первого собственного дома — в центре города, в Старопименовском переулке.

Купец был расчетлив, решителен и крут нравом. Когда родители понравившейся ему девушки, Шурочки Николаевой, не приняли его сватовства, он просто взял и выкрал ее из пансиона. А затем еще раз послал к родителям сватов. И что им было делать? Пришлось благословлять брак, хотя жених, по их мнению, был никудышный, так, третьей гильдии… Знали бы они, во что этот «никудышный» уже в самом скором времени выбьется!

Судьба Фирсанову потакала. Первый свой миллион он сделал уже в 1861 году, на волне императорского указа об освобождении крестьян. Иван Григорьевич верно рассчитал, что после того как непрактичные и избалованные помещики останутся без барщины и оброка, они начнут искать средства к дальнейшему веселому существованию, и тогда другого пути получить деньги, кроме как продать ценности, у них не будет. Решив так, он запряг в бричку доброго жеребца и поехал с визитами сначала по ближним, а потом и по все более далеким имениям. Не сказать, чтобы помещики легко расставались со своим имуществом, однако в конце концов они соглашались с заезжим «специалистом» и отдавали фамильные драгоценности почти за бесценок.

Такими «разъездами» Иван Григорьевич занимался довольно долго, пока на одной из проселочных дорог его не подкараулили несколько грабителей, знавших, что он ездит по имениям с крупными суммами наличных на руках. Купцу пришлось отбиваться. Выхватив из брички запасной металлический шкворень (колесную ось), он точным ударом в висок убил одного грабителя, другого серьезно ранил, прочие же, встретив такой серьезный отпор, бежали. После этого случая Фирсанов прекратил свои экспедиции и занялся более спокойным бизнесом, а именно покупкой имений.

Вот тут-то и пригодились знания, полученные еще в детстве от отца-лесоторговца. Фирсанов довольно быстро и чрезвычайно выгодно скупил десятки тысяч десятин леса. В те времена самым выгодным бизнесом считалось железнодорожное строительство, просто немыслимое без крупных поставок леса, а потому лесовладелец Фирсанов сразу превратился в видного предпринимателя. Свои сделки он обставлял с таким изяществом, что окружающие просто диву давались.

Получив подряд на поставку леса для строящейся железной дороги неподалеку от одного из своих имений, Иван Григорьевич посчитал, что имеющегося дерева будет недостаточно и что неплохо было бы купить соседнюю усадьбу. Престарелый помещик, хозяин усадьбы, в довольно грубой форме отказал ему, однако Фирсанов успел заметить, что присутствовавшая при разговоре юная жена помещика не согласна с решением мужа. Психологически это было понятно: молодой особе вовсе не хотелось проводить свои дни в этой уютной старческой тиши, ее манил Петербург. Уловив это движение женской души и поняв, что супруга не успокоится, пока не заставит мужа продать имение, Фирсанов дал тамошнему лакею 25 рублей (большие деньги) и обещал дать еще 200, если он вовремя сообщит, что хозяева решились на продажу. Спустя несколько месяцев, после очередного скандала, помещик согласился продать усадьбу и переехать в город, а уже на следующий день его снова посетил с визитом купец первой гильдии Иван Фирсанов. Имение было продано за 60 000 рублей. Во время оформления сделки Иван Григорьевич случайно узнал, что сын помещика занимает в железнодорожном ведомстве солидный пост, после чего он собрал все картины, какие имелись в купленном доме (дома тогда было принято продавать со всем содержимым, чтобы не тратиться на перевоз вещей), и отослал их сыну помещика, приложив к ним визитную карточку и письмо, в котором уверял в совершеннейшем почтении и просил принять в дар картины, «вероятно, дорогие сердцу воспоминаниями о проведенном в имении детстве». Кроме ценности фамильной полотна представляли и довольно большую материальную ценность, среди них были работы Брюллова, Тропинина и других великих мастеров, а потому получивший их чиновник посчитал необходимым лично посетить дарителя и высказать ему свою благодарность. Визит перерос в дружбу, весьма выгодную как для купца, так и для чиновника.

Вообще, Фирсанов на подарки был щедр. Ну кто еще мог дать дворецкому 100 рублей (сегодня это 1000 долларов) просто за то, чтобы тот пустил его в спальные покои хозяина? А Фирсанов мог. Дело в том, что незадолго до этого случая ему удалось выиграть тендер на поставку леса для крупного железнодорожного строительства. Ситуация омрачалась тем, что чиновник, от которого зависело утверждение результатов тендера, засомневался в корректности его проведения и добивался пересмотра результатов. Еще хуже было то, что чиновник этот оказался человеком честолюбивым и взяток не брал принципиально. По сведениям, которые собрал о нем Фирсанов, единственной его слабостью была карточная игра. Через своих людей в окружении чиновника Иван Григорьевич узнал, что чиновник сильно проигрался в карты и попал в затруднительное положение, после чего он и подкупил дворецкого. Попав в спальню, Иван Григорьевич положил под одеяло заранее приготовленный пакет с деньгами, потребными на покрытие карточного долга, а рядом, на туалетном столике, оставил свою визитку с загнутым углом. На следующий день вопрос с тендером был решен в его пользу.

По одной из губерний, в которой у Фирсанова были большие и полностью готовые к вырубке леса, проводилась железная дорога. Однако получить подряд на поставку леса для нее было крайне затруднительно: у чиновника, принимавшего решение, был родственник, занимавшийся лесозаготовками; он-то, разумеется, и был первым кандидатом на получение госзаказа. Через своих знакомых Фирсанов выяснил, что чиновник часто захаживает в дом к одной даме, где любит перекинуться в карты, причем играет он по-крупному. Вскоре Иван Григорьевич оказался с ним в одной компании и быстренько «продул» около 30 000 рублей. На следующий день Фирсанов пришел к этому чиновнику с прошением о предоставлении заказа на лес. Положительную резолюцию он получил незамедлительно.

Купив очередное имение, Иван Григорьевич тут же ставил туда управляющего, которому назначал минимальное жалование, оставляя за ним полную свободу действий.

— Иван Григорьевич, — обратился как-то к Фирсанову помещик-сосед. — Ваш управляющий ворует!

— Я знаю, — ответил тот. — А как же не воровать, когда я плачу ему 60 рублей, а у него семья и четверо детей. Но он прекрасно содержит лес и вполне меня устраивает.

Фирсанов считал: указ об освобождении крестьянства полезен кроме прочего тем, что он стимулирует пере селение крестьян в города. Тысячи бывших крепостных наводнили улицы Москвы, и всем им требовалось жилье (кому-то получше, кому-то похуже). Следовательно, цены на жилье должны были вырасти. Поняв это, Иван Григорьевич начал скупать дома. В короткий срок он накупил их по Москве больше двух десятков.

Особенно урожайным выдался год 1869-й. В этот год Фирсанов открыл в Москве крупнейшие дровяные склады (в условиях печного отопления дрова были товаром постоянного повышенного спроса). Именно в 1869 году он сделал две свои главные покупки: во-первых, купил подмосковное имение Середниково и, во-вторых, прибрал к рукам знаменитые Сандуны. Хотя, наверное, правильнее было бы связать эти две покупки с именем единственной дочери Ивана Григорьевича — Верочки Фирсановой. Но она к тому времени была еще мала — в 1869-м ей исполнилось всего 7 лет.

Усадьба Середниково была построена в 1775 году крупным екатерининским вельможей Всеволодом Алексеевичем Всеволжским. В 1825 году ее хозяином стал генерал-майор Дмитрий Алексеевич Столыпин, дедушка будущего премьер-министра России Петра Аркадьевича Столыпина и родственник Михаила Юрьевича Лермонтова. Кстати, юный Лермонтов несколько лет подряд проводил в имении летние каникулы, здесь он испытал первую любовь — к соседке Вареньке Лопухиной.

В 1869 году тогдашний владелец усадьбы Аркадий Дмитриевич Столыпин решил продать имение, в котором кроме дома-дворца, набитого антиквариатом, было еще и более тысячи десятин леса. Прознавший об этом Фирсанов тут же посетил Столыпина и уговорил его отдать все это добро за 75 000 рублей. В последовавший за покупкой месяц он продал московским антиквариям часть доставшейся вместе с домом обстановки за 40 000. Одна этрусская ваза, стоявшая рядом с парадной лестницей, ушла за 5000. А еще спустя полгода Иван Григорьевич продал московским дровенникам на сруб часть леса, выручив за это 75 000. Таким образом, усадьба, которую потом оценивали в 1 000 000 рублей, досталась ему почти что даром, да еще и принесла 40 000 рублей дохода.

Когда после смерти отца во владение имением вступила Вера Ивановна, оно превратилось в настоящий центр культурной жизни Подмосковья. Здесь постоянно гостили композиторы Юлиус Конюс и Сергей Рахманинов, здесь давал благотворительные концерты близкий друг Веры Ивановны — Федор Шаляпин, здесь рисовали свои этюды Валентин Серов и Константин Юон.

В 1893 году на деньги Фирсановой и по ее ходатайству рядом с имением был «открыт полустанок». Между станцией Сходня и полустанком Малино. Назвали полустанок, естественно, Фирсановкой.

В конце XVIII века большой популярностью в Петербурге пользовался комик Сила Николаевич Сандунов (настоящая фамилия — Зандукели). Невестой Силы Николаевича была известная оперная певица Елизавета Уранова, любимица самой императрицы Екатерины, не только благословившей их брак, но и подарившей своей протеже в качестве свадебного подарка роскошное бриллиантовое ожерелье. Однако красотой певицы был прельщен не только актер Сандунов, но и екатерининский вице-канцлер граф Безбородко. Можно представить себе, как был взбешен этот вельможа, когда узнал, что ему предпочли комедианта. Стараниями графа жизнь четы Сандуновых в столице стала невыносимой, и, спасаясь от высокого гнева, супруги переехали в Москву.

Сила Николаевич (1756–1820) и Елизавета Семеновна (1772 или 1777–1826) Сандуновы, актеры; работали в петербургских и московских театрах. Гравюры начала XIX века

В 1806 году Сила Сандунов, продав женины бриллианты, купил в районе Неглинки несколько дешевых участков земли и построил на них каменные бани, названные в его честь Сандуновскими. В 1860 году Сандуны выкупил купец первой гильдии Василий Ломакин, уже содержавший в Москве несколько бань, а еще спустя девять лет они попали к Ивану Григорьевичу Фирсанову — сначала в заклад, а потом и в собственность. Сам Фирсанов банным делом заниматься не собирался, бани он сдал в аренду за 25 000 рублей в год бывшему простому банщику Петру Бирюкову, владычествовавшему в Сандунах до тех пор, пока Вера Ивановна, ставшая после смерти отца хозяйкой бань, не расторгла в 1890 году договор аренды и не «продала» бани своему мужу, гвардии поручику Гонецкому.

Алексей Николаевич Гонецкий был вторым мужем Веры Ивановны Фирсановой. Первого, банкира Воронина, она не любила и, выйдя за него только по настоянию отца, развелась с ним сразу же после смерти родителя, заплатив ненавистному супругу «за принятие вины» 1 000 000 рублей отступных. Рассказывали, что, не желая вступать в брак с Ворониным, Вера даже бежала перед свадьбой из дома, долго скиталась по улицам, в результате чего получила воспаление легких.

Новый владелец бань развил бурную деятельность. Ему удалось убедить жену, что принадлежавшие им Сандуны следует обязательно сделать лучшими банями в России. Для того чтобы ознакомиться с постановкой дела в Европе, Гонецкий лично объездил знаменитые бани от Ирландии до Турции, после чего старые бани сломали, из Вены пригласили одного из самых модных архитекторов, герра Фрейденберга, который и приступил в 1894 году к постройке «дворца чистоты».

Новые Сандуны были освящены 14 февраля 1896 года.

Сандуновские бани. Построены архитектором В. Фрейденбергом в 1895 году в центре Москвы. Фотография конца XIX века

Сказать, что новые бани понравились москвичам, значило бы не сказать ничего. Все были единодушны во мнении — таких бань мир еще не видывал. Огромные, просторные, чистые, освещенные тысячью диковинных электрических лампочек, питавшихся от собственной, третьей по счету в Москве, электростанции (кстати, в том же году сандуновским электричеством освещалось венчание на царство императора Николая II), прекрасно вентилируемые, оборудованные американскими водяными фильтрами системы «Нептун», отделанные мрамором и гранитом, устланные теплыми полами бани принимали все слои населения. Здесь были и дешевые (по 5 копеек), и средние (по 10 копеек), и дорогие (по полтиннику) отделения, отличавшиеся друг от друга только вместимостью и богатством интерьера. В последних регулярно собирался цвет московского общества, а по воскресеньям здесь спасался от многочисленных поклонниц сам Шаляпин.

Гонецкий в качестве хозяина бань долго не продержался. Вскоре после открытия он сильно проигрался в карты и, втайне от жены, заложил их в одном из ипотечных банков. Узнав об этом от своих доверенных, Вера Ивановна выкупила Сандуны, внеся за мужа залог, а Гонецкому указала на дверь. Правда, выплатила ему миллион.

С этих пор Вера Ивановна все свои дела вела сама.

Рассказывать о династиях прошлого, не упоминая о делах благотворительности, просто невозможно. Тогда так уж было заведено: купец, или заводчик, или банкир просто не воспринимались всерьез, если не занимались благотворительностью.

Фирсановы благотворили по-крупному. Они строили церкви, больницы, школы. Сам Иван Григорьевич много лет состоял председателем Сиротского суда, в качестве которого регулярно посещал богадельни, детские дома и приюты. Во время одного из таких посещений он заразился туберкулезом, от которого и умер 1 мая 1881 года, не дожив двух лет до осуществления самого грандиозного своего благотворительного замысла.

«Наконец исполняю самое утешительное сердцу моему священное обещание. Желание мое оказать посильную помощь бедным вдовам с их малолетними детьми и беспомощным одиноким женщинам, угнетенным бременем зол, нищетою, не могущим трудами своими себя пропитывать. Для сего желаю учредить убежище для бедных на 400 человек, а в дальнейшем сколько доходы позволять будут… Принимать в убежище старых, дряхлых и таких, кои совестятся просить милостыню, доброго поведения, всякого звания, которые по несчастью пришли в убожество и не в состоянии пропитаться своею работой…» Такое пожелание содержалось в завещании, составленном потомственным почетным гражданином Москвы купцом первой гильдии Иваном Григорьевичем Фирсановым 10 февраля 1880 года. А спустя два месяца в Московскую городскую управу от того же гражданина поступило прошение, в котором говорилось: «Во владении моем, состоящем Пресненской части 5 кв. (квартала. — Авт.) под № 550/628 желаю построить вновь строение каменное жилое трехэтажное для бесплатных и дешевых квартир…»

Прошение было рассмотрено, удовлетворено, и уже в конце года на участке закипела работа. А спустя полгода Ивана Григорьевича не стало.

Расходы по дальнейшему строительству взяла на себя Вера Ивановна. К февралю 1883 года строительство дома, только не трех-, а четырехэтажного, было окончено, и Вера Ивановна вместе с матерью предложили Комитету братолюбивого общества, находившемуся под патронатом самой императрицы, принять его в дар на следующих условиях: во-первых, дом этот в память почившего отца и мужа должен был отныне именоваться «Фирсановским домом для вдов и сирот»; во-вторых, жертвовательницы желали быть пожизненными попечительницами вышеуказанного дома; в-третьих, в доме, кроме всего прочего, необходимо было устроить школу для слепых детей. Эти условия были приняты, и уже в сентябре дом принял первых своих постояльцев.

Буйный дух, унаследованный от отца, не позволял Вере Ивановне заниматься скучными женскими делами. Молодая предпринимательница вникала во все тонкости своего бизнеса, контролировала деятельность лесоторговцев, следила за двадцатью шестью застроенными городскими участками и несколькими торговыми домами.

Однако самые престижные торговые точки в Москве принадлежали не ей. Эту чудовищную несправедливость и решила исправить Вера Ивановна Фирсанова в 1903 году, для чего продала три крупных земельных участка и затеяла на Петровке строительство торговой галереи, равной которой не было во всей России.

Деловая репутация Фирсановой была вне конкуренции. Она не нуждалась в шумной рекламе, поэтому объявление об открытии нового торгового ряда отличалось предельной лаконичностью.

«Открытие Пассажа последует 7 февраля с. г., о чем и доводим до сведения господ покупателей» — это сообщение появилось в московской прессе в начале 1906 года.

И сегодня Петровский пассаж является одним из самых солидных торговых предприятий Москвы. Двухъярусные торговые линии соединяют улицы Петровку и Неглинную. Здание построено архитектором С. М. Калугиным под влиянием стиля модерн; в конце 1980-х — начале 1990-х годов проведены реконструкция и реставрация. В 1921 году в простенке между входами в пассаж (на Петровке) по плану монументальной пропаганды был установлен барельеф «Рабочий» скульптора М. Г. Манизера — одно из лучших произведений первых лет советской власти

Народу на открытие собралось множество. И не зря — в Петровском пассаже, построенном по проекту архитектора Калугина, со стеклянным сводом, который создал инженер Шухов, было на что посмотреть. Здесь, в двух торговых галереях, были представлены самые знаменитые российские и зарубежные фирмы, предлагавшие покупателям весь возможный ассортимент товаров. В принципе, с открытием Петровского пассажа необходимость в других магазинах в центре Москвы вообще отпала. Ни по представительности, ни по удобству, ни по красоте отделки они просто не могли тягаться с детищем первой российской бизнес-леди.

Даже революция не смогла сразу «расправиться» с роскошью одного из главных магазинов страны. Именно здесь в начале 1920-х годов проходили аукционы по продаже царской утвари, а во времена НЭПа Маяковский писал о Петровском пассаже так.

С восторгом бросив           Подсолнухи лузгать,Восторженно подняв бровки,Читает работница:         «Готовые блузки.Последний крик Петровки!»

