© ARMEN AVANESSIAN, 2017

© ООО «АД МАРГИНЕМ ПРЕСС», 2021

Вокруг меня мигающие картинки, люди, звери, роботы, движущиеся в повседневных и фантастических ландшафтах. Впечатление застывшего волнения усиливается тем, что картинки расположены в одном и том же почти квадратном формате. Здесь, в самолете, этих говорящих, танцующих, борющихся существ не слышно, каждый застрял в своей визуальной вселенной, почти все шторки иллюминаторов закрыты.

Перед моими глазами более широкий и яркий экран, после того как у меня возникла идея записать это впечатление и снабдить парой слов эти картинки, этот немой для меня визуальный мир. Благодаря вновь быстро исчезающим изображениям и отсутствующим словам и голосам возникла потребность в тексте. То, что у меня теперь снова возникло желание писать, неслучайно. Писать без краткосрочного повода, без дедлайна для статьи или доклада. Никакого описания проекта, который нужно было бы быстро наметить, никого, кто торопил бы меня и просил «коротенько» набросать тот или иной текст статьи. Вместо этого я сижу в самолете, передо мной музыкальные клипы из развлекательной программы, но главное — две недели времени, чтобы спокойно размышлять, писать, делать пометки, внести порядок в прочитанное, выписанное, намеченное в текстах докладов за последние три месяца.

Оставшееся время полета: 5:52. Еще почти шесть часов вынужденного сидения на одном месте и к тому же оффлайн. Благодаря этому небольшому запасу времени рождается желание определить свое местоположение. Почему (не только моя) философская практика должна зимовать на поле искусства? Есть ли сегодня время для философского размышления, философского переосмысления? Я говорю это без привычного подкрадывающегося чувства затаенной обиды, с которым осуждают настоящее чествуемые в фельетонах эзотики и экзотики, а в совершенно прагматическом смысле. По причине исключительной кратковременности проектов, вечной жизни в разъездах, потери концентрации из-за социальных медиа, постоянной доступности онлайн и всех прочих общеизвестных феноменов, сложилась новая хронополитика художественной, культурной и интеллектуальной работы, которая едва ли побуждает к написанию длинных или хорошо обдуманных текстов. Но что принесет нам одно лишь негативное понимание этих условий работы и связанное с ними постоянное давление времени?

Конечно, тяжело избавиться от впечатления, что интернет, если и не меняет наш мозг, то способствует долгосрочному преобладанию иной экономии внимания, которая необратима. Чтение книг, не говоря уже об их написании, стало, помимо интеллектуальной работы, задачей интеллектуально-этической, о которой нельзя сказать с уверенностью, как (как долго) она еще может быть осилена. Более осторожная формулировка вопроса: как и где в будущем будут возникать философские мысли, имеющие значение в этом мире — то есть за пределами всё более скудно обустроенных академических институтов, всё чаще вращающихся вокруг самих себя в своей повседневной профессионально-философской деятельности. Возникает ли моя антиакадемическая аллергия отчасти и из-за того, что я постоянно — с психобиологической необходимостью — бросаюсь в это внешнее, в эту всё более и более необъяснимую реальность и пытаюсь понять все противодействия как пробуждающие фантазию шансы и фантастические возможности?

Вот тогда и стоит писать в самолете или (почему бы и нет?) две ближайшие недели в Майами (где? на пляже?) по вопросам: как можно заниматься философией по ту сторону академически заверенных форматов и правил, философией, которая не пытается повернуть — что в принципе невозможно — время вспять? Как противопоставить товарищам, ностальгирующим по прошлому, более радостное товарищество со временем (Zeitgenossenschaft), или, выражаясь точнее, товарищество с будущим (Zukunftsgenossenschaft), которое откроет нечто ценное в искажениях и асинхронностях нашего способа существования, а может, и научится у них чему-нибудь? Как не только преодолеть мнимое различие между конкретностью жизненного мира и теоретической абстракцией, но и доказать, что одна усиливает другую? И как сделать всё это с максимальным охватом, с учетом вовлечения, роста и приумножения всевозможных личных, пространственных и временны́х составляющих неуверенности?

Каждое Я/«Я» является уже и многими иными, поскольку виртуально оно находится во многих других местах, так и твое «Я» «сегодня» уже разорвано между раньше и позже и вообще между разными временами. Я — это никогда не просто здесь и сейчас. Благодаря отдельным пространственным, временны́м и личностным характеристикам, которые якобы четко определяют твое местоположение в мире, ты можешь закрепить свою пространственную, временну́ю и личную не-определенность. И несмотря на то, что они попеременно смещают друг друга, имеет смысл рассмотреть каждую в отдельности. Хорошо обоснованный лингвистически факт, что время, пространство и личность с давних пор являются в меньшей степени принципами порядка, нежели беспорядка, действует успокаивающе и дает повод для оптимизма. Мое Сегодня однажды было завтра, и завтра скоро станет вчера. Вместо того чтобы грустить об упорядоченном прошлом (бессмысленное во всех отношениях предприятие), тебе стоит попробовать разобраться в этом новом (бес-)порядке.

Однако я отклоняюсь от темы. Или, как любят писать: сейчас для этого не место. Или совсем профанно: «здесь и сейчас», вернее «там и тогда», в самолете ты видишь, что время полета составляет еще пять часов, а зарядки на ноутбуке хватает едва ли на три.

Вернемся к банальному факту, что Армен в один прекрасный день сидит в каком-то самолете по направлению к Майами. Он никогда еще не был в Майами и не представляет, что его там ждет. Майами, не-место, ненаписанная страница, карт-бланш.

Возможно, «Я» стоит реагировать/действовать иначе. На вопросы якобы о времени находить пространственный ответ, на вопросы о пространстве — «личный», и так далее, всегда иначе, всегда задом-наперед, чтобы приблизиться к вопросам, которые придадут всем пространственным, временны́м и, в конечном счете, личным неясностям бо́льшую подвижность. А вопросов хватает. Откуда я? Как вышло, что я сижу в этом самолете в Майами of all places? К кому направлено желание писать?

Jet(zt)lag. Голубая подушка, чуть сползшая за край кровати, зажатая между стеной и матрасом. Быть может, ты увидишь больше, когда откроешь второй глаз и слегка приподнимешь голову. Где ты? И тут же понимаешь, кто обо всём этом думает.

В голове куча предложений, и все они почему-то кажутся важными. И тем правдоподобнее их важность, чем больше состоят они из остатков записанных и обдуманных вчера мыслей. Твоих мыслей. Развернувшись, ты ощупываешь кровать в поисках айфона и даже без очков узнаешь свой чемодан и одежду на заднем плане. Время 6:13 утра, полдень в Европе. На дисплее смартфона, поднесенном почти вплотную к лицу, твои близорукие глаза видят два пропущенных вызова. Вот большой палец уже разблокировал телефон, открыл почту, и при беглом прочтении сообщений за последние часы твое тело регистрирует овладевающее им чувство напряжения. Двадцать три письма, добрые две трети из которых требуют скорого ответа, порой даже срочного, поскольку их отправители, вероятно, писали многократно, может, потому что день в Европе уже в самом разгаре. Непреодолимая асинхронность — что означает здесь также и опоздание, с которым постоянно приходится сталкиваться прибывающим с Востока.

Теперь ты знаешь, что на первую неделю вас поселили в этой обустроенной и оформленной художниками квартире, садишься на кровать, включаешь кондиционер и чувствуешь холодный воздух на своем теле. Ты вспоминаешь о вчерашней поездке из аэропорта и дискуссию Мари с Наталией Сулуагой, которая встретила вас в аэропорту, о приписываемых Майами экзотизмах. Карибские температуры, повышенная влажность воздуха, джетлаг… — всё это составляет гнетущую смесь в твоем теле.

Настолько тихо, насколько это возможно, ты проходишь в маленькую кухню. Одно, еще одно нажатие кнопки — и вот кофе уже льется в чашку. В окне напротив ты видишь садящегося в машину соседа, с которым вы встретились вчера по приезде. Ждешь звука заводящегося двигателя, и хотя из выхлопных труб серебряного лексуса не видно дыма, слышно, что заводит его не электродвигатель. А затем возникает мысль, что ежедневно — и, конечно, не осознавая этого — нажатием кнопки или поворотом ключей люди пересекают временной отрезок в несколько миллионов лет. Или сколько там необходимо, чтобы из ископаемых получилось сырье?

Поскольку ты мало что знаешь об этом, но тебя это интересует, ты идешь к своему маленькому столику и открываешь компьютер. Вводишь в поисковик fossil fuel years и читаешь: «Результатов: примерно 35 700 000 (0,68 сек.)»; далее следует информация о различных геологических и тектонических пластах и о том, сколько лет занимает их образование. На сайтах, которые Google выдал мне менее чем за одну секунду, наверняка имеются еще более старые сведения. Гарантированное перенапряжение силы воображения. Темпоральная асимметрия, которую прежде назвали бы возвышенной, а сегодня она просто too much. Hey neighbor, did you realize you sent 300 million years of earth time into the air, isn't that sublime?

Сегодня вы снова на пляже, на том же самом месте, через две улицы от пункта проката скутеров, где вам — после непродолжительного обсуждения — разрешено парковать скутер всю оставшуюся неделю; через одну улицу от кафе с кошерными сэндвичами со щедрой начинкой, которые вы сразу возьмете с собой на пляж. Войти в ритм. Найти время, чтобы освоиться после прибытия. Вместе вы решили, что первую неделю стоит быть как можно менее социально активными и лишь через неделю в октябре броситься во все тяжкие, когда тебе нужно будет выступать и вы переедете в квартиру в центре.

Достичь рутинности. Акклиматизироваться. Для этого, в идеале, чередовать горячие солнечные ванны с купанием в море, чтобы остудить тело в морской воде, которая в Майами, правда, тоже чаще всего теплая из-за чересчур плоского песчаного дна. Предобеденный перерыв после утреннего письма. Здесь, на пляже, письмо означает лишь набор коротких заметок на айфоне, который с завтрашнего дня ты решаешь больше не брать с собой. Ради желания писать и радости от письма. «Радость/радости/Фройденштадт»[1] отображается в приложении (последнее слово ему не знакомо), и ты постоянно ловишь себя на том, что домысливаешь предлагаемые программой слова и формулировки. Прежде чем добраться до «брасса»[2] ты читаешь на «айфоне» («айфонах/поиск айфона») «рак молочной железы».[3] Это убивает всякое желание купаться и писать и отвлекает от Freudenstadt.

С другой стороны, у тебя нет никакого интереса к художественному описанию пляжа Майами-Бич (как, впрочем, и к описанию Мари на пляже Майами-Бич, представленной корректно и с уважением, достойно введенной в повествование, да здравствуют журналистские комильфо-конвенции). Из того, что ты видишь, больше всего тебя интересует чуждый приморский ландшафт, состоящий из пляжа и многоэтажных домов. Ты слышишь непрекращающийся шум морских волн и стройплощадок разной степени удаленности. Снова и снова в небе мелькают небольшие винтовые самолеты и вертолеты с пляжной рекламой и предупреждениями, в том числе о буйствующем сейчас вирусе Зика. Сам факт, что ты видишь эту рекламу, раздражает. А вот вид каждого пролетающего низко над вами серого самолета, медленно парящего в светло-голубом небе и всякий раз быстро исчезающего за просветами зданий, наоборот, радует тебя.

Тебе приходит в голову, что ты не можешь назвать ни одного типичного для Майами запаха. Едва ли это запах грубой смеси кремов от загара и репеллентов (которыми непременно надо пользоваться, как писал в одном из писем заботливый сотрудник ArtCenter). Ты лежишь на правой руке Мари и еще чувствуешь запах уксуса, который один из спасателей, размещенных каждые пару сотен метров в разноцветных будках, распылил ей на руку. Против ожогов медуз, при сильном ветре часто выносимых к берегу, насколько вы поняли его испанский английский.

