Первые мои воспоминания о детстве – купание в русской печи. Сложнее всего не испачкаться в саже, когда тебя достают. Самое интересное, что взрослые тоже мылись в этой печи. Конструкция такой бани – проще некуда: кладется щит на «пол» печи, задвигается большой чугун с теплой водой, и баня готова.

Помню дедушку Дмитрия, который много столярничал у нас на повети и делал мне интересные игрушки. Одна из них так мне полюбилась, что меня прозвали Коля-Пиля.

Бабушка Алена много болела, поэтому в моих воспоминаниях она неизменно лежит в кровати.

Дом был большим, разделенным на две половины – летнюю и зимнюю. В деревеньке насчитывалось всего пять дворов, поэтому в школу приходилось ходить за пять километров – и в снег, и в зной. Моей неизменной спутницей (и первой любовью) была Галя Белякова, которая сейчас живет в Санкт-Петербурге.

Следующие яркие воспоминания касаются моих путешествий из родной Третьячихи в Кривцово, где жили дедушка с бабушкой. Так как семья была большой и в одном доме было тесно, мы с мамой отселились в соседнюю деревню Третьячиха. Между нашим новым домом и бабушкиной деревней Кривцово текла речка, впадающая в более крупную реку Сёблу. На ее пологих берегах и в пролесках можно было собирать землянику, чернику и бруснику, так что до бабушки я добирался только к вечеру. Жаль, что мы с Сашей в 2005 г. не добрались до этих мест – не хотели губить Сашину «Тойоту». Очевидно, что самые яркие воспоминания о детстве всплывают у людей старшего поколения: может быть, многие из нас имеют желание начать жизнь сначала.

Наше детство было голодноватым, поэтому вспоминаются эпизоды, связанные с едой, и особенно отчетливо – как получал вечером от бабушки две горбушки свежего черного хлеба, посыпанного солью, для меня и коровы Майки; также помню, как тетя Маша, спрятав меня на сеновале колхозной фермы, наливала огромную кружку молока. В мою бытность подпаском, когда мы с пастухом пригоняли деревенское стадо, очередная семья, принимающая пастухов, накрывала нам праздничный ужин.

Почему-то для каждой семьи, независимо от благосостояния, первым долгом было хорошо накормить пастухов. Но помню и более голодные времена. Когда к весне заканчивались запасы, мы с ребятами ходили собирать на полях мороженую картошку, затем мать пекла из нее такие вкусные сладковатые хрустящие лепешки – «торфу шки».

Во времена колхоза мы с парнями из соседней деревни гоняли лошадей в ночное, жгли костер, пекли картошку и катались на лошадях галопом. Особенно хорошо было скакать на одной кобыле серой масти – будто качаешься на волнах. Однажды я потерял уздечку на выгоне. Ох, и досталось мне тогда от бригадира! Я затаил обиду и отомстил: вытащил курок из передней оси его телеги, и, когда он запряг лошадь и сел, после окрика «трогай!» оказался на земле. Бригадир мне это припомнил за праздничным столом, когда, уже в студенческие годы, я приезжал к тетке в деревню.

Примерно раз в месяц в клуб привозили интересные фильмы: «Бродяга», «Чапаев», «Щорс», «Педагогическая поэма», «Тарзан». Последняя лента казалась нам фантастической сказкой. По мере взросления наши вылазки в соседские сады за яблоками становились все более бесшабашными, а в клуб в связи с дефицитом наличных мы попадали через чердак.

Я и сам удивляюсь, как в семь лет мог спрыгнуть через люк на потолке на сцену.

Скажу пару слов о нашей большой семье, так сказать, о родовом древе, корни которого уходят в неизвестность. У бабушки с дедушкой было восемь детей. Федор и Андрей не вернулись с войны, третий сын Николай, слава Богу, выжил и работал бригадиром тракторной бригады. Так что я накатался с ним вдоволь на всех видах тракторов: «Фордзон», HATH, ДТ-54 и т. д. К сожалению, дядя Коля утонул. Он вез ночью солярку для тракторов, лошадь сбилась с дороги и остановилась у обрывистого берега речки. Дядя Коля спрыгнул и не смог выплыть.

Моя мать Александра и тетя Маша работали в колхозе.

Тети Тоня, Тая и Нина трудились на Рыбинском авиационном заводе.

В целом моя колхозная жизнь строилась по советским законам: не плохо, но и не хорошо. Главное, что все вместе дружно преодолевали трудности.

Весной 1953 г. моя мать серьезно заболела, и меня отправили в детский дом, который находился в бывшем имении Мусиных-Пушкиных, а деревня соответственно называлась Мусино.

Я с огромной благодарностью вспоминаю те времена. Воспитанники были заняты целый день интересными делами: выращивали морковь, помидоры, укроп и очень высокую кукурузу, которую неоднократно возили на выставки в район и область.

Кормили нас прекрасно, я даже помню варенье из лепестков роз, но мы все равно ходили ловить рыбу. Вот как это происходило: один поднимал осторожно камень, второй, с хорошей реакцией, хватал рыбу, ну а третий собирал улов. Попадались крупные щурята и, конечно, куча пескарей.

Осенью 1954 г. начали укрупнять детские дома, и нас перевезли в село Ракоболь Вологодской области. В этой глуши наша жизнь пошла совершенно по другим законам. Продовольственное снабжение детского дома полностью прекратилось. Наше меню состояло из того, что нашлось в колхозных амбарах: мука, соль, сахар, чай и молоко. Поэтому нас ежедневно кормили домашней лапшой с молоком и без молока. С тех пор я отношусь к домашней лапше так же, как мой тесть Григорий Константинович к шоколаду, которого ему пришлось съесть пол-ящика, прежде чем их экипаж нашли в тайге после падения самолета во время войны с Японией.

Чтобы удовлетворить потребности молодых растущих организмов, мы ставили верши на карасей в пруду бывшего помещичьего имения, где и жили, воровали дуранду (жмых).

Иногда удавалось стащить головку сыра с сырного завода, но в основном мы «паслись» на полях с горохом и подсолнечником, пока не получали кнута от бригадира, который объезжал верхом колхозные угодья. Теперь, спустя многие годы, мне кажется, что наше плохое снабжение объясняется падением дисциплины и ответственности чиновников после смерти Сталина.

В 1956 году нас снова перевели в город Рыбинск поселили в купеческое имение. Оно находилось на месте древнего городища[1] Усть-Шексна в черте Рыбинска. Сейчас там ведутся раскопки. Это было очень красивое место – стрелка Васильевского острова (как на Васильевском острове в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Справа течет Волга километровой ширины, а слева – стремительная Шексна, стремительная после сброса Рыбинской ГЭС, и сзади остров омывает Рыбинское водохранилище, раскинувшееся как море (шириной 60 и длиной 90 км).

В 2005 году я, моя жена Валя, внучка Женя, тетя Тая и двоюродный брат Саша навестили могилу матери, после чего у меня на душе стало спокойнее.

Наш детский дом был семилетним, после окончания седьмого класса выпускники направлялись в ремесленные училища. После перевода в Рыбинск я начал ходить в шестой класс, так что до самостоятельной жизни оставалось два года. Мы учились в общей школе вместе с детьми работников ГЭС и охранников лагерей, которых после окончания строительства ГЭС и шлюзов в этих местах осталось множество. «Лагерные» старшеклассники почему-то по отношению к нам, детдомовцам, проявляли агрессию. Мы, если сами не могли дать отпор, посылали гонца в ремесленное училище, и победа все равно была за детдомом.

Питание на этот раз было отличное, но почему-то в наказание за хулиганство, драки и невыполненные уроки воспитатели оставляли провинившихся без обеда. Однако когда накрывали на столы, друзья наказанного кастрюлю с супом отправляли за окно, благо столовая находилась на первом этаже, и в результате все были сыты. А если что-то не получалось, то провинившиеся шли на кухню к поварам – женщинам добрейшей души, и те их кормили до отвала.

Досуг был довольно разнообразным: рыбалка, плавание через Волгу на техническую свалку авиазавода, катерозавода и кабельного завода. Из бракованной продукции этих предприятий мы могли собрать все что угодно: трансформатор любой мощности, паяльник, приборы для выжигания по дереву, детекторные приемники и многое другое. Для того чтобы как можно больше увезти со свалки, мы изготовили байдарку из подручных материалов. Из деревянных реек сколотили каркас, обернули его простынями, которые стащили у кастелянши, вымазали горячим битумом и выстрогали в столярной мастерской весла. Оставалось две проблемы: не попасться воспитателям и проскользнуть между судами, ходившими по реке. У нас все получилось, и нам было чем заняться в часы досуга.

Проводились и организованные мероприятия. Так, мы ходили в драмтеатр, смотрели суровую драму «Иван Грозный», которая произвела на меня неизгладимое впечатление.

Чтобы пробудить в нас интерес к дальнейшей трудовой деятельности, сотрудники детдома организовывали экскурсии на заводы и предприятия: завод полиграфических машин, катерозавод, завод по производству оптики, завод ферросплавов и, конечно, судоверфь им. Володарского, на которой работал Ю.В. Андропов.

Трудовые обязанности включали работу в подсобном хозяйстве, где мы сажали и копали картошку, косили сено для наших коров. Кстати, там я и научился косить. Это огромное удовольствие. Впоследствии мне этот опыт пригодился, когда я помогал другу Лёне на Урале в подсобном хозяйстве его отца.

Вспоминается наш столяр-трудовик, который учил нас изготавливать предметы мебели, грабли и т. д. Под его руководством я сделал пару стульев, шахматный столик и выточил шахматы.

Шефы из воинской части, которая охраняла Рыбинскую ГЭС, подарили нам списанные лыжи. Они были широкие, длинные и очень тяжелые, но мы сумели из каждой лыжи сделать две и обкатали все дамбы.

После окончания седьмого класса мне снова повезло. Хорошистов и отличников перевели во вновь организованную школу-интернат, а тех, чьи оценки были похуже, отправили в ремесленное или Рыбинское речное училище. Словом, я попал в эталонную школу-интернат, расположенную в корпусах Рыбинского педагогического института, который перевели в Ярославль. Директор – Юрий Сергеевич Кашкин – тоже оказался образцовым, что он в дальнейшем неоднократно доказывал. Наш интернат практически всегда выходил победителем в творческих конкурсах и спортивных соревнованиях среди школ Рыбинска. Мне как участнику соревнований по морскому многоборью досталось немного славы. Мы выиграли сначала городские, затем областные и зональные соревнования. Для отправки нас на всесоюзные соревнования у комитета ДОСААФ не нашлось денег. Конечно, по сравнению с заслугами моего зятя Игоря (чемпиона мира), это мелочи, но все же приятно вспомнить былое.

Интернат располагался в имении дворянского рода Михалковых, современные представители которого широко известны благодаря своему творчеству. Некогда Михалковым принадлежал так называемый Петровский парк, в котором располагались городской стадион и масса аттракционов. Здесь мы играли в футбол, бегали кроссы, катались на лыжах. Ю.С. Кашкин обеспечил нам великолепную материальную и интеллектуальную базу: у нас была современная токарная мастерская с новыми станками, столярная мастерская. Со строительным мастером мы освоили профессию каменщика и построили теплицы, а также дополнительные раздевалки, а на заработанные деньги купили велосипеды.

Нас объединили с детским домом Рыбинского авиационного завода. Там детьми занимались капитально: они получали музыкальное образование, рисовали картины и т. д. Поэтому и у нас появились кружок баянистов, струнный оркестр, духовой оркестр, который все лето проводил в «Артеке». Работали секции практически по всем видам спорта.

В столярной мастерской, помимо выставочных изделий, мы делали столы, тумбочки, стулья по заказам разных предприятий. Доходы Ю.С. Кашкин каким-то образом делил пополам. Половину выручки клали на наши личные сберкнижки, а вторая половина тратилась на всевозможные походы и поездки, причем в них отбирали претендентов по результатам учебы. Мне тоже посчастливилось побывать в недельных экскурсиях по Москве и Ленинграду.

Всего на попечении Ю.С. Кашкина было 420 воспитанников, а наш класс стал его первым выпуском.

Запомнились уроки практической педагогики. Они заключались в том, что нас, старшеклассников, прикрепили к подшефным младшим классам. Мы спали в спальнях малышей, каждое утро их будили, вели на зарядку, следили, чтобы все умылись и почистили зубы. Затем провожали в столовую, где учили правильно пользоваться столовыми приборами и сидеть за столом. Потом отводили в классы. На этом наше шефство не заканчивалось: ребятишки воспринимали нас как старших братьев, и поэтому мы участвовали во всех детских разборках, так как жаловаться воспитателю или учителю считалось неприличным. Все это служило своеобразным прообразом семейных отношений.

Интернат располагался на берегу Волги, и мы, старшеклассники, решили закаляться. Каждое утро мы летом купались, а зимой обливались холодной водой. В день полета Юрия Гагарина в космос, 12 апреля 1961 г., мы искупались в Волге среди плавающих льдин и, слава Богу, все уцелели.

В свободное от учебы время мы смотрели в кинозале интересные фильмы и часто с классным руководителем обсуждали понравившиеся современные книги, например «Братскую ГЭС» Е.А. Евтушенко. Последняя вдохновила нас поехать на какую-то сибирскую стройку. В те времена романтика была заразительной, поэтому мы стремились всем классом в Сибирь.

У многих был жив кто-то из родителей, поэтому к выпускному вечеру желающих отправиться добровольно в Сибирь осталось только пятеро, включая меня.

После тяжелой болезни моя мать жила у тети Тони, нянчила Сашу и Лену. Они жили в поселке Волжском возле шлюзов, в пятнадцати километрах от интерната.

Я примерно раз в месяц их навещал, но осенью 1960 г. у матери обнаружили рак желудка, и я приходил к ней только в больницу. Позднее, 9 февраля 1961 г., мне в интернат позвонили и сообщили, что мама умерла. Я взял у физрука лыжи и отправился в поселок Волжский ее хоронить.

Спасибо дяде Вите с тетей Тоней: они установили хороший памятник с оградкой, благодаря чему я через 45 лет без труда нашел могилку. Вновь покрасил памятник и оградку. Надеюсь, что она до сих пор имеет приличный вид.

Наше счастливое детство подходило к концу: мы заканчивали десятый класс и готовились к выпускному. Успешно сданные экзамены остались позади. Мы сервировали столы безалкогольными напитками, учителя признавались, кто из нас у кого был любимчиком. Я, оказывается, внушал уважение интеллигентному учителю русского языка и литературы Александру Николаевичу, который раньше преподавал в педагогическом институте, но переезжать вместе с вузом в Ярославль отказался. Его уроки были похожи на лекции, притом очень интересные.

Ребята все-таки принесли пару бутылок красного вина. Тайком, в спальне, мы впервые попробовали вино, а затем всю ночь гуляли в нашем парке. Наутро директор Ю.С. Кашкин подготовил нам еще один сюрприз – организовал экскурсионную поездку на скоростном корабле на подводных крыльях «Ракета» в Ярославль. Это был замечательный подарок: во-первых, суда такого класса только появились, а во-вторых, в древнем Ярославле было на что посмотреть. Как я радовался, когда спустя 45 лет сумел показать эти замечательные церкви, монастыри и крепости своим внучке и жене!

После выпускного нами занялся Рыбинский комитет комсомола, так как в Сибирь мы ехали по комсомольской путевке. И снова благодаря Ю.С. Кашкину и советской власти нас собрали, как на Северный полюс: полный комплект одежды на любое время года, вплоть до валенок. С этим огромным чемоданом я получил первую грыжу. Ю.С. Кашкин, как бывалый фронтовик, предвидел наши трудности, и когда нас доставляли на работу в 45-градусный мороз в другой конец города в покрытом брезентом кузове грузовика, вся одежда пригодилась.

Юрий Сергеевич лично отвез нас в Ярославль и посадил на поезд «Москва – Владивосток» до Читы, пожелав доброго пути. Напоследок он отметил, что моросящий дождь к счастливой дороге. И его напутствие оказалось как нельзя кстати.

Итак, в интернате мы получили путевку в жизнь, и впереди нас ждало долгое путешествие. В Читу мы приехали на шестые сутки; нас поселили в новое общежитие на берегу красивого озера Кенон, на окраине старого города.

Промышленность Сибири бурно развивалась, и требовались трудовые ресурсы, поэтому новоселье в нашем общежитии, кроме нас, комсомольцев-добровольцев, справляли демобилизованные солдаты и молодые специалисты: строители, медики, педагоги, да еще стиляги, высланные из столичных городов не за 100, а за 8000 км. И для полного комплекта в общежитии поселились освободившиеся зэки, которые тоже имели право на труд. Вопрос «из какой ты камеры (комнаты)?» нередко заставал нас врасплох.

Надо отдать должное коменданту или парторгу предприятия, поселившему нас, детдомовцев, с дембелями. Они сходу научили нас варить борщ, готовить макароны по-флотски и прочие общежитские изыски.

С работой тоже все устроилось: нас, пацанов, направили в столярку, а девчат – в арматурный цех на точечную сварку.

Н.С. Хрущев объявил, что до коммунизма осталось всего 20 лет, и практически всем производственным бригадам присвоили статус «коммунистических». Наша тоже входила в их число, поэтому нас не обидели с зарплатой, хотя и дали чуть меньший разряд; премиальными тоже не обделяли.

С первой получки ребята купили себе красивые часы, а я – фотоаппарат, и на питание еще осталось.

Первый самостоятельный праздник выдался 7 ноября. Накупили водки и шампанского, собрались все впятером, а инструкции от старших не получили, как надо пить, поэтому я до сих пор помню, как плохо нам было потом.

Свободное время мы проводили интересно: купались и катались на лодках на своем озере Кенон, по вечерам ходили на танцы в наш парк или Парк Забайкальского военного округа (ЗАБВО) в Чите-2.

Чита-1, где мы жили, – это старая часть города с частными домами, железнодорожными складами, депо, прочими железнодорожными сооружениями и заводами, включая наш Комбинат подсобных предприятий треста «Забайкалтрансстрой».

Чита-2 – административно-культурный центр с современными кинотеатрами, театрами, парками и стадионом, на который мы ходили кататься на коньках. Самыми величественными зданиями города были корпуса Штаба ЗАБВО. В этом воинском подразделении позднее мне довелось служить, правда, не в Чите, а в городе Нижнеудинске Красноярского края. Вот такой огромный округ обозначался аббревиатурой ЗАБВО («Забудь вернуться обратно»).

Мы часто ходили в кино, но больше меня поразил театр: зрительный зал был многоярусным, с огромной люстрой.

Рыбинский театр теперь казался мне сараем. Артисты были талантливыми; возможно, тогда еще там играли братья Соломины и Александр Михайлов – уроженцы Читы. Смотрели спектакль «Океан» про морскую службу советских моряков.

Читинская область огромная, простирается от тундры до Приаргунских степей. Эти места описаны в книге «Даурия» К. Седых. Я ездил к другу Толе Михину в гости в Аргунь на границе с Китаем. Путешествие было интересным, но сложным: шесть часов по узкоколейке и еще четыре – на автобусе.

Рельеф района Читы гористый, с сопками и быстрыми горными речками. Через город Читу течет река Ингода, которая впадает в Аргунь, а та в свою очередь в Амур.

Весной все сопки окрашивались сиреневым цветом, это цвел багульник. Тогда мы начинали свои вылазки в горы. За город мы попадали и в других случаях – когда нас привлекали для уборки картошки и капусты в подшефных колхозах, расположенных в долинах рек.

С нами работал бывший лесничий, который организовывал нам поездки в таежную часть области, где мы собирали чернику. Ее было так много, что он нам выдавал специальные совки с гребенкой. Позднее, осенью, ездили в те же края за грибами. Обычно в один день мы не укладывались и ночевали в сторожке.

Трест «Забайкалтрансстрой» был гигантским предприятием. Водители из нашего общежития работали на строительстве Читинского аэродрома, а бульдозеристы – вахтовым методом на разработках месторождений чароита в северной части области. Девчата в основном трудились в арматурных цехах крановщицами, малярами, операторами бетонно-растворных узлов и лаборантами на определении марки бетона.

Нам, детдомовцам, после столярки посчастливилось поработать еще и на лесозаготовках. Зимой мы подвизались на пилораме, а начиная с весны трудились в тайге. Настоящие лесорубы ехали дальше в тайгу, а мы оставались на обработанных делянках жечь сучья. Самое сложное в этом деле было не поджечь тайгу: сухая трава легко воспламенялась.

Запомнился один случай. Нас собрали с делянок по окончании работы и повезли домой на станцию Харагун. В тайге нас остановили солдаты и очень просили свозить их в магазин за водкой. Конечно, на обратном пути – а это 90 километров – они нас напоили вусмерть.

Это оказались стройбатовцы, которым в тайге деньги некуда девать. Позднее я узнал, что наш амурский Костя тоже в армии строил какие-то секретные объекты, и по времени совпадает, так что водку, возможно, мы доставляли в его часть. Велика Россия, но мир тесен.

Расскажу немного про любовь. У меня была девчонка, с которой мы приехали из интерната. Чтобы долго не описывать внешность, отмечу просто, что она была чем-то похожа на певицу Настю Каменских, с пышной прической и неистощимой энергией.

Когда в Чите объединили два столярных цеха в один, но с поточной высокомеханизированной линией, некоторые сотрудники оказались лишними. Семейных оставили, а молодежь сослали за 400 км, на деревообрабатывающий комбинат (станция Харагун) за «романтикой». Я был и помощником рамщика на пилораме, и раскряжевщиком на эстакаде[2]. Но начальник ДОКа, увидев пацана на эстакаде, обматерил бригадира и меня заодно и отправил в тайгу с лесорубами чистить вырубленные делянки, т. е. жечь сучья.

Правда, начал я свою карьеру в Харагуне со столяра, но неудачно: поторопился с настройкой фрезерного станка, не все детали закрепил, и при наборе 4000 оборотов вылетели слабо закрепленные ножи. Начало смены, все на рабочих местах – чудо, что три ножа никого не прошили. В результате начальник цеха сослал меня на пилораму помощником рамщика. С тех пор я не спешу.

Станция Харагун относилась к Петровск-Забайкальскому району. Это тот самый Петровск-Забайкальский, на рудниках которого работали декабристы. Они, к сожалению, добыли всю железную руду, и в наши времена туда свозили на переплавку военную технику и оружие. И с этим оружием мне пришлось столкнуться в общаге.

Я поссорился в умывальной с одним ремесленником, он внезапно куда-то исчез, а затем появился с карабином. Нас, конечно же, разняли, но впоследствии его с друзьями арестовали. Оказывается, по ночам они развлекались стрельбой по окнам проходящих пассажирских поездов.