В 1930-х годах почти весь первый этаж был отдан тресту «Дирижабльстрой», во второй этаж въехали сразу несколько советских учреждений, а из третьего была устроена огромная коммунальная квартира.

Но это в 1930-х. А тогда, в первом десятилетии нового века, ни сама Вера Ивановна Фирсанова, ни ее новый друг и поверенный во всех делах блестящий юрист Виктор Лебедев даже и не догадывались о тех сюрпризах, которые готовила им на ближайшее будущее переменчивая судьба.

* * *

Иван Григорьевич был одним из немногих московских купцов, постоянно державших при себе крупные суммы наличных. Не потому, что он не доверял банкам или любил деньги, нет. Просто в таком деле, как покупка недвижимости, эти суммы могли потребоваться в любой момент. Часто от того, можешь ты сразу оплатить сделку или нет, решалась судьба крупного мероприятия.

Однажды к нему пришел некий поляк и предложил поучаствовать в выгодном деле: одни его знакомые продавали имение, и он мог устроить дело так, чтобы хозяева продали его за 700 000 рублей, притом что стоимость имения превышала 1 000 000 рублей. Поляк рассчитывал, что на деньги купца они могли бы купить землю, затем выгодно ее продать, а разницу разделить поровну. Иван Григорьевич обещал подумать, посмотреть хозяйство и дать ответ. Приказчик, посланный им по адресу, сообщил, что дело действительно выгодное. Кроме того, по данным приказчика, на продаваемой земле жило довольно много арендаторов, которые хотели бы приобрести свои арендуемые участки в собственность. После такого ответа Фирсанов пригласил к себе поляка и предложил ему следующий вариант: землю покупает он один, а поляку за содействие выплачивает 30 000 комиссионных. Вариант поляка не устроил, и он отправился искать других инвесторов. Однако ни у одного купца такой большой суммы свободных наличных не было, а время шло, и имение могли перехватить другие покупатели. В конце концов он согласился на условия Фирсанова. Вскоре земля была куплена, поляк получил свои 30 000, после чего Иван Григорьевич предложил арендаторам купить занимаемую ими землю. Те согласились и уже спустя короткое время выплатили Фирсанову 800 000 руб лей. При этом у купца оставались пахотные земли старых хозяев, обширные леса и усадьба. Все это он вскоре продал за миллион.

Память человечества чрезвычайно коротка. Уже никто не помнит, кто такие были Поляковы. А между тем еще каких-нибудь сто лет назад эта фамилия гремела по России громче, чем гремит сейчас, к примеру, фамилия Абрамовича.

Поляковых обожали. Поляковых ненавидели и презирали. Поляковых боялись. Поляковы скупили всю Россию. Поляковы — надежда России. Поляковы — позор России.

Все разговоры конца позапрошлого и начала прошлого века так или иначе сводились к этим братьям — Якову Соломоновичу Полякову, крупному таганрогскому банкиру, Самуилу Соломоновичу Полякову, железнодорожному королю, построившему больше половины российских железных дорог, и Лазарю Соломоновичу Полякову, младшему из братьев, «московскому Ротшильду», как его величали в России и за рубежом, банкиру, рядом с которым великий Рябушинский выглядел как молоденькая овечка рядом с племенным быком, человеку, лично или через подвластных ему лиц контролировавшему большую часть проходящих через страну денежных потоков.

В 1842 году в семье мелкого оршанского купца Соломона Лазаревича Полякова, занимавшегося винным откупом (одним из немногих доступных еврейскому предпринимателю того времени видов бизнеса), родился третий сын. В честь дедушки сына назвали Лазарем. Ребенок рос спокойным, послушным. Он хорошо учился, с успехом закончил еврейскую гимназию при оршанской синагоге и в 1860 году определился как «оршанский купец без состояния при капитале своего отца».

За год до этого в России произошло поистине историческое событие: император Александр II принял закон, разрешающий еврейским предпринимателям селиться за пресловутой «чертой оседлости». Для них были открыты места, куда ранее въезд строго воспрещался: обе российские столицы. Глупо было не воспользоваться такой возможностью и не покинуть давно опостылевшую Оршу. Вот что писал об этом периоде (начало 1860-х годов) один из современников Соломона Полякова: «В выходцах из черты оседлости происходила полная метаморфоза: откупщик превращался в банкира, подрядчик — в предпринимателя высокого полета, а их служащие — в столичных денди… Образовалась фаланга биржевых маклеров („зайцев“), производивших колоссальные биржевые обороты. В Петербурге появилось новое культурное ядро еврейского населения: возникла новая, упорядоченная община взамен прежней, управлявшейся николаевскими солдатами… Один петербургский еврей-старожил говорил мне: „Что тогда был Петербург? Пустыня. Теперь же ведь это Бердичев!“»

Невский проспект в Петербурге на рубеже XIX–X X веков

Правом покинуть «черту оседлости» первым воспользовался средний сын Поляковых — Самуил. Как ни странно, способствовало этому хорошее знание основ спиртопроизводства. Когда министр почты и телеграфа граф И. М. Толстой (между прочим, внук Кутузова) приобрел недалеко от Орши винокуренный заводик, знающие люди посоветовали ему взять управляющим молодого расторопного еврейского паренька, знакомого со всеми местными откупщиками. Выбор был удачным: паренек оказался и расторопным, и умным, и преданным хозяину. Почувствовав, что молодой управляющий способен на большее, чем руководство заводом, Толстой доверил ему генеральный подряд на сооружение Козлово-Воронежской железной дороги. И Поляков снова не подвел: дорога была построена быстро. Еще до открытия дороги Самуил Соломонович создал общество по ее эксплуатации, бóльшая часть акций которого осталась в его руках, а патрону «перепал» пакет номинальной стоимостью полмиллиона рублей.

Самуил Соломонович переселился в Петербург, купил великолепный особняк на Английской набережной (ныне — здание Российского государственного исторического архива) и вплотную занялся железнодорожным строительством, не забывая время от времени «подкармливать» своего благодетеля. К середине 1860-х годов он уже справедливо считался одним из воротил железнодорожного бизнеса.

Самуил Соломонович Поляков (1837–1888). Бронзовая статуя 1877 год

В путь к богатству и процветанию вслед за средним отправился старший брат — Яков. В 1864 году он вышел из-под отеческого крыла и получил свидетельство оршанского первой гильдии купца, которое вскоре сменил на такое же, только прописанное в более престижном месте — Таганроге. Там он и остался до конца своих дней, став представителем братьев в бизнесе на юге России.

«Непристроенным» до поры оставался только младший брат, 22-летний Лазарь. Однако несмотря на молодость, он уже прекрасно понимал, с какой стороны у бутерброда находится масло, и в том же 1864 году, когда старший брат занялся своим делом, младший перешел из-под отцовской опеки под опеку брата. Он исправно выполнял поручения, вел подрядные работы, занимался финансами и копил акции. К концу 1860-х, когда их накопилось изрядное количество, он решил наконец попробовать себя в свободном плавании и, воспользовавшись протекцией Якова, перешел из оршанских купцов в таганрогские. Теперь он имел полное право именоваться «таганрогским первой гильдии купеческим братом». Звание это особых преимуществ не давало, но все-таки было неким продвижением по сословной лестнице.

В марте 1870 года Лазарь Соломонович получил свою первую правительственную награду — «за участие и особое радение в деле строительства Курско-Харьковской железной дороги» его, разумеется, в компании с братом Самуилом, наградили орденом Святого Станислава 3-й степени (младшим из царских орденов). Этот факт был тем более важен, что до того в Российской империи ордена купцам, тем более еврейским, вообще не присваивали, только чиновникам и военным. А спустя пять месяцев Лазарь Соломонович Поляков как купец, имеющий десятилетний непрерывный стаж работы в первой гильдии, обратился в городскую управу Таганрога с просьбой о присвоении ему звания почетного гражданина. Там молодого выскочку выслушали и заявили, что в 28 лет становиться почетным гражданином рановато: претендент еще наверняка не успел сделать ничего такого, за что это звание можно было бы присвоить. В ответ Лазарь Соломонович выложил на стол бумаги, из которых явствовало, что он уже два года как почетный член Рязанского губернского попечительства детских приютов и год как член Арбатского попечительства о бедных в Москве. Карты были козырные. К тому же тогда императрица Мария Федоровна просто бредила благотворительностью и любого благотворителя, независимо от сословия и национальности, почитала за личного друга и сподвижника. Отказать управа не смогла.

С таким багажом можно было уже браться за серьезное предприятие, каковым стала первая банковская контора, открытая Поляковым-младшим в конце того же 1870 года в Москве. На открытие дела средний брат одолжил младшему 5 000 000 рублей, которые и были оформлены как уставной капитал конторы. Лазарь Соломонович Поляков, кавалер ордена Святого Станислава 3-й степени, почетный гражданин города Таганрога, стал настоящим московским первой гильдии купцом. Теперь братья Поляковы охватывали своей деятельностью всю европейскую часть России: Яков сидел на юге, в Таганроге, Самуил — в Петербурге, а Лазарь — в Москве.

Но для широкой души этого было мало. Кипучая натура молодого банкира требовала настоящего дела. Уже в 1871 году Лазарь Соломонович открывает свой первый настоящий банк, ставший и первым российским ипотечным финансовым учреждением, — Московский земельный банк. Дело пошло по нарастающей. В 1872 году он учреждает Рязанский и Орловский коммерческие банки, получает на шею «за усердие и труды во благо Отечества» Анну 3-й степени и 1 января 1873 года объявляет об открытии в Москве «Банкирского дома Лазаря Полякова», в который вошли все три поляковских банка.

В 1874 году Лазарь Соломонович Поляков «за участие в учреждении нескольких коммерческих и земельных банков, в строительстве железных дорог и обширное участие в лесной торговле» производится в коммерции советники. В том же году за пожертвования на детские приюты он получает очередной орден Святого Станислава, но уже 2-й степени, год спустя персидский шах делает его кавалером ордена Льва и Солнца, а еще спустя два года он получает новую, внеочередную Анну 1-й степени. В 1880 году «за особые труды и усердие по Антропологической выставке в Москве» ему присваивается чин статского советника, который к 1883 году вырастет до действительного статского. В 1882 году он становится кавалером очередного ордена из императорской планки орденов — Святого Владимира 4-й степени, через год турецкий паша утверждает его в звании турецкого генерального консула в Москве, еще через три года «за заслуги по министерству внутренних дел» он получает очередного Владимира 3-й степени. В 1896 году он получил свою последнюю и высшую награду — орден Святого Станислава 1-й степени.

Лазарь Соломонович Поляков давно, еще в пору своей юности, усвоил, что одним из самых доходных видов бизнеса является благотворительность. Каждое новое пожертвование он обставлял таким образом, что не наградить его после этого званием или орденом казалось просто свинством. А каждая новая награда увеличивала силы и без того энергичного и напористого банкира.

Лазарь Соломонович Поляков (1842–1914)

К началу 1880-х годов наибольшую силу из поляковских банков набрал Московский земельный. Ипотека оказалась чрезвычайно выгодным делом. Разорившиеся помещики закладывали и перезакладывали свои имения, молодые русские нувориши из бывших крестьян, воспользовавшись ипотечными кредитами, строили себе потрясающие усадьбы и особняки, разбивали огромные парки. И от всех этих начинаний Лазарь Соломонович имел свой верный процент. Однако процент был небольшой, а поэтому следующим логическим шагом успешного московского банкира стало учреждение двух акционерных обществ: Московского лесопромышленного товарищества и Московского домовладельческого общества.

До создания обществ невыкупленные залоги (имения и прочее) выставлялись на аукцион и обычно продавались по довольно высокой цене. Теперь же в аукционе почти всегда участвовали только поляковские компании и два-три подставных лица, так что продаваемые имения уходили практически за цену залога к Лесопромышленному товариществу, а особняки — к Домовладельческому обществу.

К началу XX века Московское лесопромышленное товарищество уже владело земельными угодьями общей площадью более 250 000 десятин (270 000 гектаров), которые оценивались в сумму 7 700 000 рублей. Московское домовладельческое общество к тому времени стало владельцем нескольких домов в Петербурге и Москве, а также имений в Ярославской, Смоленской, Орловской, Харьковской, Таврической и Черноморской губерниях — общей площадью около 7 500 десятин и стоимостью около 1 500 000 рублей.

Кроме того, для обеих компаний нашлось еще одно важное применение: когда Лазарю Соломоновичу требовались деньги для осуществления очередного проекта, он продавал что-нибудь из недвижимости, принадлежавшей одной из этих компаний. Разумеется, по самому выгодному курсу, за сумму, значительно превышавшую рыночную стоимость. Причем плату за них получал векселями, которые обслуживались в его же банках на самых выгодных условиях.

«Деньги созданы для дураков, — любил говорить он своим сыновьям. — Вексель — вот инструмент. Для того чтобы что-нибудь сделать, денег не нужно. Деньги нужны только для того, чтобы ничего не делать».

К началу 90-х годов XIX века финансовая империя Лазаря Полякова находилась на самом пике своего могущества. Рязанский коммерческий банк был переведен в Москву и в 1891 году преобразован в Московский международный торговый банк, ставший в начале XX века крупнейшим коммерческим банком Москвы. Были образованы Южно-Русский промышленный, Петербургско-Московский, Азовско-Донской и многие другие банки по всей России. Состояние самого Лазаря Соломоновича уже оценивалось в несколько десятков миллионов рублей. Однако страсть его к авантюрам не ослабевала, а, напротив, только набирала обороты. Для финансиста такого масштаба даже России было мало. Пора было выходить на международную арену.

Объектом своей экспансии Лазарь Соломонович Поляков выбрал Персию (современный Иран), с шахом которой, Насер эд-Дином, у него с помощью давно промышлявшего здесь старшего брата Якова наладились почти что дружеские отношения. В 1890 году Лазарь Поляков стал генеральным консулом Персии в Москве (Яков был тогда генеральным консулом шаха в Таганроге). В 1894 году шах пожаловал братьям титулы баронов.

Персия, богатая финансово, но абсолютно неразвитая технически, была тем полем, которое умелому коммерсанту можно было свободно возделывать, получая обильный урожай. И Лазарь Соломонович с воодушевлением принялся за новое дело. Он открыл в Тегеране представительства своих банков, получил концессию на строительство дороги Энзели-Казвин, которую потом продолжил до Тегерана и Хамадана, учредил страховое и транспортное общества. Через несколько лет хитрый Витте путем многочисленных махинаций и спекуляций сумел выкупить у Поляковых наиболее успешные из этих предприятий в государственную собственность.

Но, безусловно, самой интересной, хотя и не самой выгодной затеей Лазаря Полякова на территории Персии была афера со «спичечным» товариществом.

Началось все с нелепой промашки. Впоследствии Лазарь Соломонович часто жаловался брату Якову (Самуил умер в 1888 году) и трем своим сыновьям (Александру, Исааку и Михаилу), рассказывая о том, как сильно его надул бельгиец Дени, продавший ему в 1889 году за несколько тысяч франков концессию на монопольное производство спичек в Персии, где лес всегда являлся дорогим импортным товаром. Однако векселя были уже подписаны, деньги со счета на счет переведены, а кидать средства на ветер было не в правилах Лазаря Полякова. И работа закипела.

Первым делом под купленную концессию было учреждено «Товарищество промышленности и торговли в Персии и Средней Азии» с основным капиталом в 400 000 рублей. При том, что российской стороной стоимость концессии была оценена в 320 000 рублей, разница в 80 000 была отнесена в долг от акционеров товарищества банковскому дому Полякова. Стоит ли говорить о том, что этот долг так и не был возвращен? Затем в Тегеране за 200 000 рублей была построена «спичечная фабрика». Кредит на ее постройку выдал Московский международный банк. Казалось бы, какой имело смысл Лазарю Соломоновичу брать заведомо невозвращаемый кредит в собственном банке? Но все объясняется просто, если вспомнить, что банк был вовсе не личной собственностью банкира, а акционерным обществом, в котором у Лазаря Полякова был контрольный пакет. Легко проводя через банк решение о выдаче кредита, он получал на самых льготных условиях деньги, в которых его личных средств было лишь чуть больше половины, остальное являлось собственностью других, более мелких акционеров. Поскольку отдавать кредит Поляков не собирался (и это своему-то банку!), а подрядчиком на строительстве выступала его же фирма, благодаря этой операции он положил в карман еще несколько десятков тысяч рублей.

В 1892 году до пайщиков товарищества наконец дошло, что на спичках в Персии не разбогатеешь, и они потребовали от Лазаря Полякова срочно свернуть производство. Однако тот не только не свернул, а, напротив, увеличил основной капитал товарищества до одного миллиона рублей, воспользовавшись ловким трюком. Съехавшиеся на собрание совладельцы товарищества сильно удивились, увидев вместо одного основного пайщика — Лазаря Полякова, державшего несколько тысяч паев, множество пайщиков мелких. Распределив свой крупный пакет среди нескольких десятков подставных лиц, Лазарь Поляков обеспечил себе абсолютное большинство на собрании.

Укрупненное товарищество теперь уже не собиралось заниматься спичками, основной его целью стал обмен русских товаров на персидские с последующей их реализацией. Специально для этого Лазарь Соломонович пробил решение об открытии в Тегеране представительства своего Международного банка, который должен был бы финансировать торговые мероприятия фирмы. Деньги на это выделили — и товарищество, и банк. Свои паи в предприятии, о нежизнеспособности которого Лазарь Соломонович знал прекрасно, банкир заложил под крупную сумму в том же банке, таким образом еще раз пополнив свой личный счет.

Почти сразу же товарищество понесло убытка более 500 000 рублей, и в 1893 году его пайщики решили переключиться на торговлю хлопком. Спичечную фабрику решено было продать страховому обществу (контролируемому также Поляковым), которое расплатилось своими облигациями. Впоследствии выяснилось, что облигации были выпущены неправильно, сделку аннулировали, товарищество потерпело убыток на 60 000 рублей, которые были записаны долгом на Полякова. Лазарь Соломонович особо не возражал: отдавать долг он все равно не собирался, а его реальный счет «потяжелел» на 30 000 (весьма солидные по тем временам деньги).