Кто-то рассказывал тебе, что в Рио туристы отличаются от местных тем, что последние всегда ориентируются на пляже по солнцу. В этом отношении ты определенно турист с видом на плоскую бирюзовую морскую гладь. Вы здесь ради моря и плавания. Поэтому вы не арендуете шезлонги или пляжные корзины, стоящие дороже, чем скутер, на котором вы за две минуты добираетесь до дома. Мари замечает, что и сегодня практически никто не купается — не только те, кто стоит в воде, вооруженные смартфонами и селфи-палками.

Ваша повторяющаяся несколько раз в день плавательная программа выглядит так, что вы плывете вдоль берега в одном направлении и обратно, как минимум полчаса, если Мари не настоит на большем. Если заплыть чуть дальше от стоящих в воде людей, можно плыть с постоянно закрытыми глазами и долгие минуты следовать за своими мыслями (пока не почувствуешь запах крема от загара, предвещающий надвигающуюся коллизию). Ты уже ощущаешь тяжесть в руках и ногах, останавливаешься, ждешь Мари и спрашиваешь, сколько осталось плыть в этом направлении. Во время следующей вынужденной паузы нужно рассказать ей о своем решении написать книгу, здесь и сейчас, в и с (но не о) Майами. Ну а пока надо продержаться до следующей спасательной будки. Там ты нежно заключаешь Мари в свои объятия, пытаясь выиграть еще немного времени, и оправдываешь свою усталость тем, что плавать кролем намного тяжелее. Тот, кто плавает кролем, движется в ином мире, читал ты где-то, тогда как плавание брассом есть лишь неохотное прощание с землей. На следующей промежуточной остановке ты указываешь Мари на абсолютное отсутствие философии плавания (всё сплошь «Тур де Франс», легкая атлетика да футбол; Делёз писал о теннисе, Сартр о лыжном спорте, вспоминается тебе по такому случаю, а на пляже философы размышляли только о лицах купающихся или мечтали о серфинге — точнее, о соответствующих торсах). Ты же предлагаешь плавающее мышление, докапывающееся до сути феномена, включающее всё тело, плечи, спину, ноги и мыслящее скольжение по материи не просто поверхностно. Мышление, выныривающее из воды и снова погружающееся в воду. Не зря именно так начинается телесериал Полиция Майами. Отдел нравов, под водой, а затем оглушительный рев катеров снаружи. С тех пор ты всегда хотел здесь побывать. После изображений — значит до изображений. Личное упреждение. Но сегодня вам надо посмотреть другой фильм.

КАТАНИЕ НА СКУТЕРЕ. Вы колесите на своем оранжевом скутере по Майами-Бич, вдоль Оушен-драйв, до тех пор, пока не застреваете в пробке и вам не становится слишком жарко между пылающими восьмицилиндровыми моторами. Параллельно вам пролегает Коллинз-авеню, где даже с пятьюдесятью кубическими сантиметрами «полное» ускорение между перекрестками каждый раз означает порыв свежего ветра. Вы поворачиваете на Шестнадцатую улицу к видному издалека зданию — паркингу, архитектурной эмблеме Майами. Несмотря на запрет, вы протискиваетесь сквозь гигантские бетонные шары и поднимаетесь на пару этажей в поисках необычного ресторана (Мари) и парковочной площадки, где разворачивалась, возможно, самая фантастическая начальная сцена Полиции Майами Майкла Манна 2006 года (Армен). Но это вряд ли, ведь если верить Google, постройка Herzog & de Meuron была закончена лишь в 2010-м. На полпути вас останавливает охранник, перед которым вы правдоподобно разыгрываете невежественных европейских туристов, в результате чего он всё-таки просит вас развернуться в сторону выезда на Линкольн-авеню.

Вы решаете прогуляться по туристической зоне. Занятие не для культурных пессимистов, это уж точно. Но есть и это очарование карибских температур, которые часто повышаются на два-три градуса после захода солнца, когда обычно собираются облака и идет небольшой дождь. Вы проходите мимо здания, продаже которого вы обязаны своим присутствием: около восьмидесяти миллионов долларов открывают ArtCenter долгосрочные финансовые возможности для новых проектов.

Через несколько кварталов вы уже идете по выставке AN IMAGE и обсуждаете, почему цвета, формы и образы Майами оказывают такое сильное влияние. Позволяют ли постоянная жара и влажность (с которыми ваши тела еще не научились справляться) видеть различные контуры, очертания и даже сам воздух? Далее Мари рассказывает о том, что читала о климатическом интеллекте, например о способности адаптировать наши суточные ритмы к тропическим температурам. Ты вдохновлен идеей Майами-мимесиса и предсказываешь майамесис своего письма (ранний подъем, письмо, затем купание в море, а если на пляже станет слишком жарко, еще одна сессия письма во второй половине дня, прежде чем наступят длинные вечера). Вы спорите, являются ли ваши походы по расположенным между ресторанами и снабженным кондиционерами магазинам доказательством климатического интеллекта или это, скорее, пример типичного для Майами высококлассного шоппинга. Майамесис. Возможно, к моменту вашего следующего визита здесь уже будет продаваться высокотехнологичная одежда, способная вносить ваши биометрические данные прямо в текстиль.

INTELLIGENCE AGENCY. Этим вечером вы едете в центр города на выступление Агустины Вудгейт в ArtCenter. Она расскажет о своем летнем пребывании в Берлине в качестве стипендиата и о сотрудничестве с DISCREET. Вы отклонили ее приглашение принять участие в панели, вежливо и с чувством вины. No more gigs for free. Во-первых, по принципиальным соображениям, поскольку в политизированном мире искусства в беспрецедентной степени главенствует принцип (само)эксплуатации. Во-вторых, чтобы не заполнять эти две недели публичными выступлениями (Агустина имела наготове второе приглашение, а в таких случаях, как правило, делаются и другие спонтанные приглашения на месте) и оставить время для отдыха или для письма. Что в тех редких случаях, когда это получается (как в последние несколько дней), действует очень освобождающе и является прямой противоположностью напряженной работы.

Но, конечно, тебе нужно и хотелось бы сказать несколько слов. Лучше всего будет выдвинуть пару тезисов по теме надзора и послушать, какие имеются взгляды из перспективы Майами. Можно проверить осуществимость идеи о том, что вам необходим поэтический подход к данным вместо преобладающего эстетического подхода, который с чувственной достоверностью фиксирует значение «моих» данных «здесь» и «сейчас». А еще насколько это могло бы стать центральной темой в современном искусстве, если бы его производство наконец освободилось от своего эстетического режима. Постсовременное поэтическое искусство.

УСТУПКИ. С одной стороны — сонный, влажный Майами пенсионеров, где преобладают пальмы и ар-деко и живут последние очевидцы великого американского столетия; с другой стороны — ряды кондоминиумов высотой не менее двадцати этажей, отражение нынешнего грязного, богатого и жестокого Майами. А между ними вы двое на своем скутере. С приближением к порту поднимаются небоскребы на материке. Как будто Майами можно увидеть только как в фильме, в постоянном движении. Или это просто твое впечатление, потому что было уже поздно и вы слишком много съели за ужином?

Странно, как много у тебя здесь дежавю. Особенно в ранние утренние часы и в сумерках, когда всё погружается в темноту: воздух серый, даже светло-серый, если вокруг больше уличных фонарей. В сером мареве сияют ярко-голубые, зеленые и белые высотки и мосты. Густой красный оттенок висит под облаками от позднего вечера до поздней ночи. Этот красный не только отражается на влажных улицах, но и исходит от сигнальных огней, стоп-фар и светофоров. Майами — самый экзотический город Америки. В такие моменты ты готов в это поверить.

Где ты всё это раньше видел? Не кажется ли тебе, что настоящее известно из прошлого? Если бы ты смог узнать его, то смог бы его идентифицировать. Как будто ты видишь вещи потому, что они соответствуют опыту из прошлого. Существуют ли дежавю, благодаря которым вы могли бы узнать то, что знаете здесь и сейчас? Такие дежавю, которые могли бы рассказать вам больше, если бы вы только поняли, почему они кажутся вам эхом прошлого.

Не потому ли с увеличением ускорения в обществах со сложной структурой времени различение между настоящим и будущим становится всё более трудным, потому что переход от настоящего к будущему становится всё более быстрым? Или это только так кажется, исходя из традиционной хронологической точки зрения, которая опускает вопрос о направлении времени? Идет ли здесь речь о сужении временно́го горизонта или о чём-то вроде экономически запрограммированного предопределения? Столкновение с автоматизированным будущим просто не оставляет настоящему возможности принять иное решение. Может быть, это то, что стоит за твоим чувством дежавю.

Есть ли альтернатива этому пассивному, чувственному дежавю? Ощущение того, что уже испытал настоящее — чувство неизменности положения вещей, — безусловно, является выражением потери реального будущего. Но не выходить за пределы этого эффекта восприятия было бы, если некорректно использовать термин из ранней эстетики XVIII века, типичной эстезиологической ошибкой мышления. Но какими могут быть поэтологические или поэтические стратегии?

Следуя многочисленным критикам, один из фундаментальных (если не самый фундаментальный) принципов капитализма состоит в учете будущей прибыли в текущей цене того или иного товара. Тебе стоит подумать над экономическим измерением этих запутанных эффектов дежавю — нужно больше писать, но не сейчас, сейчас уже закрываются глаза, — потому что вопрос заключается в том, существует ли у них некая экономическая база.

В бытовом понимании переживать дежавю означает чувствовать настоящее как уже пережитое. Это слияние памяти и восприятия, таким образом, является эстетическим феноменом. Может быть, эти устремленные в будущее дежавю — не что иное, как поэтические явления, выражающие интерференцию между будущим настоящим и настоящим будущим, которая искажает привычную (хроно)логику времени? Паоло Вирно упускает эту область в своих увлекательных размышлениях о дежавю, которое он описывает как политически значимое и симптоматическое явление. Чтобы понять почему, тебе нужно поискать в своих выписках из его книг о теории языка, какие у тебя есть возражения с точки зрения философии времени. У тебя есть только смутное воспоминание, совсем не дежавю. Ты устал.

Не лучше ли писать с позиции не-памяти? Писать из этой усталости? Вероятно, ты мог бы задаться делёзовским вопросом: почему настоящее перестает быть собой, как только прошлое синхронизируется с ним? И способна ли память перемещать референции (что есть прошлое, что было настоящим или станет будущим). Такое активное воспоминание не было бы простым дежавю; оно вызвало бы альтернативные сценарии настоящего здесь и сейчас.

Вспоминать из будущего: подразумеваемый апокалипсис (текстовый апокалипсис? сумерки текста?). Как и снятая за несколько дней до премьеры фильма последняя сцена Hyperstition, где Сухейль стоит перед зданием Дома культур мира в Берлине во время его реконструкции. С плакатом 100 лет настоящему на заднем плане. Меланхолия. Поддаться сну или нет. Ты думаешь об одной из своих любимых цитат из Беньямина.

Но ты слишком устал, здесь и сейчас, в три часа утра, что определенно похоже на девять утра в Старом Свете. Сегодня нужно подольше поспать. За это — более поздний сеанс письма после полудня. Или же день без письма, по крайней мере вечер. Перерыв.

СЕМИОКАПИТАЛИЗМ. Выспался, позавтракал, поболтал, просмотрел заметки, домчался до пляжа, плавал, вновь размышлял, думал над нерешенным вопросом о том, в чём с точки зрения философии языка заключается проблема с постопераистами, которые по крайней мере имеют теорию языка (поскольку были социализированы в 1970-х и 1980-х годах). Лежа на палящем до полудня солнце, думаешь, о чём написать в следующий раз. Подтверждая существование климатического интеллекта, идешь поплавать, а затем возвращаешься обратно в квартиру. Бодрым. Пути назад к вчерашней и сегодняшней послеполуденной слабости нет. Ты выспался и готов к атаке.

Слияние символического (язык, знаки), экономики и политики Франко Бифо Берарди обозначает как семиокапитализм. Другое ключевое понятие постопераизма — «нематериальный труд»; оно соответствует экономическому стремлению к перепроизводству. Перепроизводство как символ времени, прежде всего — перепроизводство символов.