Еще про любовь. Наши девчата остались работать в арматурном цехе в Чите. И я, как настоящий романтик, запрыгивал вечером в пятницу на товарняк и коптился всю ночь под паровозным дымом (там в то время электротяги не было, к тому же приходилось скрываться от станционных обходчиков). Приезжал черный, как черт, еле отмоешься, и айда на культурные городские мероприятия со всей детдомовской компанией, а в ночь на понедельник – назад, с паровозом и приключениями. Дело в том, что паровозы заправлялись водой на разных станциях, и невозможно было угадать, остановится он на твоей станции или проскочит мимо. В таком случае приходилось возвращаться со следующей станции на пассажирском поезде. Проводник вызывал поездного милиционера, и я, весь закопченный, предъявлял свои проездные документы, позволявшие нам ездить бесплатно в пределах четырех станций. Он понимал, откуда я взялся, но не пойман – не вор. И я ехал на работу получать по шее за опоздание.

Кстати, нам, как работникам железнодорожного треста, предоставлялась возможность ежегодно бесплатно ездить в отпуск в любую точку Советского Союза. Поэтому я каждый год гулял по Москве или Ленинграду проездом, когда отправлялся в Рыбинск к тете Тоне и ее семье.

Однажды привез ее дочери Ленке в подарок игрушечный рояль. Возможно, он воодушевил девушку закончить Гнесинку, где в разное время учились Кобзон, Валерия, Долина, великий пианист из Иркутска Денис Мацуев и другие знаменитости.

В конце концов мне надоело кататься на паровозах, и я перевелся в Читу сварщиком в арматурный цех Комбината подсобных предприятий. На территории нашего полигона железобетонных изделий (ЖБИ) находился цех по ремонту тракторов С-80, С-100, и я стал посещать курсы по изучению тракторных двигателей. Но тут началась очередная партийная кампания, нацеленная на механизацию села, и нас перевели в пригородное училище сельских механизаторов с предоставлением оплачиваемого отпуска на время учебы. Так я нежданно-негаданно получил права на трактора ДТ-54 и «Беларусь».

Потом меня потянуло к более серьезному образованию. Я отослал документы в инженерно-морское училище Владивостока и был приглашен на экзамены.

Это случилось под Новый год, и я не оформил в милиции допуск на въезд в закрытый город Владивосток. Добрые люди, мои попутчики – капитаны первого ранга, окончившие вышеупомянутое училище, спрятали меня при пограничной проверке. Но, к сожалению, я провалил вступительные экзамены.

Единственным утешением были прогулки по городу с великолепными видами на бухту Золотой Рог со стоянкой военных кораблей и рыболовецких траулеров и красивым приморским бульваром. Чем необычен Владивосток, так это совмещением железнодорожного вокзала и морского вокзала на берегу океана.

Я жил в доме колхозника, питался в основном очень вкусной тихоокеанской селедкой. Но соседствовали со мной и более обеспеченные студенты. Один из них решил поужинать в ресторане и попал в плен к какой-то капитанше, так что мы его не видели до конца вступительных экзаменов, на которые он, естественно, не явился.

После возвращения из тайги, со станции Харагун, я жил в другом общежитии, так как в прежнем вся молодежь постепенно переженилась, и оно стало малосемейным.

В нашей комнате собрался интересный народ. Толя Михин работал бетонщиком, крепкий Саша Литвинцев – бригадиром на полигоне ЖБИ; они выпускали плиты перекрытия. И еще двое, насколько помню, Виктор и Иван, они отсидели, конечно, не по 58-й статье, и после освобождения устроились на наше предприятие.

Виктор писал очень красивые картины маслом и на работе проявлял чудеса изобретательности. Так, ему РСУ поручило ремонт фасада трехэтажного здания. Он один взялся за эту работу и на самодельной подвесной люльке оштукатурил и покрасил весь фасад. Соответственно получил всю предусмотренную в смете заработную плату, она оказалась очень большой, учитывая экономию за счет установки лесов и прочих вспомогательных работ. Жаль, что Виктор тратил все деньги на наркотики; за этот кайф он соглашался в трудные времена чистить помойки возле аптек. Так я познакомился с первым наркоманом. Еще раньше Виктор работал далеко в тайге. Их впятером забросили с техникой (трелёвочным трактором, бульдозером, бензопилами) на дальнюю делянку валить лес. Раз в месяц на вездеходе им доставляли продукты и горючее. Они продержались три года без отпуска. Очевидно, сейчас этот метод в тех же местах осваивают китайцы.

Мой хороший друг, бригадир Саша Литвинцев, служил в армии секретчиком, т. е. доставлял из штаба и в штаб важные документы. Их готовили лучше, чем современных спецназовцев, и это очень пригодилось в общежитских драках. У нас в красном уголке устраивались танцы. Приходили местные. Как и всюду, за девушек дрались. Но благодаря Саше, Ивану и другим отслужившим или отсидевшим парням местных удавалось вышибить из общежития до следующих танцев. Многие из местных тоже сидели, были блатными со своей честью. Они однажды вшестером встретили Ивана по пути в общежитие, и ему пришлось ткнуть одного из них отверткой в живот. После этого парень вернулся в общагу и заплакал, так ему не хотелось возвращаться в тюрьму, ведь не прошло и года, как он освободился. На следующий день явился блатной авторитет и предложил Ивану уладить это дело деньгами. Не знаю, на какую сумму они договорились, но Иван вышел сухим из воды.

Здесь я впервые узнал, что такое неравный брак. Саша Литвинцев решил жениться на Валентине, которая была моложе на 15 лет. По тем временам это было немодно. Мы поехали к ее родителям в рабочий поселок недалеко от Читы, где и сыграли свадьбу. Потом сходили во дворец культуры танкового завода на цыганский концерт. По пути, в низине, я видел продукцию завода – это меня поразило: в таежной глуши стоят тысячи танков. Валины родители чувствовали, что из этого брака ничего хорошего не получится, и все время Сашу терзали вопросами, зачем ему это надо. Он считал, что из чистой девочки воспитает отличную жену, но через два года я встретил Валю в Чите. Оказалось, что Саша отправил ее со своей родины (с Аргу-ни) назад. По-видимому, победила старая любовь: раньше друг рассказывал о своих романтических свиданиях с местной учительницей.

Хватило приключений и на мою голову. К моей девушке начал подбивать клинья какой-то местный хлыщ, и она была польщена вниманием парня, более взрослого, чем я, семнадцатилетний пацан. Я пытался с ним поговорить. Сейчас уже дословно не помню этого разговора, но на следующий день меня позвали в соседнюю комнату, где его приятель двинул мне кастетом в скулу. Девчата отправили меня в больницу, где доктор при виде моей гематомы сказал, что от любви не только худеют, но и поправляются, и положил в стационар. Палата была большая, человек на двенадцать, и я насмотрелся и наслушался всякого. Видел, как кормят человека после операции бульоном через лейку, прикрепленную к пищеводу на животе. Слушал рассказы сотрудника КГБ, который подморозил ноги, обеспечивая безопасность Н.С. Хрущева на железной дороге. Их разбросали вдоль полотна в лютые морозы без соответствующей экипировки, да и поезд опаздывал. Так я понял, что у всех профессий свои трудности.

В 1963 году нас начали готовить в армию (в те времена к допризывникам относились очень серьезно). Парней обучали в ДОСААФ в основном по специальностям «водитель», «механик», «радиомеханик» и т. д. Я получил специальность «радиомеханик по радиостанциям дальнего и ближнего привода для обеспечения полетов военных самолетов» в школе радиомехаников по обслуживанию радиостанций, СПУ (самолетных переговорных устройств) и прочего радиооборудования самолетов разного типа – истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Сейчас это уже не секрет, что на нашем полигоне стояли ИЛ-28, МИГ-15, МИГ-17, СУ-7, СУ-9 и т. д. Так что у меня с женой Валюшей много общего – куча самолетов и корочки самолетных радиомехаников.

Я по-прежнему работал в арматурном цехе. Коллектив был в основном женским, нас пытались помирить с девушкой, посылали на всякие совместные работы, но уже ничего не клеилось ввиду отсутствия желания с обеих сторон. Затем меня призвали в армию, и наша коммунистическая бригада устроила пышные проводы. Заняли на вечер красный уголок, женщины наготовили всякой вкуснятины. Мы гуляли, как на свадьбе. Я, конечно, был польщен таким вниманием и от тостов не отказывался, поэтому оказался в роли Шурика, когда тот перебрал в ресторане. «А поутру они проснулись». Разбудил меня следователь вопросом: «Что у нас вечером произошло?» Я, разумеется, был не в курсе, но меня пообещали даже в армии достать, если виновен. А история банальная: сварщик Миша пошел провожать до дому нашу работницу, ее муж приревновал, выскочил из дома с ножом и порезал Мишу – повезло, что не убил.

Итак, нас собрали на призывном пункте, погрузили в плацкартные вагоны и повезли в город Нижнеудинск Красноярского края – эти места описал Сергей Сартаков в романе «Хребты Саянские». В вагоне было шумно, молодежь прощалась на три года со свободной жизнью и, соответственно, искала спиртное. Нас не выпускали из вагона, но там уже все было. Слава Богу, обошлось без драк.

А дальше были баня, получение обмундирования и казарма. Распорядок в армии четкий: зарядка, пробежка (в гимнастерке без ремня при любом морозе), поход в столовую, занятия в классе по радиотехнике, обед, перекур, строевая подготовка и т. д.

Этнический состав роты был смешанным (так всегда раньше делали для укрепления Союза): сибиряки-читинцы, москвичи, грузины, молдаване, армяне, западные украинцы. С другом, читинцем Виктором Спириным, мы ходили в увольнительные. Кроме того, у меня сложились очень теплые отношения с ребятами из Кишинева и Тбилиси – Жорой Татанашвили и Давидом Долидзе. Все они практически были с высшим образованием: военкоматы «подмели» все пединституты в связи с недостачей призывников 1944 года рождения (эхо войны). Армяне были практически неграмотными, их набрали в спешке в каких-то горных районах. Я думал, что от них будет много горя, если их не спишут в стройбат.

В свете последних событий стоит охарактеризовать и украинцев. Так как старшиной роты был украинец по фамилии Шило, то и лычки, и каптерку получили украинцы. Показывая свою власть, они много матерились, за что получали от грузин и армян. Те воспринимали упоминание матери дословно, но постепенно освоили этот незамысловатый язык.

Сволочной характер новоиспеченных командиров я сам отмечал пару раз. Так, Давид Долидзе вернулся раньше на день из командировки, а суточные были 1 рубль. Естественно, мой друг пришел в столовую (у нас обедал полк 3000 человек), но украинец, стоявший у колонны, не пускал его. Давид, как бывший боксер, хорошо вмазал «командиру», и тот сполз по колонне. Потом моего друга отвели на гауптвахту и там уже накормили «от пуза». Другой случай был со мной. Когда меня комиссовали, вся рота из 200 человек собрала мне деньги, так как я, больной, уезжал ни с чем и в никуда. А этот паразит вместо моего парадного мундира пытался всучить мне мундир 1945 г. с красными фалдами. Хорошо, что командир роты был порядочным человеком, фронтовиком и все расставил по местам.

Запомнилось, как я с друзьями отмечал свой день рождения. До этого события мы были в наряде – возили продукты с железнодорожного склада и в соседнем магазине отоварились водкой. Бутылки закопали возле казармы в сугроб. Через месяц наступил этот торжественный момент. Нашу роту повели в кино, мы уселись на последний ряд и отметили мой день рождения подмерзшей тягучей водкой. В дальнейшем эти даты мы отмечали чачей (виноградной водкой). Фляжки с чачей грузины прятали в мешочках с орехами, чтобы при вскрытии посылки их не обнаружил старшина.

Из интересных событий вспоминаю, как наши горячие грузины ходили в самоволку через забор к девчатам со слюдяной фабрики. Там использовалась технология, которая, как и на часовых заводах, и на ткацких фабриках, требовала женских рук. Старшина не придумал ничего, кроме как поставить нас вдоль забора для встречи беглецов, чтобы, так сказать, сработала коллективная ответственность. Другой случай был драматичнее. Абхазец из Батуми ушел с караульного поста в тайгу с оружием, мы его ловили около месяца. Потом он прикинулся чокнутым, и его комиссовали. Но у него хватило ума написать ненавистному сержанту письмо, что, мол, я-то уже дома, а ты, дурак, служишь. Сержант передал письмо в штаб, и абхазец загремел в штрафбат.

После неудачной попытки стать капитаном я решил податься в пилоты истребителя. В связи с тем же дефицитом парней 1944 года рождения в Оренбургском летном училище был недобор курсантов. К нам в часть приехали их представители, уговорили троих из моей роты, в том числе меня, поехать в Читу на медкомиссию.

Комиссию прошел я один; у одного, бывшего боксера, была погнута носовая перегородка; у другого оказался лишний вес; у меня были некоторые затруднения с различением цветов, но в пределах нормы. И снова судьба не дала мне надеть погоны.

Кроме маршировки на плацу мы бегали на лыжах по 10 км. Однажды мы с Витей после кросса облились холодной водой и загремели в госпиталь. Виктор отделался воспалением легких, а я подцепил плеврит (температуры нет, но просыпаешься мокрым и на утренней пробежке задыхаешься). Старшина заметил мое состояние и отправил в госпиталь, врач с ходу направил меня в стационар, так как, выполняя команду «дышать глубоко», я потерял сознание. За месяц меня вытащили с помощью таблеток. Другим приходилось тяжелее: у парня на соседней кровати поднялась температура больше 40 градусов, и его заставили выпить сразу несколько графинов воды, проводили еще какие-то процедуры, но все-таки вытащили. У полковника была астма, возможно, из-за ракетного топлива (оно очень токсичное); он около года находился в госпитале, не вставал, спал только в сидячем положении. Еще с нами лечилась куча простуженных латышей из стройбата. Вот такие потери в мирное время несла армия. Наступила весна, и выздоравливающих, в том числе и меня, подключили к хозяйственным работам по госпиталю. Я где-то снова простыл, и начались осложнения, но в более острой форме. Врачи провели массу интенсивных процедур: откачивали литрами жидкость из плевральной полости с помощью шприцев, причем без наркоза, чтобы я чувствовал, где находится конец иглы, переливали кровь добровольных доноров из моей роты. Так что во мне сейчас течет интернациональная кровь – грузин, армян, молдаван, русских сибиряков.

Через три месяца меня подготовили к выписке из госпиталя и комиссованию из армии, и я поехал в Рыбинск к тете Тоне. Меня провожали на вокзал всем отделением, грузины приглашали на лечение в Грузию, даже написали записки матерям в Батуми, Цхалтубо, чтобы те меня хорошо приняли. Какое сердечное было время! Одно выдвигалось требование – будь человеком, и никакого «ты – мне, я – тебе» не существовало.

В дальнейшем ребята окончили школу радиомехаников и почти все были направлены служить в страны Варшавского договора. Только Витю Спирина, как детдомовца, не выпустили за границу, и он служил в Грузии. Я с такой оценкой категорически не согласен: надежнее детдомовцев я никого не знал.

Итак, в 1964 г., через три года, я вернулся в Рыбинск. Прежде всего мне нужно было решить проблему с одеждой. Я написал другу Толе Михину в Читу, и он выслал мне одежду, но, к сожалению, не посылкой, а багажом. В результате мой чемодан болтался в товарных вагонах по всему Союзу больше месяца, а мне пришлось носить военную форму с погонами. Хорошо, не попался военному патрулю, а то бы и «губу» схлопотал. Первое предложение по трудоустройству мне поступило от милиции. Я мог бы стать участковым, но отказался от такой карьеры, за что дядя Витя (муж тети Тони) меня сильно критиковал, приговаривая: «Был бы ты первым парнем на деревне (в поселке Волжском)».

Я устроился на завод в столярный цех по изготовлению деревянных литейных моделей. Работа была очень сложной, но интересной. Завод производил разные манипуляторы для работы с радиоактивными материалами в атомной промышленности. Очень жаль, что в 2005 г. он оказался заброшенным, а население поселка осталось без работы.

К сожалению, меня недолечили, и на обед я приходил мокрый, как цуцик, менял рубашку и снова бежал на работу. Тетка посмотрела на это дело, втайне от меня пошла в военкомат, навела там шороху. Сказала: «Что же вы парня больного вытолкали?!» И через неделю у меня была бессрочная путевка в Крым до полного выздоровления.

В Крым я приехал под Новый год. Он мне показался сказочным, начиная с Симферопольского вокзала. Поезд пришел под вечер, поэтому вся ночная дорога с ее серпантинами, с покрытыми инеем деревьями произвела на меня неизгладимое впечатление. Санаторий им. П.И. Баранова был небольшим, уютным, с красивым главным корпусом. Когда-то здесь отдыхали летчики, в том числе В.П. Чкалов, Г.Ф. Байдуков, С.А. Леваневский и другие. Санаторий находился в районе Симеиза. Сейчас, спустя 50 лет, там все снесено и строится что-то новое, огромное.

Как летят годы!.. Всего-то 50 лет, а уже снесены корпуса моего детдома, и там ведутся раскопки Шекснинского городища – колыбели города Рыбинска, санатория тоже нет.

Поместили меня во вспомогательном старинном корпусе с огромными верандами и красивым видом на море. Моими соседями по комнате были шахтер из Луганска и оперный певец Саркисов из Челябинска. Я позднее его слушал в Челябинском оперном театре, он играл главную роль в «Князе Игоре». По утрам он нас будил распевами. В столовой я попал под опеку преподавателей. За моим столом оказались учительница из Полтавы, преподавательница Ивановского текстильного института, преподавательница английского языка Челябинского педагогического института. Муж последней, Валерий Павлович, работал преподавателем на факультете «Двигатели, приборы, автоматы» Челябинского политехнического института. Курс лечения у всех нас был не менее полугода, и Валерий Павлович однажды приехал навестить жену. Знакомство с ним предопределило мою судьбу.

Задавшись целью поступить в институт, я занялся самообразованием и даже ходил в школу в 10 класс. Я показывал внучке Жене эту школу в Симеизе.

В курс лечения легочников входили обильное питание на выбор, всякие физпроцедуры и горсти таблеток, а в свободное время мы занимались спортом, гуляли и танцевали. За полгода мы облазили все побережье: горы Дива, Кошка, Ай-Петри, Ласточкино гнездо, Воронцовский дворец и т. д. Поэтому я сейчас еду в Крым, как к себе домой.

Удивительно здесь рыбачили, правда, только весной. Забрасывали спиннинг со множеством крючков, затем сматывали катушку, и на каждом крючке трепыхалась рыбка с интересным названием «барабулька». У нас в верховьях Волги такого не увидишь: каждый окунь и подлещик добываются с огромным трудом.

Однажды произошел забавный случай. Я полоскал в море практически последние брюки, и волной их выбило из рук. Вода была холодной (это случилось ранней весной), и они уплыли. Мои опекунши собрали мне в санатории гуманитарную помощь и одели меня в шикарный костюм. Так что в Рыбинск я вернулся выздоровевшим франтом. А прическа моя была выгоревшим ежиком, поэтому знакомые девчата прозвали меня Одуванчиком.

Я по-прежнему работал в столярном цехе и усиленно готовился к поступлению в институт. Мне помогала знакомая – очень умная девушка, медалистка. С их компанией одноклассников мы частенько выезжали отдохнуть на Рыбинское водохранилище, кстати, на это же место в 2005 г. меня, жену Валю и внучку Женьку привез Саша. Только на месте сторожки, где мы ночевали, оказался приличный пионерлагерь.

Я не помню, как добрался до Челябинска. Но меня сразу поразило величественное здание Политехнического института – до сих пор такие я видел только в Москве. Позднее я узнал, что в ЧПИ было семь факультетов, на которых обучалось 10 000 студентов, а также восемь многоэтажных общежитий. Нас, абитуриентов, поселили в одно из них. В комнате мы жили вчетвером. Среди моих соседей был Вася, брат моего будущего друга Лени. Как ни странно, он, будучи отличником и сдавая всего один экзамен, не поступил: свой единственный экзамен завалил, а к остальным не готовился. На следующий год Вася поступил в Уфимский институт нефти и газа и сейчас прекрасно живет, подтверждая своим примером справедливость поговорки «Нет худа без добра».

В связи с тем, что у меня было много свободного времени – целых полгода и хорошие «репетиторы», я успешно сдал вступительные экзамены, плюс у дембелей был льготный проходной балл. Таким образом, я был зачислен на факультет «Двигатели, приборы и автоматы».

Возникла одна проблема. После сдачи экзаменов до первой стипендии оставался целый месяц, а у меня закончились деньги. Я срочно начал искать подработку. Наличными платили только на овощебазах. Мне повезло: там я встретил старшекурсников с моего факультета, и они взяли меня в свою бригаду. В итоге все финансовые вопросы на время моей учебы были решены.

В дальнейшем я на всю свою стипендию сразу покупал талоны для месячного питания в столовой, а на остальные расходы подрабатывал с ребятами. В сентябре по всему Союзу шла битва за картошку. (Как говорят, «в мире есть всего одна сила, которая способна поставить Россию раком, – это картошка».) Студенты первых курсов шли в первых рядах, но молодежь эти работы воспринимала как веселую тусовку. Мы успевали потанцевать, попеть под гитару, поиграть в карты. Кстати, игре в негра, где не ограничено количество участников, я научился там.

Технические дисциплины мне давались хорошо. Тяжеловато шли немецкий язык, научный коммунизм и философия. Сложно было штудировать труды К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, чтобы почерпнуть там какие-то истины; мне все их работы казались непонятными, а то и вовсе напоминали переписку одного мыслителя с другим, не предназначенную для кого-то еще. К сессии готовились серьезно, почти круглосуточно, но после сдачи каждого экзамена, чтобы сбросить нагрузку, шли пить пиво в красивейший парк.

От сессии до сессии мы, как и все студенты, жили очень весело. Проходили встречи с известными людьми. Давал представления СТЭМ под руководством Бориса Морозова, ныне главного режиссера Центрального академического театра Российской армии. Частенько у нас в главном корпусе устраивались танцы в огромном, высотой в три этажа, фойе. Приходила туда и моя будущая жена Валюша, но встретились мы только через пять лет в селе Шабурово.

В то время комсомол, а точнее студенты МАИ и МГУ, придумали, как восполнить нехватку рабочей силы для подъема сельского хозяйства и строительства крупных объектов энергетики и металлургии, используя материальный интерес студентов.

Поэтому после сдачи весенней сессии в вузах формировались строительные отряды. Наш отряд назывался «Вега» – неслучайно наш факультет позднее переименовали в «аэрокосмический». Другие отряды тоже носили звездные имена: «Орион», «Сатурн», «Юпитер» и т. д.

Нас направили на границу с Казахстаном, в село Арчаглы-Аят, строить двухэтажную школу; здесь пригодились мои навыки в кирпичной кладке, приобретенные еще в интернате. Так я стал востребованным целинником.

После работы ходили в кино и на танцы. Вспыхивали конфликты с местной молодежью. Мы, конечно, брали их количеством, а они вылавливали нас по одному.

Запомнился случай, когда подкараулили нашего самого здорового парня весом 120 кг – Игоря Мохрачева. Его прижали к стене, держа за руки за ноги, как распятого, и отмолотили.

У нас не было наличных денег, а предстоял наш целинно-студенческий праздник – День строителя (14 августа). Поэтому студенты проявляли чудеса предприимчивости: пилили и кололи дрова, сооружали заборы и даже взялись класть печь. При этом спины двоих товарищей использовались вместо опалубки при кладке свода печи.