Торговля хлопком оказалась для товарищества еще бóльшим злом, чем производство спичек. Убытки от нее в скором времени превысили 300 000 рублей. Позже, однако, товариществу удалось-таки наладить торговлю и выйти в число крупнейших хлопковых компаний России. Правда, оно действовало теперь уже в Средней Азии, а от Персии осталось только название.

Итак, на шее у Лазаря Полякова висел долг в 530 000 рублей, и с этим надо было что-то делать. Решение оказалось простым и гениальным. Через своих людей в правительстве он добился утверждения устава Перновской (город Пернов, ныне Пярну, Эстония) мануфактуры, которой в действительности никогда не существовало и которой он моментально «продал» три принадлежавших ему хлопкоочистительных завода, приписав к ним все накопившиеся на нем долги.

Но главным стимулом для знаменитого российского банкира были вовсе не деньги. Они представляли для него интерес лишь как орудие для достижения других, более высоких целей. Как показали дальнейшие события, Лазарь Поляков в совершенстве овладел способом жить вообще без денег. А значительную часть своего состояния он растратил на благотворительность: организовывал дома попечительства, строил школы и ремесленные училища; покровительствовал искусствам, учреждал госпитали, поддерживал неимущих и назначал именные стипендии одаренным студентам; на его деньги и под его руководством была построена знаменитая Московская хоральная синагога. Но все это делалось отнюдь не из сострадания. Известный банкир был трезв умом и холоден сердцем. Это знали все. Лев Николаевич Толстой вывел его в «Анне Карениной» в образе всемогущего и жестокого еврейского нувориша Болгаринова, к которому князь Облонский ходил просить места. Как известно, великий писатель не особо утруждал себя поиском фамилий для своих персонажей, а просто «сдирал» их у прототипов. Реальный банкир — Поляков, значит, выдуманный будет Румыновым или Болгариновым.

Главной целью Лазаря Полякова, как, впрочем, и всех Поляковых, были вовсе не деньги и не мирская слава. Выходцы из Богом забытой Орши, представители презираемой даже официально нации, жаждали власти и преклонения. Обязательно надо было сделать так, чтобы те же русофилы, которые сочиняли на евреев пасквили в националистически настроенных газетах, которые проводили через правительство антисемитские законы и лютой ненавистью ненавидели «жидов», приходили бы к ним с поклоном и обращались не иначе как «ваше превосходительство», глядя искательно в глаза. Именно поэтому Поляковы так старались повысить в глазах императора свою общественную значимость, именно поэтому они прикармливали «своих» чиновников и журналистов, именно поэтому толстовский Болгаринов заставил князя Облонского проторчать три часа в общей приемной вместе с другими посетителями (это время тот провел в сочинении каламбура: «Было дело до жида, и я дожидался»). Поляковы хотели стать российскими баронами. Ничего сверхъестественного в этом не было. Баронский титул уже получили Гинцбурги, придворный банкир Николая I Штиглиц, варшавский банкир Френкель и железнодорожный подрядчик Флейзен. Теперь настала очередь Поляковых.

Первым на охоту за титулом вышел Самуил Поляков. В 1871 году он через своего покровителя, министра просвещения графа Толстого, попытался добиться высокого титула, пообещав последнему внести в фонд министерства акции Елецко-Орловской железной дороги по номинальной цене на сумму 200 000 рублей. Награда была солидная, и граф старался изо всех сил. Он добился, чтобы император на прошении «о пожаловании коммерции советнику Полякову с нисходящим от него потомством баронского достоинства Российской империи» поставил положительную резолюцию, однако столкнулся с сопротивлением Сената, заявившего, что за пожертвования (которые фигурировали в прошении в качестве основного довода) баронский титул давать — жирно будет, вполне достаточно ордена Святого Владимира 3-й степени.

Яков и Лазарь предприняли попытку получить заветное баронство в 1896 году. К этому времени, будучи за границей, они уже именовали себя не иначе как де Поляков или фон Поляков, однако с Россией такой фокус не проходил. Поэтому, воспользовавшись тем, что персидский шах уже давно пожаловал им баронство, они обратились в министерство финансов с просьбой об исходатайствовании «императорского соизволения» на легализацию в России их персидского титула. Комиссия, рассматривавшая прошение, пришла к выводу, что «в Персии баронов быть не может». А поэтому прошение было оставлено без последствий. На этом пыл Якова иссяк. А Лазарь не унимался. На протяжении двух последующих лет он пытался убедить Сенат в том, что император имеет право самолично жаловать те титулы, какие считает нужным. При положительном решении дело можно было бы считать наполовину выигранным: у банкира был мощный рычаг давления на императора, ведь его царственная супруга обожала благотворителей. Однако Сенат остался непреклонен.

Последнюю попытку, чуть было не увенчавшуюся успехом, Лазарь Поляков предпринял в 1913 году. Записка с прошением о ходатайстве была составлена на имя «Ея Императорского Высочества Великой княгини Елизаветы Федоровны». Но из-за бюрократических проволочек успешно начатое дело завершилось ничем, — когда до присвоения титула оставались считанные недели, Лазарь Соломонович Поляков умер. Случилось это 12 января 1914 года.

Финансовые трюки, которые с таким мастерством и упоением проделывал Лазарь Поляков, возможны при стабильности банковской системы. Во времена кризисов такие вещи не прощаются.

В 1900 году в России разразился финансовый кризис, сравнить который по разрушительной силе можно только с дефолтом 1998 года, когда в одночасье рухнули крупнейшие банки, казавшиеся ранее непотопляемыми. Одно за другим объявляли себя банкротами акционерные общества, торговые и банкирские дома, товарищества на вере и без веры. Нависла угроза банкротства и над банками Полякова. Проведенная в конце 1901 года ревизия показала, что сумма долгов банкирского дома (53 513 000 рублей) почти вдвое превышает сумму его активов (37 715 000 рублей), то есть была ситуация неплатежеспособности.

Однако вес банков Полякова в стране был так велик, что, по мнению министра финансов Витте, «приостановка платежей этими банками, существующими уже более 30 лет, не только разорила бы множество вкладчиков, разбросанных по всей России, но и нанесла бы сильный удар всему частному кредиту, подорвав и без того пошатнувшееся доверие к частным банкам» (Всеподданнейший доклад С. Ю. Витте «О принятии особых мер в отношении некоторых банков»).

Правительство начало операцию по спасению принадлежавших Лазарю Полякову банков. Не всех, но трех крупнейших: Орловского коммерческого, Международного торгового и Московского земельного, которые для «возможно большего покрытия убытков» в 1908 году были слиты в один Соединенный банк. В новом банке для Лазаря Полякова места уже не было, хотя в состав правления был введен один из его сыновей — Исаак. В 1909 году финансировавший все эти годы поляковские банки Госбанк заявил, что он, «затратив огромные суммы на предотвращение несостоятельности Полякова, фактически принял на себя его обязательства и вступил в распоряжение имуществом банкирского дома». Между тем бедственное положение не помешало присвоению в 1908 году Лазарю Соломоновичу чина «тайный советник», который давал ему право именоваться отныне не иначе как «ваше превосходительство».

Итогом жизненного пути Лазаря Полякова было: движимое и недвижимое имущество — на 4,7 миллиона рублей, долг Госбанку — 9 миллионов рублей. Немногочисленные родственники сочли за лучшее отказаться от столь сомнительного наследства, заплатив государству «отступные» в размере одного миллиона.

А российские евреи еще долго после этого, благословляя своих детей перед женитьбой, произносили как молитву ставшее традиционным пожелание: «Да сделает тебя Бог подобным Полякову».

На кладбище Верано в Риме можно увидеть памятник, на котором написано:

Значит, какими-то путями потомки Поляковых по линии Якова баронский титул все-таки получили. Или нет?..

Первым персональным пенсионером союзного значения в 1928 году стал бывший российский медиамагнат и книгоиздатель, бывший мультимиллионер, бывший «эксплуататор трудового народа» Иван Дмитриевич Сытин.

Есть люди, которые учатся всю жизнь. Кому-то для нормального образования достаточно десяти лет. Ивану Сытину вполне хватило трех. Становиться, по примеру отца, волостным писарем он не собирался. А хотелось ему пойти, как дядя, по торговой линии и торговать в Нижнем Новгороде мехами. 12-летний парнишка считался в родном костромском селе Гнездниково уже вполне самостоятельным человеком. А он и впрямь был самостоятельный. Взял да махнул в Нижний, не спросясь отца. У дяди дела шли неважно, а тут еще родственник, от которого вреда больше, чем пользы: хоть и помогал перетаскивать шкурки, и подметал в лавке, да ведь его кормить надо было… Поработал Иван у дяди два года и уехал в Москву, к дядюшкину знакомцу, купцу-старообрядцу Петру Шарапову.

Иван Дмитриевич Сытин. Фотография 1873 года

Шарапов звезд с неба не хватал, ходил к обедне и к вечерне в церковь и торговал книжками и лубочными картинками. Лубок — не лиса, рубль с него не возьмешь, возьмешь 5 копеек. Но зато и народу в московскую лавку ходило куда больше, чем в дядюшкину новгородскую. А лубки были интересные — и смешные, и поучительные, и жалостливые. Были и такие, которые хозяин до поры смотреть мальчику не велел и за которые постоянно исповедовался перед духовником, но продавать их не переставал, а помощника поучал:

— Вот вырастешь, Иван, и так, как я, не делай. Торгуй с разбором. Ведь не любая деньга от Бога, не любая в пользу идет.

Однако Иван наблюдал обратное и прекрасно понимал, что ценна каждая копейка, как бы ни была она добыта. Главное — потом «повернуть» ее правильно.

Книжки нравились ему все больше. После закрытия лавки он выбирал ту, что потолще, и, благо хозяин разрешал, открыв ее на любом месте, долго читал. Для хозяина это было сплошным разорением: натуральные стеариновые свечи стоили в ту пору недешево. Но купец мальчонку любил. Да и как не любить — смышленый, работящий, во всем слушается. Своих детей у Петра Николаевича не было, поэтому он частенько ерошил волосы на голове у воспитанника и ласково ему говорил:

— Работай, Ваня, все твое будет.

Петр Николаевич Шарапов

А паренек был действительно смышленым. Увидев, что дорогущие полные собрания сочинений модных авторов, если вдруг обнаруживался некомплект, резко падали в цене, он изредка стал «припрятывать» отдельные тома. Потом винился хозяину, что у него «украли книгу», честно платил за нее из своего пятирублевого жалования, к примеру, 1 рубль 20 копеек, чуть погодя выкупал оставшиеся тома за 5 рублей, добавлял недостающий том, припрятанный, и все сбывал букинистам-барышникам с Никольского рынка за 15. Полученный доход он не прогуливал, но аккуратно складывал, копеечка к копеечке, а в тяжком грехе обмана (кражей он свои деяния не считал, ведь за все было заплачено) сразу же честно сознавался отцу-духовнику и быстро получал прощение. Хозяев тогда не обманывал только тупой или ленивый.

В 20 лет Иван был определен управляющим нижегородской лавкой Шарапова. Так сказать, директором нижегородского филиала. Торговать в Нижнем тогда было не только выгодно, но и престижно. Город, в котором ежегодно проводилась торгово-промышленная выставка и действовала крупнейшая в мире ярмарка, был поистине центром российской торговли. При прежнем управляющем торговля в лавке Шарапова шла так, ни шатко ни валко. Сказывались огромная конкуренция и отсутствие широкого спроса на лубок. Поэтому первой и главной задачей нового управляющего, которого теперь называли Иваном Дмитриевичем, было налаживание рынка сбыта.

Задачу удалось решить на редкость красиво. Придя к выводу, что торговать народным лубком в образованном и богатом городе неразумно, новгородский наместник Шарапова создал на волжской земле прообраз того, что позже назовут многоуровневым маркетингом, а он назвал просто «сетью офеней». «Офенями» были мужики, преимущественно водоносы, которым Иван Дмитриевич давал лубки в долг, под честное слово. Сначала давал помалу, до тех пор, пока не убеждался в честности начинающего торговца. А те несли культуру в массы, то есть по деревням, по селам и по чумацким лагерям. Дней через пять они сбывали товар и возвращались за новой партией. Наиболее удачливые получали специальные скидки и обзаводились своими «сетями», которые распространяли товар и в таких далях, куда не мог дойти ни один купец. В короткий срок рядовая новгородская книжная лавка превратилась в крупный оптовый склад полиграфической продукции. Постепенно прогрессивная технология перешла из филиала в московское торговое заведение. Перешла вместе с управляющим.

К тому времени молодому «менеджеру» исполнилось 25 лет. Самое время для того, чтобы обзавестись семьей, что он и сделал с выгодой для себя. Невеста была выбрана с богатым приданым, а разрешение на венчание и благословение было испрошено у благодетеля Петра Николаевича Шарапова. Иван принял от него также богатый свадебный подарок, а еще помощь в получении банковской ссуды на открытие собственной литографии, то есть печатного предприятия. Шарапов поручился за Ивана своим капиталом и сам дал в беспроцентный долг значительную сумму.

19 декабря 1876 года в Москве заработала первая литографическая мастерская Ивана Дмитриевича Сытина.

Иван Дмитриевич и Евдокия Ивановна Сытины со своими детьми — Николаем, Василием, Владимиром и Марией. Фотография 1880-х годов. Евдокия Ивановна — дочь московского кондитера Ивана Соколова

Основным заказчиком литографии был Шарапов, торговое предприятие которого, благодаря стараниям управляющего, процветало. Да-да, управляющий-то не сменился. Иван Сытин теперь работал на два фронта. До вечера он сидел в лавке, а в 6 часов, когда хозяин уходил на вечерню, бежал в свою (расположенную поблизости) печатную мастерскую и там собственноручно резал и печатал с камня картинки.

Через год началась Русско-турецкая война. Народ скупал газеты и зачитывался сводками боевых действий. На ура шли картинки, изображавшие бравых русских воинов с лихо закрученными усами и с шашкой наголо. Но конкуренция оставалась сильнее спроса, и сытинские картинки, хотя и были весьма высокого качества, раскупались не особо быстро. Зато пошли карты. Не игральные, а карты боевых действий. Из всех российских печатников именно Сытин первым догадался, какой доход можно извлечь из этой нехитрой и на первый взгляд довольно скучной полиграфической продукции. Целый год, на протяжении которого шла тяжелая для России война, Иван Дмитриевич Сытин был практически монополистом в деле печатания военных карт. Дело оказалось настолько выгодным, что спустя год он полностью рассчитался со всеми долгами, хотя планировал сделать это за пять лет.

Имя молодого печатника запомнилось, что не могло не сказаться на прибыли литографии. В 1879 году предприниматель купил себе домик на Пятницкой улице, куда и переехал вместе с семьей и литографией.

Однако война кончилась, и пора было искать новое место приложения сил. Сытин начал издавать бульварную литературу. На Никольском рынке большим спросом пользовались леденящие душу детективы и слезливые мелодрамы из полусветской жизни. Авторы низкопробных произведений, поэты и писатели, обивали пороги кабинетов, предлагая издателям за копейки свои труды. Часто под видом собственных сочинений они приносили переписанные и слегка исправленные творения других литераторов. Так, в продаже можно было встретить «Князя Золотого», в котором без труда угадывался «Князь Серебряный», или «Месть колдуньи», подозрительно смахивавшую на «Вия», или «Страшные игры», списанные с «Пиковой дамы». Издатели, работавшие для Никольского рынка, сами книг никогда не читали, разве что смотрели заголовки. Случались осечки и у Сытина. Известен случай, когда начинающий издатель выпустил в свет книжку некоего Власа Дорошевича, оказавшуюся на поверку сборником рассказов Гоголя.

В 1882 году Сытин получил свою первую бронзовую награду «за высокое качество продукции» на Нижегородской промышленной выставке. Это была максимальная награда из тех, на которые мог рассчитывать выходец из крестьян. На выставке лубки Сытина впечатлили даже академика живописи Михаила Петровича Боткина, который предложил Ивану Дмитриевичу попробовать себя в деле массового тиражирования творений великих мастеров кисти. Дело это было для предпринимателя новое, неожиданное, никем еще не опробованное и потому представлявшееся интересным. Оно принесло Ивану Дмитриевичу Сытину не только деньги, но и новую славу — славу интеллектуального издателя.

В феврале 1883 года Сытин с группой товарищей зарегистрировал книгоиздательское товарищество «Иван Дмитриевич Сытин и К^о» с уставным капиталом 75 000 рублей. Спустя несколько месяцев он открыл свою первую лавку у Ильинских ворот.

До 1883 года в России правом печатать календари обладала лишь Академия наук, а с 1884 года это право получили все. И Сытин поспешил им воспользоваться. «Всеобщий русский календарь на 1885 год», стоивший не дороже обычной брошюры и наполненный сведениями из самых разных областей жизни, произвел фурор на очередной Нижегородской промышленной выставке. С тех пор календари стали своеобразной визитной карточкой сытинской фирмы. К 1893 году она контролировала 50 % этого рынка в России и издавала в год до 15 наименований календарей, среди которых были крестьянские, старообрядческие, церковные, военные, купеческие, домовые, медицинские. К концу века общий тираж выпускаемых в сытинских типографиях календарей достиг сумасшедшей по тем временам цифры — 3 700 000 экземпляров.

Кстати, с этими самыми календарями случались и забавные казусы. Например, из-за нескольких строчек в календаре: «Американский ест фунт говядины в день. Английский — ¾ фунта. Французский и немецкий — ½ фунта. Русский — 2 золотника (около 9 г — Авт.)» — цензура решила изъять календарь из обращения. Это грозило огромными убытками. Сытин испросил лично у царя Николая II заступничества. Ознакомившись с делом, император сказал своим приближенным: «Сытинские календари у меня есть. Они составляются хорошо».