Это изобилие символов также обсуждалось в контексте так называемого постмодернизма, хотя в основном — в связи с симуляцией. Сегодня же семиотическая гиперактивность общества касается самой матрицы производства и накопления стоимости. Вместо того чтобы производить то, что нужно, нужно само постоянное производство — знаков.

Способен ли ты противопоставить различным апокалиптическим трактовкам этого перепроизводства менее драматическую интерпретацию? Можно было бы начать с историко-археологического тезиса о том, что все великие потрясения в истории человечества повлекли за собой технологические революции, а также сопутствующие им недоразумения, ошибочные суждения и страхи. Язык и приобретение оседлости, письменная и развитая цивилизация, а также культурная революция Нового времени, вызванная изобретением книгопечатания (на протяжении десятилетий ложно понимаемого как средство распространения Библии), — каждое из этих потрясений породило пугающий излишек значения, который в начале (здесь могут подразумеваться и длительные периоды времени) сбивал с толку и ставил в тупик. Сегодняшняя ситуация после начала цифровой революции — не исключение. Столкнувшись с беспрецедентным переизбытком данных и информации, вы не получили ни малейшего представления о том, как с ним справиться. Вы еще не нашли удовлетворительного средства, прежде всего поэтического, для обозначения этого семиотического перепроизводства, для языкового овладения этим переизбытком данных и знаков и придания знакам вашего собственного смысла.

Одним из немногих примеров сведущей в области философии языка политической теории являются итальянские теоретики постопераизма (Вирно, Бифо, Маурицио Лаццарато, Антонио Негри и др.), которые с 1990-х годов объединяют марксистские идеи об общем интеллекте с присущей семиокапитализму связью труда и языка.

Это новое, в своей тенденции уже посткапиталистическое, развитие характеризуется тем, что стоимость (или прибавочная стоимость) извлекается из любой человеческой деятельности. В век информации сама способность говорить выставляется на продажу. И, конечно, использование языка как социальный феномен всегда имеет политическое измерение.

Каждый речевой акт несет не только коммуникативную функцию. Речь не просто актуализирует парадигму и реализует ее. Она также имеет потенцирующую функцию, создающую в свою очередь систематику языка — вторую парадигму. Обе эти парадигмы охватывают язык в его виртуальности и потенциальности. В то время как язык дан в своей виртуальности, задача речи — подчеркнуть его потенциальность. Речь реализует имеющуюся парадигму и одновременно создает новую. Ведь язык — это инструмент, используемый для создания смысла, и с каждым его использованием вы неизбежно создаете новые смыслы. Более конкретно: язык — это коллективный инструмент, который изменяется в процессе его использования.

Но как тебе избежать опасности, делая то, что ты не хотел бы делать, а именно путаться в сложных лингвистических дискуссиях? Может быть, достаточно упомянуть один проблематичный аспект: предположение о врожденной способности человека к языку, лежащей в основе каждого высказывания.

Это предположение столь же распространено среди лингвистов, сколь и проблематично с точки зрения политики. Почему? Потому что не принимается во внимание, что использование языка влияет на эту способность к речи: ваша речь и ваше письмо трансформируют язык как потенциальность. И, будучи всегда коллективным актом, использование языка создает парадигмы и смыслы, а не просто выражает его неизменную базовую способность — потенциальность.

Присущий языку пойесис, способность языка создавать парадигмы, имеет политическую актуальность постольку, поскольку здесь происходит активное производство значений.

ЗНАЧЕНИЕ. В эпоху модерна, и в особенности, так называемого постмодерна философы и теоретики культуры предложили бесчисленное множество семиотических исследований. Но актуальны ли они в современном информационном обществе? Одной из характеристик цифрового века является своеобразная семиотическая консистентность «информации», чьё функционирование и содержательность якобы независимы от любого индивидуального анализа или коммуникации, что приводит к политически опасной фиксации смыслов.

Но что, если отправитель и получатель подвижны, а их существование в информационном поле игнорировать нельзя? Не зависит ли и в цифровом веке значение высказывания от того, кто, когда и где является этим «Я»? Я, здесь, сейчас — лишь шаблоны, временно заполняемые конкретными ораторами в зависимости от их конкретного местонахождения. Алгоритмы абстрагируются от того, что семантическое значение высказываний, информации или знаков не могут быть поняты независимо от конкретного отправителя и получателя.

Казалось бы, широко распространенное в Кремниевой долине предположение о том, что цифровая информация XXI века больше не требует интерпретации и что ее отправители могут по существу игнорироваться, можно назвать грубой формой дата-бихевиоризма (Антуанетта Рувруа), мистификации данных, которая игнорирует психологические мотивации и повествовательные стратегии говорящих субъектов и верит в то, что их сообщения не должны подвергаться какой-либо (герменевтической) трактовке.

Вместо того чтобы обрабатывать языковые знаки, этот вид вычислений просто связывает означающие с референтами. Но значение (означаемое) возникает только через посредничество внешних дискурсов. А потому есть разница между компьютерными языками и так называемыми естественными языками. Чтобы произвести нечто вроде значения, существует необходимость в языковых системах (с внешними интересами). Может быть, вы сами не очень значимы для вычислений, а у вас просто возникает такая иллюзия, когда производимые вами данные возвращаются к вам, например, в форме рекламы или полиции?

Вопрос в том, кодифицируются ли ваши данные EdgeRank, или PageRank, или как бы там ни назывались различные алгоритмы, используемые Google, Facebook & Co. для того, чтобы превратить вас в тех, кем, согласно их алгоритмическим вычислениям, вы должны быть или станете в будущем. Или же вы можете присвоить свои собственные данные, интегрировать их в свои знания (о себе) и дать им иное будущее значение? Является ли вашей сегодняшней задачей осмысление и придание значения данным, которые (неосознанно) отделяются от вас? И как это возможно без поэтической силы языка, операционной системы вашего мозга (которая является не просто вторичным алгоритмом решения проблем в сравнении с компьютерным программным обеспечением)?

В новом, нынешнем временнóм комплексе речь идет о присвоении данным новых значений, а не об уклонении от производства смыслов, как это было в эстетическом модернизме, и не о бегстве в постмодернистские фантазии абсолютно симулированного киберпространства. Вполне вероятно, что это не имело бы большого смысла для вас, если бы все произведенные вами данные были бы раскрыты перед вами. Но вы могли бы наделить их содержанием или смыслом (которые не индивидуальны, а являются системами классификации), интегрировав их в свое знание о себе. Или настойчивая надежда либерального субъекта найти другую форму рекурсии, вычисления и производства смыслов на человеческом языке всё еще слишком гуманистична?

ПОЭТИЗАЦИЯ. Алгоритм не понимает, что он делает, хотя это и не влияет на его действенность и эффективность (позаботятся ли об этом соответствующие программисты?). Сами по себе алгоритмы не имеют значения. Даже если их способность использовать собственные выходные данные в качестве новых входных данных генерирует непредсказуемость, которую часто путают со значимостью, алгоритмы приобретают значение только через способ их инструментализации. Выводы делаются в рамках парадигмы возможности или вероятности — либо дедуктивно, от установленных допущений (общего) к единичным случаям (частному), либо индуктивно, от сугубо личных, казалось бы, желаний отдельных граждан к их общему мировоззрению. Чего здесь не хватает, так это пространства для действительно нового, для абдуктивных рассуждений, если говорить в терминах основоположника семиотики Чарльза Сандерса Пирса. На «программном» уровне возникает вопрос: возможны ли другие алгоритмы, которые способны создавать нормы или формировать новые универсалии, вместо того чтобы быть запрограммированными на распространение новых ненужных продуктов. Каким образом возможно универсальное ускорение, которое вписывает разницу в то, что уже существует, то есть прорывает сегодняшнюю бессмысленность и контролируемую цикличность?

Не только на уровне программ самих по себе, но и с точки зрения отдельного субъекта должны существовать возможности для производства смысла. Как вы можете повлиять на то, какой смысл приобретают собранные о вас данные? Может быть, попытавшись сделать имеющиеся данные значимыми для вас, то есть превратить «данные в себе» в «данные для себя»? Чтобы эти данные не обходили вас стороной, оказываясь значимыми только для других, вы должны попытаться вписать себя в процесс обретения значения.

Этот поэтический императив имеет этическое, политическое и, в конечном счете, онтологическое измерение. Современная задача понимания мира требует от субъекта восприятия себя как части процесса, с помощью которого генерируется отсылка. Единственный способ установить настоящее товарищество с миром данных — вторгаться в него. Конечно, речь идет о поэтической задаче, будь то на личном уровне или на уровне общества в целом: как можно сознательно вписать себя в данные?

Еще раз перечитываешь вчерашнее письмо Тома Беттриджа, который недавно брал у тебя интервью для журнала моды 032c.

«Благодаря присущей письму и ценообразованию способности генерировать новые контексты из своих цепочек ‹…›, письмо и ценообразование могут стать «процессом» истории. Способность, а не возможность, порождает историю; письмо и ценообразование являются образцовыми случаями создания истории». Жаль, что ты не был знаком с этой цитатой Эли Аяша, иначе вы с Кристофером могли бы включить ее в одну из сцен с Эли в его парижском бюро. Может быть, завтра тебе удастся поговорить на темы, которые волновали тебя в последние дни.

Настоящая причина твоего визита в Майами — завтрашний показ Hyperstition. Конечно, тебе не хочется в очередной раз говорить о содержании фильма. С другой стороны, ты сам всё это затеял и сознательно способствовал созданию фильма как PR-инструмента для мира искусства, жаждущего хайпа и нуждающегося в новой теории каждые несколько лет.

Ты решаешь записать несколько тезисов по темам, о которых позже планируешь кратко (и свободно) говорить:

— о задаче популяризировать другие, по твоему мнению, более релевантные дискурсы, а также о введении в дискурс, переполненный устаревшими академическими моделями мышления, более молодых, еще не профдеформированных субъектов;

— о манипулировании областью искусства, об использовании семиотической силы изображений, о принятии требований присутствия и его поэтическом проникновении;

— о поэтической активации другой темпоральности;

— о попытке выяснить (например, в рамках Hyperstition), как, находясь во времени, приходящем из будущего, можно создавать теорию, способную оказать какое-либо влияние;

— о том, что в фильме речь идет не просто о времени и нарративе, но и о том, что сам фильм повествует, опираясь на иную спекулятивную темпоральность, и производит фикцию.

До сих пор вы проводили почти всё свое время в Саут-Бич, передвигаясь между квартирой, пляжем, ресторанами или супермаркетом либо пешком, либо на скутере. Помимо принципиальных экологических соображений — в конце концов, вы прилетели в Майами на самолете, — прокат автомобилей в Майами-Бич с финансовой точки зрения совершенно бессмысленен, так как ежедневная плата за парковку выше, чем цена аренды модели среднего класса (и даже Ford Mustang, который ты с удовольствием взял бы в прокат). На вопрос как преодолевать большие расстояния — например, чтобы добраться до сегодняшнего показа в Майами — ответ единодушно звучит: Uber, why don't you Uber, gotta take Uber, just do Uber.

Uber действительно кажется лучшим вариантом из всех. Где бы вы ни были, вы можете быстро заказать такси, то есть водителя, чьё точное местоположение можно отслеживать онлайн. Цена согласована, и заказ оплачен заранее, что экономит время после поездки. И всё это гораздо дешевле, чем любое другое такси. It's crazy, Uber is even cheaper than public transport (если такой вообще имеется). Пятнадцатиминутная поездка протяженностью примерно в семь километров стоит 8–10 долларов (обычная опция) или 3 доллара и 60 центов с человека (Uber pool опция совместно с другими пассажирами).