Получали зарплату жидкой валютой. И вот наступил долгожданный праздник, ребята сообразили коктейль (почти Молотова): купили ведро вишневки бочкового разлива, добавили туда деревенскую валюту, и этой бодяги хватило всем. Картина была жуткая: из каждого окна школы (а там окон много) свисало туловище перебравшего студента, мое в том числе. Уцелевшие ребята, кто был покрепче, вытаскивали нас из окон и бросали в речку; хорошо, что воды было по колено, – обошлось без утопленников.

Мы работали практически весь световой день, плюс правительство освободило нас от всех налогов. По окончании работ студенты закрывали наряды и получали приличную сумму. Мне, например, этот заработок позволял одеться и съездить к родственникам в Ярославскую область. Чтобы у нас были хорошие заказы и бесперебойное снабжение строительными материалами, часть платы уходила наверх, отцам-командирам, которые сидели на голом окладе.

Так образовалась первая комсомольская крыша под благовидным предлогом восстановления справедливости.

С одним из боссов, секретарем комсомола нашего факультета Володей Поповым, я был знаком. Когда я поранил руку, меня отвезли в поликлинику райцентра Варны (в 1930-е гг. сосланные при Сталине в отместку называли свои поселения: Варна, Париж, Лейпциг, Москва; эти названия в Северном Казахстане существуют до сих пор).

Наступили выходные дни, машины со стройматериалами к нам в Арчаглы-Аят должны были подойти только в понедельник, и я заночевал в штабе, где Володя Попов жил один. Мы с ним рыбачили, купались и загорали. В дальнейшем он мне не отказывал в трудные времена ни в путевке в студенческий профилакторий, ни в материальной помощи. Кстати, я его видел в Москве лет 20 спустя, он был приятелем первого секретаря ЦК ВЛКСМ Евгения Тяжельникова (выпускника Челябинского пединститута). Володя шел со стороны Кремля, но я постеснялся подойти поздороваться.

Под конец наших трудовых каникул меня и еще четверых студентов послали в соседнее село положить мягкую кровлю на пятиэтажном новом доме. Меня поражает изобретательность русских людей: в качестве теплоизоляционного слоя мы укладывали цементно-стружечные плиты. Аналогов в дальнейшем я не встречал ни в одном строительном справочнике. Такую технологию я хотел применить для утепления кровли над квартирой зятя Игоря, но он не согласился, а иностранный утеплитель влетает в копеечку.

В общем, помимо услуг сельскому населению, за каникулы мы построили бойню, отремонтировали детский садик, возвели два этажа новой школы. Для первой целины достаточно, но старшекурсники оставили о себе более серьезную память. Они за полтора месяца полностью построили широкоэкранный кинотеатр в райцентре Варне и назвали его «Планетой».

До начала учебного года оставалось немного свободного времени, и я решил съездить в Эстонию. В Силламяэ жил двоюродный брат моей мамы – дядя Вася. Он работал электриком (позднее – заместителем начальника цеха) на секретном заводе по обогащению урана. Город был закрытым, а я явился без вызова. Поэтому везде я ходил в сопровождении родственников, иначе первый же патруль в лучшем случае выставил бы меня немедленно за пределы города. От дяди Васи я больше узнал о нашей прошлой деревенской жизни. Веселый, с шикарной шевелюрой и гармонью, он был первым парнем на деревне (и не только на своей). Тогда были в моде кулачные бои (правда, иногда дерущиеся брались за колья) между селами. Они ходили в соседнее село Горинское, Вася играл на гармошке, а брат Гена стоял у него за спиной с гирькой в кармане, и, соответственно, лучшие девчата, за которых им все равно перепадало, дружили с ними.

Однажды дядя Вася отвез меня в красивое место с высоченными соснами и огромным золотым пляжем на берегу Балтийского моря. Здесь жил и писал свои знаменитые полотна Илья Репин.

Потом я поехал в Ленинград приодеться на заработанные деньги и навестить того самого Гену. Гена – здоровый детина, почти как мой зять Игорь, – работал сварщиком на кораблестроительном заводе. Он жил с матерью, своей семьей и семьей сестры в двухкомнатной квартире. Я уже не помню, как у них переночевал, отметилось в памяти лишь то, что ютилось там восемь человек. Гена и его сестра Нина проводили меня в современный аэропорт Пулково, построенный в виде корабля, и я полетел в Челябинск. Это был 1966 г., а в 1985 г. я был в командировке в Ленинградском отделении института «Атомтеплоэнергопроект». Попытался встретиться с родственниками, но не смог их отыскать: их расселили, да и времени оставалось мало.

Наступил новый учебный год. У нас появились спец-дисциплины с посещением закрытой части в новых корпусах института. Сейчас уже можно сказать, что в ангарах находилось много видов ракет на разных этапах создания, в том числе и копия первой баллистической ракеты «Фау-2», которая у нас обозначалась «А-4». Лекции писали в прошитых и пронумерованных общих тетрадях, затем сдавали их в спецчасть, готовиться к занятиям приходили туда же.

Осенью со мной произошел несчастный случай. Когда мы играли в футбол, я неловко наступил на мяч и сломал три фаланги пальцев стопы; странно, но большой и мизинец уцелели. В результате я всю зиму ходил в гипсовом сапоге. Лекции читались в разных корпусах. Когда надо было переходить из главного корпуса в здание нашего факультета ДПА через широкий проспект Ленина, я не укладывался в перерыв между парами, опаздывал на 5—10 минут. Все уже сидели в аудитории и, улыбаясь, слушали, как я, гремя костылями, ковылял по затихшему коридору. Гипсовый сапог я носил где-то полгода, пару раз поскальзывался и слетал с натертой до блеска институтской лестницы. Однажды мне помогла подняться девушка истинно русской красоты, с пышными волосами до пояса. Она преподавала информатику. Практически все в нее были влюблены, но к ней было не подступиться даже без костылей – другой уровень. Да простит меня Валюша, но на втором курсе я дружил с другой Валей – Емец. Я познакомился с ней на танцах летом в селе Арчаглы-Аяте. Инженера Валю и других сотрудников Челябинского тракторного завода прислали на сельхозработы в подшефный совхоз. Мы ходили в кино, театр, на танцы, я даже бывал у них в гостях и познакомился с ее родителями – интеллигентными опытными специалистами. Затем мы все же расстались.

В институте жизнь кипела по-прежнему. Выступал СТЭМ, проводились смотры художественной самодеятельности, среди 10 тысяч студентов находилось много талантов. Приглашали певцов – Мулермана, Мондрус, Хиля и даже Лемешева. Кобзон, правда, выступал только у Валюши в пединституте, но пел до полуночи, а мы смотрели его концерт по цветному телевизору в красном уголке. Ну и конечно, в то время был расцвет фигурного катания, академичных фигуристов Белоусову и Протопопова сменили фантастические Пахомова и Горшков. А что творилось в хоккее! Непобедимый ЦСКА и сформированная на его основе сборная СССР с суровым тренером Тарасовым, такими великими хоккеистами, как нападающие Михайлов, Петров, Харламов, защитники Рагулин и Билялетдинов, и остальными им под стать громили знаменитых грубых канадцев, самым задиристым из которых был Бобби Халл – «большой нахал».

Весной я, слава Богу, снял гипс, разработал ногу и готовился к новой целинной работе. На этот раз мы выбрали лучших из прошлогоднего отряда, отсеяв тех, для кого девизом было «Лень рождает прогресс». В итоге мы набрали 15 студентов и поехали в совхоз, в село Русскую Течу. В 1956 г. в этих местах произошел атомный взрыв из-за неконтролируемого сброса жидких радиоактивных отходов: власти торопились с созданием атомного оружия. Поэтому нас удивило, что речка с обеих сторон огорожена колючей проволокой. Мы для развлечения ловили на удочку рыбу и тут же отпускали.

Жителей ближних к полигону деревень переселили, но я думаю, что этим людям досталось немало радиации. С нами училась умнейшая девчонка из этих мест – Валя Саламатова, но в 30 лет она умерла от белокровия.

В совхозе работал опытный прораб, мы строили много интересных объектов. На то время пришелся бум строительства 5—9-этажных домов, и совхоз заключил договор с Челябинским домостроительным комбинатом о поставке панелей с минимальным браком.

Нам выделили подъемный кран, сварочный генератор (я работал сварщиком), и мы создавали одноэтажные объекты быстро, как карточные домики (машинно-тракторную станцию с гаражом, склад ядохимикатов и т. д.). При этом они были довольно надежными, годились даже под крановую нагрузку, для чего мы выкладывали кирпичные колонны. Последним шедевром стал арочник. Заасфальтированная площадка для приема зерна накрывалась бетонными арками, которые были соединены между собой жердями, а затем на них укладывалась мягкая кровля. Стояла жара, мы прыгали, как мартышки, по этому арочнику, а в сельмаг привезли пиво в бочках. Мы ходили туда с ведрами – это было самое вкусное пиво в моей жизни!

На этот раз мы жили в бане, а есть ходили в столовую. Посещали клуб, иногда ходили на свидания. Я познакомился с симпатичной девушкой Людмилой, студенткой Копейского медицинского училища, которая отдыхала у родителей. Я провожал девушку домой, когда вдруг сзади появился ГАЗ с зажженными фарами и намеревался меня зацепить. Но Люда, крепкая деваха, отдернула меня в сторону. Все-таки они меня на обратном пути отделали штакетником (мне повезло, что не попались гвозди). Потом как-то все затихло. Очевидно, наш командир и руководство совхоза нашли общий язык. Под конец трудовых каникул нас попросили отремонтировать клуб в соседнем селе. Там было озеро, и мы от души купались, рыбачили и объедались ухой с 56-градусной водкой, которую в то время еще выпускали.

На этот раз я поехал за одеждой в Москву: мечтал попасть в ресторан «Седьмое небо» на Останкинской башне и сходить в Большой театр. Боже, каким же я был наивным!

В Большой я не смог достать билеты даже в 1990-е гг., когда находился в командировках в столице месяцами, а в останкинский ресторан вообще попасть было нереально.

Поэтому я сходил только в кафе «Валдай» на проспекте Калинина и посмотрел там советский стриптиз. Какой-то парень, наверное постоянный посетитель, встал из-за стола, подхватил официантку и начал поднимать, но поднималось только платье. Все увидели ее в костюме Евы; очевидно, это была реклама в стиле наших дней. Сейчас я понимаю, что один с заработанными деньгами мог вляпаться в любую историю, окажись за моим столом какой-нибудь жук или жучиха, но 70-е были относительно спокойными.

Далее я поехал в родной Рыбинск к тете Тоне. Затем прокатился на ракете (теплоходе на подводных крыльях, ходившем по Рыбинскому водохранилищу). Штормило, и корабль прыгал по волнам так, что свалились настенные часы. Вышел на пристани в райцентре Брейтово и поехал в Кривцово, где жила моя тетя Татьяна Перова, сестра дяди Васи. Изба дедушки не сохранилась, они на этом месте построили новый, более просторный дом. Дядя Коля был большим выдумщиком – сделал станок для производства дранки (тонких дощечек для покрытия кровли, как черепицей). Дети качались на качелях, а он переставлял нож на горизонтально закрепленном чурбане. Качели были привязаны к рычагу, скалывающему дранку. Таким образом дядя обеспечил дранкой всех односельчан, а они помогли ему построить большой дом.

У них было двое детей – Слава и Митя, мои крестники. Слава служил в Киеве, где и остался. Сейчас, может быть, мобилизован и, вероятно, кидает на нас снаряды – вот такая она, гражданская война! На обратном пути на пароход шли через село Ильинское, где должен был жить мой отец. Тетя завела меня в гости к какой-то тетке, очевидно, сестре отца, они пошептались, но мне так ничего и не сказали.

Начался новый учебный год – третий курс. Группа была очень дружной, и мы часто, практически каждый праздник собирались в гостеприимном доме Шелховских, но иногда и в общежитии. Запомнился мой день рождения. У меня еще оставались деньги, и я собрал у нас в комнате всю группу. Очевидно, мы очень шумели, да еще и Саша Копенкин играл на аккордеоне. Комендантше это очень не понравилось, и она пожаловалась декану. Он лишил на месяц стипендии ребят из моей комнаты, а меня не наказал, так как у меня не было родительской помощи. Я ходил к декану с просьбой, чтобы наказали только меня, но бесполезно. Пытался отдать ребятам деньги, но они только обижались – настолько хорошие у нас были отношения. Мы купили плитку шоколада, варили борщи и жарили картошку, а вареньем нас Петины родители серьезно «зарядили». Таким образом, у нас получились еще и курсы поваров. Были среди нас и «гусары»: например Юра, высокий красивый парень, пел и превосходно играл на гитаре; стипендии ему хватало от силы на три дня, после чего он ходил по однокурсникам: где денежку займет, где продукты. Но девушек кадрил бесконечно; у него висел на стене большой плакат, весь в автографах посетивших его девушек.

Расположение института в парке позволяло нам заниматься спортом. Рядом была лыжная база, где мы брали коньки и лыжи напрокат. Для тренировок конькобежцев под руководством четырехкратной олимпийской чемпионки Лидии Скобликовой у нас на стадионе заливали зеркальный каток с беговыми дорожками, так что по вечерам он превращался в место массового катания студентов. Кстати, Скобликова преподавала в Валином пединституте, на кафедре физвоспитания.

Насыщенной была жизнь и у альпинистов: они осваивали Памир и даже потеряли одного преподавателя: он простудился, а на высоте это часто приводит к летальному исходу. Спускать его не было возможности – они приколотили его, обернутого в палатку, к скале. Судя по их рассказам под «Песню о друге» В. Высоцкого, он там оказался не единственным оставленным – такое было и раньше, но с другими экспедициями.

И еще о спорте. В парке находился футбольный стадион «Локомотив», в закрытых помещениях которого работало много секций, в том числе и самбо. Тренером был один довольно известный борец, многократный чемпион Союза башкирской национальности, чьего имени я, к сожалению, не помню. Он был инициатором празднования в нашем парке сабантуя. Интересно было попробовать башкирскую кухню и посмотреть, как лазят по скользкому столбу за сапогами. У нас в секции произошел такой случай. На нижнем этаже располагался гимнастический зал. И вот пришел к нам натренированный гимнаст и начал бросать наших одного за другим. Чтобы отстоять честь своей секции самбо, на ковер вышел тренер, а ему уже было около 50. В результате гимнаст пошел накладывать гипс на сломанную руку. Я в секции занимался года два, заработал второй разряд. Честно признаюсь, у меня замедленная реакция, поэтому, вывихнув ключицу на городских соревнованиях, я с этим спортом расстался.

Пришла весна. Мы снова начали готовиться к трудовому семестру: рассмотрели в штабе совхозные заявки, послали гонца проверить состояние снабжения материалами строящихся объектов. Потом сдали сессию и поехали трудиться. На этот раз нас поселили в административной части животноводческого комплекса (вблизи строящегося объекта) – молоко пили вместо воды, но питались в столовой. На этот раз мы строили молокозавод и овощехранилище. Я, как опытный каменщик, возводил пятиметровые кирпичные колонны – уже не помню, как я оттуда спускался. Работали, как обычно, – полный световой день и даже потом, с прожекторами.

Редкие выходные проводили на природе, или рыбалке, или устраивали маленький сабантуй, или ходили на вечерние танцы в селе. Студенток с нами не было, поэтому снова возникли проблемы с сельскими парнями. У нас был рыжий Витя, который хорошо играл на гитаре, – вот ему доставалось! Как-то он возвращался со свидания, и за ним погнался сельский парень с кнутом верхом на коне. Витя был один, но как-то выкрутился.

Соорудили мы сельчанам в качестве шефской помощи памятник погибшим в Великой Отечественной войне. Затем, как водится, помянули их с совхозным руководством в каком-то пионерском лагере (была осень, и дети уже отправились по домам).

Отдыхать на этот раз я поехал к своему другу Лёне Мухачеву. Он первым выручал меня деньгами в критических случаях начиная с абитуриентских времен, я, конечно, все возвращал после подработок на овощебазах или после летних заработков. Познакомились мы благодаря одному эпизоду. Женщины сортировали яблоки, а мы выносили упаковочную стружку, подбрасывая в нее яблоки. Одна работница пожаловалась женщине-бригадиру, та шепнула нам, чтобы мы прекратили тырить. Она позвала ту, которая пожаловалась. Перевернули ящик, но там ничего не оказалось. Потом бригадир рассказала нам, что ее сын тоже студент, а значит, может, и ему кто-то поможет. Леня учился на приборостроительном факультете, где в основном были девчата. Он был старостой группы. Леня хорошо играл на гитаре, поэтому я частенько отмечал праздники в их компании.

Он тем летом позвал меня в гости к себе на родину, в Башкирию, название села не помню. Отец у него работал лесником и, как рассказывал Леня, был очень правильным человеком. Он ни разу не видел, чтобы его папа сделал что-либо поперек совести. Леня был таким же. Надеюсь, что в российских лесах и степях еще сохраняются такие личности для будущего оздоровления общества. Я там замечательно отдохнул: ходил по грибы и ягоды, катался на мотоцикле, с большим удовольствием поработал на сенокосе, парился в русской бане, попивая медовуху – у них была отличная пасека.

Итак, наступил четвертый год обучения. Как говорят, сдал сопромат – можно жениться. Но нам по-прежнему было нелегко: термодинамика, теория вероятности, топливо и горение, а также ряд других спецдисциплин, но мы все равно находили время отдохнуть. В выходные ездили на красивые южноуральские озера Тургояк и Увильды. Припоминаю озеро Увильды. Поехали группой: Татьяна Шелховская, Саша Копенкин, Петя Евстифеев, Галя Котугина и я. Коля Сосновский добирался на мотоцикле. Накупались, наловили раков. Их там видимо-невидимо – привязываешь вилку к палке и нанизываешь, как на тарелке, прямо с берега. Сварили уху и раков, открыли трехлитровую банку портвейна 777, который в такой упаковке тогда продавали из-за дефицита стеклотары. Хорошо посидели и улеглись спать в одну палатку, продукты и вещи пришлось оставить снаружи. Нас ночью обокрали, и мы остались без продуктов, а Коля Сосновский – и без кроссовок; хорошо, был мотоцикл – и Коля быстро восполнил запасы.

В Челябинске работали талантливые архитекторы. Все, что они построили в те годы, – железнодорожный вокзал, кинотеатры, торговые центры, театры, спортивно-развлекательный дворец «Юность» – современно и красиво смотрится до сих пор. В «Юности» мы болели за хоккейный клуб «Трактор», смотрели представления Игоря Кио, а особенно запомнился Фестиваль русской песни, на котором великолепно исполнил «Русское поле» Леонид Серебренников. Я думал, что ничего лучше не услышу, но вышел Хиль со звонким переливающимся голосом – и все остальное померкло.

Расскажу немного о друзьях. Со мною в комнате жил Женя Щапов, его родители работали где-то в зоне, кажется Челябинск-70. Зоны – это те же сталинские шарашки, только вместо тюрем красивые дома, уютные поселки городского типа и полное обеспечение с высокой зарплатой. Будто бы коммунизм за колючей проволокой, или, по-современному, кусок Силиконовой долины. Родители Жени поняли, что у них в зоне он не найдет работы по нашей специальности, и перевели его на строительный факультет. Сейчас, очевидно, он живет в двухэтажном коттедже, а я, балда, два года отвоевывал двухкомнатную квартиру. Одно утешает: он на зоне, а я в Донецке под бомбами. Женя со своей девушкой и ее подругой Татьяной позвали меня встретить у них на квартире Новый год. Потом мы немного встречались. Женя женился, а мы с Татьяной расстались, и я был очень удивлен, когда она меня нашла по интернету через много лет.

Сдав сессию, на зимние каникулы я полетел в гости к другой тете – Марии Дмитриевне в село Увары Астраханской области в дельте Волги. Ее муж, дядя Федя, работал главным бухгалтером рыболовецкого совхоза. Он мне часто отправлял посылки с таранкой, и для ребят нашей группы это был праздник: шли всей компанией в кафе «Спутник» и надувались пивом. Первые совместные воспоминания при общении по интернету с однокурсниками – это пиво под таранку: тогда это был страшный дефицит. У дяди Феди интересная судьба. Он работал учителем математики у нас в Ярославской области, но, очевидно, где-то неосторожно высказался о властях, и его арестовали и сослали на Колыму. Это был 37-й год, тогда много невинных было посажено. Глядя на его молодость, сокамерники – заслуженные партийцы решили его спасти. Они разработали легенду, куда и как бежать, кем назваться. Дядя все трудности преодолел и с тех пор живет под новым именем Федор Плохов. Прошел войну, получил кучу орденов, а во времена «хрущевской оттепели», в 1962 г., его вызвали в астраханское УКГБ и спросили: «Фамилию будешь менять или эту оставишь?» Так что дядя Федя все равно был под наблюдением. В беседе со мной он не очень откровенничал, считая слишком юным, но сказал, что после амнистии он всю ночь рассказывал парторгу про тюремную жизнь на Колыме, и тот плакал.

Мы с дядей Федей занялись подледным ловом, и весьма успешно. В рукавах Волги рыбы полно, но осетров они выращивают в отгороженных искусственных прудах.

Весной мы серьезно взялись за учебу, поскольку решили пораньше начать трудовой семестр и соответственно досрочно сдать весеннюю сессию. Это мы успешно и выполнили. На сей раз мы выбрали уже лучших из лучших и поехали вшестером в село Огнево Челябинской области строить двухквартирные кирпичные дома. Туда мы добрались под вечер, и так как нам не успели подготовить помещение, нас устроили на ночлег в армянскую бригаду шабашников. Они тоже строили жилые дома, но в основном зарабатывали на асфальтировании дорог: какой-то сметчик ошибся в плюс на один нолик при составлении СНиПа (строительных норм и правил, действовавших для всего Союза), и у них получалась сумасшедшая зарплата при таких расценках на устройство дорог. Так при строительстве Московской окружной дороги появился первый официальный миллионер. Они нас приняли хорошо: студентов везде уважали. Утром сварили кулеш из баранины; мне запомнилось их наставление не снимать пену при варке мяса, иначе пропадает основной вкус мясного блюда. Похвалюсь, я уже был в чине комиссара и по совместительству исполнял обязанности главного инженера и ведущего каменщика. Командир отряда Володя Засухин отвечал за снабжение и, если был свободен, вставал рядом. Вообще, это идеальная модель трудовой деятельности и человеческих отношений: никакой субординации, полное подчинение при выполнении распоряжений более опытных людей, работа от зари до заката и дни отдыха по общему голосованию, когда очень устали. Володя Засухин окончил речное училище и успел поработать помощником капитана на грузовом корабле (самоходной барже). Они плавали по Печоре, снабжали районы Крайнего Севера стройматериалами, промышленными и продовольственными товарами. Причем навигацию открывали ненадолго – всего на два месяца (май, июнь), дальше Печора сильно мелела, и сообщение с большой землей осуществлялось только посредством кукурузников. Мне запомнилась жизненная установка Володи в период строительства коммунизма. Как помощник капитана, он был материально ответственным за перевозимые грузы, и те, кто заведовал всеми базами Союза, говорили: «Ты, Володя, много не бери, главное, не зарывайся. Тебе хватит и того, что запланировано в потерях при погрузке, усушке, утруске». А по Печоре перевозили сотни, а за навигацию – тысячи тонн груза. Так появились первые серьезные дачи и автомобили, но Володя жил с женой и ребенком в двухкомнатной квартире, причем и ту довольно быстро получил только тогда, когда устроился дежурным сантехником в управление Челябинского обкома партии.