Однако мы забежали вперед. А между тем главным событием 1884 года для Сытина стал даже не выпуск первого календаря, а встреча с Владимиром Григорьевичем Чертковым, другом и поверенным Льва Николаевича Толстого. Великий писатель в то время был увлечен идеей создания истинно народной книги, которая, при глубоком внутреннем содержании, била бы наповал бульварную литературу своей низкой ценой. Однако все солидные издатели и слушать не хотели о том, чтобы продавать книжки за копейку. А Сытин согласился.

— Да что копейка, Лев Николаевич, я вам десять книжек на восемь копеек сделаю, — уверял издатель писателя. — Только уж вы насчет гонораров договоритесь. А то не потяну.

Насчет гонораров Толстой с авторами договорился. За рассказы, выходившие в тонюсеньких книжечках на желтой бумаге, издаваемых совместным детищем Толстого и Сытина — издательством «Посредник», — ни Герцен, ни Чернышевский, ни Куприн, ни Тургенев, ни Чехов, ни кто-либо еще никаких гонораров не получали. Дело было поставлено так, что писатели считали за честь, если их публиковали в «Посреднике», и многие довольно известные авторы готовы были сами заплатить за то, чтобы их произведения напечатали в этом престижном издательстве.

Доходы с книжек были смехотворные. Однако благодаря тому, что их себестоимость была сведена почти к нулю, а тиражи вместе со спросом были не просто большими, а огромными, свои дополнительные тысячи Сытин все-таки с народных книжек снял. А заодно укрепил связи с творческой интеллигенцией и получил титул «издателя-просветителя». Это помогло добиться от Московского комитета грамотности монопольного права на издание учебных пособий.

А вот это уже было золотое дно. Азбуки и буквари стали в развивающейся России одним из самых ходовых товаров. Человек мог увлекаться детективами или любовными романами, мог вообще кроме газет не читать ничего, но учился читать он в детстве по изданному Сытиным букварю — либо Брайковского (25 изданий), либо Вахтерова (118 изданий). К началу XX века из сытинских типографий вышло 18 700 000 экземпляров различных учебников (431 наименование).

В 1887 году истекло пятьдесят лет со дня смерти Пушкина и независимые издатели получили право печатать его труды. Фирма Сытина моментально отреагировала на это выпуском роскошного десятитомного собрания сочинений знаменитого автора. Вскоре был выпущен двухтомник Пушкина, а еще через некоторое время всего Пушкина удалось издать в одном тысячестраничном фолианте. В том же 1887 году был издан Гоголь — книжка без обложки, хотя и очень приличная, стоила 50 копеек.

В начале 1890-х годов Иван Дмитриевич Сытин первым в России закупил на Западе для своей новой типографии на Валовой улице двухцветную ротационную машину. Была она по сравнению с литографическим станком на порядок дороже, зато при больших тиражах давала ощутимую разницу в себестоимости издания. При миллионных тиражах копеечной литературы, которую выпускал издатель, выигрыш получался существенным, и машина окупила себя уже в первый год работы.

В 1892 году Сытин по случаю купил очень дешево у своих хороших знакомых, братьев Вернеров, журнальчик с несерьезным названием «Вокруг света». Журнальчик был так себе, слабенький. Издавался он на плохой бумаге, смешным даже по тем временам тиражом в 5000 экземпляров. Иван Дмитриевич взялся, как сейчас бы сказали, за раскрутку печатного органа. Была полностью заменена редколлегия, улучшено качество оформления и полиграфии. К работе были привлечены знакомые еще по «Посреднику» Мамин-Сибиряк и Станюкович. В качестве бесплатного приложения к журналу стали выпускать сочинения таких титанов приключенческого жанра, как Александр Дюма, Виктор Гюго, Фенимор Купер… Уже через год тираж журнала вырос в три раза, а через три года — почти в десять раз.

К этому времени товарищество, ежегодный оборот которого превышал 1 000 000 рублей, уже не влезало в тесные рамки «товарищества на вере», и к светлому празднику Пасхи 1893 года оно было перерегистрировано в «Высочайше утвержденное Товарищество печатания, издательства и книжной торговли И. Д. Сытина» с основным капиталом в 350 000 рублей. Открылись новые отделения фирмы в Петербурге, Киеве, Нижнем Новгороде, Самаре; началась торговля в Варшаве; в планах было освоение Екатеринбурга, Иркутска, Одессы и Ростова-на-Дону. Но все это казалось неглавным, незначительным. А что должно стать главным, не знал пока даже сам Сытин. Знал только его хороший знакомый Антон Павлович Чехов.

И. Д. Сытин имел магазины во многих городах страны. На фотографиях: 1. Книжный магазин в Нижнем Новгороде; 2. Никольский книжный магазин в Москве

С Чеховым Сытин познакомился совершенно случайно. Как-то во время дружеской вечеринки в доме издателя Саблина к Ивану Дмитриевичу подошел бесцеремонный господин и предложил издать книжку его рассказов. Иван Дмитриевич подумал-подумал и согласился. С тех пор их связала крепкая и взаимовыгодная дружба: Сытин стал практически монопольным издателем популярного автора, а Чехов получил своего издателя, которым мог в разумных пределах управлять.

История с «Посредником» повторилась на новом витке, с тем только отличием, что если Толстой хотел создать народную книгу, то Чехов мечтал о народной газете. Он даже придумал для нее название — «Русское слово» — и решил, что редакция должна помещаться непременно на Тверской улице. Дело оставалось за малым — за издателем. Однако, к вящему удивлению Антона Павловича, Иван Дмитриевич вовсе не горел желанием воплощать его идею в жизнь. Несколько лет подряд Чехов вдалбливал ему в голову свою идею и столько же лет Сытин ее терпеливо отвергал, ссылаясь на то, что он «совсем не умеет выпускать газеты». Но, как говорится, терпение и труд…

Как-то в Ялте, на даче Чехова, собрались сам писатель, Иван Дмитриевич Сытин и издатель Алексей Сергеевич Суворин.

— Вот, Алексей Сергеевич, наш дорогой Иван Дмитриевич хочет издавать газету, — заявил вдруг Чехов.

— Позвольте, Антон Павлович, я совсем не хочу издавать газету!

— Ну, Иван Дмитриевич не хочет, а я ему советую. Скажите, Алексей Сергеевич, как надо издавать газету?

— Газету? Прежде всего нужны таланты, таланты и таланты… И только.

Как оказалось, таланты нужны были всяческие, и не в последнюю очередь — организаторские. В те далекие времена абы кто открыть газету не мог. Такое право считалось актом личного доверия правительства к издателю. Несмотря на свое солидное положение, Иван Дмитриевич Сытин, считавшийся во властных кругах либералом и мужиком, таких привилегий был лишен. Для создания газеты он открыл на третьих, вполне лояльных к власти, лиц некую фирму, которая и выпустила в 1895 году черносотенской направленности газету «Русское слово». Два года фирма, поддерживаемая Сытиным, вяло выпускала газету и «продала» ее Сытину в 1897 году в полуживом состоянии.

Несколько лет издание «не шло». Первый сытинский редактор, Е. Киселев, так и не смог поднять газету на приличествующую фирме высоту. Тираж упал до критического числа — 30 000 экземпляров. «У нас теперь совсем деньги разграбили, — писал Сытин Чехову. — Это „Русское слово“ нам дало огромные непроизводительные затраты, теперь просто ужасная паника на меня нашла. Не знаю, куда деваться-таки. Грех меня попутал превеликий связаться с глупейшим мне незнакомым делом, и я постарался все испортить… Деньги все, что были накоплены в паях, все промотаны на „Русское слово“. Получил Ваше письмо и ужасно стыдно стало за себя, что я не мог вместо „Русского слова“ — проклятого дела — упросить Вас продать Ваши книги: это было бы великое дело».

В 1901 году, после целой череды смен главных редакторов, этот пост занял известный фельетонист Влас Дорошевич. Поистине неисповедимы пути Господни. Студент, которого Иван Дмитриевич когда-то обещал «в порошок стереть, буде он еще ко мне явится», за то, что тот издал в сытинской типографии переписанную им под своей фамилией гоголевскую «Майскую ночь, или Утопленницу», с годами превратившийся в известнейшего российского фельетониста, обсуждал с издателем условия, на которых он был готов принять газету.

Иван Дмитриевич Сытин (1851–1934). Фотография 1901 года. Впервые опубликована в 1990 году в журнале «Слово»

Подписанный 16 июля 1901 года договор гласил: «Нужно уволить всех реакционных сотрудников; Сытин не должен вмешиваться в редакционную деятельность; Дорошевич в течение трех лет обязуется давать для „Русского слова“ 52 воскресных фельетона в год, а также отдельные статьи по текущим вопросам общественной жизни, числом не менее 52 в год».

Надо сказать, что ни Сытин, ни Дорошевич особо не церемонились относительно соблюдения условий договора. Дорошевич, при всей своей огромной работоспособности, не мог выдержать такого бешеного творческого темпа, совмещенного с административной работой, а Сытин специально, в качестве инструмента давления, внедрил в редколлегию заместителем главного редактора своего зятя Благова, через которого и проводил свою политику.

Сразу после подписания договора Влас Дорошевич превратился в самого высокооплачиваемого журналиста России с окладом 50 000 рублей в год.

Возрождение газеты началось со смены редакционного состава. Дорошевич привел с собой целую команду великолепных журналистов, прекрасно чувствовавших и слово, и эпоху, которую этим словом надо было отражать. В команде были такие акулы пера, как фельетонист Амфитеатров, новостник Потапенко и репортер Гиляровский. Несколько позже к ним присоединились Максим Горький, Иван Бунин, Александр Куприн, Леонид Андреев, Вячеслав Иванов.

«Русское слово» стало первой русской газетой, пошедшей по пути создания своих корпунктов на местах. «В Москве события не происходят, — заявил Дорошевич, — в Москве есть только происшествия, а все события — в Петербурге». Поэтому первым и главным корпунктом стал питерский. За ним открылись харьковский, киевский, варшавский, хабаровский… В редакции, которая в 1904 году переехала в собственный, устроенный на манер парижских издательств, дом на Тверской (№ 18), ни на минуту не смолкали телефоны. Новости доходили сюда с потрясающей быстротой. Сам министр финансов граф Витте говаривал при встрече с Дорошевичем:

— Такой быстроты в собирании сведений нет даже у правительства.

— Так на то мы и газета, — нахально задирая нос, отвечал журналист.

В короткий срок московская газета, прозванная современниками за оперативность «фабрикой новостей», превратилась в самый читаемый и авторитетный российский печатный орган с ежедневным тиражом, приближавшимся к миллиону экземпляров.

А у Сытина, неожиданно почувствовавшего, какой огромный политический и финансовый рычаг получил он вместе с газетой, проснулся подлинный интерес к медиабизнесу. Вслед за «Русским словом» стало выходить иллюстрированное приложение «Искры». В 1903 году Сытин покупает права на журнал «Друг детей», год спустя начинает выпускать ежемесячник «Война с Японией», в 1906 году запускает три новые газеты: «Правда Божия», «Русская правда» и «Книговедение», в 1907 году оплачивает выход «Вестника книжного, учебного и библиотечного дела» и журнала «Для народного учителя», в 1913 году выпускает журналы «Заря» и «Голос минувшего», в 1916 году покупает газету «Раннее утро» и наконец в том же 1916-м приобретает контрольный пакет акций главного российского журнала «Нива».

Здание на Тверской, построенное архитектором А. Э. Эрихсоном в 1904–1905 годах (в стиле модерн) для редакции газеты «Русское слово». После Октябрьской революции здесь помещались редакция и типография газеты «Правда», позже — редакция профсоюзной газеты «Труд». В 1979 году дом был передвинут в сторону Настасьинского переулка на 33 метра

Здание типографии Товарищества И. Д. Сытина в Москве (ныне Первая Образцовая типография)

Начало XX века застало Ивана Дмитриевича Сытина за интересным процессом поглощения конкурентов. Сначала товарищество, основной капитал которого вырос до 1 000 000 рублей, съело в 1903 году типографию Васильева. В 1904 году та же участь постигла баловавшуюся социал-демократическими листовками типографию Соловьева. Кстати, несмотря на смену собственника, листовки она печатать не перестала, Иван Дмитриевич никогда не отказывался от лишних денег. В 1905 году в издательскую империю влилась известная на всю страну типография Орлова. В 1909 году Сытин выкупает контрольный пакет «Контрагентства А. С. Суворина».

В 1914 году каждая четвертая книга в России выходила из сытинских типографий. Здесь издавались классики и современники, монархисты и большевики, либералы и консерваторы. Здесь на соседних станках печатали панегирики Александру II и «Манифест Коммунистической партии», которого только за два года первой русской революции (1905–1907 годы) было издано около 3 000 000 экземпляров.

К 1911 году оборот фирмы перевалил за 11 000 000 рублей. Тогда же на пост генерального директора был назначен Василий Петрович Фролов, начинавший свою трудовую биографию в сытинской литографии наборщиком.

Поглотив основных конкурентов, Сытин начал наступать на писчебумажную отрасль. В 1913 году он купил писчебумажный синдикат, что позволило не беспокоиться больше о ценах на бумагу. Основанное в 1916 году «Товарищество в нефтяной промышленности» сделало Сытина независимым от цен на энергоносители. Один за другим легли под мощную корпорацию бывшего крестьянина крупнейшие российские торговые дома Коноваловой (1913 год) и Кудинова (1914 год). За год до Октября Сытин выкупает «Московское товарищество издательства и печати Н. Л. Казецкого» и основной пай главного своего конкурента — издательства Маркса.

Конкурентов больше не было. Вся Россия лежала у ног олигарха. На праздновании, посвященном пятидесятилетию рабочей деятельности Ивана Дмитриевича Сытина, его поздравлял лично император.

Никто не мог предположить, что через год с небольшим судьбу его корпорации будет решать не царственная особа и даже не цензорский совет, а маленький лысый и картавый человек, который изредка печатал в сытинских типографиях свои брошюрки.

Когда началась смута, Иван Дмитриевич не стал суетиться. Он не бросился продавать дело за гроши, не убежал за границу, а мирно и чинно передал все свои богатства новой власти, справедливо полагая, что так они «целее будут». Не мог же весь этот беспредел с расстрелами на улице и бесконечными погромами продолжаться вечно, должен же был наступить этому кошмару конец, и тогда Иван Дмитриевич спокойно вернул бы себе все или почти все из отданного. Он был настолько уверен в этом скором конце, что даже отказался от предложения Ленина занять пост главы Госиздата, сославшись на трехклассное образование.

Однако годы шли, а конец все не наступал. Советская власть крепла и матерела. Бывшая сытинская, а теперь Первая Образцовая типография исправно выпускала в свет большевистскую литературу. В 1922 году на заре НЭПа, Иван Дмитриевич вместе с сыновьями сделал отчаянную попытку возродиться к издательской жизни и зарегистрировал в Моссовете «Книжное товарищество 1922 года», которое просуществовало чуть меньше двух лет. До активной жизни советское правительство его не допускало. Но и не зажимало. Особым постановлением Реввоенсовета его комнаты были освобождены от уплотнения как жилье человека, «много сделавшего для социал-демократического движения». Отозвались-таки Ивану Дмитриевичу отпечатанные «манифесты», хотя и несколько странным образом.

В 1927 году, за подготовку «идейно незрелого альбома», посвященного юбилею Красной армии, был репрессирован старший сын Сытина — Николай Иванович. Освободить его не смог даже Горький, к которому Иван Дмитриевич обратился за помощью. Второй сын, Василий Иванович, бывший в семейной фирме главным редактором, прожил короткую жизнь и умер раньше отца. Иван Иванович долгое время работал в Главлите, Петр Иванович эмигрировал в Германию. Наиболее удачно сложилась жизнь у младшего Сытина — Дмитрия. Гражданскую войну он встретил уже офицером, быстро разобравшись в расстановке сил, перешел на сторону красных, был в штабе Фрунзе, дослужился до высоких чинов и в начале 30-х, не дожидаясь репрессий, ушел на покой.

Ивану Дмитриевичу Сытину, в знак особой благодарности за все сделанное, новая власть дала в 1928 году первую в стране персональную пенсию — 250 рублей. Которые он и получал все остававшиеся ему шесть лет жизни.

До прихода к власти большевиков сам И. Д. Сытин работал много. К 1911 году оборот фирмы перевалил за 11 миллионов рублей

Последняя фотография И. Д. Сытина. Впервые опубликована в 1991 году в журнале «Слово»

Далеко не всегда ссоры бывают деструктивными. Часто они рождают весьма ценные, общественно значимые плоды. Вот поссорились в начале прошлого века донской казак Александр Ханжонков и одесский фотограф Александр Дранков, а в результате родился мировой кинематограф.

До конца жизни Александр Алексеевич Ханжонков страшно гордился своим происхождением. Да и было чем гордиться. Потомственный казак в несчетно каком поколении, дедушка был знаком с самим Пушкиным, отец стоял при короновании Александра II в почетном карауле. Казачий род из деревни Ханжоновка, что на Дону, был древним и славным. Правда, не особенно богат, но на то, чтобы дать детям приличное образование, денег в семье отставного казачьего офицера Алексея Петровича Ханжонкова и Прасковьи Сергеевны, работавшей до замужества простой гувернанткой, хватило. Естественно, образования военного.

В свои неполные 20 лет Александр Алексеевич уже стал настоящим казачьим офицером, получил в руки шашку, взнуздал коня и отправился на ближайшую войну во славу Отечества. Рубиться ему пришлось недолго, всего-то и отслужил девять лет и две войны — Русско-турецкую и Русско-японскую. На последней казачий подъесаул Александр Ханжонков повел за собой в наступление свою сотню, но был ранен и провалился под лед. За этот подвиг он получил медаль и острейший ревматизм на всю оставшуюся жизнь, из-за которого и ушел в отставку, получив от правительства еще и 5000 рублей подъемных.