Ты выходишь к ожидающей вас машине, предварительно выкинув мусор (за день мусора здесь скапливается столько же, сколько в Берлине за неделю), и садишься рядом с водителем, потому что на заднем сидении рядом с Мари уже сидит какая-то молодая женщина. Короткое «Hi» во время пристегивания ремнями безопасности дает понять, что (на этот раз?) необходимость общаться со своим попутчиком так же минимальна, как в автобусе или метро. Общение происходит с айфонами, так что ты тоже просишь вашего водителя Педро дать тебе одно из зарядных устройств от трех его смартфонов. Пока вы разговариваете, ты мельком замечаешь ноги Мари (вытянутые, загорелые), быстро делаешь вуайеристское фото и отправляешь ей. Музыка едва слышна, но это скоро изменится, если верить уведомлениям Uber. Скоро у вас будет не просто шофер, но и целое комплексное переживание в комплекте с музыкой и информацией о вашем пункте назначения. В целом акцент смещается на маршрут и пункт назначения. Вместо оригинального слогана Нажми на кнопку — получи поездку: фокус смещается на потребительский Gesamtkunstwerk поездки в Uber с вовлечением как можно большего количества информации.

Вы начинаете болтать с Педро, но вопрос, который действительно у тебя на уме (сколько таких поездок ему надо сделать, чтобы обеспечить свою жизнь?), ты так и не задаешь. Ты вспоминаешь об энтузиазме одного из южноамериканских художников-резидентов несколько дней назад, связанным с тем, что значительная часть его исследований была проведена в процессе простых разговоров с водителями Uber, и успокаиваешь себя кратковременной иллюзией, что, по крайней мере, ты не добавил дополнительного измерения эксплуатации в происходящее. Но в этот момент ты уже знаешь, что будешь записывать этот разговор, когда будешь вносить последние штрихи под предлогом оттачивания своего доклада после просмотра Hyperstition, чтобы завершить свою дневную запись.

Слово «эксплуатация» здесь оправдано, потому что соответствующая динамика настолько обширна, что происходит на многих разных уровнях. В то же время в этой новой экономике, реструктурированной цифровой революцией, две предполагаемые противоположности сталкиваются почти непристойным образом: остаточная коммунистическая риторика о коллективном, об общем пользовании (в конечном счете, об уничтожении частной собственности) и о жестокой атомизации и изоляции индивидуального экономического субъекта. Такие сервисы на основе мобильных приложений действительно могут помочь обеим сторонам, например, позволяя водителю и клиенту общаться напрямую через интернет без необходимости арендовать автомобиль на целый день, а также без докучливого поиска адресов и парковки. Прогрессивным использованием этих новых технологий стали бы (на сегодняшний день это в основном остается гипотетическим, особенно в случае с крупными компаниями) платформы на основе приложений, которые теоретик медиа Требор Шольц и другие называют платформенными кооперативами (platform cooperatives), в которых программисты, операторы, владельцы и, следовательно, пользователи принадлежат к одной и той же группе людей. Но в так называемой шеринговой экономике это почти никогда не происходит: выгоду от новых технологических возможностей — в Uber не иначе, чем во многих других бизнес-моделях — в основном получают невидимые третьи лица.

Uber использует имеющиеся у людей смартфоны и предоставляет только логистическую структуру. Всё остальное делаете вы сами, в том числе охотно производите постоянный поток данных о вашем местоположении, маршрутах, интересах и т. д. Тем не менее, сегодня вы с Мари заплатили всего 7 долларов и 20 центов. Это означает, что для вас (для Педро ситуация выглядит иначе) это окупилось — по крайней мере, на данный момент. План Uber здесь, в Майами, был лишь частично успешным, особенно в отношении его стремления саботировать развитие и использование общественного транспорта или других таксомоторных компаний. Следующим шагом будет установление монополии с парком беспилотных автомобилей, что позволит диктовать цены, не опасаясь какой-либо существенной конкуренции. Тот факт, что Uber и сопоставимые с ним капиталистические платформы (вроде Amazon) сначала несут убытки на таких предприятиях, не является для них серьезным поводом для беспокойства. В конце концов, в налоговых гаванях по всему миру достаточно денег.

Ты сидишь в ArtCenter, пока идет фильм. Осталось примерно полчаса до твоего выступления и общей дискуссии. Поэтому времени слишком мало, чтобы продолжать писать об этой систематической экономической связи между различными платформами, от Facebook до Google, от Amazon до Uber, которыми вы пользуетесь и продолжаете пользоваться для удобства, несмотря на понимание того, насколько это проблематично. Писать следует продолжить вечером, самое позднее — завтра. Потому что проблемы, связанные с Uber & Co., становятся полностью очевидными лишь тогда, когда освещены их наиболее широкие экономические аспекты, аспекты, связанные с трудом и трудовым законодательством: например, сколько эти компании вкладывают в экономику, выплачивая (мизерные) налоги и (почти не) предлагая людям работу, а также сколько вы как потребители платите за иллюзию того, что та или иная услуга якобы предоставляется вам бесплатно. В любом случае, поразительной особенностью новой экономики XXI века является то, что ее глобальная гостиничная сеть (Airbnb) не владеет недвижимостью, самая эффективная транспортная компания (Uber) не владеет автомобилями, крупнейшая медиа-платформа (Facebook) не производит собственного контентаи т. д.

Вы всё еще живете в капитализме, или это уже что-то посткапиталистическое, хотя и не дающее оснований для революционной радости? Возможно, сами того не замечая, вы вступили в новую фазу и оказались в системе, которую лучше всего было бы назвать финансовым феодализмом?

После всего трех часов сна ты лежишь с открытыми глазами в постели. Время пять утра. По дороге домой в Майами-Бич ты всё еще думаешь о незатронутых вчера темах, об автомобильной индустрии и Smart Cities в целом, которые, как тебе кажется, еще стоит осветить. Думаешь обо всём том, что пришло в голову, перед тем как ты вновь был охвачен впечатлением от ночного Майами, слишком уставший, чтобы ясно мыслить, но в то же время слишком расслабленный и довольный, на пути домой в вашу тихую квартиру на углу Джефферсон-авеню и Девятой улицы, через мост мимо порта, с видом на горизонт.

Для твоего берлинского Я уже настало одиннадцать часов. Оно наверняка получило несколько писем и могло бы ответить на сообщения на Facebook. Показать, что оно всё еще «здесь» и никуда не исчезло, что скоро снова придется считаться с ним, там, в Берлине (где ты всё же редко бываешь на людях, чаще скрываешься… вероятно, самое лучшее в Facebook — то, что он позволяет экономить так много времени на скучных открытиях мероприятий и званых ужинах и что пара постов в неделю позволяют тебе оставаться в профессиональном и личном контакте с «миром»). Пока ты здесь, в Майами, набираешься сил, отдыхаешь, вновь возвращаешься к размышлениям. И чувствуешь себя как-то между, где-то не здесь и не там. Наверное, ты беспокоишься, потому что это ваша последняя ночь в апартаментах в Майами-Бич, и кто знает, как будут обстоять дела с flow в других апартаментах для резидентов ArtCenter.

Как здесь всё непрактично: всего одна спальня с двумя барными стульями и слишком уж маленьким круглым обеденным столом, за который ты вновь садишься. Такие неудобства всегда казались тебе чем-то невероятно полезным. Вчера, вернувшись домой, вы обнаружили, что перегорела лампочка, и до наступления рассвета твой листок с записями освещает лишь открытый на экране Facebook. Ты бегло осматриваешь его содержание, прежде чем снова отвлечься на источник света.

После того как ты пробежался по новостям на Facebook и в Twitter и убедился, что письма в твоем почтовом ящике тоже не предвещают ничего плохого, ты чувствуешь себя спокойнее и думаешь, не стоит ли еще разок прилечь.

Тебе приходит в голову, что это могло бы быть причиной спада бессонницы, расстройства сна в фордизме, в построенном вокруг строгой дисциплины времени обществе. И действительно, уже несколько лет ты почти не страдаешь бессонницей. Днем и вечером у тебя полно дел, к тому же по вечерам ты бываешь рад обессиленным лечь спать. То, что ты продолжаешь мало спать, и, например, часто встаешь рано утром, тебя мало заботит. Всегда найдется какая-то работа, а если и нет, можно посидеть в социальных медиа, чтобы как-то убить время. По мнению Алексея Пензина, вместо бессонницы сегодня распространено другое скрытое расстройство сна — синдром апноэ, — который приводит к прерыванию сна.

I (AM) LIKE ME. Несмотря на несколько апокалиптическую оценку Facebook & Co. — не случайно возникновение социальных медиа приходится на время около и после 11 сентября, — к которой в особенности склоняются левые теоретики (и, как тебе кажется, в меньшей степени — женщины-теоретики), тебе представляется затруднительным воспринимать Facebook хоть сколько-то серьезно из-за одного лишь производства тщеславия и культа сопричастности. Я лайкаю (и страдаю), стало быть — существую. Он репостит меня, стало быть я — это многие. И, в зависимости от того, что вы постите, шерите и лайкаете, вы не только информируете других относительно того, как вы видите этот мир, но и самих себя — относительно того, кто вы есть.

В конечном счете, ты пытаешься воспринимать социальные медиа как жанр, который предписывает определенные правила, принуждает, но в то же время открывает новые возможности. И не в смысле зла, подрывающего твою аутентичность. Напротив, аутентичность может оказаться поверхностным феноменом, ироническим эффектом, а не проявлением подлинной глубины. Ты уже писал в своей посвященной иронии диссертации о фигурах Денди, Эстета, Соблазнителя, Фланера, Паразита и Ироника, с трудом разграничивая эти понятия. Так и жанр Facebook может быть наилучшим образом исследован на примере пародийного «Я», которое принимает во внимание выводы Сьюзен Сонтаг из эссе О стиле: «Именно обнаружение повторения делает произведение искусства понятным».

Поэтому каждый день — а точнее, каждую вторую половину дня, поскольку добрая часть твоих друзей и подписчиков живут в Северной и Южной Америке — ты рад столь упорно работать над собственным образом, который, впрочем, никогда не раскрывает подробностей так называемого личного, а лишь вечно раздражает других примечательными рабочими моментами. Чем не способ вести свой аккаунт. Каждый день новый пост о твоих успехах — так выглядит твой строгий Facebook-режим. И практически никогда не переписываться, не дискутировать, что редко бывает продуктивным, но всегда — затянутым и легко перетекает во взаимную враждебность, поэтому ты предпочитаешь лайкать редкие заряженные обидой оскорбления, тем самым сводя их на нет. Тебе нравится комичное гипертрофированное стремление Facebook и Instagram к self-branding, неоспоримое желание произвести хорошее впечатление, предстать в лучшем свете, работать над своим имиджем. Facebook как вечно движущаяся машина подражания и, как ты где-то прочитал, медиум эскалации восхищает тебя не меньше Майами, как и любая другая майамификация твоего жизненного и рабочего ритма, когда он становится более спокойным, менее академическим, более радостным. Завороженность мифическим городом, который постоянно перерастает свой собственный образ и создает его вновь, так же как и сейчас, когда ты смотришь за рамки монитора на заново смешанные краски зарождающегося майамского дня.

О чём-то подобном ты размышлял вчера во время вашей ночной поездки в Uber обратно в Майами-Бич. А после отвлекся. Как и сегодня рано утром, снова здесь и сейчас (до сих пор). Как и вчера во время показов, когда, сидя в вестибюле, ты вспомнил о том, что непременно должен подумать над превалированием углерода во всей вашей экономике (и во всей вашей политэкономии, даже в вашей демократической культуре), и что Рэй Брасье прямо с экрана (о чём ты начисто забыл) должен был напомнить зрителям о том, что the universe is running out of time.

Геотравматическая ассоциация. Время уходит. В своей убедительной книге Углеродная демократия. Политическая власть в эпоху нефти Тимоти Митчелл делает вывод, что так называемая «экономика» (не только как процесс или череда событий, а как фактический объект государственного планирования) возникла лишь в прошлом веке (включая такие финансово-«научные» конструкты как валовый национальный продукт, которые функционируют словно понятия стадии зеркала для национальных государств). Экономика, таким образом, является столь же искусственным, сколь и хрупким объектом или конструктом.