В Огнево мы поставили рекорд – вшестером возвели с нуля двухквартирный дом за 15 дней, правда, отделочные работы оставили совхозу: там было кому штукатурить. Мы даже сумели порыбачить и заодно «выудили» девчат-ихтиологов, которые что-то исследовали в местном озере, а затем отправились на практику в город Златоуст.

Район Златоуста образуют красивейшие горы Южного Урала (Таганай и т. д.) с горными речками и глубокими каньонами. Мы даже вчетвером (Евстифеев, Копенкин, Бойко и я) успели неделю порыбачить в одном из каньонов, на реке Ае. В Златоусте находится знаменитый металлургический завод, где впервые Аносовым была выплавлена легированная (дамасская) сталь.

Местное предприятие было оснащено по последнему слову техники: сборочные цеха высотой до 60 метров, индукционные печи, электронно-лучевая сварка в вакууме, безлюдные цеха с автоматизированными линиями – и все это в те времена, когда только-только осваивали станки с ЧПУ (числовой программой управления).

Это было время советских гениев: Капицы, Курчатова, Ландау, Келдыша, Туполева, Королева и многих других, которые не хапали деньги, а увлеченно работали. Но были и минусы в виде старческого Политбюро с его безумной борьбой с идолами капитализма. Так, его малообразованные члены загубили кибернетику, предопределив полувековое отставание в разработке вычислительных и информационных систем.

Курсовые по практике мы тоже договорились сдать досрочно, чтобы поехать на очередную стройку. Мы закатили отвальную, после чего Тома Резун познакомила меня с вечерним Златоустом. А потом я поехал в село Шабурово Челябинской области, где впоследствии нашел свою судьбу – Валю. На этот раз нас было тоже шестеро. Интересно, что камень для фундаментов привозили с отработанных и законсервированных урановых рудников, но нас уверяли, что радиации нет. Кажется, все, слава Богу, живы до сих пор.

Дом строили напротив общежития сельских учителей, с которыми мы ежедневно встречались в столовой. Они были поражены нашим зверским аппетитом: мы все брали в двойном размере. Но и работали мы зверски, от рассвета до заката, пока не устали совсем и не попросили учителей отдохнуть вместе. Все началось у нас с Валюшей с вечеринки, рябины на коньяке и бутербродов с маслом, а продолжилось долгими свиданиями, потом поездками и в снег, и в зной за 300 км друг к другу. Вспоминаю, как, когда я колол дрова для учителей, от усердия у меня лопнули штаны. Я каким-то образом через все село добрался до общежития, раздел Славку (он уже был женат) и продолжил обеспечение девчат дровами на следующую зимовку.

Всплывает в памяти и другой эпизод, как я приехал к ним под Новый год, меня приняли как родного. За общим большим столом в шабуровской школе мы встречали Новый год. Учителя замечательно пели, особенно красивым был голос у одной из них. Ну и конечно, все танцевали до упаду.

Начались школьные зимние каникулы, и мы с Валей отправились в Челябинск. Сначала прошли 20 км до райцентра Багаряка, так как автобус не ходил в связи со снежными заносами, затем попросились переночевать к одной учительнице и на следующее утро на автобусе отправились дальше с пересадками. В Челябинске мы гостили у друзей Валиных родителей – тети Раи и дяди Васи Курьяновых. Эти добрейшие люди кормили и поили нас как родных детей, поэтому на нашей студенческой свадьбе они были гостями номер один.

Тетя Рая работала шеф-поваром в офицерской столовой ЧВВАКУШа (Челябинское высшее военное авиационное Краснознаменное училище штурманов), а дядя Вася (стрелок-радист) летал с Валиным отцом (бортмехаником): они обучали курсантов летать на бомбардировщиках.

С дядей Васей произошел такой случай. В один день было много полетов, и он не пошел домой, а лег спать, завернувшись в бушлат, в хвосте самолета. Когда взлетал новый экипаж, его не заметили. В полете у самолета отказали двигатели, и он упал, все разбились, а хвост со спящим дядей Васей отбросило в сторону. Несмотря на множество переломов, он остался жив и даже снова летал.

Наши каникулы совпали, и мы решили полететь в Ленинград, а потом в Силламяэ, но сначала отправились на смотрины в Донецк. Когда родители Вали дали добро, купили кольца в «Изумруде». Потом мы взяли билеты в Ленинград, но нам не повезло: в день вылета был страшный гололед – мы даже свое такси в горку толкали. Приехали вовремя, но аэродром тоже был покрыт толстым слоем льда, и чуть позднее мы вернулись в Челябинск.

Как-то в выходные, когда мы пошли всей комнатой пить пиво, Петя Евстифеев заявил, что они с невестой подали заявление в загс и ему назначена регистрация на 12 часов 4 апреля. Волей случая нам с Валей назначили регистрацию в тот же день на 14 часов. Соответственно, мы объединились, и нам в запланированном кафе не хватило места. Мы сняли столовую радиозавода, было больше сотни гостей. Но тогда это не представляло проблемы: студенты, сбросившись по 10 рублей, могли гулять где угодно, хоть в ресторане, тем более у нас своих музыкантов хватало. Следующий день свадьбы праздновали отдельно: мы с Валиными родителями в городке ЧВВАКУШа, а Петро с Галей поехали на родину в Юрюзань.

Произошло одно недоразумение. На свадьбу должны были приехать учителя из Шабурово. Мы послали Леню Мухачева, но он не сумел их найти на автовокзале или не дождался. Они сильно обиделись – жаль, что в то время не было мобильников.

У меня подходил к концу второй семестр пятого курса. Валю попросили завершить учебный год в Шабурово – как-никак она занимала должность учителя русского языка и завуча. Затем поехали оформлять досрочное (отработала один год) открепление у заведующего Челябинского облОНО (он был наш однофамилец, возможно поэтому он отпустил без возражений). Валя вернулась после окончания учебного года в Челябинск, я сдал сессию. Нас приютила семья однокурсника Коли Сосновского, выделив нам комнату в четырехкомнатной квартире. Затем мы уже вчетвером поехали зарабатывать гроши на Печору, в леспромхоз села Дутово Вуктылского района Коми АССР. Добирались довольно долго: сначала самолетом до Сыктывкара, затем малым самолетом до Ухты. Там видели достопримечательность Ухты – единственного голодного медведя в клетке посреди центральной площади, а других зверей в округе будто и не было. Дальше добраться самолетом в Дутово не получилось, и мы рванули на автобусе за 400 км до печорской пристани. Автобус был простым, с плоскими сиденьями, а дорога жизни (строили зэки с большими потерями) – гравийной, из сплошных ухабов, так что эта ночная поездка показалась нам кошмаром. Местные мужики бухали всю дорогу – им было легче, но они забыли большой фанерный ящик с яйцами. Засухин, как основной снабженец, приказал забрать. Вышли на причал, где грузилась огромная самоходка, окликнули капитана. Он оказался приятелем Засухина, и мы загуляли в капитанской каюте, так что все красоты берегов Печоры я пропустил. Командовал леспромхозом свояк Засухина, мы выполняли все срочные работы: сначала проложили новую теплотрассу к школе, затем благоустраивали поселок, сооружали деревянные тротуары и, наконец, сделали красивый общий заборчик. Для последнего заготовили столбы – брусом и штакетником нас обеспечивала столярка, а дальше развлекались школьники – по шаблону прибивали штакетник. Оплату производили натурпродуктом – конфетами. Когда поднялась вода, мы поехали на лесосплав катать бревна с буртов в речку, но зэки, черти, напилили горбатый лес, и нам пришлось не катать, а таскать, так что на сплаве мы заработали меньше, чем на заборе. Спали в деревянном сарайчике, питались тушенкой, очень торопились (надо было успеть, пока вода не уйдет), поэтому рыбачил только Коля Романец, да и то за счет сна. Назад летели на самолете. Открывалась впечатляющая панорама: кругом нефтяные болота и газовые факелы Вуктыльского месторождения.

Валя пошла работать в садик воспитателем, а у меня была преддипломная практика. Челябинск во время войны прозвали Танкоградом. Так вот, в описываемое время он по-прежнему оправдывал это название. Руководитель практики работал в КБ (конструкторском бюро), и они разрабатывали танковые газотурбинные двигатели большой мощности. Мы должны были рассчитывать прочность и проектировать конфигурацию лопаток турбины, так как они быстро стирались от нагнетания грязного (с пылью, песком) воздуха в двигатель. Здесь я впервые понял решающее значение ЭВМ в инженерных расчетах. Спасало то, что руководитель практики хорошо владел этим вопросом, а то нам преподавали только азы программирования.

Осенью Валя ушла в декретный отпуск и полетела к родителям, а я остался писать диплом. Тему указывать не буду, так как давал когда-то подписку. Теперь на мне лежала ответственность за семью, так что, несмотря на хороший летний заработок, мы с Петей Евстифеевым устроились на почту разносить телеграммы. Было много срочных телеграмм, поэтому приходилось ходить поздно вечером по разным шанхаям[3], слава Богу, без приключений. Но были и приятные встречи, например с известной певицей Галиной Ненашевой и нашими преподавателями. Последние даже приглашали нас на чай. За телеграммами приходили в определенные часы, поэтому у нас еще много времени оставалось для работы над дипломом. И вот наступил счастливый момент – родилась Наташка! Я получил телеграмму и пригласил друзей в ресторан «Рубин». Там мы хорошо отметили, вышли на улицу. Валил снег, и мы еще больше задурели. Я начал бороться с Копенкиным, мы завалились в сугробы, оттуда нас за шиворот подняли милиционеры. Спасла телеграмма, а то сидеть бы нам 15 суток в вытрезвителе.

Я, как неопытный папаша, не дал ответной телеграммы, и жена очень испугалась, не умер ли я от радости. Через неделю я лично пробрался на лестничную клетку Буденновской больницы № 9 и обнимал рыдавшую Валюшу. Затем мы с родителями забрали Валю из больницы – я видел, как счастливы новоиспеченные дедушка с бабушкой, и спокойно улетел на защиту диплома. Потом меня, как дипломированного инженера-механика двигателей летательных аппаратов, направили в Усть-Катав на завод, выпускавший трамваи и военную технику. Парней назначили в цеха мастерами, а девчат распределили по конструкторским и технологическим бюро. В дальнейшем у каждого из нас складывалась своя карьера. Например, наша умненькая девочка Лида Каминская сейчас доктор наук, профессор, преподает в МГУ. Мой двойняшка по свадьбе Петя Евстифеев – бывший военпред (занимался приемкой военной продукции), полковник в отставке – в основном рыбачит. Ну а я после работы в ОПП (отделе подготовки производства) занимался подготовкой и организацией строительства тепловых и атомных электростанций в отделе ЭиОС (экономики и организации строительства) института «Атомэнергостройпроект».

Приехав в Усть-Катав, я некоторое время жил в гостях у Пети с Галей, затем снял половину деревянной избы с видом на водохранилище. Я был назначен мастером сварочного участка на завершающей стадии сборки узлов изделий. В моем распоряжении было высокотехнологичное оборудование: электронно-лучевая сварка в вакууме для стыковки стальных и медных узлов, карусельно-расточные станки для обработки крупногабаритных деталей, рентгеновские аппараты для проверки сварных швов, бассейны с прозрачными стенками для определения герметичности узлов под давлением, индукционные печи для термообработки сварных швов и – очень «важная» для всего технологического процесса – кладовая с этиловым спиртом для обезжиривания деталей. Познакомлю читателя с производственным коллективом нашего завода начиная с директора В.В. Догужиева. Впоследствии его назначили руководителем программы «Энергия» по созданию многоразового космического корабля «Буран». С этой задачей он успешно справился, но дальше в результате горбачевской перестройки в руинах оказался не только «Буран», но и Советский Союз, да так, что Председатель Совета министров СССР Н.И. Рыжков просился в том числе и к Догужиеву на работу, и он единственный согласился его трудоустроить.

У нас было очень ответственное производство, поэтому с каждым изделием шел технологический паспорт, по которому каждая операция (сварка, термообработка, рентген и т. д.) сопровождалась подписью рабочего, мастера, ОТК и – на особо ответственных операциях – военпреда. В случае отклонения по качеству или геометрическим размерам писались замечания, а затем оформлялся допуск на дальнейшую сборку этого узла, который мастер подписывал у начальника ОТК завода, главного инженера завода, директора завода и главного военпреда завода. В случае несогласия кого-либо узел шел в брак, а доставалось мастеру. Однажды я сам из-за своей дотошности обнаружил несоответствие геометрических размеров пришедшего к нам на расточку изделия морского базирования и написал замечание, по которому срочное изделие забраковали, вследствие чего был сорван месячный производственный план. После этого я впал в немилость у директора завода, и мои шансы на получение квартиры резко сократились.

Начальник цеха Ю.С. Пиунов оканчивал наш Челябинский политехнический институт – нормальный мужик. Старший мастер Слава Колесник оканчивал Днепропетровский политехнический институт – добрый малый, но малость поддавал, добро спирт под боком, и вскоре вернулся домой. Мои рабочие были специалистами экстра-класса. От Бориса Мозоля, слесаря-сборщика, и Вити Волкова, сварщика, многое зависело – все-таки завершающие операции сборки изделий. Сергей с расточного станка и Алексей с электронно-лучевой сварки были на твердом окладе и находились дома (копали огород). Я за ними ездил на дежурке, только когда приходили их сборочные узлы, но они работали сутками, пока не выполнят свои операции. Чуть раньше, во времена ускоренного развития ракетной техники, наши рабочие на одну месячную зарплату могли купить себе легковую машину, так что как минимум «запорожец» у каждого из них был.

С оплатой квартиры и дровами нам, как молодым специалистам, помогал завод, а вот продобеспечение приходилось добывать кто как мог. Запомнился поход за капустой. На запасные пути пригнали крытый вагон, загруженный под самую крышу капустой, все пришли с мешками, я тоже стою в сторонке, стесняюсь лезть, а все штурмуют вагон. И тут мои Борис с Виктором берут меня под мышки, затаскивают на самый верх и говорят: «Давай, Николай, запасайся капустой, а то не выживешь!» А картофель покупали у местных жителей. Был еще один забавный эпизод, связанный со снабжением. Праздновали Новый год в Усть-Катавском дворце культуры (перестроенном из церкви): расставили столики и вели программу типа «Голубого огонька» с песнями и общими танцами. Так вот, наш моложавый главный конструктор, товарищ Сазонов, потанцевав с Валюшей, начал соблазнять ее спецраспределителем с апельсинами, бананами и ананасами, которые в то время были чем-то сказочным, но она, молодец, устояла.

Мои однокурсники жили в общежитии, а у нас с Валей было целых полдома. Начали мы с совместной засолки капусты, затем уже весело справляли каждый месяц Наташкин день рождения, появились друзья и тайные воздыхатели из Новосибирского и Красноярского политехнических институтов, которые тоже стали праздновать с нами все «юбилеи». Хозяйка дома Александра Ивановна жила в зимней половине избы, а мы – в летней. Она принимала нас хорошо, кормила с утра пирожками, предоставила подвал, ледник и часть огорода. Я хорошо топил печь, но зимой в углу под кроватью намораживало приличный кусок льда, а беспокойная Наташка к утру всегда оказывалась поверх одеяла и в результате подхватила астматический бронхит. Валя преподавала в школе русский язык и литературу, но из-за Наташкиной болезни пришлось работу бросить.

На производстве все шло своим чередом, но тут случилось несчастье: наши трамваи обшивались пластиком, и когда в Прокопьевске на длительном спуске произошло замыкание проводки, один загорелся. В результате пылающий трамвай без тормозов помчался по спуску; сколько человек обгорело и погибло, мы не знаем – тогда эти сведения замалчивали. Трамваи со всего Союза стали возвращать на завод для замены обшивки на металлическую. Весь завод был заполнен трамваями, которые день и ночь громыхали по Усть-Катавским холмам, где построили испытательную линию. У нас же вспыхнула очередная партийная кампания – на этот раз по внедрению выпуска товаров народного потребления на всех военных производствах. Номенклатуру товаров распределили по цехам: кому-то достались детские двухколесные велосипеды (их собирало конструкторское бюро полным составом), другим – хлебницы, нам же – гладильные доски. Станочников отрывать от военного производства нельзя, поэтому мобилизовали всех инженеров, мастеров и ОТК, не отдавали пропуска (без пропуска не выйдешь – не пропустит военизированная охрана) до тех пор, пока не сделаешь план. Бывало, не выходили из цеха по двое суток, жены с ума сходили без связи.

Наша активная Лидочка Каминская, как председатель совета общежития, прижала комендантшу, и та нам выделила небольшую комнату. Теперь мы жили тесновато, но в тепле, с центральным отоплением. Валя устроилась воспитателем детского сада, и жизнь стала налаживаться. Наташку все любили, и иногда нам приходилось искать ее по всем трем этажам общежития, попутно выясняя, у кого из девчат она на этот раз в гостях.

На третий год работы на заводе я перевелся в отдел подготовки производства. Это непростая работа, требующая смекалки: дают новое изделие и срок выпуска; необходимо просчитать сроки освоения новых технологических процессов и, наконец, запустить в производство комплектующие детали и проследить за их сборкой в изделие к назначенному сроку. Работа требовала многих совместных решений с главным инженером завода, так как он отвечал за освоение новой техники. Все эти наработки мне очень пригодились, правда, в другом направлении – при расчетах пусков тепловых и атомных станций. Принцип оставался тем же, но сам процесс был еще более емким и предполагал применение ЭВМ.

Мы честно отработали три года, пару раз съездили в отпуск в Донецк – город роз, который меня пленил. Привезли оттуда холодильник (большой дефицит), газовую плиту и пару ящиков овощей и фруктов. К нам также приезжала Мария Лукинична (Валина мама) – с приключениями, так как поезд на станцию приходил поздно ночью, стоял мало, а проводница, клуша, проспала. Мы увидели в окне мечущуюся мать, но поезд уже тронулся, и двери не открыли. Прояснить обстановку можно было только утром по радиосвязи, но находчивая теща приехала на мотоцикле с соседней станции Вязовая: ее подобрал работник нашего цеха, который каждый день на мотоцикле ездил с Вязовой на завод.

Путь (эвакуации) мы наметили серьезный. Сначала взяли на заводе семейную санаторную путевку в Анапу для лечения Наташки, и Валя там находилась два месяца. Я в это время отправил контейнер с вещами, уволился, и мы с женой встретились уже в Донецке. Сначала пожили у Валиных родителей, а затем сняли двухкомнатную квартиру у шахтеров-золотодобытчиков, которые уехали в Магадан. Одна комната – с мебелью и вещами хозяев, а в другой жили мы. Нам, неизбалованным, хватало. Валя не смогла найти вакансию преподавателя русского языка и литературы, и согласилась на место воспитателя детского сада шахты «Мушкетовская». Я чуть позднее, в августе 1974 г., устроился в Донецкий филиал московского института «Оргэнергострой» (ОЭС), отдел экономики и организации строительства (ЭиОС).

Попробую последовательно изложить суть и направление проектных работ и организации строительства тепловых электростанций Советского Союза. Конкретные планы тепловых станций и жилых поселков городского типа разрабатывали проектные институты в Москве, Ленинграде, Харькове, Новосибирске и Киеве. За организацию строительства, начиная с первого колышка, проекты вспомогательных объектов и механизацию строительства отвечал московский институт «Оргэнергострой» с филиалами в Ленинграде, Харькове, Донецке, Тбилиси, Львове и Одессе. Все начиналось с проекта организации строительства (ПОСа) станции, намеченной к возведению в районе с дефицитом электроэнергии.

Все-таки плановое хозяйство имело свои достоинства, но только в случае правильно поставленных общегосударственных целей. А на самом деле нас бросало то в одну, то в другую сторону. Мы осваивали целину, строили БАМ и реализовывали прочие грандиозные проекты вместо того, чтобы комплексно развивать все районы. Центр России, особенно сельская местность, как был в запустении, так и остался. Эту проблему я осознал со всей остротой, когда нас возили по Чехословакии. В этой стране не ощущалось разницы между провинцией и центром. И по снабжению, и по благоустройству сельские районы с их полями, садами, прудами и замками выглядели намного привлекательнее городов.

Но вернемся к электрификации. Как сказал Владимир Ильич Ленин, чьи памятники сейчас на Украине сваливают с постаментов, «коммунизм [иначе говоря, благосостояние общества] есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Надо отдать должное Советской власти: ее наследием в области энергетики мы пользуемся до сих пор. С 1924 по 1960 г. опережающими темпами строили маленькие ГЭС, почти на каждой речке. Затем пришел черед гигантских ГЭС, таких как ДнепроГЭС, Рыбинская ГЭС и далее весь Волжско-Капский каскад ГЭС. В Сибири появились Братская ГЭС, самая крупная в мире Саяно-Шушенская ГЭС, ГЭС на горных реках Кавказа и Средней Азии. С 1960 по 1980 г. строились крупные тепловые электростанции и несколько больших атомных станций. Затем произошли чернобыльская катастрофа и развал Союза.

Хотелось бы высказать свое мнение о причинах аварии на Чернобыльской АЭС, основанное на ряде статей и книге Г. Медведева «Ядерный загар». Итак, с моей точки зрения, они были следующими:

1) понадеялись на русский авось, привыкли обращаться с реакторами (за 10 лет), как с русской печкой;

2) партийный блат, назначили главным инженером АЭС не технически грамотного человека, а партработника, поверхностно владевшего вопросами атомной энергетики;

3) гонка за незначительными показателями: старались «снять» больше мегаватт при остановке реактора. Умная автоматика не давала производить такие эксперименты, поэтому практически ее всю отключили (там тройная защита). Операторы кричали: «Нельзя этого делать!» Но некомпетентный главный инженер их не послушал. В этот момент поступило распоряжение с пульта управления энергетических сетей включить блок под нагрузку. Я не могу описать полностью технологию включения блока, но где-то была совершена роковая ошибка с катастрофическими последствиями;

4) главный разработчик атомных станций типа РБМК (реактор большой мощности канальный) академик А.П. Александров убедил Совет Министров СССР строить его реакторы вместо более безопасных ВВЭР (водо-водяных энергетических реакторов);

5) разработчики реактора РБМК, очевидно, учли не все вопросы автоматической «защиты от дураков». Наверное, поэтому покончил с собой талантливый академик В.А. Легасов.