Произошло это в самом начале 1905 года. Тогда же, гуляя по улицам Ростова-на-Дону, отставной подъесаул заглянул (чтобы переждать пошедший внезапно снег) в небольшой «биограф», как называли тогда синематографы, по названию одного из самых популярных в те времена кинопроекционных аппаратов французского производства. В тот вечер крутили «сцепку» из четырех фильмов: «Прибой волн в Тихом океане», хит всех времен «Прибытие поезда», комедию «Муха» и последний комедийный блокбастер «Точильщик», в котором мастер заточки ножей страшно пугается приближающейся к нему тетки с тесаком в руках и убегает с рабочего места. После каждой трехминутной фильмы устраивался перерыв, во время которого киномеханик вылезал из своей будки, объясняя, что «рука крутить устала», располагался в кресле и минут пять отдыхал.

Из зала Александр вышел просветленным. Теперь он знал ответ на вопрос, который мучил его вот уже почти месяц — куда же девать эти 5000 рублей, выданные ему благодарным правительством? Тем паче что кинопроектор в семье уже был — его еще в 1896 году привез из Парижа старший брат Александра.

Потратив около 100 рублей на билеты, 28-летний казак скоренько метнулся в Париж, где и накупил кучу новых фильмов с целью выгодно перепродать их российским синематографистам (кинопроката в те времена еще не было). Выбрал он фильмы настолько удачно, что до Москвы их не довез, а продал еще в Варшаве, после чего вернулся в Париж уже с удвоенным капиталом и приступил к новым закупкам.

Зараза синематографа, несмотря на скепсис авторитетов, проникала в Россию все глубже и глубже. Не спас страну даже Николай II, написавший в одной из своих резолюций: «Я считаю, что кинематография — пустое, никому не нужное и даже вредное развлечение. Только ненормальный человек может ставить этот балаганный промысел в уровень с искусством. Все это вздор, и никакого значения таким пустякам придавать не следует». Публика, несмотря на дороговизну билетов (от пятака в рабочем квартале до рубля в центре города), валила на фильмы валом. И пока Александр Ханжонков занимался поставкой в страну импортной продукции, кое-кто похитрее уже вынашивал планы создания российского кинопроизводства. Например, фотограф по профессии, одесский мещанин по происхождению, петербуржец по месту жительства, обладатель титула «поставщик двора Его Императорского Величества» Александр Осипович Дранков. Этот человек еще в 1907 году объявил себя «первым российским кинопатриотом», заявив, что «хватит смотреть нам западные поделки, пора начать снимать настоящее русское кино». Правда, одна фильма на русскую тематику тогда уже была снята. Это была документальная лента на казачью тему, снятая операторами Сашиным и Федецким на деньги французских кинопроизводителей. Она пользовалась бешеной популярностью, свидетельством чего был сумасшедший тираж — 200 экземпляров.

Александр Осипович Дранков

Александр Алексеевич Ханжонков (1877–1945). Фотографии разных лет

Благодаря А. А. Ханжонкову в начале XX века в России появились первая кинофабрика и первые кинотеатры. В 1911 году им снят первый русский полнометражный фильм «Оборона Севастополя».

Первый российский сценарий — про казачью вольницу по мотивам известной песни «Из-за острова на стрежень» — написал в начале 1908 года инженер-железнодорожник Василий Михайлович Гончаров. И не просто написал, но даже попытался получить на свой «сценариус» авторские права, чем вызвал безудержное веселье у российской творческой элиты. Нет, ну действительно, это же надо было такое выдумать: требовать авторские права на сценариус?!

Всерьез воспринял чудачество Гончарова только хитрый одессит Дранков. К тому времени до столицы дошел слух, что в Москве некий казак Ханжонков начал подготовку к съемке на базе своего кинопрокатного ателье первого российского игрового почти десятиминутного суперпроекта «Драма в таборе подмосковных цыган». Вопрос приоритета нужно было срочно решать, и Дранков быстро решил его в свою пользу. Он купил сценариус Гончарова, признал его авторские права, организовал во всех центральных изданиях серию публикаций о съемках первой российской картины, взял напрокат партию театральных боярских костюмов, нанял труппу актеров из Петербургского народного дома и вывез все это богатство на озеро Разлив, то самое, на котором несколько позже скрывался от царских ищеек вождь мировой революции Владимир Ленин. Именно здесь режиссер Ромашов совместно с Дранковым за несколько дней снял шесть сцен-кадров, из которых и был составлен фильм «Понизовая вольница, или Стенька Разин и княжна». Кстати, при съемках фильма впервые в мировой кинопрактике был применен «наезд» камеры. Камера «наехала» на Стеньку, ревнующего княжну к придуманному Гончаровым принцу Гасану.

Премьера «Разина» состоялась 15 октября 1908 года. Несмотря на то что «Вольница» прокатилась по России с огромным успехом и даже была продана за границу, первый российский сценарист работой остался недоволен. По его мнению, сделать картину можно было намного лучше. «Дранков угробил Разина по первому разряду», — доложил он Ханжонкову и тут же предложил свои услуги в качестве режиссера и сценариста. К тому времени в его портфеле уже лежали три исторических сценария: «Песнь про купца Калашникова», «Выбор царской невесты» и «Русская свадьба в XVI веке». Так как «цыганский» проект Ханжонкова с треском провалился (настоящие цыгане, которых бывший подъесаул использовал в качестве актеров, как только начинали работать камеры, тут же застывали, пристально вглядываясь в объектив), бывший подъесаул сразу принял все условия бывшего инженера-железнодорожника.

Снимать было решено все три фильма враз. Для этого на Житной улице у Калужских ворот, дом 29, была выстроена крупнейшая в Европе кинофабрика, были приглашены лучшие столичные актеры, а саунд-треки к фильмам (прилагались к пленкам в виде нотных записей для тапера) писал известный композитор Ипполитов-Иванов. В качестве художников к работе были привлечены В. М. Васнецов и В. Е. Маковский. Гончаров с актерами был строг: на съемочной площадке исключалась любая отсебятина, а каждая сцена отрабатывалась с секундомером. Позже его школу назовут «голливудской»…

Масштаб действий энергичного казака был так велик, что не мог не привлечь внимания «первого кинопатриота», неожиданно оставшегося без единственного в стране киносценариста. И Дранков лично посетил своего московского коллегу. На кинофабрике его встретили с почетом. Сам Ханжонков, надев парадный мундир, водил «поставщика двора Его Величества» по цехам и площадкам и с гордостью рассказывал о том, как идут съемки. Высокому гостю особенно понравился проект с «купцом Калашниковым». Понравился настолько, что, вернувшись в Петербург, он тут же приступил к съемкам совершенно аналогичного фильма по поэме Лермонтова.

Если бы замысел Дранкова осуществился удачно, он бы не только принес солидные дивиденды, но еще и уничтожил бы московского конкурента. В создание «Песни» Ханжонков вложил очень значительные средства, а после выхода питерской поделки картина была бы обречена на неминуемый провал.

«Дранков снимает „Калашникова“. Что делать?» — такую телеграмму Ханжонков получил, находясь в Италии. А делать было уже и нечего. Казак прекрасно понимал, что при своей энергии, славе и беспринципности «кинопатриот» успеет растиражировать свою картину раньше него. Спасли положение итальянские коллеги. «Это нечестная борьба», — заявил Александру Алексеевичу директор тиражной фабрики господин Шламенго и тут же предложил русскому предпринимателю отпечатать в срочном порядке у него на фабрике нужное количество позитивов.

Уже через несколько дней фильмы без заказов и предоплаты были отправлены ведущим российским кинопрокатчикам. Чуть раньше им же были отосланы письма с предупреждением о том, что картина Дранкова является не чем иным, как второсортной поделкой. А еще раньше в адрес самого Александра Осиповича поступило письмо от торгового дома «А. Ханжонковъ и К^о» о том, что фирма отныне отказывается иметь с ним какие-либо дела, поскольку он является нечестным человеком.

Победил в схватке Ханжонков. Его фильм разошелся по цене 75 копеек за метр пленки («Разин» стоил 60 копеек) и принес своим создателям значительную прибыль, в то время как дранковский «Калашников» с треском провалился и даже не окупил расходов на производство.

Однако Дранкова это поражение не смутило. Война, которую ему объявил московский казак, его не волновала, да и на игровом кино, в котором без нормального сценария ничего не поставишь, свет клином для него не сошелся. В запасе была еще и документалистика, пользовавшаяся не меньшей популярностью.

Пожалуй, самой эксцентричной российской фигурой начала XX века был писатель, философ и мужиковед граф Лев Николаевич Толстой. Вот к нему в Ясную Поляну и направился со своим киноаппаратом Александр Осипович. Но графа эта затея не привлекла: сниматься он отказался категорически. И тогда Дранков стал первым российским, а может быть, и мировым папарацци.

Выйдя из графского дома, он приказал кучеру отъехать от усадьбы на полверсты и там, спрятав лошадь в ельничке, дожидаться его. Сам же Александр Осипович оккупировал уличный графский нужник и, пристроив объектив камеры против вырезанного сердечком окошечка, начал свою «киноохоту» на графа. И «объект» не заставил себя долго ждать. Часа через два после того, как Дранков заперся в сортире, граф вышел прогуляться по аллее и попал в объектив Дранкова. Граф гулял, а Дранков лихорадочно крутил ручку камеры. Затем он осторожно, чтобы никто не заметил, покинул свое убежище, перелез через забор и укатил домой.

Через несколько дней он опять прибыл в Ясную Поляну. На этот раз он привез с собой уже кинопроектор и коробку с проявленной пленкой. Льву Николаевичу его изображение на натянутой простыне понравилось. Он искренне хохотал, заявил, что кино — это искусство для народа, и милостиво разрешил поставщику императорского двора стать его кинолетописцем.

Фильма «Русский граф Лев Толстой» стала настоящим шедевром кинодокументалистики и принесла Дранкову солидные дивиденды.

В первый же год работы Ханжонков и Гончаров сняли девять фильмов. Вернее будет сказать: Ханжонковы и Гончаров. Жена Александра Алексеевича Антонина Николаевна, родив в 1901 году мужу сына Николая и посчитав, что на этом ее детородные обязанности исполнены, переключилась на кинопроизводство. Если верить воспоминаниям современников, эта бывшая станичница на кинофабрике значила ничуть не меньше, а то и больше, чем сам Ханжонков. Она вела переговоры, занималась костюмами, искала актеров и даже в соавторстве с мужем писала сценарии, которые они подписывали псевдонимом Анталек (АНТонинаАЛЕКсандр).

Теперь Ханжонков, наученный горьким опытом, тщательно маскировал от конкурентов свои проекты. Даже актеры зачастую до выхода картины на экраны не знали, в каком фильме они снимаются. Все, от сценария до рабочего названия, было тщательнейшим образом законспирировано, вход на фабрику охранялся, а в контракты включался отдельный пункт «о неразглашении», за которое полагалась солидная надбавка. Так, картина «Вий» в рабочих документах именовалась «Африка», а массовка в него набиралась на роли «эфиопов». Что отчасти соответствовало истине: «эфиопами» тогда в простонародье часто называли чертей.

В 1909 году Александр Алексеевич сделал, пожалуй, одно из самых удачных своих приобретений. Прослышав о том, что в городе Вильно живет на 40 рублей в месяц некий полусумасшедший чиновник Владислав Старевич, шьющий в свободное время потрясающие карнавальные костюмы, он моментально выписал его в Москву, положив ему место художника-декоратора и 400-рублевый оклад. А через год Старевич, оказавшийся, кроме прочего, фанатиком-энтомологом, снял первый в мире кукольный мультфильм «Прекрасная Люканида», главные роли в котором исполняли куклы жуков-усачей и жуков-рогачей. Фильм повествовал о несчастной любви королевы рогачей Люканиды и графа-усача Героя и был выполнен настолько мастерски, что все видевшие его были свято уверены, что в картине снимались настоящие жуки. «Оператору удалось подсмотреть несколько забавных сценок из жизни насекомых и запечатлеть их на фильме», — писал «Киножурнал». «Разыгрывается жуками целая „потрясающая драма“ с романом и кровопролитной войной и даже поэзией», — вторил ему «Вестник кинематографии». Последняя цитата интересна еще и тем, что «Вестник» был журналом самого Ханжонкова.

За свою долгую жизнь классик мировой анимации Владислав Старевич снял множество мультфильмов, за которые получил множество кинематографических премий. Умер он в Париже в середине 1960-х годов.

В 1910 году в голове Гончарова созрела очередная безумная идея: он предложил шефу снять военный супербоевик с настоящими войсками и военной техникой — длительностью более полутора часов. Назвать новый проект «полнометражным» не поворачивается язык: в те времена режиссеры редко снимали фильмы длительностью более 30 минут. Ханжонков отказался. Гончаров настаивал. Тогда Александр Алексеевич психанул, дал режиссеру денег на билет до Петербурга и на фрак и сказал, что если тот не пробьет вопрос о войсках и технике через самого императора Николая, в Москву он может не возвращаться.

Гончарову удалось добиться царской аудиенции. А на ней удалось добиться разрешения на использование в новой фильме расквартированных в Севастополе военных частей и приписанной к Севастопольскому порту военной техники. Более того, ему даже удалось добиться разрешения затопить какой-нибудь из не особо важных кораблей.

Съемки «Обороны Севастополя» начались в январе 1911 года. Таких масштабов мир еще не видел. Тут было все: тысячи статистов, настоящие военные корабли, взрывы, стрельба, кровь, затопление российского флагманского линкора (для затопления его привязали к подводной лодке). В ролях медсестер выразили желание сниматься представительницы виднейших российских фамилий, главные герои внешне ничем не отличались от своих исторических прототипов. И под конец фильма, общий хронометраж которого составил чуть больше 1 часа 40 минут, — документальные интервью с реальными ветеранами.

В начале ноября фильм был смонтирован и показан самому императору. Николаю II кино понравилось настолько, что он наградил Ханжонкова бриллиантовым перстнем со своей руки и орденом Святого Станислава 2-й степени. На следующий день газета «Русское слово» написала: «Его Императорское Величество изволил осчастливить Ханжонкова милостивыми расспросами».

Общий бюджет фильма составил фантастическую сумму — 40 000 рублей (что-то около 5 000 000 долларов по сегодняшнему счету). После столь масштабного проекта конкуренты с нетерпением ждали финансового краха казачьей киноимперии. Просто невозможно было себе представить, что фильм окупит расходы по производству. Однако краха не случилось: фильм побил в России все рекорды как по тиражу, так и по кассовым сборам.

Между тем Дранков тоже подошел к проблеме хронометража, только с другой стороны. Снимать сразу полуторачасовой фильм, с его точки зрения, было экономически нецелесообразно, гораздо выгоднее было снять три объединенных сходным сюжетом тридцатиминутки и получить от них в три раза больше дохода. Именно по такому принципу он снял свой знаменитый шестисерийный криминальный боевик «Сонька — Золотая Ручка». Фильм имел поистине феноменальный финансовый успех.

И если в российских рейтингах того времени киностудия Дранкова прочно держала второе место (первое Ханжонков до 1917 года так никому и не отдал), то по части сериалов ему равных не было. Поэтому снимать многосерийную ленту «История царствования Дома Романовых» было доверено именно Александру Осиповичу.

Съемки велись бешеными темпами. Уже в эмиграции Михаил Чехов вспоминал: «В первый день съемки меня поставили на высокой горе. Аппарат был установлен внизу под горой. Я изображал царя Михаила Федоровича. Когда я показался в воротах, я услышал несколько отчаянных голосов, кричавших снизу от аппарата: „Отрекайтесь от престола! Скорей! Два метра осталось! Отрекайтесь! Скорей!“

Я отрекся, как умел».

Как бы то ни было, но императору фильм понравился. Правда, при премьерном просмотре он, не желая того, сумел оскорбить Дранкова вопросом «не тот ли он, что снял „Севастополь“», на что Александр Осипович ответил, что «Севастополь» никогда не снимал и вообще всегда все делал только самостоятельно, безо всякой государственной поддержки.

Два месяца Дранков ждал, что государь догадается и его наградить за труд каким-либо орденом, а не дождавшись, взял и настрочил на Ханжонкова форменный донос — начальнику канцелярии министерства императорского двора и уделов его высокопревосходительству генералу Мосолову. Суть доноса можно изложить одним словом: накипело. Ханжонков в этом историческом документе именовался не иначе как «тот, что снял „Севастополь“», все его начинания именовались «потугами», достижения объявлялись сомнительными, а государственная помощь в съемках Ханжонкова была названа чрезмерной. Донос сработал двояко: с одной стороны, Дранкову доверили снимать очередной государственный сериал «Из истории кавказских войн», а с другой — правительство, внезапно почувствовав финансовую мощь синематографа, обложило киношников специальным налогом.

4 декабря 1913 года Александр Ханжонков пригласил всю элиту российского общества на «презентацию». Этот термин он выдумал специально к открытию на Триумфальной площади своего «Электротеатра „Пегасъ“» (далее «Трiумфальный», после революции — «Горн», потом «Межрабпом», затем — кинотеатр «Москва», ныне — «Дом Ханжонкова»). Это было поистине роскошное заведение, с рестораном, с зеркальными холлами, с огромным залом, с эстрадой, на которой играли лучшие московские оркестры. Торжественную церемонию открытия самого большого в России кинотеатра снимали несколько ханжонковских хроникеров. Пока гости закусывали в ресторане, пленки были проявлены и смонтированы, а в конце презентации гостям был показан новый документальный фильм «Торжества въ акцiонерном обществѣ „А. Ханжонковъ и К°“». Гости узнавали себя на экране и громко радовались, отдавая должное оперативности и смекалке киномагната.