Демократия, понимаемая таким образом, не является социальным движением или чистой идеей, лежащей в неком романтическом или деконструктивно недосягаемом будущем. Она обязана своим возникновением энергиям, добытым в предыдущих столетиях, на тот момент еще новым и грязным во всех отношениях. Итак, без возникших благодаря угледобыче больших городских агломераций не были бы возможны забастовки и социальные движения. Согласно этому саму демократию следует понимать как технополитику, в которой сначала уголь, а затем нефть играют решающую, всё структурирующую и основополагающую, роль.

Не случайно успешная индустриализация предыдущего столетия базируется на нефти, а ее жизненная форма немыслима без нефтепродуктов. Это распространяется на каждого в отдельности и на тебя в том числе, даже если в Берлине у тебя нет машины, даже если ты отказался бы от поездок в Uber, даже если бы ты вообще не сел на самолет в Майами.

А потому, выражаясь языком Митчелла, определенный экономический порядок подошел к своему концу. На его месте возникла финансиализация как новая технология власти, впервые заявившая о себе в 1970-х годах.

АМЕРИКАНСКАЯ ИМПЕРИЯ. Вы с Мари сидите в одном из отличных южноамериканских ресторанов, на этот раз — с перуанской кухней и специализацией на севиче. После второго коктейля ты понимаешь, что делает этот город таким захватывающим, в том числе для тебя. Для этого ты охотно берешь в оборот все возможные клише: тебя больше не волнует, идет ли речь о части Соединенных Штатов или части Карибского бассейна с точки зрения геологии, а также в какой степени предполагаемая экзотика является просто маркетинговой уловкой. Обычно в этом настроении ты пребываешь поздним вечером. Когда твое тело снова привыкает к тропическим температурам. Когда рестораны, в другое время безрадостные и безликие, загораются разными цветами: здесь фиолетовый, там синий вместе с насыщенной зеленью пальм — всё выглядит роскошно и красиво. Когда не слишком замысловатый музыкальный ритм притягивает к тому или иному клубу, а каждый напиток делает тебя всё более ярым защитником пропагандируемого в Майами tropical lush. В этот момент ты мечтаешь о майамификации Соединенных Штатов.

Но разве этого не происходит? Или Америка снова станет великой, как об этом каждый день вопит в микрофон гигантский оранжевый ребенок? С точки зрения Майами все его фантазии о границах и заборах кажутся абсолютно оторванными от жизни. Будучи портовым городом, Майами процветает благодаря потоку товаров и людей, а его географическое положение таково, что к любому поиску границ трудно отнестись серьезно. Майамификация как геологическая научная фантастика и политическая география. Стабильно здесь только движение туристов, пенсионеров, людей, ищущих работу. Это быстро развивающийся город, город, который так хорошо продается, потому что стабильно предлагает себя по самой высокой цене.

То, с чем ты здесь сталкиваешься, нельзя обозначить как шаг в сторону от буржуазного государства европейского стиля, потому что таковое в Майами никогда не существовало. Майами не влюбляется в иллюзию своих изображений и не превращается в туристическую достопримечательность; здесь никогда и не было этого метафизического различия между реальным городом (его центром и сущностью) и его (туристическими) изображениями. И хотя город день за днем, год за годом кишит и перекраивается спекулянтами недвижимостью и застройщиками, история Майами (какая история?) будет написана не победителями, а иммигрантами. Это то, в чём ты хотел бы убедиться здесь и сейчас.

Ты слушаешь, как Гин рассказывает о различных волнах иммиграции, начиная с рабов, привезенных из Карибского бассейна и Африки, а также о том, как структурный расизм постоянно изобретает новые способы разрушать и уничтожать богатую культуру чернокожих общин. Наталия, которая, как и Гин, родом из Колумбии и тоже давно живет во Флориде, говорит о необходимости полностью переосмыслить местные институты, потому что их влияние больше нельзя описать, исходя из четко выявленных структур. Одна из навязчивых идей Майами — постоянное переосмысление себя. Reimagine yourself. Что не означает превращения в образ выдуманного прошлого или в пример туристической ностальгии. Художник Доминго Кастильо (ты сразу захотел сделать с ним книгу, а еще лучше — фильм) говорит, что для того чтобы увидеть Майами будущего, нужно всего лишь посмотреть промо-ролики масштабных архитектурных проектов. Ты очарован его рассказом об уникальности города, состоящей в том, что Майами постоянно перестраивается, основываясь на своих изображениях, и ты спрашиваешь себя, так ли звучит пыл убежденного патриота? Каким он, конечно же, не является — впрочем, как и Агустина, которая приехала сюда во время финансового кризиса в Аргентине несколько лет назад, что делает ее частью более поздней волны латиноамериканской иммиграции.

Вместе с ней и другими ты продолжаешь говорить о Трампе, чьи первые президентские теледебаты с Хиллари Клинтон вы смотрели вместе на прошлой неделе в ресторане после презентации Агустины в ArtCenter, пораженные и громко смеющиеся — не в последнюю очередь по причине беспокойства. Конечно, для всех, включая тебя и Мари, ксенофобское и расистское послание Трампа смешно. Потому что вы научились, должны были научиться (но также и смогли это сделать), как справляться со сложностью глобализированного мира без всякой вражды и предрассудков. Ты счастлив в этом мире и в этом окружении, счастлива и Мари, американка (по паспорту), дочка румынских иммигрантов, принимаемая за француженку в Берлине, куда вы (только сейчас?) не испытываете желания возвращаться. Где немецкие левые из среднего класса не имеют должного чутья и толерантности как в отношении еврейских механизмов самозащиты, так и твоих армянских чудачеств. Ты думаешь, что все вы здесь, за этим столом, научились использовать свои жизненные трудности в качестве щита. И что для вас нет дороги назад, во всяком случае — не к американскому величию.

Полное отрицание: не может быть лучшего резюме позиции, занимаемой обоими кандидатами в президенты. Больше всего тебя беспокоит то, как весь политический спектр отвергает реальность неизбежного снижения важности Соединенных Штатов. Оба кандидата неявно (дипломатически) или явно (по-хамски) разглагольствуют — что еще они могут делать? — о том, чтобы снова сделать Америку великой. Но даже вооруженные силы страны едва скрывают тот факт, что Соединенные Штаты достигли предела своего глобального господства. Экономические и политические приметы упадка такие же, как и у их имперских предшественников — Британской империи, Нидерландов или Испании.

Соединенные Штаты не восстановят своего прежнего влияния. Однако возьмет ли на себя роль гегемонистского центра другая власть (национального государства)? Или же мир рискует погрузиться в системный хаос, если его порядок перестанет основываться на хорошо отлаженном эксплуататорском механизме центра и периферии? Является ли это, наоборот, началом посткапиталистической эры, в которой новые технологические возможности будут трансформироваться в более устойчивый и справедливый обмен? Или все эти разговоры об упадке Америки — всего лишь очередная форма наивного антикапитализма?

Ты никак не можешь определиться или, говоря откровенно, ты весьма озадачен вопросами, на которые у тебя до сих пор нет ответов. Вопросами, которыми ты много занимался в прошлом году во время своего семестра в Лос-Анджелесе. Ты продолжаешь смотреть в свои записи, продолжаешь ходить кругами. Но ты выбрал такую манеру письма как раз для того, чтобы не иметь необходимости что-то решать. Ты всё еще думаешь о вопросах будущего Соединенных Штатов, которых не в силах избежать, находясь здесь.

Одна из ваших любимых книг в области наук о культуре — четырехтомный труд Иммануила Валлерстайна Мир-система Модерна — демонстрирует однозначно пессимистический взгляд на вещи. Согласно Валлерстайну, на этот раз, в отличие от предыдущих переходов фаз гегемонии (от Португалии к Испании, от Нидерландов к Франции и Англии, а в ХХ веке — от Великобритании к США), никакого нового центра не возникнет — на демократическом Западе уж точно. Прежде, с начала Нового времени, такой центр был необходим по системным причинам: для геополитической и экономической стабильности капитализма.

Диаметрально противоположная точка зрения (которую многие левые считают контринтуитивной) принадлежит Сьюзен Стрэндж, которая утверждает, что, хотя американский ВНП сократился по сравнению с мировым экономическим производством, влияние американских компаний фактически возросло. С этой точки зрения, мощь страны и ее способность доминировать над конкурентами и диктовать (или саботировать) рыночные условия остаются по большому счету непоколебленными.

Однако это относится только к корпоративному бизнесу в США. Странно, что в последнее время между бывшими сверхдержавами наблюдается удивительное сходство в отношении баланса между управлением и бизнесом. С одной стороны, баснословно богатые олигархи, подчиняющиеся, по слухам, самому богатому человеку в мире — Владимиру Путину. С другой (или не совсем другой) стороны — всё более неокамералистские Соединенные Штаты. С обеих сторон наблюдается движение, уводящее от модели либеральной демократии. Государство управляется как бизнес-предприятие, и им руководит группа, которая видит себя как правительство-корпорацию, берущую за образец не историческую аномалию демократически управляемых национальных государств, а города-государства, княжества или однопартийные государства вроде Сингапура, Дубая или Китая. Даже на так называемом Западе сокращение политической свободы кажется всё более приемлемым, если выгоды включают высокий уровень личной безопасности и обещание экономического роста. И почему в наши дни национальные государства всё чаще считают необходимым ослаблять свою власть с помощью оффшорных зон или зон свободной торговли, предлагающих специализированные услуги, трудовое законодательство, налоговые режимы, финансовые правила, банковскую тайну и т. д.? Намерен ли Лондон после брексита стать огромной оффшорной зоной Европы? Будут ли США и Россия, подражая Китаю, объединяться против этого нового глобального игрока?

СТРУКТУРНЫЙ РАСИЗМ. Не то чтобы вы хотели это слышать, но ваш водитель Пабло на ломаном английском объясняет вам (а пассажирам, говорящим по-французски, он повторяет это несколько раз), что местность, по которой вы проезжаете, не очень-то безопасна. Кажется, в последний раз он сделал это, когда вы проезжали мимо группы темнокожих подростков. Он то и дело сбивается с пути и ты слегка раздражен тем, что придется дать ему пять звезд, как и любому другому водителю, поскольку ты отказываешься принимать приглашение Uber оставлять негативные комментарии (в Штатах приложение блокируется, если вы не даете оценку водителю).

Вы выходите у гондурасского ресторана и поначалу не уверены, правильный ли был адрес. Ты вспоминаешь, что речь шла о караоке, видишь внутри пару бильярдных столов, и, придя слишком рано, вы решаете сыграть одну партию. Последний раз вы играли несколько лет назад, так что двадцать минут спустя половина шаров всё еще в игре. Наталия приезжает первой. Ты просишь ее сфотографировать тебя в позе менсплейнинг, пока объясняешь Мари некоторые тонкие технические моменты игры, в которых ничего не смыслишь.

Когда вы все усаживаетесь за стол, ты пьешь пина коладу в качестве аперитива; в конце концов, есть повод: завтра Наталия улетает в Лондон, где она представит английскую версию книги The Time Complex: Post Contemporary, опубликованную в серии, которую она редактирует совместно с Гин. Первые экземпляры прибыли сегодня, как раз вовремя, и ты делаешь несколько фотографий для Instagram двух редакторов серии, листающих книгу. Вы с Мари вслух размышляете о том, стоит ли вылетать на день раньше, чтобы избежать возможного столкновения с ураганом «Мэтью». Гин снова закатывает глаза, как и в первый раз, когда вы встретились и обсуждали вирус Зика, о котором предупреждают всех посетителей Майами.

Тогда вы начинаете говорить о выборах и о том, что неважно, кто станет президентом, важно, какая партия, республиканская или демократическая, будет назначать судей Верховного суда. Вы продолжаете обсуждать структурный расизм и то, как трудно ему противостоять, и как долго тебе приходилось бороться с якобы либеральными редакторами газеты Zeit прошлым летом за эту концепцию, которую они не могли и не хотели понимать. А вы все согласны с тем, что Black Lives Matter является самым важным политическим движением последних лет в США.