Обсудим задачи, которые мы решали в Донецком филиале института ОЭС. У нас, как и во всех проектных институтах, были следующие подразделения: отдел генпланов; строительный отдел (проектировал здания и сооружения); электротехнический отдел; отдел сантехники и вентиляции; сметный отдел; механико-технологический отдел (МТ); отдел проектов производства работ (ППР) и наш отдел ЭиОС (отдел экономики и организации строительства). В отличие от остальных подразделений, у нас было 70 % работы в командировках, так как вся проектная документация находилась на стройках или в проектных институтах, да и согласование разных вопросов требовало многих поездок в Управление строительства (УС), тресты всех направлений: «Теплоэнергомонтаж» (ТЭМ), «Электроюжмонтаж» (ЭЮМ), «Союзэнергозащита» (СЭЗ) и т. д., проектные институты и, наконец, в Министерство энергетики и электрификации СССР.

Итак, в 1974 г. я был принят инженером в отдел ЭиОС. Через полгода работал ведущим инженером, а еще спустя полгода был назначен руководителем группы. Вот в этой должности я засиделся. Лет 10 прошло, прежде чем я стал главным специалистом отдела. Дальше получил должность главного инженера серьезного проекта «Обязательные технологические правила строительства атомных электрических станций с реакторами ВВЭР-1000». Потом стал заместителем начальника отдела и позднее начальником отдела. Это было мое последнее назначение в этой организации, так как я схлестнулся с руководителем института. Поводом послужил вопрос, кому отдать институтскую квартиру – директору или мне, очереднику. Как ни странно, нам удалось его одолеть, но об этом расскажу чуть позднее.

Как уже упоминалось, на каждую электростанцию разрабатывался ПОС, в том числе экономическое обоснование. Только в случае положительной оценки проекта финансировались рабочее проектирование и начало строительства электростанции (ТЭС или АЭС). Рассматривалось несколько вариантов привязки станции, и выбирался наиболее экономичный. Это зависело в основном от удаленности железнодорожных путей, шоссе, наличия пионерного поселка (существующего жилья для первых строителей – «пионеров»), затрат на создание пруда охладителя. К примеру, нашим трестом «Донбассэнергострой» (ДЭС), в то время самым мощным в Союзе, строилась Углегорская ГРЭС – одна из самых крупных в Европе (четыре блока по 300 МВт и три блока по 800 МВт). Пруд-охладитель создали, затопив близлежащую балку, получилось приличное искусственное озеро. Но, к сожалению, произошел несчастный случай: наш управляющий Аристов утонул в нем, обмывая пуск первого энергоблока.

Следующим важным этапом являлись разработка и согласование пусковых блоков данной пятилетки, равно как и создание задела на будущие энергоблоки. Рассчитывались сроки пуска объектов этой станции, объемы поставок цемента, сборных железобетонных конструкций, металла и металлоконструкций, а также сроки поставок крупногабаритного оборудования (котлов, турбин, трансформаторов).

За нами были закреплены следующие станции: Славянская, Углегорская, Вороши ловградская, Зуевская, Ставропольская и Рязанская ГРЭС, Северодонецкая, Лисичанская и Краматорская ТЭЦ. Только успевай собирать информацию и согласовывать во всех инстанциях (бедные жены!). Затем все отчеты сдавались в Минэнерго и Госплан СССР. Формировались портфели заказов предприятиям стройиндустрии, выпускавшим сборные железобетонные и металлоконструкции, и машиностроительным заводам, изготавливавшим турбины, котлы и трансформаторы.

Домостроительные комбинаты выпускали панельные дома. На Запорожскую ГРЭС, например, доставлялись и монтировались блок-комнаты целиком, с сантехникой. При полной комплектации блоков, исходя из мощности заводов и предприятий стройиндустрии (в случае дефицита создавались новые комбинаты), устанавливались четкие сроки пуска энергоблоков. Этапы и объемы СМР (строительно-монтажных работ) контролировались с помощью вычислительных центров Минэнерго и Госплана СССР. Дальше мы докладывали разным инстанциям о ходе выполнения этапов работ, вплоть до отделов ЦК КПСС.

Следующим важным этапом являлось создание проектов производства работ (ППР) – это детальная проработка механизмов, начиная с котлована и до монтажа крупных блоков металлоконструкций и оборудования. Без ППР технадзором не разрешалось производство строительных работ. Это было вполне оправданным, иначе (если полагаться на авось) происходило бы много аварий и несчастных случаев.

Далее шла более кропотливая работа. Во-первых, требовались эффективная деятельность бетонорастворного узла и оперативная доставка бетона миксерами (бетоновозами). На ЭВМ производился расчет, какому бетоновозу, когда и куда везти бетон. Водителю давали табуляграмму (путевой лист) с точным расчетом по времени, данный процесс шел круглосуточно. Во-вторых, была необходима четкая очередность сдачи помещений под монтаж между субподрядными организациями. Это очень громоздкая работа, так как на ГРЭС и АЭС огромное количество помещений, в одном реакторном отделении их больше тысячи. Причем некоторое крупногабаритное оборудование на нижних отметках монтировалось в момент сооружения объекта. Этим я занимался на завершающем этапе строительства Запорожской АЭС, причем безвыездно – съездить в Донецк к семье можно было только с разрешения главного инженера УС А.В. Кочерги (позднее он стал заместителем министра энергетики и электрификации СССР). Вверенная мне группа инженеров ежедневно собирала информацию о ходе строительства всех объектов АЭС, в том числе и перехода ЛЭП через Каховское водохранилище. Затем эти сведения ночью обрабатывались в вычислительном центре УС, а утром я на основании этих данных докладывал на оперативке об итогах работы десятитысячного коллектива строителей. Начальник Управления строительством Р.Г. Хенох и главный инженер А.В. Кочерга совместно с начальниками участков делали выводы и принимали совместное решение об увеличении интенсивности работ на отстававших от графика объектах. Но причины отставания были и в срыве сроков поставки металлоконструкций и сборных железобетонных изделий. Окна кабинета начальника УС выходили на подъездные железнодорожные пути, и он на глаз определял, что пришло, а чего нет. Потом звонками заставлял активизироваться управляющих тех трестов, которые срывали поставки конструкций и оборудования. Рэм Германович Хенох был очень умным и делал все от души. Например, песок, необходимый для строительства дорог, грузили с помощью земснаряда и таким образом прорыли канал на территории городка Энергодара, получилась почти Венеция. В честь талантливого начальника стройки этот новый, красивый город в народе окрестили Хенохградом.

Итак, вернемся в 1974 г. Впервые я в составе группы участвовал в разработке мероприятий по пуску первого блока мощностью 800 МВт Углегорской ГРЭС. В наши обязанности входило определение объемов, стоимости, сроков строительства и поставки оборудования, потребностей в строительно-монтажных кадрах, строительной технике, жилье и т. д. Посчитали хорошо, блок был сдан под нагрузку вовремя. Все участвовавшие получили премию, строители больше, мы меньше, но в пределах оклада это точно. Главная заслуга, конечно, принадлежала начальнику Управления строительства Ю.Н. Корсуну. Он был учеником Р.Г. Хеноха, представительным, молодым (всего 35 лет), талантливым, энергичным и очень грамотным. Оперативку вел, как КВН: без мата, но отбреет так, что будет очень стыдно за невыполненную работу. После этой стройки его тоже пригласили на должность заместителя министра Минэнерго СССР.

Светлодарское находится в районе Дебальцево, так что мы добирались в Донецк в течение двух часов. Неделю обрабатывали данные и дальше снова отправлялись на согласование по маршруту «Светлодарское – Донецк – Харьков – Москва».

Наши отделы ППР и МТ занимались очень серьезными делами. Например, мы стали применять новую конструкцию котла. Он был подвесной, держался на мощных хребтовых балках, которые весили до 40 т. Требовалась ювелирная точность при участии нескольких башенных кранов, чтобы поднять балки на высоту до 50 м. И за это отвечал отдел ППР. Перед отделом МТ стояли еще более трудные задачи, такие как возведение дымовой трубы высотой 320 м. Бетонирование трубы с помощью скользящей опалубки занимало много времени. Еще дольше происходила футеровка трубы кислотоупорным кирпичом. В результате труба возводилась больше по времени, чем весь энергоблок. Наши светлые головы придумали делать футеровку керамическими панелями, которые изготавливали на Кураховском заводе ЖБИ. С помощью вертолета на верх бетонной трубы устанавливали мощное чугунное кольцо. К нему приваривали первый цилиндр из керамических панелей, для этого его поднимали с помощью лебедок на высоту 320 м. Срок сооружения трубы сократился вдвое. За это наши сотрудники получили премию Совета Министров СССР и существенное вознаграждение, из-за которого они потом перессорились.

Следующим интересным объектом была Ставропольская ГРЭС, которая строилась на Егорлыкском водохранилище. Вот где мы вдоволь порыбачили! Из каждой командировки привозили по сумке засоленных лещей, вывешивали вялиться уже дома, на балконе. Эта стройка начиналась с нуля, мы и рабочие жили в вагончиках на окраине станицы Александровской. В новом поселке ГРЭС «Солнечный» построили несколько пятиэтажных общежитий и заселили их народами Кавказа: грузинами, абхазцами, осетинами, дагестанцами, армянами и чеченцами. Можете представить, что там творилось. Драки, убийства были обычным делом. Кроме того, эти бесстрашные джигиты лазили при монтаже конструкций без страховки, не закрепляясь. Естественно, падали с большой высоты, но это их не останавливало. Веселая была стройка. Командовал строительством грузин, а главным инженером был наш донбассовец Грищенко. Так что они со всеми находили общий язык.

Всякая начинающаяся стройка для привлечения рабочих кадров в те голодные времена обеспечивалась по первой категории. То есть мы питались курами, кроликами, красной рыбой и т. д. Были, правда, ограничения в водке, но мы за ней ходили в соседнюю станицу. Отправляясь в командировку из Донецка, мы могли достать билеты только до станции Изобильное, а оттуда добирались автобусом до поселка Солнечного. Назад поезд брали штурмом, как в 1918 г.: нас контролеры пытались вытолкать, но мы брали числом. Заполняли битком все проходы и тамбуры, как в утреннем трамвае. Так мы доезжали до станции Кавказская, и там в течение суток удавалось взять билеты хотя бы в общий вагон. Вот так мы строили социализм, а точнее, его материальную базу, чтобы потом все «приваучерил» господин Чубайс и его американские подельники. Их, правда, в Америке за воровство посадили, а Чубайс и его шайка до сих пор жируют.

Однажды я согласовывал материалы по пуску блока № 2 Ставропольской ГРЭС для формирования приказа министра энергетики и электрификации № 1 по срокам пуска всех энергоблоков, строящихся в СССР. Мне необходимо было подписать бумаги у начальника стройки и управляющего трестом, который находился в Черкесске. Я не планировал туда ехать, но, к сожалению, все руководство находилось там. И вот, на их уазике я прибываю в Черкесск (это возле Усть-Джегуты, где родилась черкешенка Валюша). Нас селят в комнате приезжих на девятом этаже треста «Кавказэнергострой». Сегодня выходной, и мы с Геной Краппом (руководителем группы рабочего проектирования Ставропольской ГРЭС) выпиваем в честь 18 августа (дня рождения Валентины Григорьевны). Потом идем гулять по вечернему Черкесску. Время позднее – домой позвонить невозможно. Потом возвращаемся, и вдруг в коридоре зазвонил телефон. На всякий случай снимаем трубку. Оттуда раздается сердитый голос Валюши, спрашивающей, почему я не дома, почему опоздал на один день. Вот такой приятный сюрприз! Восхищаюсь Валюшиной способностью найти меня в выходной день вечером там, где я сам не предполагал оказаться.

Кроме таких больших станций мы готовили материалы по пуску и реконструкции ТЭЦ: Северодонецкой – на огромном химкомбинате; Лисичанской – на Лисичанском нефтеперерабатывающем заводе; Краматорской – на крупнейшем заводе тяжелого машиностроения. На строительстве этих ТЭЦ были задействованы в основном освободившиеся строительные организации УС Ворошиловградской ГРЭС. Для разработки и согласования материалов по возведению ТЭЦ мы частенько приезжали в прекрасный город Счастье с естественными парками, красивым ландшафтом, очаровательной речкой, уютной гостиницей и нестандартной архитектурой. Сейчас это все уничтожается в результате ожесточенных боев. И еще, когда перечисляешь даже часть мощнейших заводов и химкомбинатов, становится очевидным, кто кому перечислял дотации.

Чуть легче нам давались проектные и организационные работы по Зуевской ГРЭС (Зугрэс-2). Выписывая командировки, мы там практически не ночевали: возвращались в Донецк на автобусах ТЭМ (теплоэнергомонтажа) и ЭЮМ (электроюжмонтажа). Кстати, Чайкинский монтажный участок ЭЮМ был шефом Валиного садика № 302. В ее бытность заведующей мы с родителями сменили крышу сада, и она цела до сих пор. Начальником стройки Зуевской ГРЭС был назначен бывший главный инженер проекта Углегорской ГРЭС (он был направлен от Харьковского института ТЭП) Это был интеллигентный человек, очень грамотно решавший все технические и организационные вопросы. Так что нам всем с ним работалось легко. На Славянской и Рязанской ГРЭС трудились другие группы, но везде успешно получали премии за досрочный ввод блоков.

Нельзя обойти вниманием и нашу работу по сооружению Орловской ТЭЦ. Она находится в черте города, дает тепло городу и подпитывает электроэнергией железную дорогу для более интенсивного движения электропоездов. Поэтому нам в работе оказывали всяческое содействие. Собрали всех проектировщиков из Москвы, Харькова и Донецка, поселили в самую шикарную гостиницу «Орел» и в выходные дни обеспечивали культурную программу. В первые выходные мы поехали в знаменитую усадьбу И.С. Тургенева Спасское-Лутовиново. Дом небольшой, но парк приличный, с дубами, которые сохранились с тургеневских времен. Вокруг усадьбы красивые луга с ромашками и васильками. Прилежащая деревня выглядела так же заброшенно, как описано в охотничьих рассказах Тургенева. На следующие выходные ездили с ночевкой на рыбалку с палаткой и рыболовной сетью. Взбаламутили всю речку, пока не поймали несколько подлещиков на уху. Потом хорошенько поддали, я почти сразу залез в палатку, а большинство ночевало под соснами. Володя Скрипник с компанией, как самые стойкие, выпили за ночь всю водку и закусили печеными лещами. На следующий день приехало строительное начальство с москвичами, а нам их порадовать было нечем, благо, они все привезли с собой, еще и на нас хватило. Накрапывал дождь, но мы согревались футболом, самое интересное, на воротах стояли девчонки из московского института «Теплоэнергопроект» (ТЭП). В общем, с нашим руководителем А.И. Пичко скучать не приходилось. Пока были деньги, питались в ресторане, ходили на Оку на вечерние купания, проводилась еще масса всяких мероприятий.

В 1978 году началась кампания по развитию атомной энергетики в СССР. Все существовавшие атомные станции – Билибинская, Белоярская, Нововоронежская – находились в ведомстве среднего машиностроения, т. е. в руках специалистов атомной промышленности с огромным опытом. В связи с возросшими объемами строительства АЭС проектные работы были отданы в наши проектные институты, преобразованные в «Атомэнергопроект» (АЭП). А проекты организации строительства АЭС поделили между нашими Донецким и Киевским филиалом, причем головным стал Киевский филиал. Так как Чернобыльская АЭС находилась возле Киева, то все станции с реакторами РБМК отдали в ведение киевскому институту «Атомэнергостройпроект» (АЭСП), а нам достались более надежные ВВЭР. Разница в обеспечении безопасности блоков РБМК и ВВЭР заключается в следующем. При аварийной ситуации, например если лопнул трубопровод первого контура, давление радиоактивного пара может разрушить строительные конструкции перекрытия. Это произошло в Чернобыле на реакторе РБМК. Проектом же ВВЭР предусмотрен сброс всего объема радиоактивного пара первого контура в помещение реактора, который за счет внутренней металлической облицовки и канатов (расположены по спирали внутри железобетонных стен), натянутых с усилием 1000 т, обеспечивает полную герметичность конструкции.

Таким образом, киевляне строили Ленинградскую, Игналинскую, Смоленскую и Чернобыльскую АЭС с реакторами РБМК-1000, а мы занимались Южно-Украинской, Калининской, Крымской, Ровенской, Хмельницкой, Ростовской, Запорожской АЭС и АЭС «Темелин» в Чехословакии с реакторами ВВЭР-1000, а также новым проектом Нововоронежской АТЭЦ, расположенной в черте города. В первую рабочую поездку на Южно-Украинскую АЭС нас поразил размах стройки: если над сооружением ГРЭС трудилось до 2 тысяч рабочих, то на объектах АЭС было задействовано больше 10 тысяч рабочих и на сооружении ГАЭС (гидроаккумулирующей электростанции) – еще около 2 тысяч. Дадим небольшое пояснение о ГАЭС. Эта станция создается для снижения пика нагрузок на работающие АЭС. Днем в сетях большая нагрузка, а ночью – маленькая, реактор нельзя так часто каждый раз включать и выключать. Поэтому при Южно-Украинской АЭС построили ГАЭС, которая ночью берет нагрузку и качает мощными насосами воду из Южного Буга в верхнее водохранилище. Днем, наоборот, на ГАЭС работают турбогенераторы (как на ГЭС) и выдают нагрузку.

Наша работа была такой же, как на ГРЭС, но только с большими объемами и ответственностью. Основные вопросы пуска блоков, конечно, зависели от времени изготовления турбин и реакторов. С поставкой первых пока справлялся Харьковский завод «Турбоатом», для вторых строили новый завод «Атоммаш» в Саратовской области, в районе г. Балаково. Я не представляю, как сейчас, в 2019 г., сооружать АЭС, когда разорваны основные связи, а для создания новых производств нужны десятилетия. Помимо изготовления турбин и реакторов остро стояла проблема дефицита металла для изготовления арматуры и металлопроката. Поэтому обоснование и защита объемов металла для этой стройки в Госплане СССР требовали особенно тщательной проработки. Нам приходилось готовить эти материалы на стройке и совместно с производственно-техническим отделом УС отвозить в Москву. Обычно по завершении этой работы проводился совместный пикник на берегу водохранилища, в котором иногда участвовал и главный инженер стройки.

В связи с этими частыми командировками Валюте приходилось нелегко. К тому же нас волновало здоровье Наташки: она часто болела с кашлем, температурой, особенно в осенне-зимний период. Мы даже отправляли ее в детский санаторий, но там, конечно, не было индивидуального подхода, и дочку в основном держали в изоляторе. В результате бабушка с дедушкой забрали ее и подлечили в домашних условиях. Летом мы старались выезжать на Азовское море, в основном в Мелекино. Это было всеобщее поветрие среди городских жителей, поэтому с размещением отдыхающих было сложно. Дома были забиты под завязку, как общаги. Как-то нас даже пытались поселить в сарае, но когда мы обнаружили под Наташкиной кроватью мешок селитры (удобрения), то оттуда сбежали. В дальнейшем старались зацепиться за пансионаты шахты, ЖЭУ или ехали с друзьями Калиненко в приличный пансионат завода «Стройдеталь» в Седово. Я также брал путевку в пионерский лагерь на Черном море, но, к сожалению, свою первую смену бедный ребенок тоже провел наполовину в изоляторе. Очевидно, это стало следствием акклиматизации, так как вода в Черном море холоднее, чем в Азовском.

Пионерский лагерь в Лермонтово (за Туапсе) построил тот самый несчастный Аристов, включив его в объекты соцкультбыта Углегорской ГРЭС. Этот руководитель спрашивал за ход строительства корпусов (три трехэтажных корпуса), так же строго, как за объекты ГРЭС. Когда школьники уезжали на учебу домой, в периоды с сентября по ноябрь и с апреля по май лагерь превращался в пансионат. В последующие годы там построили большой корпус с отоплением и зимний плавательный бассейн. Таким образом, пансионат стал круглогодичным, и путевки нам выделяли каждый год. Наташка постепенно окрепла и находилась в пионерлагере по две-три смены, привозила оттуда охапку медалей за победу во всевозможных соревнованиях и конкурсах. Особенно дочка увлеклась танцами, которыми продолжила заниматься во дворце «Юность» в Донецке. К лагерю был прикомандирован приличный эстрадный оркестр Мироновской ГРЭС, так что на танцплощадке зажигал стар и млад. Нашему директору института П.Д. Зубареву было где-то под 70 лет, когда они с механиками перессорились из-за дележа премий, и его заменили на партийного деятеля (инструктора горкома партии). После выхода на пенсию Зубарев поехал отдыхать в наш пансионат. Мы оказались в одном купе и потом отдыхали вместе, частенько пировали в его люксе, а вечером шли на танцы. Так вот, он лихо отплясывал «семь-сорок», несмотря на свои годы. Павел Дмитриевич был порядочным человеком и очень нам помог в борьбе за квартиру. К сожалению, когда Союз развалили, пансионат перешел в распоряжение морской пехоты России.

Однажды к нам в гости приехал дядя Вася Перов со своей семьей из Силламяэ. Они прибыли на своей машине и пригласили нас испытать походную жизнь автолюбителей. Сначала пожили в кемпинге в Мелекино, но загороженная гравийная площадка с кучей машин не создавала ощущение уюта. Тогда мы поехали дальше, в Бердянск, сняли квартиру и нормально отдохнули. Но питьевая вода там была невкусной (соленой), да и море оказалось мутным, не считая, конечно, Бердянской косы, но туда не наездишься. Затем к нам в гости приехали дети тети Тони (сестры моей матери), Саша с Леной. Они были поражены количеством роз и удивлялись, как на разделительной полосе дороги могут цвести розы, не говоря уже о бульварах и скверах. Мы их отправили, конечно, в Мелекино на море, но они почему-то быстро вернулись. Лена говорила, что ей дольше недели с роялем расставаться нельзя – пальцы теряют гибкость.

Пока Наташка отдыхала в пионерлагере в Туапсе, мы с Валей успевали съездить в какой-нибудь санаторий. Так, однажды мы отправились в Хмельницкий. Там были открытый бассейн и шикарная сауна. Мы лазили по горам и схронам, где прятался отряд Кармелюка, который боролся с местной шляхтой. Затем съездили на крупнейшую в Украине барахолку в Черновцах. Посетили попутно уникальный город-крепость Каменец-Подольский, где снимался фильм «Старая крепость» со смешным пацаном Петькой Маремухой.

В Трускавец мы ездили с Валей в разное время. Считаю, что этот санаторий дает самое эффективное лечение благодаря водам, грязевым ваннам и горному воздуху. Не зря здесь отдыхал и лечился А.Н. Косыгин.

Я уже не помню, почему Валя не полетела с нами в Астрахань и дальше в село Увары к сестре моей матери, тете Маше. У нас с Наташкой впечатлений было, хоть отбавляй. Это и большой дом со стадом разной живности, и собака, с которой дочка сразу подружилась. После этого пес взял над ней шефство, никого не подпускал и даже не позволял посторонним пройти по улице. Спали мы под вишней в кроватях с марлевым пологом и считали южные звезды. Много рыбачили, Наташка больше всех, поймали с астраханскими гостями огромных сомов. Ну и конечно, ели черную икру ложками, но дочке она не понравилась. Участвовали в сенокосе. Интересно, что дельта Волги делится на множество рукавов и получается множество островов. Селяне спокойно выпускают весной скот на пастбище и загоняют домой только осенью, поэтому мы огромного быка наших родственников видели только издали. Подружились с детьми тети Маши и дяди Феди – Сережей и Сашей, но без продолжения, так что не знаем, как они там. Обратно возвращались тоже самолетом, благо контролер нас пожалела и не стала отбирать осетрину, которую вывозить нельзя. И мы накормили Наташкиных дедушку с бабушкой настоящей астраханской ухой.