Вид 1-й Тверской-Ямской улицы от Триумфальной площади, где А. А. Ханжонков открыл свой кинотеатр

Бизнес Ханжонкова процветал, чего никак нельзя было сказать о личной жизни. Еще в 1910 году 33-летний Александр Алексеевич без памяти влюбился в 17-летнюю монтажерку с собственной фабрики Верочку, Веру Дмитриевну. В том же 1910 году она родила ему дочку Нину. В 1911 году она уже была его официальной помощницей, а позже — фактически второй женой. Впрочем, первая жена подобному положению вещей и не сопротивлялась: против любовницы она не возражала — с условием, что та не будет лезть в семейный бизнес, а развод не был нужен ни ей, ни мужу (такие дела в тогдашнем обществе не особенно поощрялись). А поэтому супруги сошлись на том, что пусть-де до поры все идет, как шло.

К началу Первой мировой у Ханжонкова в Москве было уже два кинотеатра (второй — «Арс», ныне «Художественный») и 2 000 000 рублей на банковском счету. Он выпускал два киножурнала. На него работали лучшие режиссеры того времени — Петр Чардынин и Евгений Бауэр. Он «раскрутил» молоденькую статистку из Большого театра Веру Холодную и провинциального актера Ивана Мозжухина. Он попытался создать первый цветной фильм, для чего нанял специальную художницу, в обязанности которой входило «разукрашивание» кинопленки. На его площадках снимался каждый второй российский фильм.

Построенный для А. А. Ханжонкова кинотеатр «Арс» (в советское время и ныне — «Художественный») любим москвичами уже на протяжении века

На студии Ханжонкова были сняты первые в мире «научпопы»: «Операция костной опухоли», «Электрический телефон», «Алкоголь и его последствия» (с Мозжухиным в роли пьяницы), «Получение электромагнитных волн» и другие. В 1916 году он предложил министерству путей сообщения оборудовать четыре вагона-кинематографа «для эффективного распространения современных научных знаний среди рабочих и крестьян». Эта ханжонковская идея понравилась Ленину, который уже после революции включил все четыре вагона в состав первого агитационно-инструкторского поезда ВЦИК.

Революция загнала и Ханжонкова, и Дранкова в один город — в Ялту. Здесь Ханжонков попытался восстановить свою отнятую большевиками киноимперию и построил то, что современники назвали «российским Голливудом», а мы сейчас называем Ялтинской киностудией. Дранков же ничего не предпринимал и в 1920 году махнул в Константинополь.

Сведения о дальнейшей жизни «первого российского кинопатриота» крайне противоречивы. Кто-то говорит, что он занялся тараканьими бегами, кто-то утверждает, что он начал в городе свой кинопрокат. Точно известно, что в 1927 году он перебрался в Голливуд, где открыл контору и даже попытался снять «большую русскую картину», однако дело не пошло. Дальше сведения опять разнятся. Кто-то утверждает, что в последние годы жизни Александр Осипович владел мелкой лавкой по торговле кинопринадлежностями в Сан-Франциско, но разорился и умер в нищете; кто-то, напротив, утверждает, что он вдруг стал миллионером, купил яхту и укатил в неизвестном направлении. И даже точный год смерти «первого русского кинопатриота» нам неизвестен.

Ханжонков же от новой власти не бежал. Он от нее уехал в 1920 году лечить ревматизм — сначала в Баден-Баден, а потом — в Берлин. Вместе с обеими женами и с детьми. Впрочем, двоеженцем он пробыл тут недолго: Антонина Николаевна бросила мужа, как только у него кончились деньги. А потому, когда в 1923 году Госкино пригласило его вернуться в Москву для того, чтобы помочь в создании пролетарской киностудии, на родину его сопровождала (уже в качестве официальной супруги) Вера Дмитриевна.

«Рад, что вы вернулись, чтобы помочь советскому кино. Сердечно присоединяюсь к чествованию замечательного деятеля русской кинематографии» — такую телеграмму прислал Ханжонкову сам Луначарский. Однако на этой телеграмме все внимание властей и окончи лось. К большому кино бывшего миллионера так и не подпустили. А когда он в 1926 году попытался-таки снять свой фильм, чуть было не посадили «за перерасход средств и невыполнение плановых обязательств». Посадить не посадили, но гражданских прав лишили, а заодно и отстранили от кино. В 1927 году Александр Алексеевич собрал вещички и вместе с семьей уехал в давно знакомую Ялту в которой и прожил всю оставшуюся жизнь. В 1934 году уставший от нищеты, «вычищенный по 2-й категории как классово чуждый элемент, враждебно относящийся к мероприятиям советской власти», Ханжонков обратился с просьбой о помощи к председателю Государственного управления кинематографии Шумяцкому Помощь шла больше года. Лишь в 1936 году Александру Алексеевичу была назначена «пенсия по выслуге лет».

Умер отставной подъесаул Войска Донского, купец второй гильдии, бывший миллионер и киномагнат, советский пенсионер и консультант Госкино Александр Алексеевич Ханжонков 26 сентября 1945 года.

Рассказывали, что рядом с Ханжонковским «Арсом», что на Арбатской площади, часто можно было наблюдать такую сценку: возле очереди к кассе внезапно появлялся маленький шкет, который звучным голоском объявлял: «Кина не будет, машина сломалась!» После чего он быстро, пока не прибежал швейцар, раздавал присутствовавшим листовки с рекламой расположенного неподалеку «синема Поставщика двора Его Императорского Величества А. О. Дранкова».

Сейчас понять происхождение русской поговорки «Мыло черно, да моет бело» уже сложно. Люди забыли, что до приезда в Москву гениального рекламщика и талантливого парфюмера француза Генриха Брокара здесь в качестве основного моющего средства использовалась печная зола.

Оказывается, можно не любить страну и тем не менее приносить ей пользу. Генрих Афанасьевич Брокар терпеть не мог Россию и никогда этого не скрывал. «Выезжая из России за границу, — писал он жене, — переживаешь ощущение, будто снял с себя грязную сорочку и надел чистую». Жить в России было для него невозможно, но и работать в какой-нибудь другой стране он не мог…

И как только классику пришло в голову назвать Россию «немытой»? Абсолютная чепуха. Как раз в России издавна существовал культ бани, воспетый еще Нестором в «Повести временных лет». Другое дело, что с мылом у нас всегда было туго.

То ли дело Париж. Тут искусство изготовления моющих средств и хорошего парфюма было поставлено на широкую ногу и имело глубокие корни. К тому времени, когда в России даже и не представляли, что мыло может иметь еще какой-то цвет, кроме черного, Атанас Брокар уже запатентовал способ изготовления мыла прозрачного.

Несмотря на оригинальность идеи, дело у молодого французского парфюмера на родине не шло — слишком велика была конкуренция. Не пошло оно и в Америке, куда он вместе с двумя сыновьями перебрался в надежде заработать большие деньги: населявшие континент переселенцы еще не готовы были к тому, чтобы тратиться на такие вещи, как чистота и аромат. Несколько лет Атанас честно пытался привить американцам любовь к мылу, однако это ему не удалось. В конце концов он затосковал, запил и вернулся в Париж.

Сыновья не собирались сдаваться. Старший решил «добивать» Америку, а младший, Анри, отправился бродить по свету, выискивая место, где его парфюмерные таланты нашли бы применение. Совершенно неожиданно таким местом оказалась далекая и огромная северная страна, о которой у молодого человека было самое смутное представление. Но приглашение на работу, полученное от давнего знакомого отца, известного французского парфюмера Гика, только что открывшего в Москве свою фабрику, заслуживало внимания. И в 1861 году 24-летний Анри перебрался в Москву, где его стали называть Генрихом Атанасовичем или Генрихом Афанасьевичем.

Впечатления от первого свидания с Москвой были самыми неприятными. Француз увидел грязных мужиков в залатанных тулупах, самодовольных и тупых чиновников, пьяных купцов. Пахло перегаром и квашеной капустой. И эта вонь преследовала чуткого на запахи парфюмера везде. Однако зарплата, получаемая им у Гика, была значительно больше той, на которую он мог рассчитывать, если бы работал в Европе. А потому приходилось терпеть. И отводить душу, только встречаясь с немногочисленными европейцами, пусть даже и не с французами, а хотя бы с бельгийцами. С ними можно было поговорить на родном языке, пожаловаться на сырую московскую погоду, на варварские обычаи московитов, вспомнить Европу…

Лучше всего молодой француз чувствовал себя в доме бельгийца, державшего магазин хирургических инструментов, — Томаса Равэ. Тому было много причин, а главная — дочь Томаса, прекрасная Шарлотта. Будучи французом до кончиков ногтей, Генрих к вопросу брака подходил прагматично: его будущая супруга должна быть деловой, хозяйственной, умной и обязательно общительной; важно, чтобы она хорошо знала французский и русский языки и могла быть при муже переводчицей и секретарем (сам Генрих желанием изучать варварский язык вовсе не горел, учил так, по необходимости, и всю жизнь говорил со страшным акцентом). Шарлотта обладала всеми этими качествами, к тому же была красива. Томас, ее отец, с интересом присматривался к амбициозному французу: дочка-то уже на выданье. И вот 7 сентября 1862 года молодые вступили в законный брак. Венчались по католическому обычаю — несмотря на то, что в патриархальной России обращение в православие сулило многочисленные выгоды, Генрих и Шарлотта свою веру не поменяли.

Генрих и Шарлотта Брокар

Теперь, когда личная жизнь устроилась, можно было начинать свое дело. Но нужны же хоть какие-то капиталы. У Гика Брокар получал хорошо, но этих денег для серьезного начинания было мало. А серьезного хотелось. Пока жена вынашивала первенца, Генрих изобретал. Он смешивал, выпаривал… и через год изобрел новый способ получения концентрированных духов. Понимая, что в России выгодных покупателей на этот вид товара не найдешь, он быстренько съездил во Францию, где и продал изобретение за 25 000 франков знаменитой фирме «Рур Бертран».

На вырученные деньги Брокар арендовал у мещанки Фаворской конюшню в Теплом переулке, нанял двоих рабочих, Герасима и Алексея, купил два котла и обратился в городскую управу с просьбой разрешить ему варку мыла. И, как это часто бывает в России, столкнулся с непредвиденным: в номенклатурных списках Ремесленной управы профессия «парфюмер» не значилась. Чиновники долго ломали голову, по какой же статье провести мыловарение, и наконец определили Генриха Брокара по «фельдшерскому цеху».

Получив официальное дозволение на свою деятельность, молодой предприниматель уже на следующий день «отварил» первые 60 кусков мыла. Новое мыло называлось «Детское» и представляло собой аккуратные ароматные брусочки, на каждом из которых была выдавлена одна из букв русского алфавита. Благодаря этой оригинальной идее и низкой цене (первое мыло Брокара стоило в три раза дешевле, чем мыло конкурентов, не говоря уж про заграничный товар), продукция молодой фирмы сразу была замечена и стала популярной. Позже многие россияне признавались, что «читать учились по Брокару». Вначале продукцию по купцам развозил в пролетке сам Брокар, но спустя год и купцы стали наведываться в конюшню, чтобы перехватить партию ходового товара. Вслед за «Детским» пошло прозрачное «Глицериновое», круглое «Шаром» и зеленое огурцевидное «Огурцовое».

Но подлинным хитом фирмы стало мыло «Народное». Кусок вполне нормального по качеству «Народного» стоил 1 копейку, а оптом — и того дешевле. В это же время цены у конкурентов ниже 30 копеек не опускались. Неудивительно, что даже крестьяне, никогда ранее мылом не пользовавшиеся, именно «Народное» начали закупать на ярмарках ящиками. Популярность нового моющего средства была настолько велика, что уже в 1866 году Брокар смог перебраться из бывшей конюшни в просторную фабрику на Пресне. Кстати, перебрался, так и не выполнив своих обязательств перед сдавшей ему в наем конюшню госпожой Фаворской. «Я не вижу до сих пор никакой отделки в конюшне, где вы думали сделать свою фабрику, — писала возмущенная хозяйка безответственному нанимателю. — Позвольте вас спросить, когда же вы отделаете конюшню?»

Но и расширившись, фирма не справлялась с постоянно растущим спросом. Мечта Брокара сбывалась: Россия начала мыться мылом, и «Народного» требовалось все больше. Пришлось даже добиться разрешения на установку паровой машины. Но и этого вскоре оказалось мало: при том, что «Народное» составляло почти девять десятых всей продукции фабрики, его все равно не хватало. В сентябре 1869 года фабрика вновь переехала. На этот раз — в бывшую усадьбу Музиль. Новый адрес брокаровской фирмы звучал так: Москва, мыловаренная фабрика г. Брокара за Серпуховскими воротами, на углу Арсеньевского переулка и Мытной улицы. В нескольких каменных корпусах варилась, парилась, смешивалась, крошилась масса, призванная отмыть Россию, довести ее до европейской кондиции. Но здесь лили уже не только мыло. В дополнение к копеечному «Народному» мылу (дававшему отнюдь не копеечные доходы) Брокар начал производить тоже копеечные «Народные» помаду и пудру. Такой ловкий ход подсказала фабриканту Шарлотта. Теперь хорошо поторговавший на ярмарке крестьянин мог купить жене и дочерям в качестве гостинца целый набор: три полезных предмета в нарядной цветной упаковке — и всего за 3 копейки.

Для расширения производства требовалось оперативно перевести компанию в разряд товарищества. Брокар приступил к усиленному поиску «товарища». На самом деле желающих вложить деньги в перспективное производство было немало, но нетрудно догадаться, по какой именно причине Генрих Афанасьевич предпочел российским купцам-миллионерам проживающего в Москве саксонца, купца второй гильдии Василия Рудольфовича Германа, у которого и капитала-то было всего 10 000 рублей. Эти тысячи были положены в банк на счет новоиспеченного товарищества. В банке они пролежали недолго: уже через неделю после подписания договора с Германом предприимчивый Брокар «сдал» совместной фирме за 5000 рублей в год свою усадьбу сразу на десять лет. А еще спустя год «Торговый дом Брокар и К^о» открыл свой первый фирменный магазин на Никольской улице, в доме греческого подданного Бостанжогло.

Жить в России и быть изолированным от России полностью было довольно сложно. Иногда Генриху приходилось встречаться и с россиянами.

Как было не встретиться, например, с великой княгиней (и герцогиней Эдинбургской) Марией Александровной, посетившей Москву летом 1873 года? Лихой француз не просто встретился с ней, а полностью покорил ее сердце. Когда женщине в 69 лет дарят букет из ландышей и фиалок — такое не может не очаровать. И пусть даже в букете цветы не настоящие, а сделанные из цветного воска, зато они отдушены специальными ароматическими эссенциями, составленными лично Брокаром (к букету прилагались несколько флакончиков про запас). Уже спустя несколько месяцев московский генерал-губернатор получил от графа Адлерберга бумагу, в которой говорилось: «Государь Император Высочайше изволил разрешить московскому парфюмерному фабриканту и купцу французскому подданному Генриху Брокару именоваться поставщиком государыни Великой Княгини Марии Александровны, с правом употреблять на вывеске вензельное изображение Имени Ея Императорского Высочества».

Такая привилегия стоила дорогого. Тем более если учесть, что как раз в этот период фирма Брокара находилась в состоянии настоящей войны с пиратами. Подпольные синдикаты вовсю «помогали» Брокару в изготовлении суперпопулярных «народных» сортов, выдавая в день тонны низкокачественной продукции. Не останавливали лихих дельцов даже изобретенные фабрикантом и печатавшиеся на фабриках министерства финансов специальные наклейки, гарантировавшие подлинность продукции: пираты научились штамповать почти такие же. А вот подделка «вензеля Ея Высочества» переводила дело из простого уголовного или гражданского в стопроцентно каторжное.

Защитившись от непрошеных помощников, Брокар неутомимо изобретал все новые и новые сорта мыла. Пригласив к себе самого знаменитого мыльного лаборант-препаратора того времени француза Шевалье, он за неполные шесть лет поставил на рынок мыло «Мятное», «Русское», «Кокосовое», «Национальное», «Сельское», «Французское», «Спермацетное», «Театральное», «Обеденное» и даже «Электрическое». Ни одно крупное событие в жизни империи не проходило без того, чтобы Брокар не приурочил к нему выпуск нового сорта мыла. К выставкам, на которых продукция фирмы неизменно занимала призовые места, варилось мыло «Выставочное», к ярмаркам — «Ярмарочное», для юбилеев делалось красочно упакованное «Юбилейное», для дам — «Дамское», для мужчин — «Мужское». В начале Русско-турецкой войны в продаже появилось мыло «Военное», а в день, когда русские войска с победой вошли в Плевну, на парфюмерных прилавках появилась помада «Букет Плевны» — Брокар к таким событиям всегда готовился заранее.

Никольская улица в Москве, где был фирменный магазин Брокаров

Москвичи быстро привыкли к брокаровской продукции. Генрих Брокар понял, что одного фирменного магазина недостаточно, и в 1878 году открыл второй, на Биржевой площади. Открытие сопровождалось грандиозным скандалом, виною которого была Шарлотта. Это она, держась за свою идею «праздничных наборов», предложила мужу сделать такой набор, в который входили бы все виды их продукции. В газетах появилось объявление, оповещавшее господ покупателей, что в день открытия в новом магазине будут выставлены в продажу наборы, включающие: духи высшего сорта, одеколон, люстрин для волос, туалетный уксус, вазелин, пудру «Лебяжий пух», пуховку, саше, помаду и мыло — и все это будет продаваться по цене 1 рубль за коробку. В результате по требованию властей уже в 3 часа дня магазин пришлось закрыть, так как конная полиция не могла сдержать толпу желающих отовариться сказочным набором. К счастью, обошлось без жертв, однако нескольких помятых дам пришлось-таки ненадолго госпитализировать. За шесть часов работы было продано более 2000 комплектов, то есть продавали пять-шесть коробок в минуту.