Поэтому неудивительно и замечательно, что восстание против глубоко укоренившегося институционального расизма в США с каждым днем становится всё сильнее. Протесты активистов Black Lives Matter плюс постоянный поток новых видеоматериалов о полицейском насилии повышают осведомленность о шокирующей статистике систематической криминализации: более двух миллионов чернокожих заключенных, почти пять миллионов условно-досрочно освобожденных (плюс миллионы криминализированных граждан, лишенных права голоса) — в то время, когда полиция получает больше оружия. Всё это вполне объяснимо на фоне отчаянных и циничных попыток справиться с постоянно растущим избытком населения.

Хотя нет точных сведений о процентах, данные свидетельствуют о том, что примерно половина рабочих мест, существующих сегодня, в ближайшие десятилетия будет поставлена под угрозу в связи с автоматизацией. Это мрачная перспектива для значительной части населения, которая всё чаще будет иметь доступ только к низкооплачиваемым рабочим местам без долгосрочной гарантии занятости. И эти рабочие места относятся к сфере ухода за пожилыми людьми, сфере услуг и в потребительском секторе, которые процветают в Майами, типизируя город (в целом такие рабочие места ассоциируются прежде всего с женщинами, и именно поэтому повседневный расизм направлен главным образом на мужчин). Майамификация.

Чрезмерно распространенная практика лишения свободы в Соединенных Штатах, особенно начиная с 1970-х годов, была направлена в первую очередь против чернокожего населения и составляла неотъемлемую часть неолиберальной системы. Прогрессивные ответы и решения, такие как идея базового дохода и уменьшение количества рабочих часов, жизнь без скованности и страха вместо плохо оплачиваемой работы и необозримого количества проектов, обсуждаются крайне редко. Вместо этого преобладает взгляд в прошлое. Трамп & Co. проповедуют, в конечном счете, аполитичный индивидуализм, приукрашенный самодовольными комментариями о его генах и немецкой крови. Трамп-медиа-звезда — обязательно Трамп-сексист, Трамп-магнат-в-сфере-недвижимости — обязательно Трамп-расист. Не платящий налоги бизнесмен (makes me smart), мстительный медиа-профи и предприниматель, неоднократно обвиненный в расовой дискриминации и пытавшийся запретить афроамериканцам арендовать недвижимость — все эти личности принадлежат друг другу, все они говорят на одном и том же постдемократическом языке.

Это реакционная политика: вместо того чтобы смотреть в будущее или из будущего в настоящее, она ловит сигналы из прошлого или из того, что представляет себе в качестве прошлого. Одним из любимых инструментов «либеральных» сторонников такого прошлого (всё более вульгарная популистская версия идет, скорее, в неофашистском направлении) является современное искусство, которое сотрудничает с неолиберальными градостроителями в Майами (сомнительным образом объединяющими частные и публичные функции) до такой степени открыто, что тебе — европейцу — это кажется немыслимым. Даже тот факт, что ArtCenter смог пригласить тебя, обусловлен продажей недвижимости, которая, в частности, обеспечивает Наталии бюджет для ее программ.

ТЕХНИКА. Завтра днем вы летите домой. Это твой последний день для того, чтобы писать, не отвлекаясь, пока на улице еще темно. Тебе пора отвечать на письма и заниматься другими мелкими организационными делами, которые накопились за это время. Осознание этого отвлекает тебя. Кроме того, ты не знаешь, как и о чём продолжать писать. Может, ты сбился с нужного ритма? Или измотал себя многочисленными описаниями того, чем вы занимались в Майами, и теперь тебе пора сменить ритм письма? Вчера ты получил напоминание от Вольфрама Айленбергера, ожидающего ответа на вопросы, которые он прислал на прошлой неделе, и пообещал ему разобраться с этим к завтрашнему дню. А пока ты садишься за интервью, не в последнюю очередь потому, что это намного интереснее, чем вежливые отказы от запросов на низкооплачиваемые выступления (вариант сегодняшнего дня — твой любимый тип приглашений, когда не только не предлагается оплата, но и тебя ставят в известность о том, что возможность выступить возникла только потому, что какой-то другой докладчик от выступления отказался, а чтобы попасть в предстоящую публикацию текст должен быть готов к печати в день презентации). Кроме того, интервью, безусловно, гораздо интереснее, чем заказ билетов на поезд, подтверждение брони отелей в Брюсселе и Амстердаме на выходные и всё остальное.

Ты читаешь вопросы, подготовленные интервьюером; тебе приходят на ум слова, идеи и формулировки, ты начинаешь их отфильтровывать, отчасти — во имя того, чтобы обеспечить минимальный уровень живости текста. Что в письменном интервью сделать особенно трудно. Хотя, если вспомнить ваши последние выступления с Вольфрамом или Свеней Фласспелер для журнала Philosophie Magazin в PhilCologne или в берлинской The School of Life, то всё прошло довольно неплохо. Нужно попробовать найти правильный тон.

Неужели интернет действительно делает нашу жизнь лучше, господин Аванесян?

ПЕРЕОРИЕНТАЦИЯ. Второй раз тебе приходится столкнуться с ураганом на территории США. Два года назад ты был на Восточном побережье во время урагана «Сэнди». Если быть точным, ты прилетел из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк в день, когда ураган обрушился на город, несмотря на все предупреждения и потому, что не мог воспринимать американский алармизм всерьез. Тогда тебе, вместо того чтобы встречаться с друзьями, удалось успеть на самый последний поезд Metro North до Йеля, где, всего в 120 километрах от Нью-Йорка, ураган скорее напоминал порывы сильного ветра. Возможно, Майами будет находиться в эпицентре урагана четвертой (из пяти) категории. Но здесь не Нью-Хейвен, и ты располагаешься в здании, которое, как тебя заверили, абсолютно безопасно; даже окна здесь hurricane-safe, как сказала Наталия незадолго до отъезда в Лондон, добавив, что не так давно ураганы случались почти каждую неделю в течение двух месяцев, так что беспокоиться не о чем, всё будет в порядке. В этом ты убеждаешь как самого себя, так и всех интересующихся. И всё же ловишь себя на том, что посылаешь рукопись Бернду, своему редактору. В случае, если что-то пойдет не так, он сможет позаботиться о тексте. На самом деле ты делаешь это для того, чтобы заинтриговать его и, быть может, даже заставить взглянуть на текст. Немного эмоционального шантажа не помешает.

Ничто, однако, не помогает в решении всё более насущного вопроса о завершении этого текста. К политическим условиям все болеё частых и жестоких климатических катаклизмов кроме того, что ты уже написал мимоходом, добавить нечего. Стоит еще подумать о том, как соотнести антропогенные изменения климата с собой, чтобы сделать их частью себя самих. Или, говоря точнее, сделать этические и политические выводы из того, что уже давно происходит. (В очередной раз больше всех пострадали бывшие колонии, такие как Гаити, где многие люди до сих пор страдают от последствий сильнейшего землетрясения шестилетней давности, по-прежнему не имея адекватных средств для борьбы с повышением уровня моря, происходящим все эти годы.)

Твой план на сегодня и завтра — сидеть неподвижно в течение девяти часов, используя искусственное давление самолетного салона, — был сорван. Кроме того, существует опасность дрейфа в мета— и метаметаразмышления, как это случилось вчера, когда ты отправил интервью с Вольфрамом Мари по электронной почте, спросив ее, стоит ли включать интервью в текст книги, а затем задался вопросом, должен ли быть включен ее фидбек, и если да, то каким образом. Чем дольше вы находитесь в Майами, тем больше Мари вчитывается в ваше совместное настоящее, с момента твоего решения сделать из этих заметок книгу и попросить ее прочесть их. Каждый день риск того, что проект рухнет под тяжестью саморефлексивности, становится всё больше.

ТРУД. Как завершить эту книгу? Возможно, вернувшись к вчерашним замечаниям и спросив себя о состоянии своего собственного нематериального и материального труда, а также — вспоминая, что две недели назад это послужило тебе толчком для размышлений об актуальности твоего долгосрочного проекта Спекулятивной поэтики, — в политическом или социальном плане, а также об отличиях этого подхода от (пост) капиталистической эстетизации условий труда и производства. об отличиях этого подхода от (пост) капиталистической эстетизации условий труда и производства.

В своих книгах с Анке вы описали это как специфическую историческую констелляцию пойесиса и праксиса, которая в настоящее время находится на стадии распада. В книге о настоящем времени вы взяли за основу три категории, выделяемые Агамбеном, которые, по его мнению, были размыты в Новое время и окончательно утрачены в эпоху модерна: действие (action), производство (пойесис, понимаемый как производство истины) и труд (work), причём продуктивный аспект пойесиса становится немыслимым или невозможным под покровительством эстетики. Особенно в эпоху постоянно развивающегося и всепоглощающего промышленного капитализма доминирование категории «труда» размыло специфику отдельных категорий.

На сегодняшний день эта парадигма исчерпана. Ее всё чаще заменяют другие парадигмы, такие как «занятость», которые коррелируют с текущими (пост)капиталистическими трансформациями. Положительная идентификация со специфическими навыками, которые делают вас субъектом вашего труда, также теряет свою значимость. Вместо этого происходит косвенная, по сути отрицательная, идентификация с работой — из страха потерять ее, с растущим неприятием (ксенофобским, авторитарным, протофашистским) всех тех, кто якобы представляет угрозу для удержания своего рабочего места. Подобно тому, как нельзя остановить смерть либерального самоопределяющегося субъекта, невозможно предотвратить «конец работы» (в ее общепринятом для XIX и XX веков смысле). Оба этих процесса ускоряются в сложновременном обществе под давлением новых технологий.

Ксенофобия и расизм вдвойне обманчивы. Во-первых, они являются эффективным инструментом на службе пресловутого «одного процента», то есть служат отвлечению внимания от реальных бенефициаров сегодняшней экономической системы, а также блокируют проявления солидарности между эксплуатируемыми и обездоленными. Во-вторых, они отвлекают внимание от того факта, что парадигма труда (а не только эпоха полной занятости!) уже осталась позади по финансовым и технологическим причинам. Кризисы последних лет характеризуются тем, что даже в периоды восстановления показатели занятости не растут, как это было в кейнсианские десятилетия во второй половине XX века. Бесконечная череда программ жесткой экономии ничего не меняет. Напротив, вы живете во всё более нестабильную эпоху избыточного населения: ситуация, которая становится всё хуже и на которую официальная политика не может ответить. Иначе говоря, обещания живущих в прошлом политиков истеблишмента уже не в состоянии предотвратить рост безработицы и социальные беспорядки, а также вытекающее отсюда триумфальное шествие неофашистских болтунов.

ПРЕМЕДИАЦИЯ. Согласно СМИ, число погибших на Гаити составляет триста человек, в Майами же дан отбой тревоге.

Сейчас только четыре утра. Мари еще спит, а ты уже встал, чтобы не беспокоить ее своей бессонницей. В какую сторону повернет ураган? Будет ли вновь отменен завтрашний рейс? Стоит ли упоминать о чувстве вины оттого, что тебя занимают эти вопросы, тогда как количество смертельных случаев увеличивается? Как продолжить или завершить этот текст? Все эти вопросы взаимосвязаны. Ты читаешь комментарии на Facebook о ситуации в Майами. Немецкие СМИ уже начали объяснять своим читателям, как зародилась сила урагана «Мэтью» и как объяснить его необычную траекторию движения. В основном ты нажимаешь на статьи из американских газет, которые пестрят заголовками и историческими превосходными степенями. А еще тебе попадаются консервативные и реакционные сайты, которые недооценивают ситуацию и воспринимают каждый признак улучшения как сигнал к разглагольствованию о теории общего изменения климата: чем менее драматично «Мэтью» проявляет себя на побережьях Флориды и Южной Каролины, тем менее очевидна теория глобального потепле-ния — вот примерно то, о чём думают эти люди.

Все они спорят, сравнивая нетипичные исторические прецеденты: последний раз x случилось в y, а тогда происходило z, так что на этот раз можно ожидать то-то и то-то.