Вернемся к работе. После Южно-Украинской АЭС мы занимались Калининской АЭС в моих родных краях. Я родился в селе Ильинском на границе Тверской и Ярославской областей, рядом с Рыбинским морем – огромным водохранилищем площадью 4580 кв. км. Это недалеко от Удомли, где строилась АЭС.

Чуть позднее мы с земляком Сашей Левашовым съездили на родину. Это было зимой. Ночью доехали на поезде до станции «Волга» и не захотели ждать утреннего автобуса. Пошли пешком. Незабываемые впечатления: расчищенная грейдером дорога, сугробы выше головы, идем, как по тоннелю, ночные яркие звезды, кругом лес и снежок скрипит под ногами. Под утро нас догнал автобус, и мы благополучно приехали в Брейтово к Сашиному брату. Встретили нас по всем традициям русского гостеприимства. Потом мы каким-то образом добрались до Кривцова, к моей очередной тете (Перовой Татьяне Федоровне). Дальше пошли новые встречи, собрали в гости почти всю деревню. Все обо мне вспомнили, в том числе то, чего я и сам не знал. Даже падение с телеги бригадира припомнили! Наутро меня накормили русскими блинами метровой величины, я надел ватные штаны, валенки, телогрейку и пошел по пояс в снегу по дорогам моего детства.

Выходные закончились, и мы вернулись в Удомлю. Командировочных было довольно много, и им выделили под жилье служебные квартиры с газовыми плитами, холодильниками и кухонной утварью. Поэтому мы частенько собирались в одной из квартир и устраивали что-то среднее между кабаком и капустником. Ребята из Донецка часто критиковали образ жизни райцентра Удомли: ни приличных магазинов, ни рынка, даже на закуску нечего купить, а с зеленью вообще проблемы. Местные выращивают только для себя – не то что в Украине, где на каждом углу бабушки укропом торгуют. Я долго молчал, но однажды, выпив, заявил, что у наших дедов и бабок и без этого много тяжелых дел: скотина, огород, сено, дрова и т. д. К тому же мелкую торговлю в России в те времена всегда считали занятием бездельников, наши фермеры лучше так пойдут и нарвут с огорода, если попросишь. Не все поняли, почему меня это так задело. Но самый остроумный парень Саша Пичко тут же расшифровал мои мысли и произнес тост, которым я пользуюсь до сих пор: «Хай живе и пасется кацап на Украине». В выходные зимой брали лыжи на лыжной базе и отводили душу в Удомельских лесах – в Донецке таких лесных снежных трасс не увидишь. Затем шли в знаменитую в Удомле баню с хорошей парилкой и заканчивали день за кружкой пива в местном кафе.

Чтобы меня Валюша не ругала за праздный образ жизни, поясню: работали мы тоже от души. Например, при составлении заявок по материалам и оборудованию на следующий год для Калининской АЭС в связи с поздним поступлением чертежей мы последнюю неделю работали по 20 часов в сутки. При этом мне пришлось мотаться в Горький (сейчас – Нижний Новгород) за чертежами. Что интересно мне выписали командировку от УС Калининской АЭС на женскую фамилию, ничего, сумел отметиться в горьковском АТЭПе. Мне приходилось, как руководителю группы, ездить с начальником производственного отдела УС Калининской АЭС в Москву во Всесоюзное объединение «Союзатомэнергострой» для защиты материалов. Постепенно меня, как специалиста, который представлял, что такое атомная станция в чертежах и натуре, стали привлекать в объединении к формированию заявок по всем станциям Союза. Так что я в Москве пропадал уже месяцами. У меня появилась не совсем приятная обязанность выполнять просьбы родных о покупке чего-нибудь импортного из одежды или обуви. Не нравилось бегать по магазинам и стоять в очередях. Например, чтобы купить Вале меховую шапку (даже из лоскутков), я должен был определиться с отделом в ГУМе, приехать ночью к ближайшей к отделу входной двери (выбрав ее среди многих входов). Когда дверь открывали, следовало первым добежать до отдела. При неплохой физподготовке (я на станциях бегал кроссы с Подгорновым) мне удалось добежать до отдела только пятым. В результате купил последнюю шапку, хорошо, что размер подошел. И нас таких, озабоченных поручениями, по магазинам бегало много. Почти каждый раз я сталкивался с соседом по подъезду Женей Аненковым. Но приятно, конечно, было вручать покупки, видеть радость на лицах близких.

За это время я сумел пообщаться с Леной Тиховой, которая училась в Гнесинке, Сашей Тиховым, работавшем на самом мощном в то время ускорителе ядерных частиц. Он жил в Протвино – чудесном городке в лесу, где в коттеджах поселились ученые-ядерщики почти со всего мира. Общался с нашим родственником Владиком Куроптевым, который служил в охране Военно-инженерной академии имени генерала Карбышева. Увидел на встречном эскалаторе Славу Евстифеева (брата Пети Евстифеева, моего сокурсника из Политеха). Он учился в Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Я побывал у Славы в гостях. И самая незабываемая встреча у меня случилась с другом детства (по детдому) – Володей Савинским. Тогда он жил в Орехово-Борисово, в трехкомнатной квартире. У него были прелестная жена и два очаровательных пацаненка. Карьера у него тоже сложилась интересная: сначала работал на трубоукладчике на сибирском газопроводе, затем на шикарных туристических автобусах возил иностранцев, и для общения с ними учил английский. В 2005 году мы гостили у Саши Тихова в Протвино, я позвонил Володе, он оказался на даче, где-то в глухой деревне. Спросил его про детей, но друг уклончиво ответил: «Большие детки – большие бедки». Боюсь, как бы они ни попали под влияние печально знаменитой Ореховской группировки.

В одну из командировок на выходные съездил в Рыбинск к тете Тоне с дядей Витей, они уже вышли на пенсию и занимались садом. Лена Тихова закончила Гнесинку и преподавала в музыкальном училище. У нее уже было двое детей, мальчик и девочка. Ленин муж Миша, тоже музыкант, где-то гастролировал. Зашел в свою школу-интернат, встретился с директором Ю.С. Кашкиным. У него, к сожалению, серьезно заболел сын, который, как я позднее узнал, вскоре умер. Юрий Сергеевич дал мне адрес одноклассника Леши Удальцова. Попросил, чтобы я внушил Леше «много не бухать» (молодец Ю.С., воспитывал даже спустя десятилетия после выпуска). Мы с Лешей хорошо посидели, повспоминали, у него серьезная должность – главный врач наркологического диспансера. Затем мы с удовольствием прогулялись по морозцу, и я вернулся к тете. На следующий день, мы съездили на могилку моей матери, и я с легким сердцем отбыл в Москву.

В конце 1979 г. на стадии предварительного проектирования была закончена документация по расчету объемов и стоимости всех объектов Запорожской АЭС (ЗаАЭС). Следующим этапом была разработка ПОС с экономическим обоснованием. Начальник УС Запорожской АЭС Р.Г. Хенох устроил конкурс (по-современному, тендер) на лучший ПОС между тремя институтами: Киевским АЭСП, Одесским ОЭС и Донецким АЭСП. Сюда включались не только экономические расчеты, но и качество и надежность укрупнения и монтажа крупногабаритных блоков реакторного отделения и других объектов АЭС, грамотный подбор подъемных кранов, схем бетонирования и т. д. С гордостью сообщаю: дончане победили по всем параметрам, и в дальнейшем всю рабочую документацию по механизации и организации строительных работ вел Донецкий институт АЭСП. Хенох после этого называл нас «чемпионами», но и требовал серьезно. Например, если давал задание на проект укрупненных блоков, главный инженер проекта Павел Костенко вез ночью задание на проектирование. Днем проект разрабатывали, а следующей ночью Павел вез рабочие чертежи на стройку, и у нас не было на монтаже ни одной аварийной ситуации, а блоки весили до 40 т. (Вот такие они, донецкие «недоумки», «быдло», «кроты», «нелюди»!)

В результате первый блок ЗаАЭС мы построили за четыре года, быстрее французов и американцев, у которых первый блок строился пять лет. Строительная база ЗаАЭС рассматривалась как основа для сооружения ряда АЭС Украины, соединенных водным и железнодорожным сообщением. Для этого был построен Атомостроительный комбинат (АСК), который выпускал блок-ячейки для сооружения основных объектов АЭС: реакторного отделения, спецкорпуса и т. д. Многоразовая металлическая опалубка изготавливалась на машиностроительном заводе с большой точностью. Поэтому при монтаже блоки подгонялись друг к другу вплотную, в стык не проходило даже лезвие ножа, а поверхность стен была очень гладкой и не требовала отделочных работ. Все эти передовые технологии были разработаны нашим мощным механико-технологическим отделом, хотя, честно говоря, идеи принадлежали начальнику стройки Р.Г. Хеноху. В дальнейшем АСК расширил ассортимент: начал выпускать комплексные панели стен серии индивидуальных коттеджей. Прозвучала идея собрать бригаду высококлассных инженеров-монтажников для сдачи коттеджей под ключ в любом месте, где их закажут. Я думаю, что все эти задачи могли быть реализованы, если бы не развал Союза, по разрушительной силе сравнимый с Чернобылем.

Итак, мы должны были спланировать весь ход строительства АЭС вплоть до сдачи блока под нагрузку. В этом процессе были задействованы около полусотни организаций, выполнявших массу работ – от земляных до пусконаладочных. Для координации всех видов работ согласовывался Укрупненный комплексный сетевой график (УКСГ) строительства объектов Запорожской АЭС. Этот график поручено было разработать моей группе. Надо отдать должное организаторским способностям начальника УС Р.Г. Хеноха – для согласования и утверждения графика строительства АЭС он собрал руководителей всех субподрядных организаций: проектировщиков, строителей, управляющих трестами стройиндустрии, тепломонтажников, электромонтажников и пусконаладчиков. Я докладывал обоснование сроков строительства объектов, даты предоставления фронта работ субподрядным организациям по каждому объекту. После обсуждения замечаний от каждой из них вносились корректировки, и график становился почти законом для стройки. Основные даты фиксировались в Минэнерго СССР и выше.

Подходили к выполнению сроков в то время очень строго. И заслуга всего коллектива строителей состояла в том, что они ни разу не сорвали намеченных планом сроков строительства объектов АЭС. Куда бы мы ни приезжали: к проектировщикам, строителям, монтажникам – везде висел плакат «Обеспечим досрочный пуск первого моноблока Запорожской АЭС». Моноблоком называли новую компоновку блоков АЭС, которая позволяла запускать каждый блок в отдельности. В предыдущих проектах станция компоновалась очередями (по два блока с общим машзалом).

Далее, на основе УКСГ мы разрабатывали более подробные пообъектные сетевые графики, согласовывали их с начальниками участков и главным инженером стройки, программировали вместе с инженерами вычислительного центра (ВЦ) УС Запорожской АЭС. Потом производили обсчет и контроль в рабочем порядке с предоставлением данных на оперативные совещания.

Расскажу немного о нашем досуге в Энергодаре. В первую очередь я пригласил Валюту с Наташкой погостить: накупаться вдоволь в Каховском водохранилище, позагорать на огромном песчаном пляже, попить сельского молочка, пообъедаться недорогим виноградом и фруктами – в общем, отдохнуть в этом гостеприимном краю. Я ходил на работу, а они загорали на пляже, ходили в читальный зал, гуляли по современному городку, в котором особенно поражал густой сосновый дух, царивший на пути к парку. Через неделю меня отпустили в отпуск, и мы поплыли на метеоре до Запорожья и дальше автобусом добрались до Донецка.

В дальнейшем, без семьи, я жил в приличной гостинице «Энергодар», где общался с друзьями-проектировщиками из разных городов: Москвы, Харькова, Киева и Донецка. На ресторан денег не хватало, поэтому, частично «зарядившись» в номере, мы шли в пивной бар «Электрон». Однажды я не рассчитал свои силы и после бара пошел в парк – посидеть и чуть протрезветь. Конечно, не валялся, а спокойно прикорнул на скамейке. Но бдительный патруль прихватил меня и поместил в вытрезвитель. Утром начальник стройки выяснял причины моего отсутствия на оперативке, и меня вскоре освободили. Этот инцидент мог плохо закончиться. Я был «на крючке»: стоял в очереди на квартиру, и в наказание меня могли уволить или передвинуть в очереди. Но я подстраховался, поговорил с главным инженером УС А.В. Кочергой, чтобы тот позвонил в милицию, и вопрос был бы закрыт без письменных сигналов. Позднее я узнал, что стражи порядка меня выручили: были случаи ограбления в парке.

Одним из основных видов досуга в Энергодаре являлась рыбалка. Когда мы весной первый раз туда приехали, то на сбросном канале увидели следующую картину: в устье канала, на обоих берегах, стоят люди. Они хватают судаков руками, а те сплошным серебристым потоком устремляются в теплые воды сбросного канала, совсем как кета на Сахалине. Милиционеры стараются всех отогнать, но их слишком мало, и рыбаки возвращаются назад к каналу. Это было весной, а летом и зимой все ловили тех же судаков на удочку. У рабочих гидронамыва было много гидрокостюмов, и они занимались браконьерством с подводными ружьями. В результате вытаскивали сомов весом 60–70 кг. На одной из рыбалок я серьезно пострадал – наступил босой ногой в воде на разбитую бутылку, и меня отвезли в больницу, где рану зашили. Дальше мне пришлось работать в номере гостиницы «Энергодар». Коллеги приносили машинные расчеты графиков, я их просматривал, корректировал и отдавал на оперативку. Затем меня отвезли в Донецк, а свой участок работы на Запорожской АЭС я передал Эдуарду Бобкову.

По-прежнему нас с Валюшей больше всего волновал квартирный вопрос. После того как золотодобытчики вернулись в Донецк из Магадана, нам пришлось переехать на остановку «ЦОФ Чумаковская», причем в самую глушь, под террикон. Там очень красивое место, посадка, ручейки, но добираться нужно по тропинке через лес. Нам выделили половину дома с отдельным входом и огородом. Новоселье совпало с Валиным днем рождения. Мы пригласили своих друзей Приходько и Калиненко, которые наше жилье воспринимали как дачу. День рождения отпраздновали на славу, но дальше начались трудности. Я, понятное дело, был в длительных командировках, а Вале приходилось со всем хозяйством справляться одной. Это сейчас я не позволяю жене носить тяжелые сумки с рынков и из магазинов, а в то время все держалось на ней. К тому же начало рано темнеть, а ей приходилось затемно ходить через посадку. Сначала ее провожал сын хозяина, а потом влюбился в мою красавицу и начал приставать. Так что нам пришлось срочно искать другое жилье. К тому времени Валина мать нашла вариант обмена с двухкомнатной на трехкомнатную квартиру, и мы переехали к ним на улицу Раздольную. Но жить ввосьмером (три семьи) было очень тесно и неуютно.

Поэтому мы отыскали еще одних северян с двухкомнатной квартирой и там дождались своей родной, однокомнатной.

В период ожидания квартиры, 1974–1982 гг., у нас были варианты получить ее раньше. Во-первых, когда мы ходили к председателю горисполкома Сомову, он предложил однокомнатную квартиру повторного заселения в районе Южного автовокзала. Во-вторых, нам могли дать двухкомнатную квартиру в Энергодаре. Но мы уже видели, как рос наш будущий дом на Комсомольском проспекте. Частенько в выходные ездили посмотреть, сколько кирпичей там положили. В связи с дефицитом рабочей силы на стройке работали четыре человека в течение пяти лет, но все-таки в 1982 г. дом сдали.

Когда у меня зажила нога, мне поручили разработку материалов по организации строительства Крымской АЭС. Станция строилась на Азовском побережье, недалеко от Керчи, на мысе Казантип. В соответствии с его неофициальным названием «Змеиный полуостров» там, и правда, было очень много змей, даже в воде. Поселок назывался Щёлкино в честь одного из ядерщиков, соратника И.В. Курчатова. Место великолепное: огромные песчаные пляжи вперемежку со скальными выступами. Там еще располагался Рижский пансионат отдыха с аккуратными домиками и благоустроенной территорией, как у немцев. Здесь же, рядом с АЭС, строили солнечную станцию с огромным количеством направленных на котел зеркал. Не знаю, что от них сейчас осталось, но в те годы станцию запускали в работу, правда, вместо солнечной энергии котел разогревали ТЭНами. На строительстве Крымской АЭС, к сожалению, не было таких порядка и дисциплины, как на Запорожской АЭС. Собрались разношерстные, не сработавшиеся организации, да и снабжение осуществлялось по остаточному принципу. К тому же сильно отставало строительство жилпоселка.

Станция была сложная, учитывалась защита от нередких в Крыму землетрясений. Кроме того, прудом-охладителем служило соленое озеро типа Сивашских озер, что требовало большого количества опресненной воды и сложного оборудования. Но у Союза был накоплен большой опыт решения подобных проблем: уже много лет работала АЭС города Шевченко на полуострове Мангышлак с большим количеством опреснительных установок. Тем не менее, несмотря на все трудности, объекты Крымской АЭС запускались в срок, и уже было перекрыто реакторное отделение диаметром 50 м и высотой 76 м – в будущем самый дорогой в мире танцевальный зал, вмещавший международный фестиваль электронной музыки «Республика KaZaHTnn». Все строительство заглохло после Чернобыльской трагедии. Кстати, мне здесь предлагали однокомнатную квартиру, но я уступил ее нашему сотруднику Григорию Иголкину, теперь у его семьи дача в Крыму. А я опять лопухнулся.

Как уже упоминалось, все данные о ходе строительства электростанций Советского Союза направлялись в Вычислительный центр Минэнерго СССР (ВЦ МЭ СССР). Мы по заданию этого министерства готовили такие программы по своим станциям, в том числе по атомным. Для более успешной работы с ВЦ МЭ СССР нас по очереди направляли на переподготовку в московский Институт повышения квалификации. Где-то в середине учебного курса я получил телеграмму, что у Вали случился приступ желчнокаменной болезни и ее кладут в больницу на операцию. Я, не оформив документы, сорвался в Донецк, за что был наказан бдительным начальником отдела кадров понижением до старшего инженера. Тем не менее мои обязанности оставались прежними. Через полгода мне вернули оклад руководителя группы. В связи с большим количеством запланированных АЭС и огромными объемами строительства ощущался дефицит строителей, в том числе и руководящих кадров. Поэтому в атомную энергетику были привлечены работники филиалов и главного подразделения института «Гидропроект». Так, главным инженером Всесоюзного объединения «Союзатомэнергострой» был назначен заместитель директора Московского института «Гидропроект» Израиль Львович Сапир. Техотдел Всесоюзного объединения «Союзатомэнергострой» возглавил бывший главный инженер УС второй очереди Днепрогэса Натан Владимирович Шехтман. Они стали изучать передовые методы строительства АЭС и соответственно сделали вывод, что примером для всех должны служить Запорожская АЭС и те, кто вел организацию ее строительства, – Донецкий филиал института «Атомэнергостройпроект». Эти новые руководители открыли финансирование на разработку «Обязательных технологических правил по строительству АЭС с реакторами ВВЭР-1000». Я был назначен главным инженером проекта. В мои обязанности входило следующее:

1) определение состава проекта;

2) согласование содержания и объема каждого тома, разрабатываемого субподрядными организациями;

3) составление сметной стоимости на выполнение всех работ по разработке «Обязательных технологических правил строительства АЭС с реакторами ВВЭР-1000» (ОТП), включая задания субподрядчиков;

4) определение этапов и сроков выполнения работ;

5) защита и подписание сметы в Главном техническом управлении (ГТУ) Минэнерго СССР;

6) выдача проектных заданий субподрядным организациям;

7) после выполнения работы согласование каждого тома со строительными и монтажными участками (трестами) по данному профилю работ;

8) разработка и согласование сводного тома;

9) согласование и получение отзывов по ОТП строительства АЭС с реакторами ВВЭР-1000 в полном объеме с руководством Запорожской АЭС, Южно-Украинской АЭС и Калининской АЭС;

10) прием и окончательная оплата работ субподрядных организаций;

11) защита материалов ОТП в Московском институте «Атомэнергопроект» и Главном техническом управлении Минэнерго СССР;

12) подготовка материалов к печати и их выпуск в издательстве «Информэнерго»;

13) определение списка проектных организаций, заинтересованных в получении ОТП.

Эта работа представлялась очень интересной, но было трудно очертить границы организаций, имевших отношение к строительству АЭС, и их технологических процессов, которые нужно включить в ОТП и которые будут необходимы при сооружении будущих блоков.

Конечно, я не отвечал за стопроцентную разработку материалов, все эти вопросы решались вместе с руководителем технического отдела Всесоюзного объединения «Союзатомэнергострой» Н.В. Шехтманом и сотрудниками Донецкого филиала института «Атомэнергостройпроект»: главным специалистом В.В. Самойловичем, главным инженером В.Е. Захарчуком, а также заместителем главного инженера А.И. Данютиным. И конечно, в обсуждении участвовали все отделы Донецкого филиала «Атомэнергостройпроект».

Многократно собирались совместные совещания по разработке ОТП с субподрядными организациями и представителями ГТУ Минэнерго СССР (А.Н. Красновым и др.).

В состав субподрядных организаций входили следующие институты и организации:

1) харьковский институт «Атомэнергопроект»;

2) киевский институт «Энергомонтажпроект»;

3) харьковское центральное проектно-конструкторское и технологическое бюро «Электротехмонтаж»;

4) московское проектно-конструкторское бюро «Проектэнерговентиляция»;

5) московское специальное проектно-конструкторское бюро «Союзэнергозащита»;

6) воронежское проектно-конструкторское бюро «Энергопусконаладка»;

7) киевский инженерно-строительный институт, кафедра «Инженерная геодезия»;

8) донецкий институт «Атомэнергостройпроект».

Перечислю основные рабочие моменты. Согласование сметной стоимости, обсчет потребности в материалах и конструкциях по годам строительства, согласование ОТП в проектных институтах и Минэнерго СССР мы в основном осуществляли втроем: заместитель главного инженера А.И. Данютин, главный специалист В.А. Рыбкин и я, как главный инженер проекта. «Обязательные технологические правила строительства атомных электростанций с реакторами ВВЭР-1000» (ОТП-83) были подготовлены, согласованы. Затем их опубликовали в московском издательстве «Информэнерго» в десяти томах – девять были организованы по видам работ субподрядных организаций, а десятый стал сводным, для общего пользования. Директор головного института «Атомэнергостройпроект» Ф.С. Темиров переживал, не много ли мы опубликовали материалов с грифом для служебного пользования, но ничего, обошлось. Признанием ценности нашей работы стало приглашение нас для консультаций и помощи при составлении проектов организации строительства (ПОС) на намеченные к возведению АЭС в разных регионах, закрепленных за ленинградским и московским институтами «Атомэнергопроект».