В 1882 году Брокар наконец добился своей цели, заставив народ не вонять, а пахнуть. Целый месяц в Москве царил какой-либо один аромат. Специально для этого парфюмер разработал хитроумный план, совмещавший в себе новейшие достижения ароматической индустрии и любовь человечества к различного рода халяве. А началось все с того, что к очередной выставке Генрих Брокар (с помощью недавно привезенного из Франции молодого, но перспективного парфюмера Феррана) изготовил втайне от конкурентов новый одеколон, в запахе которого слышались ландыш, гвоздика и жасмин. Новая секретная разработка получила такое название: одеколон «Цветочный». А на открытии выставки в павильоне брокаровской фирмы забил фонтан из нового одеколона. Доступ к фонтану был свободным, и люди, пользуясь случаем, не только мазались бесплатным одеколоном, но даже окунали в него предметы одежды: женщины — шляпки и вуалетки, мужчины — пиджаки. Многие посетители выставки возвращались сюда несколько раз, принося с собой все новые вещи. Конечно, одеколон «Цветочный» получил первую премию, а над Москвой долго витал аромат ландыша, гвоздики и жасмина.

Генрих Брокар продолжал воевать. Теперь уже не с российскими пиратами, а с соотечественниками, французами, которые все более нагло стали соваться на давно застолбленную им с таким трудом российскую территорию. Почувствовав вкус к парфюмерии, россияне повернулись в сторону Запада. И стали заказывать в той же Франции лучшее мыло, духи, помаду и прочее. При этом все то, что производилось в России, уже казалось хуже, «non bien». Хотя продукция Брокара на международных выставках била таких китов, как Легран или Бертран, в расчет это не шло: сделано не в Париже — стало быть «не хорошо». Брокара это бесило: он работал, старался, а сливки будут снимать другие? Терпеть такое было нельзя. И Брокар пошел на провокацию. Закупив партию лучших духов известнейшей парижской фирмы «Любэн», он, в присутствии свидетелей и нотариуса, перелил их в свои флаконы и выставил на продажу. Рассчитано все было безукоризненно точно: немного попользовавшись псевдоброкаровским парфюмом, покупатели принесли продукцию обратно в магазин и, заявив, что «качество продукта низкое и ни в какое сравнение с Парижем не идет», потребовали свои деньги назад. В магазине этим покупателям показывали нотариально заверенные протоколы «перелива», и что тогда им оставалось делать? Сознаться, что они не разбираются в парфюмерии, либо признать, что брокаровская продукция превосходит по качеству любэновскую. Хитрые россияне выбирали второе. Вскоре отчет о провокации появился во всех центральных изданиях империи.

Несмотря на все старания Брокара, Россия никак не хотела превращаться во Францию. Она оставалась Россией. А ему хотелось жить в Париже, но делать деньги в России. Поэтому он создал маленькую Францию в стенах своего дома. Здесь все говорили только по-французски, на полках стояли только французские книги, а на кухне повар-француз готовил исключительно французские блюда. С детьми занимались французские гувернеры. Дети были французскими подданными и даже проходили действительную военную службу в рядах французской армии. Когда пришла пора выдать замуж старшую дочь Евгению, жениха искали недолго, ибо выбор был невелик: российские купцы и дворяне, желавшие породниться с Брокарами (Генрих Брокар был уже миллионером), в расчет не принимались, так что в мужья был выбран тот самый Ферран, который помог Брокару наладить производство «Цветочного» одеколона.

Конечно, дом настоящего француза должен отличаться изяществом. Брокар еще в начале 1870-х купил несколько картин фламандской школы. Скоро он стал главным конкурентом московских коллекционеров. «Сюда, — рассказывал своим покупателям знаменитый антиквар Барыков, — и несут, и везут… Когда он (Брокар) в Москве, то многих вещей и не увидишь ни на Сухаревой, ни у антиквариев Панкратьевского переулка: чуть что приобретут, сейчас же тащат к Брокару, и он все покупает. И где у него столько денег находится! Зато как Брокара нет, то и вещей на рынках больше, и цены не те. Продавцы прямо говорят: „Покупайте, пока Брокара нет в Москве, а приедет, вы их и не найдете, да и цену-то он даст другую — много дороже“».

Действительно, Брокар покупал все и никогда не скупился. Как-то купил на Сухаревке закопченную доску с каким-то рисунком, по дороге домой сел на нее, и она разломилась надвое. А оказалось, что это был подлинник Дюрера. За реставрацией дело не стало. Брокар не просто любил искусство, он любил его весьма активно. Среди московских коллекционеров ходили страшные истории — о том, как француз собственноручно замазал на одной из старинных картин не вписывавшуюся, по его мнению, в композицию кошку, или как он «ускромни́л» даме на портрете слишком неприличное, как ему показалось, декольте.

Начав с живописи, парфюмер расширял свои запросы, скупая заодно и скульптуру, и мебель, и подсвечники… Когда в начале 1890-х дом уже переполнился антиквариатом, перепуганная Шарлотта потребовала от мужа либо утихомирить собирательский пыл, либо выделить для коллекции отдельное помещение. Утихомириться сил уже не было, пришлось открывать свою галерею. И не где-нибудь, а в Верхних торговых рядах (ныне ГУМ).

Витрина фирмы Г. Брокара на Всемирной выставке в Париже. 1901 год

Верхние торговые ряды на Красной площади в Москве (ныне ГУМ). Здание построено по проекту архитектора А. Н. Померанцева в 1888–1893 годах. Здесь, в Верхних торговых рядах, Генрих Брокар открыл свою галерею

Если верить газете «Новости дня», поместившей 22 марта 1891 года отчет об открытии новой изящной галереи, среди 5000 выставленных образцов искусства были: «…портреты правителей и королей всех эпох… шедевры живописи всех школ, направлений и эпох… старинный фарфор — севрский, саксонский и русский; скульптурные группы из Севра; мебель в стиле Буль, пуф-жардиньер эпохи Екатерины II; оригинальные картины из раковин… серьги всех времен… бронзовые статуи разных времен, между которыми две статуэтки из цельных кусков слоновой кости… изделия из слоновой кости… миниатюры, мозаики, дамские безделушки редких форм, инкрустированные вещицы… 1000 акварелей различных школ и эпох, ткани и шитье разных времен, серебряно-вызолоченная сбруя с бирюзой, коллекция старинного оружия… гостиная Людовика XVI, комнатный гарнитур из белого мрамора, панно и фрески… столовый дамский гарнитур… целая коллекция канделябров, ваз, часов разных времен, гобелены… табакерки, французские вееры… серебряные сервизы, шар с фарфоровыми статуэтками… хрусталь, стекло, гербы разных дворянских родов…» По своему охвату новая галерея в Москве стояла на третьем месте, сразу после Музея изящных искусств и Художественной галереи братьев Третьяковых, а по посещаемости даже превосходила их. Это про галерею Брокара московский журналист В. А. Гиляровский написал:

Здесь Голландия и Рим,Тицианы, Рафаэли, —Мы же мирно так сидели,Лили водку, яйца ели,И завидно было им.Что ж, по рюмке повторим.И посмотрим снова спьянаРафаэля, Тициана.Под влияньем полугара —Все мы редкости Брокара.

Галерея пережила своего основателя почти на два десятилетия. Сразу после революции она была преобразована в Музей старины, а позже ликвидирована. Что-то из экспонатов попало в Третьяковку, что-то в Пушкинский, что-то продано за границу. В залах бывшей галереи и по сию пору льют водку и едят яйца, поскольку в них располагается неплохой ресторан. Только вот Тициана с Рафаэлем на стенах нет.

А теперь о грустном. Тяжело бывает человеку, которому хочется жить в одной стране, а работать — в другой. Но если так жить тяжело, то каково же умирать?

В середине 1899 года врачи нашли у Генриха Брокара цирроз печени и водянку. Посоветовали немедленно ехать «на воды», что могло продлить жизнь на год-полтора. Но он поехал во Францию. Там Брокар, российский француз, миллионщик, провел несколько месяцев и вернулся в Москву. Побыл несколько месяцев в Москве и — опять во Францию. Умер Генрих Афанасьевич Брокар 3 декабря 1900 года в Москве. Отпевали его в католической церкви Святого Людовика, на Лубянке. А похоронили на родине, в местечке Провен, близ Парижа, в фамильном склепе.

Генрих и Шарлотта Брокар. Фотография 1900 года

Знамя семейного предпринимательства подхватили сыновья — старший Александр и младший Эмилий. За дело они взялись весьма энергично и к 1913 году добились того, что семейная фирма получила высший в России титул «поставщика двора Его Императорского Величества». Это был год празднования трехсотлетия дома Романовых. Пройти мимо такого события Брокары не могли, и к юбилею в продажу поступили духи, занявшие потом первые места почти на всех международных выставках. Духи назывались «Любимый букет Императрицы», а автором их аромата был Ферран, зять Генриха Брокара. К этому времени он уже стал главным администратором фирмы. Ее управляющим был Алексей Иванович Бурдаков. Тот самый рабочий, что полвека назад начинал в старой конюшне вместе с непонятным французом варить мыло. Теперь он был потомственным почетным гражданином, разъезжал на «форде» и носил на цепочке золотые швейцарские часы.

* * *

В 1914 году компания с помпой отпраздновала свое пятидесятилетие, а еще спустя три года была национализирована и переименована в Замоскворецкий парфюмерно-мыловарный комбинат № 5. Под таким «неароматным» именем она прозябала вплоть до 1922 года, когда на фабрику вернулся (уже в качестве директора) некогда выписанный из Парижа самим Брокаром бывший главный парфюмер фабрики Август Мишель. Именно он придумал для фабрики красивое, поэтичное название «Новая заря», под которым мы знаем ее и сейчас.

Кстати, вы можете познакомиться с одним из образцов брокаровской продукции. Зайдите в парфюмерный магазин, попросите духи «Красная Москва», откройте флакончик и вдохните нежный аромат «Любимого букета Императрицы»…

Наши квасные патриоты пугают обывателей тем, что вот, мол, придут иностранцы и скупят всю Россию, а нам всем останется только лапу сосать, глядя, как растаскивается народное добро.

Между тем у Российской империи уже был удивительный опыт, который показывал: даже если к нам являлись хитрые авантюристы, погрязшие в долгах как в шелках, только вчера покинувшие тюремную камеру у себя на родине (а их всегда тянуло сюда как магнитом), Россия таких людей волшебным образом преображала, заставляя работать на себя. Потому что Россия — поле непаханое для выходца из тесной, набитой людьми Европы.

В 1837 году в Россию из Швеции сбежал Эммануэль Нобель, гениальный изобретатель-самоучка. Его оценили на родине. Оценкой была долговая тюрьма, в которую многочисленные кредиторы упекли изобретателя. Да, вторым великим талантом основателя знаменитой династии был талант делать долги. Это была своего рода пирамида: изобрести что-либо, получить патент, занять денег под реализацию изобретения (сейчас это называется привлечь инвестиции), затем перезанять и так далее, пока не лопнет терпение кредиторов. К чести последних стоит сказать, что терпели они долго, так что размеры долга достигли довольно внушительной суммы. Однако досада от потерянных денег в конце концов взяла верх над добропорядочностью, и Эммануэль Нобель в сопровождении конвоя был доставлен в небольшую тюрьму города Стокгольма.

Но великий изобретатель не был бы таковым, если бы не придумал способа с блеском выбраться из кабалы. В один из краткосрочных отпусков (такие были в долговой тюрьме) он идет навестить вовсе не жену Анриетту с тремя сыновьями, а русского посланника, которому предлагает свои скромные услуги в деле индустриализации тогдашней России. Несмотря на титул банкрота. Ведь Нобель тогда уже был известен множеством изобретений, поэтому разрешения на въезд в Россию пришлось ждать недолго: через неделю им было получено приглашение от государственного советника Российской империи Льва Гартмана. А еще через неделю новоиспеченный россиянин уже ехал в тряской повозке из Стокгольма в Петербург, благо кредиторы этому не противились, справедливо полагая, что от работающего в богатой России должника им будет больше проку.

В русской столице привычка жить на широкую ногу сослужила нашему герою хорошую службу. В качестве модного иностранца он начал посещать светские вечера, свел необходимые знакомства и весьма легко получил в управление завод по выпуску военной техники. К счастью для Нобеля, Россия как раз начала Крымскую кампанию и военные заказы сыпались как из рога изобилия. Тут еще помог новый «прожект» Эммануэля, называвшийся «взрывная машина для потопления военных, торговых и иных неприятельских судов», говоря по-нашему — подводная мина. Это хитрое приспособление так понравилось тогда государю императору, что он удостоил изобретателя Императорской золотой медали.

Все продвигалось как нельзя лучше. В 1842 году Нобель даже выписал к себе семью — жену, фрау Каролину Анриетту Альсель, и трех сыновей: Роберта (1829), Людвига (1831) и Альфреда Бернхарда (1833). Четвертый сын, Эмиль-Оскар, родился уже в России, спустя год после переезда семьи на новое место жительства, в 1843 году.

Война закончилась, а с ней прервались и военные заказы. Предприятие, на котором работало более 1000 человек, к 1859 году попало в список банкротов, и Эммануэль Нобель засобирался на родину, убегая теперь уже от кредиторов российских. Однако, когда все уже было готово к отъезду, неожиданно выяснилось, что дети Эммануэля вовсе не горят желанием отправиться на историческую родину. За семнадцать лет они вполне пропитались русским духом и жизни вне России себе не представляли. Нобелю-старшему пришлось покидать страну лишь в компании своей жены.

Надо сказать, что все братья в той или иной мере унаследовали отцовские способности к изобретательству. Это стало чем-то вроде семейного хобби. Во всяком случае, три года Роберт и Людвиг, стараясь вытащить отцовское предприятие из затяжного кризиса, занимались тем, что изобретали и патентовали свои изобретения. За год они получали патенты и тут же внедряли в производство по 8-10 ноу-хау. К примеру, каучуковые автомобильные шины изобрели именно Людвиг и Роберт Нобели, причем до 1917 года они обладали монопольным правом на их изготовление.

Но несмотря ни на какие усилия, поднять отцовский завод на должную высоту никак не получалось. Средства для его реконструкции требовались большие, а кредитов под предприятие-банкрот никто давать не хотел. Единственным выходом было основание нового предприятия. Таким предприятием стал машиностроительный завод «ИМЕРВУД», арендованный братьями в 1862 году. Именно этот завод, оборудованный станками и механизмами, изобретенными Людвигом Нобелем (кстати, здесь присутствовал и первый прототип станка с программным управлением, работавший по шаблону), и помог братьям выбраться из долговой ямы, расплатиться по кредитам и восстановить доброе имя Нобеля-старшего. К разговору об этом заводе, сыгравшем в жизни Нобелей, в жизни России и в жизни мира свою роль, мы еще вернемся.

У Альфреда Нобеля были свои причины остаться в России. Его меньше всего интересовали вопросы развития производства и извлечения сверхприбыли. Все, что его интересовало, заключалось в одном коротком слове — «химия», а непререкаемым авторитетом, учителем и вторым отцом он считал знаменитого русского ученого-естествоиспытателя Зинина, в лаборатории которого Альфред проводил почти все свое время. Старшие братья не препятствовали его увлечению, справедливо полагая, что хороший химик в династии не помешает.

На отцовском заводе он занимался начинкой для мин. В качестве основного вещества здесь использовался нитроглицерин, субстанция довольно капризная и опасная. После серии опытов Альфреду удалось найти добавку, которая превращала эту жидкость во вполне послушную массу со страшной разрушительной силой. Масса, получившая название «динамит» («динамо» — «энергия»), прошла успешные испытания на минном полигоне в Петербурге, и лишь бюрократическая возня с выдачей патентов на подобные изобретения помешала получить российский патент.

Для того чтобы узаконить свое право на перспективную разработку, Альфред Нобель вынужден был в 1863 году покинуть Россию и переехать к отцу в Стокгольм. Вместе с Альфредом в Швецию уехал и его младший брат — Эмиль. Он боготворил Альфреда и во всем старался быть похожим на него.

В Швеции Альфред заразил своей идеей отца, и эксперименты пошли полным ходом. Их логическим завершением можно считать чудовищной силы взрыв, который буквально разнес в щепки лабораторию Нобелей. В результате взрыва погибли Эмиль Нобель и пятеро случайных прохожих. Нобель-отец был сильно контужен и потерял рассудок. Сам Альфред по счастливой случайности не пострадал.

Когда его вызвали в полицейский участок для дачи показаний, он заявил: «Вещи, над которыми мы работаем, действительно чудовищны, но они так совершенны технически…» Под давлением министерства обороны Швеции, заинтересованного в продолжении экспериментов, следствие по делу о взрыве было прекращено.

В 1867 году Альфред Нобель получил патент на динамит и стал самым богатым химиком в истории человечества. Органически не переваривая любую административную работу, он и не думал сам заниматься производством этого страшного вещества, но с каждой компании, желавшей воспользоваться его патентом, а недостатка в таких не было, он брал крупный пакет акций. Одна лишь British TNT выплачивала ему ежегодно 20 % от прибыли — на протяжении десяти лет.

Альфред Нобель (1833–1896). Фотография 1860-х годов

Альфред Нобель в 1880-е годы

Оружие всегда было, есть и, наверное, будет своеобразной мужской игрушкой. Приятно ощутить в руке внушительную тяжесть хорошего карабина, приложиться щекой к прикладу и послать пять-шесть пуль прямо в «яблочко». Благодаря изобретению Людвига Нобеля сейчас мы можем делать это одним движением указательного пальца. А ведь прежде всякому стрелку для каждого выстрела приходилось совершать четырнадцать отдельных движений. И появление «магазинной обоймы» Нобеля вполне можно назвать революционным событием в оружейном деле.

В 1870 году Людвиг и Роберт в компании со своим другом, полковником артиллерийской службы Петром Александровичем Бильдерлингом, взяли в аренду оружейный завод в Ижевске. По условиям аренды они обязались за семь лет поставить русской армии 200 000 ружей. План был перевыполнен в два с половиной раза: за указанный срок братьями было произведено около 500 000 стволов.