Тебе пришло в голову, что несколько месяцев назад ты делал заметки, читая о новой одержимости медиа XXI века будущим. Ты ищешь в своей цифровой картотеке термин «премедиация» и перечитываешь несколько страниц книги Мелинды Купер Жизнь как излишек: биотехнологии и капитализм в неолиберальную эпоху.

Ты бы сам хотел написать эту книгу. В ней академическое и историко-научное письмо выглядит невероятно актуально, несмотря на то, что автор берется за Фуко (это в тебе говорит ученый), подозрительным образом не принимая во внимание его связи со структуралистской теорией языка или лингвистикой. Что тебе действительно интересно в ее исследовании, так это понимание того, как новый комплекс времени объединяет неолиберальную политику, коммуникационные технологии и технонауку. «Хотя мы можем подозревать, что с миром что-то не так, никакая масса информации не поможет нам точно определить, когда, где и как наступает хаос. На эту тему мы можем только спекулировать». И это как раз то, что в настоящее время непрестанно делают американские СМИ.

УПРОЩЕННАЯ СИНГУЛЯРНОСТЬ. Эпоха локализованной биологической или медийной войны, контролируемой одной из сторон или определенными могущественными индивидами, закончилась. Любое вмешательство вызывает неконтролируемо ускоренный ответный удар. Вот почему, здесь и сейчас, вы живете в постоянстве там и завтра, что, по понятным причинам, заставляет вас чувствовать себя вне себя (включая тоску по вчерашнему дню и иным местам). Феномены и события, влияющие на вас, всегда выходят за пределы ваших возможностей восприятия.

Что касается глобального потепления, загрязнения окружающей среды, радиоактивного загрязнения и так далее, то теоретик спекулятивного реализма Тимоти Мортон, приверженец объектно-ориентированной онтологии, говорит о гиперобъектах, которые не могут быть восприняты как осязаемое целое. Но эти явления и события можно представить себе более точно в их умозрительной темпоральности (задуманной философски в их онтологическом измерении, что не означает, что они могут быть недооценены или идентифицированы по отдельности). Биологические атаки или последствия изменения климата, как, например, ураган «Мэтью», всегда начинаются или случаются раньше, чем вы о них узнаете. Не имея возможности подготовиться к ним, ты сидишь перед своим компьютером или телевизором и просматриваешь эссе, гифки и передачи, чтобы предвидеть будущее, которое формирует ваши действия в настоящем.

Когда рекурсивные петли не принимаются во внимание, как в идеологической вере в полностью контролируемый реинжиниринг, способный балансировать и регулировать изменение климата, то речь идет о неправильном понимании рекурсивной логики упреждения или деривативности. В технонауке это проявляется в устаревшем гуманизме многих гуру Кремниевой долины, которые, несмотря на свою технополитическую утонченность, в философском смысле запутались со своим концептом сингулярности.

Если поставить вопрос в терминологии теории систем, то он будет звучать так: не слишком ли сглажен процесс реверсирования времени и, учитывая веру в сингулярность, самой хроноэволюции? Как будто повторный вход — рекурсивное применение операций к их результатам — не породил бы никакой разницы. Как будто между настоящим будущим и будущим настоящим не может быть никакой разницы.

Но именно эта разница и есть то, что поставлено на карту, когда речь идет о прогрессивном или эмансипированном (то есть не технополитически детерминированном или детерминистском) подходе к новому комплексу времени, к настоящему времени, диктуемому из будущего. Таким образом, прогрессивный подход к настоящему означает его спекулятивное проектирование (с позиции будущего). И если настоящее также создается технополитически, то это делает его объектом поэтики — в первоначальном смысле пойесиса как создания мира. Это тот смысл, в котором ты хотел бы развивать в ближайшие годы Спекулятивную поэтику — проект, который изначально являлся попыткой переориентации в маргинальной области философии, теории литературы и культурологии.

По словам Дирка Беккера, «наука грядущего общества ‹…› будет поэтической и математической». Таким образом, ключевой вопрос заключается в том, воспримут ли так называемые гуманитарные науки грядущие изменения в акселерационистском и эмансипаторном ключе или же они сохранят свою псевдокритическую позицию и будут становиться всё более маргинализированными? Будет ли детерриториализирующий потенциал, раскрытый завершением инструментальной или эргонтологической парадигмы (Эрих Херл), означающей взаимодействие производства, труда и технологии на службе производства объектов, использован надлежащим образом? До сих пор вы наблюдаете колоссальную ретерриториализацию. Перепроизводство эстетических гаджетов — лишь один из признаков неспособности использовать прогрессивный потенциал новых технологий.

ХАКЕРСТВО. Напротив, эмансипаторный подход мог бы использовать этот потенциал в поэтической манере, чтобы открыть новый мир, мир без труда, или, по крайней мере, без бессмысленного труда по производству продуктов, которые редко являются действительно прогрессивными или вносят вклад в улучшение качества жизни. Вместо устойчивой смены «инновационных» медиапродуктов, почему бы не создать новый концепт человека (имея в виду такой термин как био-гипермедиа)? Это было бы задачей поистине поэтического, а не современного искусства в том виде, в котором оно существует в наши дни, будучи до сих пор занято в основном производством эстетически приятных и продающихся объектов.

За последние две недели ты часто думал о поэтической практике сопротивления (о создании смыслов, изобретении понятий, придании осмысленности, приобретении грамотности), направленной на прерывание, преобразование и переупорядочивание платформ и их контента, доступных в компьютеризированном семиокапитализме.

Одна из поэтических стратегий ответа на переизбыток смысла, катализируемый цифровой революцией, — это хакерство. В отличие от критических и оборонительных стратегий, взлом кодов, вырывание знаков из естественного автоматизма и изобретение новых языковых игр свидетельствуют о позитивном, воинственном и оптимистическом подходе. Причём знаки и экспериментальные игры, о которых идет речь, касаются не только компьютерных языков или алгоритмов, но и всех форм культурных, социальных или политических кодов. Критический, стремящийся к суверенности субъект модерна обязательно должен быть заменен иной моделью политической субъектности.

Будучи левым теоретиком, ты вырос на лозунгах об эксплуатации рабочего класса капиталом. Сегодня эксплуатацию обеспечивает мониторинг даже самых частных коммуникаций и монопольное присвоение вашей творческой производительности. Экономическая и, возможно, также политическая власть находится в руках нового класса векторалистов, как обозначала их Маккензи Уорк в своем Хакерском манифесте.

Хакерство, с другой стороны, является одной из немногих по-настоящему эффективных тактик, а также поэтическим подходом пойесиса, понимаемого как практика открытия мира. Речь идет о творчестве, о создании новых возможностей, не противопоставляя знания действию, а непосредственно применяя технологии к самому человеческому организму. Биохакерство может стать новым лозунгом поэтической жизни в XXI веке. Спектр варьируется от экспериментов с биофактором (wetware) до уже ставшей общепринятой химической (ре)организации человеческой психики. Химическая, гормональная и медицинская самоманипуляция стала нормой, будь то для улучшения половой жизни, контрацепции или лечения целого ряда новых или недавно изобретенных психопатологий: СДВГ, пограничного расстройства личности, а в последнее время еще и переедания, о чём вот уже несколько недель свидетельствует реклама перед каждым вторым видео на YouTube, хотя ты, вероятно, страдаешь не от него, а от запойного просмотра роликов. (Интересно, существует ли такое заболевание, как запойное письмо? Где и как им можно заразиться?)

Прямые атаки на биологический материал, а вскоре и на ваш ДНК учащаются. Неважно, идет ли речь о бредовых идеях бессмертия, фитнес-фанатизме или серьезной болезни, техногуманистические эксперименты на собственном теле процветают как в культурном, так и в технологическом плане. В культурном, потому что постоянное давление, направленное на самооптимизацию, не только подчиняется психологическому императиву, но и пересекает физиологическую границу, входя в тело. И историческое развитие технологии (техно-культурного вектора) также указывает на или в тело.

В конечном счете это приведет к имплантации новых технологий, чипов, сенсоров и т. д., которые превратят вас в киборгов не более и не менее, чем кардиостимуляторы или протезы ног. В конце концов, зачем ждать, пока наступит какая-то болезнь, почему бы не вмешаться в будущее уже сейчас, а точнее, достичь настоящего из будущего? Так работает преэмптивная или проактивная медицина.

Нет смысла занимать культурно-пессимистическую или апокалиптическую позицию в отношении этих событий. Проблема с так называемыми трансгуманистами заключается в том, что они не справляются с задачей и слишком высоко целятся. Чего им не хватает, так это более долгосрочной (политической) перспективы, которая также должна отличаться от маниакальных фантазий о бессмертии. Возможно, здесь стоило бы использовать концепцию ингуманизма, пропагандируемую некоторыми представителями акселерационизма, имея в виду предположение, что «человека», а стало быть, и человеческого идеала прошлого, никогда не существовало.

Уже Маркс знал, что история человечества всегда была историей эволюции человеческой природы. Вещи, которые постоянно толкают человека за пределы самого себя, включают в себя технологические изменения, то есть результаты рациональной деятельности человека (независимо от того, какими могут быть мотивации для развития новых технологий или их «иррационального» применения в любом конкретном случае). Это гуманистическое стремление выйти за пределы себя также требует социальной составляющей, выходя за рамки самооптимизации привилегированных людей. Трансгуманизм, таким образом, является неправильным концептом. Тогда уж лучше стремиться к трансиндивидуализму. Ключевой вопрос заключается в том, ведут ли новые технологии к социальным и политическим улучшениям, которые выходят за рамки отдельных личностей и затрагивают всех.

На Гаити погибло уже более восьмисот человек, и эта цифра будет расти. Восемьсот.

МЕСТО У ОКНА. Ты сидишь за столом у окна в последний раз — если ваш рейс в Дюссельдорф сегодня не отменят. У тебя небольшая головная боль, которая, как ты надеешься, утихнет в ближайшие несколько минут после выпитого холодного кофе с молоком. В 7 утра в баре внизу, куда вы снова отправились вчера вечером, после того как упаковали чемоданы, вы видите пару молодых людей, держащихся друг за друга. Вчера вы сидели на улице, потому что это был ваш последний вечер с температурой +25° по шкале Цельсия перед началом зимы. Потому что из-за шторма он был приятно прохладным. Потому что через две недели ваш организм привык к температурам, а кожа научилась ценить влажность. После этого вы проехали по мосту Майами-Ривер, направляясь в мексиканский ресторан на белом внедорожнике Lexus с друзьями, с которыми познакомились в эти две недели. В пути, под действием нескольких коктейлей маргарита, ты насладился потрясающими огнями Майами. Некоторое время спустя в клубе в Винвуде ты широко улыбался, потому что всё, включая музыку, было прекрасно. Потому что звуки били по вашим телам. Потому что бас в Майами вызывает привыкание и выполняет обещанное. Потому что тебе нравилось смотреть, как танцует Мари. Потому что она и он, все мы можем купаться в музыке. Потому что люди здесь больше соответствуют твоей армянской потребности в радушии, гостеприимстве и тому, что Вальтер Беньямин называл сердечной вежливостью, — по крайней мере, намного больше, чем где-либо в Германии. А Мари кричит тебе на ухо, предлагая взять и остаться в Майами. Через некоторое время вы натыкаетесь на Uber, чтобы отправиться домой и лечь в постель.

Too drunk to fuck.

ЕЩЕ ОДНА КНИГА. «Тебе действительно стоит прочитать это интервью Стиглера, я пришлю ссылку, — говорит один из коллег в ArtCenter во время беседы о Майамификации, — там он рассказывает о своем отпуске и плавании». После того как мы прекращаем говорить (в конце концов, вечернее заседание конференции начинается через несколько минут), я не выдерживаю, нажимаю на ссылку и прокручиваю текст вниз до того места, где философа спрашивают о его отпускных привычках:

«Я использую релаксацию как форму депрограммирования. Когда я уезжаю в отпуск, я работаю рано утром и всё это время пишу. Затем я плаваю, много, до того состояния, когда физическая нагрузка стимулирует прилив сил, — потому что мозг вырабатывает много эндорфинов. Таким образом, плавание превращается в путешествие внутри себя, и за это время я прокручиваю в памяти всё, что написал несколькими часами ранее. Затем я лежу на солнце, подсохший, и позволяю своему разуму опустеть, поскольку именно так могут возникнуть невероятные мысли: из всего этого появляется что-то незапрограммированное. Затем возвращаюсь к письму: я фиксирую всё, что у меня возникло — сначала в воде, потом на солнце, — перечитывая и составляя аннотации к тому, что написал утром.