Исходя из итогов строительства Запорожской АЭС и после завершения строительства завода «Атоммаш», СССР вполне успешно мог построить целый ряд АЭС и АТЭЦ. После этого Союз смог бы поставлять в Европу не только нефть и газ, но и электроэнергию. Тем более что линии электропередач в страны – члены Союза экономической взаимопомощи были уже построены донецким трестом «Донбасссетьстрой». Но случилась Чернобыльская катастрофа, под обломками которой оказалась похоронена не только энергетика, но и вся страна.

Вспомним дела семейные. В 1982 году четыре каменщика наконец закончили наш 144-квартирный дом. Тогда уже произвели распределение квартир. Мне должны были выделить двухкомнатную квартиру. Но так как дом находится в престижном месте, городские власти напали на трест ДЭС, который являлся генеральным застройщиком, и потребовали квартиры для льготников. Да и трест не стеснялся выдавать ордера свату, брату и т. д. В результате нам досталась однокомнатная квартира, а соседями были следующие люди: в трехкомнатной квартире – олимпийский чемпион И. Мате, в двухкомнатной – инвалид Отечественной войны, обожженный танкист П.И. Волков, и в еще одной двухкомнатной квартире – полковник КГБ. Примерно такой была раскладка почти на каждом этаже. Были в нашем доме и четырехкомнатные прекрасные квартиры с видом на Кальмиус. Одна многодетная мать требовала такую квартиру (ей дали трехкомнатную), и жилищная комиссия удовлетворила ее просьбу. Этой женщине выделили четырехкомнатные хоромы, но в Текстильщике, причем этим же решением ее трехкомнатную квартиру отдали другой семье. У нас тоже были альтернативы. Например, мы могли взять двухкомнатную квартиру повторного заселения на пересечении проспекта Гурова и улицы Челюскинцев или на Ветке. Но нам очень не хотелось покидать Комсомольский проспект, мы столько лет ходили возле этого строящегося дома, что приросли к нему, о чем сейчас не жалеем, хотя борьба еще впереди.

Итак, в 38 лет я получил квартиру. Впервые я жил у себя дома, поэтому надо было решать вторую проблему – обставить квартиру. Ведь мы с Валей мотались по чужим углам только с одной кроватью и тахтой для Наташки. Для работы на севере необходимо было иметь соответствующую рабочую профессию шахтера, сварщика или водителя. Да тогда и хорошие связи требовались, чтобы попасть туда, а уж инженером поехать вообще было невозможно. Поэтому единственная возможность подзаработать представлялась в отпуске, в этом плане у нас в отделе хорошо ориентировался Иван Бризжак.

Нам, инженерам, накопившим за зиму жирок, полезно было его растрясти на полях Рязанщины, пропалывая свеклу. Раньше этим видом деятельности занимались жители Западной Украины, пока не поняли, что в Европе за сельхозработы и социальные услуги платят гораздо больше. В Донецке формировали бригаду, бригадира (Ивана Бризжака) отправляли заранее в совхоз «Октябрьский» занять поле со свеклой из расчета 3–4 гектара на человека. Пока свекла (буряк) после посева не давала ростков определенного размера, чтобы мы могли отличать ее от сорняков, Иван пас отару совхозных баранов. Причем они были такие упрямые и непослушные, что прополку он воспринимал как отдых. В нужное время бригадир давал телеграмму на наш выезд, и мы дружно добирались всеми видами транспорта до поселка «Октябрьский». Обычно нас селили в какой-то ветхий барак безо всяких удобств, и мы, чуть перекусив, в 5 утра отправлялись на каторжную работу. В день пропалывали примерно по 15 км грядок каждый. Для стимула с одной стороны поля ставили термос с чаем, а с другой находили какой-нибудь родничок. Вспоминаю как сейчас: во время перерыва на обед, после яиц с колбасой, ползаем на животе и жуем землянику прямо с веточек, а какой майский запах трав и цветов – умереть можно! Вечером после заката возвращаемся в свою берлогу и пьем парное молоко ведрами.

В первый сезон я по неопытности отстал от ребят дня на три (недополол свой участок), мог, конечно, оставить как есть, но я упрямый, хоть и не хохол, поэтому остался и через три дня сдал свой участок полностью. Но добираться до дому пришлось одному. Когда я пришел в контору получать деньги, участковый милиционер предупредил, чтобы через час и духу моего здесь не было (наверное, исходя из своей статистики). Я еле уговорил водителя жигулей подбросить меня до трассы, где сел на автобус с дорожными рабочими. Их мастер обратил внимание на то, что я загорелый, как головешка, и очень советовал не ходить в одиночку, а сразу ехать на железнодорожный вокзал города Рязани. Там я устроился в комнату отдыха, при пересадке в городе Мичуринске тоже благополучно переночевал в комнате отдыха. Словом, доехал до Донецка без приключений, правда, я был таким тощим, что Валя меня под одеялом долго искала.

На все заработанные деньги (730 рублей) я купил стенку славянского производства, чему мы бесконечно радовались. Затем наши друзья Борис с Маргаритой обновили свою мебель и нам подарили свой диван, мы стали еще счастливее. Далее, Валя Калиненко соорудил в домашних условиях приличный книжный шкаф, и нам осталось немного материала, из которого я изготовил книжную полку. Так как дочка в школе училась очень прилично, подарили ей двухтумбовый стол с расчетом на будущее. В общем, осталось заработать на цветной телевизор, и на следующий отпуск я снова поехал на буряки. Поселили нас в пустом доме деревни Дивилки. Ее название соответствовало красоте местности – речка, сосновый бор по берегам и цветущие луга с земляникой на пригорках. Работали так же отчаянно, но прошло много дождей, да и поля поздно обработали химикатами. Поэтому при второй прополке мы обработали где-то ²/₃ своих участков, и бурьяны нас победили. Сорняки стали крепкими, как бамбук, и мы сдались. Нам не заплатили премиальных, но на цветной телевизор – львовский «Горизонт» – мне хватило.

В то же время всех потянуло на природу, создавались садоводческие товарищества. Руководители нашего института тоже не зевали, объединились с трестом «Донбассметаллургстрой» и занялись благоустройством оврага на Горловской трассе между Васильевкой и Ясиноватским машзаводом. Место было все-таки интересное: с одной стороны поля и отстойник углеобогатительной фабрики, а с другой – дубовый лес Ясиноватского района с грибами, ягодами и кабанами, которые вечером нас пугали своим хрюканьем. Посреди оврага текла речка со стороны Ясиноватой, правда, чистоту воды никто не гарантировал. Сотрудничество с трестом «Донбассметаллургстрой» было выгодным: мы им бумажный генплан, а они – землеройную технику с укладкой водопровода и установкой ЛЭП. Участки были распределены, поэтому в результате у них был сплошной чернозем, а у нас – плодородной земли на один штык, да и ту постепенно смывало. Начали строиться кто как мог. У наших в основном были контейнеры, а я сумел с Борисом Ивановичем доставить на участок металлическую будку, даже с печкой. Данютин, например, начал возводить круглое сооружение типа реактора, бетонировал его со скользящей опалубкой, но не закончил, так же как и М.С. Горбачев свою перестройку и борьбу с пьянством. Мы приезжали туда с ночевкой, после созидательного труда и совместного веселого ужина не всем хватало спальных мест в шалашах и контейнерах, кто-то спал на травке под деревом. Так мой начальник отдела и расстался с жизнью: простудился и заработал рак легких.

И снова о работе. С таким богатым багажом, как ОТП, нас пригласили разработать проект организации строительства (ПОС) на АЭС «Темелин», строившуюся в Чехословакии, недалеко от городка Табор – родины Яна Гуса, знаменитого бунтаря вроде нашего Емельки Пугачева.

Первая поездка была в Прагу, работали совместно с сильным Пражским институтом «Энергопроект», проектировавшим каскады ГЭС на чехословацких реках и АЭС с реакторами ВВЭР-440 для стран – членов СЭВ. Еще это учреждение руководило реставрацией знаменитого Пражского оперного театра и проектировало новые станции Пражского метро. В общем, это была мощная проектная организация. Когда страна небольшая, все ясные умы бывают сосредоточены в одном месте. Что мне понравилось у чехов, так это контроль финансирования всех проектных и строительных работ. В Госбанке Чехословакии собрались очень технически грамотные менеджеры по всем направлениям финансирования. Было ясно: они объедут все страны мира, пока не найдут самый выгодный, технически надежный проект, и только после этого подпишут контракт. Таким же образом прощупывали нас, рассматривали наши предложения по механизации и технологии ведения монтажа конструкций и их бетонирования. В основном все приняли без изменений, только поменяли датский кран KroLL на французский Potain, который намного дешевле при тех же характеристиках. У нас на Запорожской АЭС был построен полигон для производства железобетонных ячеек, они же на домостроительном комбинате в Чёске-Будеёвице создали дополнительный цех с универсальным автоматизированным оборудованием, которое после окончания строительства АЭС будет перепрофилировано на выпуск нестандартных конструкций домостроения.

В Праге нас представили руководителям серьезной строительно-монтажной фирмы «Бодни ставбы». Это они сооружали все вышеперечисленные объекты (театр, метро, ГЭС, АЭС). После беседы в офисе мы поехали в ресторан на шикарных машинах «Шкода», выполненных по индивидуальному заказу, на уровне наших правительственных ЗИЛов. Что интересно, в Праге был построен целый квартал жилья и объектов соцкультбыта для работников только этой фирмы. Так же радушно нас принимали еще на консультациях с чешскими проектировщиками, которые проходили в Москве в Чешском посольстве, вот где мы попили замечательного чешского пива.

В связи с русским и чешским гостеприимством мне вспоминается рассказ чехов о поездке в Воронеж, на первую Советскую АЭС с реакторами ВВЭР-440: «Ну, как обычно, поговорили о деле, вечером пригласили в ресторан, а на утро позвали на рыбалку. Утром около 5 утра за нами заехал автобус, в нем сидел мужик с рыбацкими снастями. Где-то час добирались до Дона. Затем мужик с неводом полез в камыши, но у него ничего не получилось, пришлось помочь. Лазили в речной грязи больше часа, перемазались, как поросята. Но чуть-чуть – на уху – рыбы выловили. Дальше, сильно голодные поехали в какую-то деревню, там на огороде поставили на кирпичиках вариться уху в ведре. Нас пригласили за стол, но ничем, кроме хлеба, зеленых огурцов с огорода и пузатых бутылок с красным портвейном, не угощали. Выпили за дружбу, за уважение и т. д. Когда бутылки все-таки закончились, поехали за добавкой в соседнюю деревню вместе с хозяевами. Зашли в магазин и были поражены «разнообразием» продуктов: мешками соли, сахара и галереей пузатых бутылок. Во время езды с препятствиями чуть протрезвели. У некоторых от тряски даже остановились часы. Приехали, а уха еще даже не закипела. Поддали, чтобы не обидеть хозяев, и уже было не до ухи». В общем, в автобус гостей грузили плашмя, и они с тех пор каждый раз при встрече вспоминают нашу русскую Демьянову уху, которой так и не попробовали.

Нас, напротив, принимали очень культурно. Выделили микроавтобус, который водила молодая девушка. Сопровождал нас пожилой заслуженный энергетик, который знал не только энергетику, но и – довольно глубоко – историю своего края. Мы объездили все красивые места, замки, заповедники, посидели в ресторанчике на скалистом берегу Влтавы. Чех восторженно отзывался о тех временах, когда строились средневековые замки (в основном немцами), возводились города с интересной архитектурой и особым образом велось сельское хозяйство. Чехословакия не выходит к морю, но с древних времен у них достаточно рыбы. Технологию разведения рыбы придумали в Средние века немецкие бароны, которые в основном владели замками и поместьями в Чехии. Ее суть заключается в поочередном затоплении травяных полей, ограниченных дамбами. В основном этот цикл охватывает три поля вдоль русла какой-либо речки. Когда в первом и втором поле растет трава, в третьем разводится рыба, в основном карп. Затем осенью спускают воду с поля и собирают карпов как овощи, мальков запускают во вновь затопленное первое поле, и т. д. Мы, кстати, как раз застали сбор рыбы и видели, как рыбаки в болотных сапогах собирали золотистых карпов. Эта поездка была заключительной в нашей командировке.

В Праге мы жили на территории Советского посольства, на вилле советника по экономическим вопросам. Он поставил перед нами четкую задачу – убедить чехов ввести АЭС в эксплуатацию как можно раньше. Это было необходимо для экономии газа, так как за газ, поставляемый в Европу, капиталистические страны платили валютой, а страны – члены СЭВ – только бартером. На соседней вилле жил командующий Чехословацким контингентом войск стран Варшавского договора. Мы часто видели, как он нарезает круги в своем саду. Вели себя тихо, памятуя, как в предыдущий приезд, летом, ребята навеселе затянули «Вышел в степь донецкую парень молодой» при открытых окнах, прибежал работник посольства и хорошо всыпал за эту художественную самодеятельность.

Вкратце расскажу о нашем распорядке дня в Праге. В 6.00 дежурный по кухне шел за продуктами, там все продовольственные магазины открываются в 6 утра. В 7.00 мы завтракали и шли пешком по живописным улочкам Праги в институт «Энергопроект», где работали до 17.00.

Вечерняя программа обычно включала обратный маршрут по интересным местам: мимо Карлова моста, Староместской площади с ратушей со знаменитыми часами, костелов, церквей и синагог (там, кстати, все религии живут дружно). Затем шли пить пиво в бар в посольском городке, где собраны представительства разных стран. Что интересно, над стойкой висели пивные кружки с флагами разных государств, и соответственно каждый любитель пива – работник посольства пил из своего бокала. Да и кухня нам понравилась (включала не только кнедлики), можно было и перекусить.

Серьезные вещи, такие как посещение Пражского Града (Пражского кремля), картинных галерей и т. д., оставляли на выходные, совмещая их с выполнением «домашнего задания». У нас скопились приличные командировочные за 20 дней из расчета 150 руб. в сутки. В Чехии был богатый выбор одежды, а еще больше – обуви, даже по сравнению с Москвой. Порадовало и разнообразие книг. В продаже было много изданий на русском языке, я, например, купил произведения Ахматовой, Есенина, Цветаевой, Риплей и Дюма.

Потом чехи приехали к нам в Донецк. Стадион «Донбасс Арена» тогда еще не построили, но город все равно сиял красотой и чистотой и был весь в розах. Мы их поселили в гостинице «Шахтер», иногда ходили с ними в ресторан и потом в гости, в номера. Говорили за жизнь, о чешском восстании 1968 г. Спрашивали, кто тогда где служил, ведь это как раз наш возраст, не сидели ли мы в тех танках, которые их в Праге тогда давили. Чехи нам так же доказывали, как мы сейчас, что ничего страшного они не желали, только больше свободы в жизни, в предпринимательской деятельности, в сельских кооперативах, а не принудительных колхозах, о чем уже и у нас говорили в горбачевские времена. Их культурную программу организовывал Саша Пичко. У него это всегда получалось увлекательно, так что, как я думаю, они у нас тоже не скучали. По покупкам чехов интересовали в основном бытовые электроинструменты: дрели, пилы и т. д., в этом вопросе мы им тоже помогли.

Вторая поездка в Чехию состоялась через год после чернобыльских событий, чехи, конечно, сочувствовали нашей трагедии, но этой темы деликатно не касались ни каким образом. Они уже построили градирни и выходили из земли по всем объектам, поэтому строительную часть и оборудование АЭС менять не собирались, да уже и не смогли бы. А вот автоматику на АЭС чехи заказали в США. Очевидно, они были правы: в этом вопросе американцы оказались сильнее: хотя мы и выводим автоматические спутники на орбиту, но это единичные случаи, а в массовом производстве мы безнадежно отстали.

В этот раз мы жили в служебных квартирах в Чёске-Будеёвице, на станцию нас возили на микроавтобусе. В выходные гуляли по городу пили пиво с немецкими сардельками, бродили по окрестностям. Неподалеку находился роскошный замок «Глубока», на уровне нашего Воронцовского дворца, с картинами, охотничьими трофеями, библиотекой, великолепными залами, спальнями и столовой. Красивая дорога проходила по дубовой аллее вдоль речки, в которой плавала масса форели и на берегах которой не было видно ни одного рыбака – до определенного периода рыбу ловить запрещалось. Дальше располагался пруд с огромным количеством белых гусей. Никто их не охранял, только территорию огораживали сеткой, чтобы птицы не разбегались. Потом посреди поля стоит столбик с расписанием движения автобусов, и можно было не сомневаться – придет минута в минуту. Вот что мы должны перенять у Европы, а не погромы и войны, такими мы им сто лет не нужны.

Нашей следующей задачей было рабочее проектирование. В основном Чехи справлялись сами, попросили помочь только в разработке и монтаже многотонных укрупненных блоков оболочки и купола реактора. Для этого было достаточно трех наших инженеров: Андриевского, Выбыванца и Умрихина, а мы занялись снова советской энергетикой.

В связи с чернобыльской аварией строительство новых АЭС было приостановлено, и нам Минэнерго СССР выдало задание на разработку ОТП для тепловых станций с блоками 300 и 800 МВт по типу Углегорской и Зуевской ГРЭС на мазуте и угле. На Углегорскую ГРЭС с Лисичанского нефтеперерабатывающего завода был проложен мазутопровод, а на Зуевскую ГРЭС-2 поступал уголь с местных шахт. Эта задача была полегче, чем с атомными станциями, и мы работу сдали вовремя. Правда, уже начались танковые дуэли в Москве, и строительные организации Минэнерго СССР переключились на строительство коттеджных подмосковных поселков, которые затем надеялись продавать по одному за дорого. Это уже были времена передела собственности, начатого Чубайсом. По сути, можно было делать все, что не запрещено законом. Но никакого регулирования в период дикого капитализма не существовало. Мы даже подписывали договоры на разработку генпланов этих поселков, затем составляли экологические паспорта на объекты Запорожской АЭС, но все это были копейки. Единственное, что нас выручало, это расчет продолжительности строительства объектов по СНиПу для обоснования сроков кредитования данного строящегося объекта в банке.

В эти тяжелые времена освободилась двухкомнатная квартира. Ее получила семья нашего инженера Когана, но обстоятельства для них сложились трагически. Сына убили в армейской драке, мать умерла от рака, отец не захотел больше жить в Украине и уехал в Израиль, а квартиру сдал тресту.

Об этой ситуации я узнал на заседании профсоюзного комитета, куда меня пригласил заместитель директора В.И. Касьянов, так как я был первым в очереди на получение двухкомнатной квартиры. Вопрос ставили ребром: или эту квартиру отдать директору нашего института А.М. Копке, или трест заберет ее себе (наш дом находился на балансе треста ДЭС и обслуживался трестовским ЖЭКом). Посовещавшись, мы с Валюшей решили драться за эту квартиру. На следующий день мы с председателем профкома пошли к директору и сообщили ему, что я буду бороться за причитающееся мне. Тот возразил, что я могу потерять не только очередь на квартиру, но и работу. Я сказал: «Посмотрим», – и пошел в Ворошиловский райисполком к Адамову. Не желая открыто принимать чью-либо сторону, он заявил: «Пусть общее собрание решит, отдать квартиру директору или тебе. Для достоверности нужно провести тайное голосование и результаты огласить собранию немедленно». Я не помню выражения лица директора, когда объявили результаты голосования с большим численным преимуществом в мою пользу, но думаю, что ни он, ни власти этого не ожидали после всеобщего «одобрямс» по команде сверху. Потом директор и трест продолжали строить козни: мол, нечего высовываться, знай свое место. Я бы не возражал засунуть всю эту шайку в мусорный контейнер, как делают в наше время, только сажают в бак не тех и не те, кто должен это делать.

Вкратце расскажу об основных этапах нашей борьбы, длившейся два года. Трест в сговоре с Копкой быстренько оформил эту квартиру на начальника снабжения треста Беспалова и начал ее ремонт. Нам пришлось добыть бумаги о распределении квартиры институту «Атомэнер-гостройпроект» решением Минэнерго СССР и Донецким горисполкомом за 1981 г. (десять лет назад). Эти бумаги мы чудом отыскали в Минэнерго и Горисполкоме, но Ворошиловский райисполком пожелал решить этот вопрос через два суда: арбитражный и гражданский. Шло время, дату суда никто не назначал, сопротивлялись все: от жил-комиссии Ворошиловского райисполкома до председателя суда В.А. Ивашура, которому трест ДЭС помогал в ремонте здания суда. Мы обратились к депутату Верховной рады Украины А.В. Корнееву, бывшему преподавателю философии Донецкого политехнического института, с заявлением о том, что не выполняется решение общего собрания по предоставлению мне квартиры и откладывается суд. Он, конечно, поговорил с председателем Ворошиловского суда, но тот нашел массу причин для затягивания дела.

Мы вынуждены были занять эту квартиру вечером, когда ушли рабочие. К счастью, замок был плохо закрыт, и нам не пришлось ломать дверь. На следующий день я пошел к управляющему трестом ДЭС и сообщил ему, что я занял квартиру и прошу прекратить ремонтные работы до решения суда, так как квартира принадлежит институту.

На следующий день события развивались, как на Майдане, ЖЭК собрал войско из дворников и сантехников для штурма занятой мной квартиры. Я вызвал ребят со своего отдела сторожить наше новое жилье, а сам поехал в прокуратуру и обратился к советнику юстиции Г.И. Колпахчьян. Она быстро получила решение областного прокурора Васильева о приостановлении всех военных действий до вердикта суда. Я отдал одну копию этого решения начальнику ЖЭКа, а вторую наклеил на дверь, и они успокоились. Мы часто ходили на прием к Адамову, обращались к городским депутатам: Т.А. Черешне, В.А. Мирошниченко и И.М. Венгерову. Активно помогал молодой помощник депутата А.В. Корнеева – Владимир Николаевич. Он напечатал статью о нашей ситуации в популярной газете «Город». Копка сделал ответный ход – сократил отдел ЭиОС вместе с его начальником, то есть со мною. Слава Богу, в то время формировалась налоговая служба, и все мои экономисты были пристроены. Они и теперь на жизнь не жалуются, некоторые даже на джипах разъезжают.

К тому времени некомпетентные действия директора в наших институтских делах вызывали у всех неприятие и раздражение, поэтому начальник отдела ППР А.И. Пичко подал докладную, что у него в штатном расписании есть свободная ставка ведущего инженера, на которую он согласен взять меня. Копка, конечно, отказал. В бой пошла тяжелая артиллерия: мне отлучаться было нельзя – уволили бы за прогул, поэтому Валюша с находчивостью, достойной Штирлица, добралась до заместителя министра энергетики Украины В.М. Семенюка и подписала у него мое «высокое» назначение на должность ведущего инженера.