Для того чтобы добиться таких фантастических результатов, братьям пришлось полностью переоснастить завод, поставить новые станки, бóльшая часть которых была спроектирована Людвигом, впервые в России наладить производство специальной стали для стволов. И их старания не остались незамеченными: в 1875 году Людвиг Нобель был награжден орденом Святой Анны 2-й степени «за заслуги, содействие и особые труды по устройству в Ижевском оружейном заводе технической части».

Пути Господни неисповедимы. Сложно даже представить, какими окольными тропами, какими неведомыми путями ведет судьба человека к его основной цели, которую он пока еще даже не знает.

Одним из основных материалов при производстве ружей было ореховое дерево. Из него изготовлялся приклад. Материал это был дорогой, поскольку поставлялся из Германии. Однако, по слухам, подходящие ореховые деревья росли и на Кавказе. В 1876 году Людвиг послал старшего брата в командировку в леса под Ленкоранью. Командировка закончилась неудачно: подходящего материала для прикладов на Кавказе Роберт не нашел. Зато нашел другое.

В своей телеграмме брату он написал, что везти орех с Кавказа крайне невыгодно, зато здесь есть нечто, возможно, более интересное. И заодно просил выслать ему несколько тысяч рублей на приобретение нефтяной вышки. Людвиг давно хотел, чтобы у Роберта появилось свое дело, а поэтому деньги выслал незамедлительно.

Проезжая через Баку, Роберт Нобель впервые столкнулся с нефтяным бизнесом. Спрос на нефть в те времена был еще не настолько велик, чтобы объявлять его сверхвыгодным, но Роберту удалось угадать в нем зачатки того «настоящего дела», которое впоследствии дало человечеству богатейших его представителей.

Первый нефтеносный участок (близ поселка Балаханы́) обошелся ему в 5000 рублей. Чуть позже он купил и первый керосиновый заводик — в Черном городе, заводском районе Баку. Новое дело увлекло его сразу и на всю оставшуюся жизнь.

«Ты не представляешь себе, насколько это перспективное дело. Нефть — это воистину будущее всего человечества, — писал он в далекую Швецию Альфреду Нобелю. — Спрос на керосин постоянно растет, и единственное, что его сдерживает, это относительно высокая цена. По моему мнению, она должна быть как минимум на порядок меньше. Однако, учитывая сложности с транспортировкой, такая цена пока недостижима.

Сейчас для перевозки нефтепродуктов мы используем в основном ослов, которые тянут через горные кавказские перевалы бочки с керосином. Однако за последнее время спрос на этот продукт вырос настолько, что ослов стало не хватать. Они просто не в состоянии размножаться с такой скоростью. Цены на нефть растут, а удовлетворять спрос мы не успеваем».

Роберт знал, к кому обращаться за помощью: Людвиг был слишком занят ружейным производством, в то время как изобретательский талант Альфреда «простаивал» без дела. Поэтому Альфред с радостью включился в новое предприятие.

«Любезный брат, — отвечал он Роберту спустя несколько дней, — мне кажется, что транспортировка такого предмета, как нефть и ее продукты, не должна представлять трудности, поскольку она является жидкостью, и для ее переноса по заранее известному маршруту необходимо по всей его протяженности проложить достаточного диаметра трубу, а на ключевых точках поставить специальные насосные станции. Такое сооружение, при всей его начальной дороговизне, должно уже в скором будущем дать солидный экономический эффект, тем более что ты пишешь, что спрос на нефть постоянно растет».

К письму были приложены схема работы трубопровода, чертеж парового насоса, приспособленного для перекачки вязких жидкостей, и карта Кавказских гор, на которой карандашом был проложен маршрут первого трубопровода. Стоит ли говорить, что идея нефтепровода и нефтяного насоса уже была запатентована в Шведском королевском патентном бюро?

К концу 1876 года здоровье Роберта Нобеля резко ухудшилось, и он уговорил Людвига переехать на Кавказ. Как тогда предполагалось — временно.

Увлечь Людвига Нобеля было несложно. Этот «генератор новых идей», как называли его тогда российские журналисты, быстро вошел в курс дела и просто влюбился в него. Уже в 1877 году Людвиг читает Императорскому русскому техническому обществу, одним из первых членов которого он был, доклад на тему «Взгляд на бакинскую нефтяную промышленность и ее будущее», в котором, в частности, предложил использовать в промышленности отходы нефтепроизводства. Надо сказать, что к отходам тогда относились солярка, мазут и бензин.

Каждый по-настоящему увлеченный своим делом человек способен увлечь за собой массу народа. Роберт заразил нефтяным «вирусом» Альфреда и Людвига, а те, в свою очередь, привлекли к работе знаменитых ученых Д. И. Менделеева, К. И. Лисенко, А. А. Летнего, а также прекрасных инженеров О. К. Ленца и В. Г. Шухова. Потом Менделеев на заседании Российской академии наук скажет свое знаменитое: «Нефть — это не топливо. Коли на то пошло, то топить можно и ассигнациями».

На новой почве изобретательские и организаторские таланты братьев вновь забили мощными фонтанами. В том же 1877 году в шведском городе Мотала сошел со стапелей первый в мире танкер, наливной пароход «Зороастр». Год спустя строится первый в мире нефтепровод Балаханы — Черный город. Изобретенные братьями нефтекачалки позволили добывать нефть даже из сравнительно бедных и считавшихся до того бесперспективными месторождений. Кстати, эти самые качалки дошли до нас практически в неизмененном виде.

Но для дальнейшего развития производства требовалось привлечение больших средств, и в 1879 году на свет появляется «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», или проще — «Товарищество Бранобель».

Уставной капитал товарищества составил 3 000 000 рублей, а в состав учредителей кроме трех братьев входил уже знакомый нам полковник Бильдерлинг.

В конце XIX века Нобелей называли не иначе как русские Рокфеллеры. Для гражданина Российской империи словосочетание «Товарищество Бранобель» звучало гораздо внушительнее, чем для нас сейчас звучит слово «Газпром». В списке крупнейших российских компаний оно стабильно занимало одно из первых мест.

Причем его нельзя было назвать «нефтедобывающей» компанией. Это была настоящая корпорация, занимавшаяся всем, что связано с нефтепродуктами: разведкой, добычей, транспортировкой, хранением, переработкой, продажей, исследованиями и даже утилизацией отходов перегонки.

Нефтепромышленное предприятие Нобелей в Баку: 1. На заводе; 2. Первые нефтяные вышки Нобелей

Кроме танкеров, которых к 1880 году у товарищества было уже 13, и нефтепроводов, которых к концу века насчитывалось уже 25 — общей длиной 260 верст, братья впервые в мире применили для транспортировки специальные «наливные вагоны», позже названные танками, или цистернами. Уже к 1890 году сотни цистерн с надписью «Т-во Бр. Нобель» возили нефтяную продукцию в Европу. Россия, считавшаяся раньше импортером керосина, стала одним из крупнейших его поставщиков.

Для хранения были спроектированы и построены по всей России 20 000 металлических резервуаров, конструкция которых не изменилась до наших дней.

Все это не замедлило сказаться на цене нефтепродуктов: только внедрение трубопроводов позволило уменьшить ее более чем в десять раз, а с появлением речных танкеров, в топках которых братья впервые стали использовать мазут, распыляемый через специально сконструированную форсунку (со временем она станет называться инжектором), стоимость керосина упала с 2 рублей (в 1877 году) до 25 копеек (в 1885 году) за фунт.

Пока старшие братья были с головой погружены в вопросы нефтедобычи, младший Нобель постепенно охладевал к далеким российским проблемам и наконец совсем отошел от нефтяных дел. Доходы от динамитной промышленности и солидный пай в братском товариществе позволяли ему не заботиться о хлебе насущном и целиком отдаться любимой химии. К началу 1880-х годов его основной целью было создание искусственного заменителя кожи. В Стокгольме он сидел в своей оборудованной по последнему слову лаборатории, из которой выходил только для того, чтобы отправиться в очередное путешествие, либо для того, чтобы запатентовать очередное изобретение. За год он получал тогда в среднем по 8-10 патентов (вообще же за Альфредом Нобелем числится 351 защищенное патентом изобретение).

В 1888 году после тяжелой болезни умер самый энергичный и деятельный из братьев — Людвиг Нобель. И на этот раз судьба сыграла в жизни шведско-русской династии трагикомическую шутку, установив прямую причинно-следственную связь между этой смертью и появлением самой известной в истории человечества научной премии.

Смерть брата застала Альфреда в Париже. Причем застала весьма оригинальным образом: открыв одну из утренних газет, Альфред Нобель, отец динамита, прочитал о смерти… отца динамита Альфреда Нобеля. Журналист услышал о смерти какого-то знаменитого Нобеля и ничтоже сумняшеся написал некролог на всемирно известного химика.

Задело Альфреда даже не само сообщение о его кончине, а то, каким был текст. Французский автор не скупился: тут было и «торговец смертью», и «проклятье рода человеческого», и еще всякое такое. Вскоре уже вся пресса наполнилась описаниями ужасов, которые творил на полях военных сражений «динамит», и благодарениями Богу за то, что он «наконец покарал изобретателя этого страшного вещества».

Прежде Альфред Нобель видел в печати лишь благодарственные отклики о своем изобретении. Он, как настоящий ученый, искренне верил, что его динамит используется только в горнопроходческих и строительных работах. Он никогда не думал о том, что его динамит, созданный для блага человека, будет нести смерть и почти на столетие станет самым разрушительным веществом в мире. Прозрение было равносильно апоплексическому удару. С Альфредом Нобелем случился сердечный приступ.

После выздоровления он некоторое время пытался запретить использование динамита в военных целях, но было уже слишком поздно. Тогда-то в его голове и созрело решение об учреждении премии мира. Уединившись в своей лаборатории, он быстро набросал на первом подвернувшемся листке бумаги примерный текст завещания: все его состояние после смерти должно было перейти в специальный фонд, из которого бы раз в год выплачивалась премия тому, кто «в течение предшествующего года принес наибольшую пользу человечеству». В завещании также четко указывались категории людей, которым можно было вручить премию: физики, химики, ученые в области физиологии и медицины, писатели, политики, общественные деятели; только математиков в этом списке не оказалось. Почему? Есть версия, что когда-то молодой русский математик увел у молодого шведского химика невесту, и с тех пор Нобель возненавидел всех представителей этой точной и красивой науки. Так это или нет, неизвестно.

Также остается гадать, почему, составив завещание, Альфред Нобель не только не рассказал о нем никому, но даже не удосужился заверить его у нотариуса. Вместо этого Альфред просто засунул бумагу в стопку между другими документами и забыл о ней на все оставшиеся ему восемь лет жизни. Он умер в 1896 году (а несколькими месяцами раньше ушел из жизни его старший брат Роберт). После смерти Альфреда душеприказчики нашли его завещание в одном из заваленных бумагами ящиков.

Это была настоящая бомба замедленного действия. Уже десяток лет многочисленные родственники «динамитного короля» жили в ожидании наследства. Кредиторы охотно ссуживали их деньгами, зная, что после смерти «богатого дядюшки» долги возвратятся сторицей. Оглашение «приговора» повергло как родственников, так и их кредиторов в глубокий шок. Состояние Альфреда Нобеля на момент смерти составляло порядка 35 000 000 шведских крон, из которых 10 000 000 — ценные бумаги динамитопроизводящих компаний, столько же — пай в «Товариществе Бранобель», а еще 10 000 000 — в имуществе и на счетах в банках. И все уходило «неизвестно кому». Допустить этого было нельзя.

По закону, если при составлении завещания не было свидетелей и оно не было заверено нотариусом, то его подлинность могла быть оспорена основными наследниками. Основным наследником считался сын Людвига — Эммануэль. После смерти всех трех братьев ему достались бразды правления огромной промышленно-финансовой корпорацией, созданной Нобелями за полстолетия. Теперь от него зависело, взять ли миллионы почившего дядюшки себе, отстегнув причитающуюся толику более дальним наследникам, или признать завещание (что было равносильно смертному приговору Нобелевскому товариществу: потеря трети капитала не могла пройти для него незаметно). На другой чаше весов лежала всего лишь такая эфемерная вещь, как честное имя семьи.

«Я восхищен благородным поступком своего дяди, — заявил душеприказчикам Альфреда Нобеля молодой Эммануэль. — Вся его доля в товариществе будет перечислена в фонд Нобелевской премии по мере возможности». В этот день в Европе был зафиксирован всплеск самоубийств.

Для того чтобы выплатить фонду дядюшкину долю, Эммануэлю пришлось заложить несколько заводов и вышек. Рабочие товарищества полгода получали зарплату расписками. Практически все долгосрочные проекты были заморожены, не говоря уже о поисково-разведочных работах. Казалось, что финансовому процветанию Нобелей (а «Товариществу Бранобель» принадлежало тогда более 30 % от всей добываемой в России нефти) пришел конец. И вот тут свою роль сыграл петербургский завод «ИМЕРВУД», о котором мы говорили раньше. Только теперь он назывался по-другому — «Людвиг Нобель».

К концу XIX века существовало множество видов двигателей внутреннего сгорания, однако все они обладали низким КПД и были довольно опасны в обращении. В 1892 году немецкий инженер Рудольф Дизель попытался создать новый тип двигателя, работавший по так называемому циклу Карно (французский физик Сади Карно еще в 1824 году дал теоретическое обоснование термодинамического цикла): топливо в цилиндрах самовоспламенялось от сильного сжатия.

Германия того времени была одним из крупнейших поставщиков каменного угля, и в качестве питательного элемента для своей машины Дизель выбрал… каменноугольный порошок. Однако построенный в 1893 году первый опытный образец мотора нового типа взорвался и чуть было не убил своего создателя.

Первый рабочий двигатель, где в качестве топлива использовалось арахисовое масло, был построен в 1894 году, а к 1895 году был создан первый двигатель, работавший на керосине. Его КПД составил 28 %, что было почти в два раза больше, чем у конкурентов. Однако его создание не сильно впечатлило современников, сенсацию уж точно не вызвало.

Впрочем, Эммануэль Нобель, живший в России (здесь его звали по-русски — Эммануил Людвигович), сумел разглядеть в нем нечто новое и перспективное. В феврале 1898 года он подписал с Рудольфом Дизелем договор об исключительном праве пользования патентом Дизеля на территории России. Новый двигатель стали производить в Петербурге (на Выборгской стороне), на заводе «Людвиг Нобель» (в советское время и ныне — «Русский дизель»).

Эммануэль (Эммануил Людвигович) Нобель (1859–1932), племянник Альфреда Нобеля. Живописный портрет работы В. А. Серова. 1909 год

Эммануэль Нобель в своем кабинете. Фотография начала XX века

Первым и основным заказчиком двигателей нового типа стало… «Товарищество Бранобель». За несколько лет Нобелю удалось оснастить бóльшую часть своего флота новыми моторами, работавшими на считавшейся до того отходом солярке. В результате скорость судов выросла в полтора раза, а грузооборот флота — в пять-шесть раз.

После того как деловые люди узнали о новом чудо-моторе, заказы на поставку «дизелей» посыпались на завод как из рога изобилия. Дизельных денег хватило не только на то, чтобы вновь поднять чуть было не рухнувшее товарищество на должную высоту, но и на то, чтобы развить его дальше.

К 1910 году «Товарищество Бранобель» владело сетью нефтепроводов общей протяженностью более полутора тысяч километров, тринадцатью заводами, из которых шесть являлись нефтеперегонными, а семь — вспомогательными. Имелось более 10 000 цистерн, 65 танкеров, 110 стальных барж и 124 других судна. На предприятиях компании трудились более 30 000 человек. Добыча нефти русскими Нобелями достигла 100 000 000 пудов в год, а их капитал превысил 60 000 000 рублей.

В 1918 году Эммануэль Нобель, чудом спасшийся от Советов, продал весь свой бизнес рокфеллеровскому Standard Oil of New Jersey за смешную цену — 7 500 000 долларов. И правильно сделал, поскольку спустя неполных два года вошедшие в Баку большевики первым делом национализировали все промыслы.

Помимо разработки этих промыслов «Товарищество Бранобель» строило железные дороги, прокладывало линии электропередачи и телефонизировало целые города, строило порты, склады, магазины…

В селении Бузовны́ на Апшероне товарищество построило особый дачный поселок с централизованной кухней и комплексом бытовых услуг. В поселке отдыхали во время отпуска сотрудники компании. Это был первый в России (а возможно, и в мире) ведомственный дом отдыха. Еще одно изобретение Нобелей.

Конечно, Нобели все создавали для своих целей, но мы плодами их трудов продолжаем пользоваться по сию пору. По построенной Нобелями железнодорожной ветке от Константиновского завода до станции Чебаково во время Великой Отечественной войны эшелоны со стратегически важными нефтепродуктами шли в Москву, в Сталинград, на Курскую дугу.

* * *

На этом рассказ о знаменитой династии можно было бы и закончить. Но надо сказать еще об одной маленькой подробности: оказывается, у знаменитой Нобелевской премии была русская предшественница. В 1889 году правление «Товарищества братьев Нобель» объявило об учреждении в России Нобелевской премии, посвященной памяти главного учредителя товарищества Людвига Нобеля. Денежной премией и золотой медалью награждались соискатели «…за лучшее сочинение или исследование по металлургии или нефтепромышленности… или за какие-либо выдающиеся изобретения или усовершенствования в технике этих же производств». В комиссию по рассмотрению конкурсных работ входили виднейшие ученые России — Д. И. Менделеев, Ф. Ф. Бельштейн, Н. С. Курнаков и другие. А первым лауреатом российской Нобелевской премии стал 31 марта 1895 года русский инженер А. И. Степанов за исследование «Основы теории горения ламп».

Медаль лауреата Нобелевской премии

Первая церемония вручения Нобелевских премий — в 1901 году (была приурочена к пятой годовщине со дня смерти Альфреда Нобеля)

Банковский билет, получаемый лауреатом Нобелевской премии