Под солнцем я ощущаю, что эта масса водорода, сгорающая на протяжении нескольких миллиардов лет, является космической программой, вмешивающейся в мои физиологические программы — мышцы, мозг, разные органы — и, благодаря этому вмешательству, производящей различие, программное изменение, что позволяет мне написать другую ее разновидность: книгу, где я обычно комментирую другие книги».

Я не думаю, что хотел писать книгу подобным образом. Я хотел создать книгу о написании книг вообще, то есть об этом экспериментальном способе писательства (забавно, что из всех критиков один лишь Мориц Кленк, подкастер Podlogger, сделавший целую серию передач о Майамификации после выхода немецкого издания, понял это наиболее точно). Но существует ли вообще это различие? Или, как утверждается в самом начале Тысячи плато, нет никакой разницы между тем, как сделана книга, и тем, о чём она: философское письмо — это мэппинг, динамическое картографирование с постоянно меняющейся скоростью. Книга — это не образ мира. Она образует с миром ризому, так что и мир, и книга детерриторизуют друг друга. Поэтому составление карты Майами происходит не для того чтобы описать территорию, попасть туда или даже на ней обосноваться. Скорее, это способ действительно быть там, или же побывать там неким настоящим образом. Разве Делёз и Гваттари не цитируют Новалиса: «Философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома»? Но это также означает нигде не быть дома, приезжать, работать и писать везде, занимаясь философией повсюду (никогда не понимая по-настоящему, что это значит: быть философом).

Carr N. The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains. New York: W. W. Norton, 2011. P. 6–7.

Рус. пер.: Карр Н. Пустышка. Что интернет делает с нашими мозгами. М.: Best Business Books, 2012. Гл. 1.

Cheney-Lippold J. A New Algorithmic Identity: Soft Biopolitics and the Modulation of Control // Theory, Culture & Society. 28. No. 6 (November 2011). P. 165.

(1) 22.09.2016 First we take Miami (см. с. 6–11).

(2) Будущее.

(3) Чтение и написание книг стало интеллектуально-этической задачей.

(4) Поток частиц.

(5) Каждое Я/«Я» является уже и многими иными.

(6) Я/«Я» виртуально во многих местах.

(7) К кому направлено мое желание писать?

(8) Откуда ты?

(9) Почему Miami of all places?

(10) Там, где уже есть Оно (само того не осознавая), будет Я.

(11) 23.09.2016 Jet(zt)lag (см. с. 12–17).

(12) На прокрастинацию больше нет времени.

(13) Триста миллионов лет земного времени отправлены в воздух.

(14) Алгоритмическая идентичность.

(15) Категории идентичности.

(16) Самоисполняющееся пророчество.

(17) Персонализация до момента, когда за рамками остается воля реальной личности, вовлеченной в процесс.

(18) 24.09.2016 Особое мнение… (см. с. 18–26).

(19) Провы.

(20) Премедиация.

(21) Поэтика как признание и производство различий.

(22) Виновники в настоящем будущем не совершат (не смогут совершить) свое преступление в будущем настоящем.

(23) Когда знание о будущем рекурсивно вводится в настоящее.

(24) Известное в настоящем будущее как составная часть целого будущего настоящего. Возникают новые варианты.

(25) Против будущего, воспринимаемого исключительно как опасное, следует преэмптивно выступать с позиции силы…

(26) Медиальная установка не на происшедшее или происходящее сейчас, а на будущее, описанное в качестве угрозы.

(27) Ставшая доминантной в ходе событий 9/11 форма медиального упреждения (Ричард Грузин: «премедиация»).

(28) Ричард Грузин: премедиация как профилактика травматического опыта.

(29) Медиаполитически вызванный страх перед якобы травматическими событиями.

(30) Почти двадцать лет войны против террора — войны против не более чем нескольких тысяч (по крайней мере, до недавнего времени) безумных фанатиков.

(28) «Danger» как опасность, возникшая в результате накопления прошлых событий.

(29) «Threat» как угроза, приходящая из будущего. Сэм Форсайт о DISCREET.

(30) «Будущее больше не может быть сформировано или описано».

(31) Упреждение в той степени замещает предписание, в какой будущее опережает настоящее.

(35) Параноидальный дискурс Трампа, не поддающийся проверке фактами или сопоставлением с реальным положением дел.

(36) 25.09.2016 Следуй за толпой: iPhone (см. с. 27–32).

(37) Климатический интеллект.

(38) Майами-мимезис.

(39) Майамезис.

(40) I phone, therefore I am.

(41) «Скользкий спуск». Ускорение как принуждение.

(42) Экран смартфона, позволяющий нам воспринимать и понимать этот мир.

(43) Умные устройства сами стали органами восприятия.

(44) Устройства наподобие Kindle скоро будут состоять из одних биометрических датчиков и смогут прочитать вас точнее, чем вы — свои электронные книги.

(45) Оптическая эргономика и визуальное бессознательное.

(46) На смену потребительскому фетишу XX века…

(47) пришел iPhone.

(48) Детройт, capital of ruin porn.

(49) Кремниевая долина.

(50) Вычислительный капитализм подвергает все сферы жизни диктату механических правил, баз данных и алгоритмов.

(51) Любая медиа-революция приводит к апокалиптическим (чрезмерным) реакциям.

(52) Новые медиа производят «излишек смысла» (Дирк Беккер).

(53) Большие данные. Крупнейшее из известных хранилищ данных секретных служб составляет 10²⁴ байт: примерно 10¹⁴ байт на человека, то есть более 1000 лет HD видео.

(54) Ценность больших данных заключаются в том, как эти данные соотносятся друг с другом.

(55) То, что ты рассказал о себе вчера, зависит от того, что ты сделаешь (с этим) завтра.

(56) 26.09.2016 Панельная дискуссия в ArtCenter. Надзорный капитализм (см. с. 33–38).

(57) No more gigs for free.

(58) Политические — интересы — экономические.

(59) Надзор — объединяются — индивидуальный таргетинг.

(60) Надзор за нежелательными, исключенным.

(61) Постпаноптическая парадигма

(62) Реальный интерес к вам связан не с криминалистикой, а с экономической выгодой.

(63) Вы производите данные сами, на добровольной основе.

(64) «Надзор над данными» (dataveillance).

(65) «Веб-баги», встроенные в веб-страницы и позволяющие рекламодателям, поисковым системам, трекерам…

(66) …отслеживать наше использование и выбор страниц в системе мониторинга… (Дэвид М. Берри).

(67) 27.09.2016 Краткая поэтика дежавю (см. c. 39–41).

(68) Не потому ли с увеличением ускорения в обществах со сложной структурой времени различение между настоящим и будущим становится всё более трудным, потому что переход от настоящего к будущему становится всё более быстрым?

(69) Дежавю — ощущение того, что уже испытал настоящее; чувство неизменности положения вещей; выражение потери реального будущего.

(70) 28.09.2016 Язык семиокапитализма (см. c. 42–50)

(71) Слияние символического (язык, знаки), экономики и политики Франко Бифо Берарди обозначает как семиокапитализм.

(72) — «Нематериальный труд» — ключевое понятие постопераизма, которое соответствует экономическому стремлению к перепроизводству.

(73) + Перепроизводство как символ времени, прежде всего — перепроизводство символов.

(74) Производится не то, что необходимо, а что необходимо, так это постоянное производство знаков.

(75) 29.09.2016 Современное изобретение — презентизм (см. c. 51–60).

(76) Эстетизация.

(77) Ален Бадью говорил о необходимости избавить от изображений ваше вуайеристское настоящее.

(78) Презентизм.

(79) Лайфлогеры носят с собой записывающие устройства, чтобы зарегистрировать как можно больше моментов из своей жизни.

(80) 30.09.2016 Гиперверия и деривативы — как работает теория сегодня? (см. c. 61–67).

(81) Гиперстиционно.

(82) Настоящее.

(83) Будущее.

(84) Кредит.

(85) Деривативы.

(86) Формирование контингентности.

(87) Новое финансово-спекулятивное время основывается на будущем, разделяя настоящее на пространство будущего настоящего и настоящего будущего.

(88) 1. Понять неизбежную связь будущего и настоящего времени.

(89) 2. Трансформационное практическое истолкование спекулятивной темпоральности.

(90) Ценообразование как преднамеренное решение о действующем. чрезвычайном положении экономической контингенции (Эли Аяш).

(91) Ценообразование — не что иное, как конструкции времени (Сухейль Малик).

(92) 01.10.2016 Uber до Майами (см. c. 68–72).

(93) Uber

Платформы не хотят быть лучшими в игре, они хотят писать правила игры (Саша Лобо).

(94) Глобальная гостиничная сеть (Airbnb) не владеет недвижимостью.

(95) Транспортная компания (Uber) не владеет автомобилями.

(96) Крупнейшая медиаплатформа (Facebook) не производит собственного контента.

(97) 02.10.2016 Liquidities — нефть и финансиализация (см. c. 73–80).

(98) Я лайкаю (и страдаю), следовательно — существую.

(99) Именно обнаружение повторения делает произведение искусства понятным (Сьюзен Сонтаг).

(100) 08.10.2016…then we take Berlin (см. c. 120–130).

(101) Потому что мужчина и женщина могут купаться и в музыке.

(102) Взглянуть на то, что ты написал.

(103) Определение местоположения между разными локациями.

(104) Не-место.

(105) Между-место.

(106) Майами — это лимб.

(107) Потребность резюмировать.

(108) Субъект, желающий убедить себя в собственном настоящем.

(109) Майами.

(110) Берлин.

(111) Доказательства существования спекулятивного оператора, который может предвидеть будущее.

(112) Ты воссоздал несколько следов этой ускользающей от ваших глаз трансформации в будущее (или из будущего).

(113) Большие данные — это медиум, в котором исчезает либеральный субъект.

(114) Сомнение в собственной научной работе.

(115) Поиск новых коллективных субъектов.

(116) Коллаборативная платформа.

(117) Можно не только «покончить с усталостью», но и «поиграть с усталостью», разговаривая о ней (Ролан Барт).

(118) Я, мышление, мир.

(119) Абдукция — введение фактической разницы.

(120) Мир, голова, бумага.

(121) Я, мышление, мир.

(122) Рисование как перевод.

(123) Тема: План (с Валерием Подорогой)

Какие бывают планы?

(124) Пн. Вт. Ср. Чт. Пт. Сб. Вс.

(125) Планы как отчаянные попытки обезвремения времени.

(126) Освобождение… а затем новые сдерживающие факторы.

(127) Речь идет об освобождении от соответствующего статус-кво.

(128) Стать индикативным как письменный проект.

(129) Я переписываю свое Я.

(130) Придать смысл тому, что встретится у меня на пути.

(131) Тебе стоит переписать свою жизнь.

(132) Запад.

(133) Европа.

(134) Китай.

(135) Африка.

Нем. Freude/Freuden/Freudenstadt.

Нем. Brustschwimmen.

Нем. Brustkrebs.

Лиза резко, насмешливо расхохоталась: «Риск или шанс? Тебя пугает неизвестность? А для чего у нас кругом сидят провидцы?» (англ. англ.). Пер. Л. Васильевой,). Н. Маркаловой.

Упреждающий контроль (англ. англ.).

«Горячие списки», с помощью специального алгоритма идентифицирующие людей, склонных к участию в преступлениях.

Франц. gouvernementalité — введенное Мишелем Фуко понятие, обозначающее набор публичных управленческих техник, ведущих свое происхождение от ранненововременного понятия «государственного интереса».