Наши оппоненты все равно игнорировали повестки в суд, доходило до того, что я шел к Адамову, и он сам приходил в жилкомиссию Ворошиловского райисполкома и выпихивал этих балбесов в суд. Вначале состоялся арбитражный суд. На заседании решалось, принадлежит ли квартира институту или тресту. На разбирательство мы позвали П.Д. Зубарева, который выбивал и распределял квартиры в свою бытность директором института. В результате установили однозначно: эта квартира выделена институту, вот где пригодились наши человеческие отношения с Павлом Дмитриевичем. Эта канитель длилась уже два года, пока наконец с помощью А.В. Корнеева мы их всех не затолкали в гражданский суд. Трест направил в суд своего юриста, от жилкомиссии тоже пришел какой-то неприятный тип, от администрации моего института присутствовал главный инженер В.Е. Захарчук. Валюша нашла хорошего адвоката Ханина, который, посмотрев наши бумаги, сказал, что все в порядке. Он провел защиту без сучка без задоринки, и в течение часа наш вопрос был решен положительно. Когда мы выходили, юрист треста ДЭС сказал, что нам за стойкость надо дать звания Героев Советского Союза.

Новоселье отметили великолепно. У нас было на что гулять, ведь за эти два года мы не потратили ни копейки ни на какие подарки кому-либо, все строилось на человеческих отношениях. Новоселье отметили в два этапа. На первом были городские депутаты, жаль, что не смог прийти Корнеев, но присутствовал его помощник. Запомнился тост прокурора Греты Иосифовны: «Наконец кто-то сумел дать по морде этим зажравшимся хамам!» Второй этап отметили совместным гулянием моих и Валиных коллег. Гостям очень понравилось, и многие настаивали на новых встречах, особенно Владимир Евгеньевич и Валентина Григорьевна.

Финалом всей кампании стало общее собрание института, на котором вынесли решение о недоверии Копке и подали ходатайство во все инстанции (Минэнерго, Исполком и т. д.) о снятии его с должности. Вскоре директором назначили Владимира Евгеньевича Захарчука. Так завершился мой 18-летний творческий путь в институте АЭСП, а через два года был аннулирован и сам институт. Сейчас с энергетикой покончено, каждый босс имеет в своем особняке генератор или котельную на всех видах топлива вплоть до угля, а простолюдины пользуются пока тем, что построили «проклятые» коммунисты.

Напомню горбачевские неустойчивые времена тем, кто их забыл. А те, кто поздно родился, может быть, узнают их получше. Всяким творческим делам нужна дисциплина, а у нас, на Руси, даешь послабление – начинается пугачевщина. В связи с дефицитом продуктов и промтоваров, да и сухим законом начались шахтерские забастовки. Потом стали выбирать руководителей. Кандидаты следовали стратегии популизма, тогда появилась масса пустозвонов, жуликов, депутатов-горлохватов и т. д. Начался грандиозный рост кооперативов с заключением договоров по свободным ценам. Стремительно «поплыл» рубль, превращаясь в бумагу. Сметались с полок все товары, включая продукты. Советской власти нашлась работа: выдавать талоны на мыло и продукты. Промышленные товары выменивали, например мы за свои проекты АЭС «Темелин» получали одежду и обувь. Так я одел и обул всю семью, а самому прислали аж три костюма. Но я думаю, что чехи не остались в накладе – сбыли залежавшийся товар и приобрели современную атомную станцию.

Мы с ребятами тоже участвовали в кооперативном движении: заключили договор с кооперативом ЭЮМ (командовал Юрий Павлович) на ремонт районо: потолков, крыши, полов и наружной облицовки стен. Со мною работали Валентин Калиненко, Борис Приходько, Иван Бризжак и Саша Шкребец. Валентин, как самый опытный, был бригадиром. Борис, заведовавший гаражом, обеспечил нас техникой, в частности чешской вышкой большой грузоподъемности – летали над крышей, как ласточки. Трудились после основной работы и в выходные, причем очень дружно. Борис позднее, рекламируя наше мастерство, говорил: «Вот, прошло 15 лет, а ни одной плитки не отвалилось».

К этому времени начались разборки в Москве. Сначала сместили М.С. Горбачева. Затем на Беловежском сговоре Б.Н. Ельцин, Л.М. Кравчук и С.С. Шушкевич развалили Союз. Об этом Ельцин сразу же доложил в Вашингтон. В дальнейшем наступил полный беспредел. Во главе страны стояли пьяница-президент, неудавшийся практик и теоретик Е.Т. Гайдар, а также международный «узаконенный» реформатор Чуб со своими ваучерами. Последний тут же ввел в правительство американских экономистов, и те не остановились на приватизации наших предприятий за счет собственных средств, а залезли в карман с американскими кредитами, за что и их судили в США. Они получили сроки, а Чубайс и поныне здравствует. Кравчук пообещал Украине лучшую жизнь, если отколется от России, и провел референдум. Народ поверил и оказался, как всегда, в проигрыше.

Украинцы, как и жители остального СНГ, спасались челночными рейсами с кравчучками и баулами за дефицитом. С них кормились таможня и пограничники, особенно на конфискации сигарет. Но крутые ребята и тут простых людей накололи: быстренько брали беспроцентные кредиты (в основном в госбанках), организовывали чартерные рейсы самолетами, автопоездами и закрывали весь торговый дефицит. Например, друзья начальника нашего отдела В.И. Столики заказывали чартерный рейс в Китай, загружались пуховиками и в результате имели многократный подъем в валюте. Затем бравые ребята начали прибирать к рукам (приватизировать) общегосударственные недра: газ, нефть, уголь, металл и особенно алюминий.

П.И. Лазаренко и Ю.В. Тимошенко недр не хватило, прибрали газовую трубу вместе с ее содержимым. Остальные бандиты хватали все, что попадется на глаза, стреляя друг в друга из автоматов, пулеметов и даже минометов.

Тогда до танков, орудий «Град», «Ураган» и самолетов дело не дошло, только сейчас, через 20 лет, вошли во вкус. Что же ждать дальше…

В Москве крупно разругались председатель Верховного Совета Р.И. Хасбулатов и президент Б.Н. Ельцин, дошло до стрельбы из танков по зданию Верховного Совета. Переворот закончился штурмом Останкинского телецентра, слава Богу, хватило ума не ввязываться в эти разборки спецназу типа «Альфа», «Витязь» и т. д. Но далее Ельцин поверил генералу П.С. Грачеву, что тот за один месяц зачистит отделившуюся Чечню, которая до Советской власти воевала с русскими не одно столетие. Да, не везло России на правителей… У такого великого и умнейшего народа и такие недалекие руководители. Но, глядя на сегодняшнюю власть Украины, считаю, что Россия еще не в худшем положении.

В результате обесценивания рубля и пустого бюджета госзаказы исчезли практически полностью, даже в энергетике и военном машиностроении, не говоря уж о науке. Так, Саша Тихов, работавший на крупнейшем в мире ускорителе ядерных частиц, был вынужден рубить лес, сооружая нуворишам экологически чистые дачи в Подмосковье. Наш институт тоже затрещал. Мы выполняли мелкие заказы, а деньгами с нами не всегда могли рассчитаться, поэтому был бартер, причем даже водкой. Потеряли начальника механико-технологического отдела Костромина, который выпил больше, чем мог, и умер прямо за столом. В общем, я решил вспомнить свою первую профессию столяра и нашел хлебное место. Единственным производством, которое не зависело от поставщиков, была шахта (уголь лежит под ногами, хоть и очень глубоко). Связи помогла установить моя Валюша. В итоге я договорился с начальником участка, чтобы меня взяли столяром в строительный цех шахтоуправления имени газеты «Правда».

В то время там командовал В.Ф. Ампилогов, депутат Верховной рады Украины, и шахта была на подъеме. Мы приводили в порядок пионерлагерь в Карачурино. Заодно построили базу отдыха для шахтеров, привели в порядок один домик, сделали кухню, столовую, спальню, там есть чистенький пруд с пляжем и рыбалкой. Участок А.И. Калмыкова был лучшим в шахтоуправлении с соответствующей зарплатой, поэтому Ампилогов поручил ему строительные работы по базе отдыха. Мне дали пятерых шахтеров, и мы строили баню на сваях прямо у берега, на металлическом настиле. В результате собрали приличный сруб, там помещались предбанник, баня и парилка со всем оборудованием. На втором этаже была комната отдыха, откуда можно было нырять прямо в пруд, благо глубина позволяла.

Калмыков с бригадирами участка ездил туда на выходные и в день распределения коэффициента трудового участия (КТУ) между бригадами его участка. Полезное это было дело! Ребята хорошо выпьют поспорят, подерутся, помирятся, сядут за стол на следующий день трезвыми, решат мирно все вопросы, опохмелятся. И снова в одном строю идут добывать уголь.

Однажды по договоренности с Калмыковым я отвез туда компанию детсадовских работников отметить день рождения лучшего друга нашей семьи, умнейшей и красивой Лидии Сергеевны Камарницкой (Пилипенко). Это было великолепно: большой стол на берегу водоема, незабываемые тосты и в финале – массовый заплыв. К счастью, на берег вернулись все, обошлось без потерь.

Сдав объект в эксплуатацию, я работал в столярном цехе, выполняя заказы для всего участка (рабочих и ИТР). В основном изготавливал двери, балконные блоки, половые доски, даже реставрировал мебель, например восстановил круглый раздвижной стол с фигурными ножками. Делал кровати с фигурными спинками, крыши, веранды и даже гробы для погибших шахтеров. Потом Калмыкову пришла мысль устроить в одном из кайбашей[4] для меня отдельную мастерскую, сказано – сделано, получилось просторное помещение, даже со своим электроотоплением. И я продолжил свою деятельность. Шахтерам понравилось заглядывать ко мне. Калмыков ввел в обычай, поднявшись на-гора, отмечать у меня какой-нибудь праздник, например день рождения кого-то из ребят или рекордную добычу угля. Заходили сразу с подъемника, черные, как черти, промывали стопками горло и шли в баню. Я, конечно, пытался сдерживаться в отношении спиртного, но однажды, после дня рождения одного из хороших знакомых, под «Михалыч, ты меня уважаешь?» потерял бдительность. Потом они пошли в баню, а я отправился через лесок на автобус. Присел под деревом и просидел, наверное, около часа, пока не протрезвел немного. Это, кстати, случилось в феврале. Но я был тепло одет, обошлось.

Ни в какие трудные времена русский народ не сдается. В один момент деньги превратились в фантики, и мы все стали миллионерами. Наш участок сверхплановый уголь менял в колхозе на продукты: мясо, муку, молоко. Привозили даже живых баранов. От барана я отказался, а все остальное в период полного дефицита помогало выжить. Меня каждый раз удивляет, как Европа без особых ресурсов живет и здравствует сотни лет, а мы через каждые два десятка падаем на грани голодовки. Ответ на вопрос, что делать и кто виноват, наверное, в большей степени зависит от нас. Может быть, дело в нашей безалаберной и безответственной жизни? Объединяемся, только когда есть внешний враг, а до того живем по принципу «из грязи в князи». Поднявшись наверх, считаем остальных «шестерками», и тюремный принцип торжествует на всех этажах власти. А построение справедливого общества так и осталось сказкой про Иванушку-дурачка.

Как и всякий бывалый столяр, на втором году работы я потерял бдительность и построгал указательный палец. Дочь Наташа с подругой сопровождали меня в травмпункт. Молодые хирурги пытались отрезать мне фалангу, но девчата их переубедили (Лена работала медсестрой). В результате пришлось серьезно штопать палец, который, правда, потом в результате осложнений распух. Я пошел к главному хирургу больницы Вишневского. Он выписал таблетки и процедуры с перевязками, сказав напоследок, что при таком осложнении хирургическое вмешательство только навредит. Слава Богу, палец я сохранил полностью. Вернулся с больничного, но станок кто-то свистнул. Тогда меня с Варюхиным пристроили в столярку Пролетарского ОРСа. Выполняли такие же заказы, но я поработал и на себя – отделал лоджию и балкон, Валя была довольна.

У Варюхина жена работала в социальной службе Пролетарского исполкома, соответственно она узнавала через своих подруг в исполкоме об открывающихся предприятиях. Мы, получив такую информацию, приехали на завод универсального оборудования и начали свою трудовую деятельность с установки итальянских станков. Это была серьезная фирма «Хайтек-Ферничер» по производству корпусной мебели, созданная в 1995 г. на капиталы украинских, российских, американских и кипрских инвесторов. Судя по тому, кто в итоге остался хозяином предприятия, организаторами были бывшие научные работники Донецкого научно-исследовательского института черной металлургии во главе с заместителем директора по науке Ю.И. Батем. Свой бизнес они начинали с внедрения в металлургическое производство дозированных добавок легирующих элементов в виде порошковой проволоки, которая позволяла получать металл заданного качества. Порошковую проволоку поставляли на все металлургические заводы СНГ. Станки устанавливали мы сами, а наладку вел итальянец. Опишу вкратце его подход: инструменты собраны в портфель с карманами, вкладки с инструментом листает как ноты, движения плавные, как у музыканта, время работы рассчитано точно по минутам. Но единственным, с кем итальянец нашел общий язык, был Дима Ремезов. Он закончил школу с английским уклоном, а потом Горный институт. Был хорошо знаком с программированием и компьютерной техникой. Из Димы получился отличный главный механик, а затем главный конструктор нашей фирмы «Хайтек-Ферничер». Вначале нас было 12 человек вместе с охраной. Распределили по станкам, меня, как самого грамотного, поставили на присадку – там очень много вычислений. Командовала нами семья Бризжаченко: он искал заказчиков в высших кругах, где сам вращался, а жена управляла цехом. Налаживали передовой по тем временам технологический процесс американцы киевского происхождения, уехавшие в Америку примерно 20 лет назад. Главным был Саймон, или, по-нашему, Семен. Чувствовалась американская хватка: когда возникали какие-то технологические затруднения, тут же, в любое время суток вызывали токаря или слесаря, платили доллары, и к утру детали были готовы. В перерывах Саймон с удовольствием рассказывал нам, как служил в Советской армии в Сибири и украшал красный уголок агитплакатами.

К тому времени представители теневых структур начали обустраивать свои дачи, коттеджи и замки. Они заказывали нестандартную мебель, и работы у нас было выше крыши. Я на тот момент уже стал мастером, комплектовал пары сборщиков мебели, которые брали заказ от конструктора, собирали его в цеху, вывозили и устанавливали у заказчика. Таким образом, они еще на стадии сборки исправляли ошибки конструктора и грамотно защищали выполнение заказа перед заказчиком, который порой бывал ох каким требовательным! Мог предъявлять претензии вплоть до исправления кошкиного домика.

Когда я работал начальником цеха, то своей честностью завоевал авторитет среди рабочих. Я сумел добиться оплаты по тарифной сетке в зависимости от квалификации сборщика, причем не по времени работы, а по способностям. Таким образом удалось собрать успешный коллектив, в основном из работников мебельной фабрики и комбината мебельных деталей. Этот цех проработал без особых потерь последние 20 лет, пока не разбомбили до основания всю нашу передовую компьютерную итальянскую и немецкую технику. Материалы – ДСП, пластик, кромку – для нас присылали в контейнерах по морю в Одессу из Канады. Выбор был большой, только ДСП около 40 цветов, нам, конечно, было тяжело от такого разнообразия. Потом Ю.И. Бать механизировал склад, чтобы мы не таскали по два листа на каждый заказ. Фурнитура тоже была высшего класса – германской фирмы «Хейфеле». Кухонные фасады заказывали в Италии. Чтобы получить хорошую прибыль, перешли на массовое производство кухонь, стенок, спален, детских и т. д. Провели реконструкцию цеха (смонтировали второй этаж), не останавливая производство, И.Л. Бать своим присутствием обеспечивал безопасность при монтаже металлоконструкций. Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя, и состояние-то сколачивали красиво. Во-первых, директором Батя выбрал коллектив завода. Во-вторых, зарплата на самом предприятии и у нас, на мебельном производстве, была намного выше, чем средняя в Донецке. В-третьих, должности занимали только талантливые организаторы, а не сват и брат. И в-четвертых, у него был небольшой коллектив «умников» – группа докторов и кандидатов технических наук из рухнувшего ДонНИИчермета, которые разрабатывали передовые технологические процессы с учетом дефицита рынка.

Первое, что они внедрили, это порошковая проволока. В дальнейшем производили и продавали оборудование для этого процесса. Затем открыли наше мебельное производство, построили цех производства электродов и присадочной проволоки, когда и эти рынки начали насыщаться, построили строительный супермаркет «ОЛДИ» – один из самых крупных в Донецке, а при нем организовали большой мебельный магазин. К сожалению, директор простыл на заводе и умер от воспаления легких. Не знаю, сколько сил и таланта у его сына и внука, да и времена нынче не созидательные, а разрушительные – идет уничтожение всего и вся.

Итак, сначала мы обставляли коттеджи всех крутых, в том числе В.Ф. Януковича, А.П. Клюева и Б.В. Колесникова. Не знаю, что они устанавливали в свои донецкие дворцы, наверное, итальянскую и румынскую мебель, но дачи на Азовском море в Урзуфе обставляли мы. Запомнился эпизод, как ребята заносили мебель Клюеву на второй этаж. Пришлось затаскивать предметы мебели на крышу фургона, в котором их привезли, а затем через балкон – в помещение.

Бризжаченко (нанятый директор) вначале обещал нам бесплатные обеды, затем пытался обеспечить нас продовольствием: картошкой, мукой, сахаром, консервами, но заворовался. Бать отобрал у него джип и отпустил с миром, заменив своими железными мужиками типа В.В. Рудова, с которым мы проработали 17 лет. Владимир Викторович решал все вопросы по-человечески независимо от времени суток и в любой ситуации.

Расцвет фирмы пришелся на начало XXI в. У российского соучредителя было около 40 мебельных магазинов в Москве и огромный склад на станции Москва-Сортировочная, с которого он отправлял нашу мебель по всей России. Так что мы набрали штат около 400 человек, изготавливали и отгружали мебель круглые сутки. Но началась газовая, а потом и торговая война с Россией. В результате нас задавили таможенными пошлинами: во-первых, на границе с Европой при закупке материалов и, во-вторых, при поставке мебели через российскую границу. В результате российский компаньон забрал свою долю в фирме, сказав, что он в Подмосковье дешевле организует производство, чем таскать всю продукцию через две границы.

Остался только украинский рынок. Даже с учетом выполнения заказов для отелей и гостиниц Крыма мы не смогли загрузить цех на 100 %. Пошли сокращения. При этом рынок мебели насыщался польским и румынским импортом, и нам стало совсем тяжело. Тогда «мозговой центр», созданный Батем, решил создать мощный супермаркет по продаже строительных материалов по всей номенклатуре строительства, начиная с фундаментных блоков и заканчивая отделкой и сдачей объекта под ключ. Они включили в проект и помещения нашего цеха. Как грустно было смотреть на демонтаж наших высокоточных компьютерных станков и снос всех конструкций второго этажа только для того, чтобы смонтировать стеллажи для облицовочного пластика, шпаклевки и прочих отделочных материалов! Киевский американец Александр Михайлович Заездный, став директором «ОЛДИ», пытался по-честному продать наш цех. Сначала предложил мебельной фирме «Велекс», но они не смогли принять такой большой коллектив – около 100 человек. Тогда нашелся второй покупатель – торговая фирма «Марго». Эта компания решила снова запустить свою мебельную фабрику, которая простояла четыре года после обустройства стадиона «Донбасс Арена». Мы ездили туда на автобусах три года, до печальных событий, в ходе которых Украина все больше разрушается этнически, экономически и физически.

Немного о личном. Когда я был начальником цеха, привели ко мне молодую кандидатку в мастера цеха, Алину. Она уже работала мастером на комбинате мебельных деталей, к тому же получила согласие Валерии Львовны Бризжаченко по поводу устройства в наш цех. Производство росло, работали в две смены, приходилось мучиться с ежемесячными отчетами по всей номенклатуре комплектующих, так что у меня не было причин для отказа. Работали долгое время нормально. Потом мне надо было помочь в ремонте приобретенной моим зятем Игорем квартиры в выходные. На эти свободные дни Бризжаченко тоже претендовал. Я предпочел семейные дела, и в результате получил проблемы на работе, к тому же от перегрузки болел около месяца. Тогда-то Лиса Алиса (Алина) заняла мою нишу, а я ушел на станок. Объективности ради скажу, что Алина довольно успешно договаривалась с заказчиками, так как была нагловатой и острой на язык. Но радовалась она недолго. Брызжаченко занимались своим личным бизнесом, заменяя дорогостоящее ДСП дешевым советским и впаривая заказчикам продукцию сомнительного качества по завышенным ценам. Алина в свою очередь сговорилась с кладовщицей и реализовывала свои небольшие заказы, откупаясь от охраны. Бать накрыл всю эту компанию и уволил всех, а у Сергея Бризжаченко еще и забрал японский джип. Начальником цеха назначил В.В. Рудова, работавшего заместителем начальника цеха порошковой проволоки, меня пригласил на должность мастера. Рабочая обстановка нормализовалась. Все работали посменно, так что выходные опять были нашими. Новый директор А.И. Заездный четко соблюдал Трудовой кодекс, наверное, привык, что у них, в США, за нарушение законов строго наказывают.

Я за это время сделал много полезных дел для своей семьи и семьи Наташи и Игоря. Во-первых, я с удовольствием нянчился с внучкой Женькой, пока ребята добывали себе хлеб насущный. Во-вторых, начал устройство полов в своей квартире – процесс трудоемкий, пыльный, но я его довел до конца. Сейчас наша сваха Раиса Кирилловна путает мой линолеум с паркетом. Потом облицевал ванную и кухню плиткой из Игоревых запасов. Выровнял перепады плит перекрытия, перебрал рамы и двери, прошпаклевал стены и потолки. Далее Валюша отправила меня с девчатами в Крым и поклеила обои вместе со своими сотрудницами из детского сада. Когда начал получать пенсию и продолжал работать, появилась возможность монтировать металлопластиковые окна и балкон. Для зятя Игоря изготовил и смонтировал лестницу на шестой этаж. Договорился с А.И. Заездным выполнить из прокладочного ДСП купе. При этом мы потратили всего 900 гривен на обкладку дверей. Но главные подвиги мною совершены при строительстве помещения на шестом этаже. Я нанял двоих ребят для пробивки двух окон в стене толщиной 0,6 м, их сил хватило только на одно окно. В следующие выходные со вторым окном я справился один – помогла стройотрядовская закалка сорок лет спустя. Могу записать себе в актив осуществление совместных с Игорем проектов, изготовление Наташкиных кухни и прихожей, множества столов оригинальной конструкции, кухни Раисы Кирилловны и еще многих мелочей. К сожалению, до своей кухни не добрался, но надеюсь, что еще настанут добрые времена. Следующие события опишу после войны, когда пройдут все «нюрнбергские» процессы.

Усть-Шексна основана в 1071 г. Фотоальбом Рыбинск. ООО ФорматСервис. На основании материалов Рыбинского историко-архитектурного музея.

Эстакада – сооружение для разгрузки леса с лесовозов и дальнейшей разделки хлыстов по размерам и назначению.

Шанхаями в Челябинске назывались окраины с домами барачного типа и неблагополучной криминальной обстановкой.

Кайбаш – шахтерское название вспомогательного наземного помещения, собранного из железобетонных конструкций подземных тоннелей шахты.