Современный ностальгический дискурс объясняется в том числе жизнестойкостью советского мифа, который был во многом сформирован массовыми празднествами. Настоящая книга посвящена советским зрелищным практикам, которые впитали и художественные достижения театрального авангарда, и эстетику монументального искусства 1940–1950-х годов. Предметом изучения стали стратегии создания советского мифа и его театральная репрезентация. События книги сосредоточены на торжествах 1967 года, посвященных празднованию 50-летия Октябрьской революции, и предшествующих юбилею годах подготовки.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
© Музей современного искусства «Гараж», 2024
© Евгений Слесарь, текст, 2024
© Андрей Кондаков, макет, 2024
Моему деду – Николаю Петровичу Романенко
Книга писалась три года. Глядя из сегодняшнего дня на декабрьское утро 2020 года, когда я начинал работу над ней, очевидно, это была другая жизнь. Пребывание в «нравственной бездне» (как описывал это состояние Томас Манн в письме к брату) всякий раз подталкивало меня к решению оставить исследование. К счастью, на протяжении трех лет встречались люди, своими разговорами и добрым участием помогавшие мне, – без них этой книги не было бы.
Вдохновившими на исследования стали конференции и работы, созданные в стенах Государственного института искусствознания. Труды Евгения Викторовича Дукова, Екатерины Викторовны Сальниковой, Николая Андреевича Хренова и других ученых стали концептуальной платформой для настоящей книги и позволили автору в новой оптике посмотреть на советские зрелища. Исследования Екатерины Викторовны Сальниковой по советской экранной культуре оказали значительное влияние на осмысление театральной немаргинальности советской праздничности.
Советы Артема Александровича Кибардина и жаркие дискуссии с Михаилом Михайловичем Павловым позволили разглядеть в советских представлениях недооцененный художественный потенциал, а рекомендации Юлии Юрьевны Мариничевой и Наталии Михайловны Мышьяковой многое прояснили в природе их театрализации.
Я бы не справился с вопросами церковной догматики без точных замечаний иеромонаха Иллариона (Резниченко), чье глубокое знание православной культуры объясняло многие содержательные переклички советского зрелища с литургической практикой.
Существенный вклад в работу над книгой внесли материалы из личного архива Сергея Якобсона, предоставленные мне в пользование его другом Юрием Павловичем Лукосяком.
Выражаю признательность художнику Ромуальду Брониславовичу Янику за предоставленные материалы из личного архива.
Книга была бы неполной без помощи сотрудников Центрального парка культуры и отдыха им. М. Горького, которые щедро делились своими архивными материалами и личными воспоминаниями. Моя признательность самоотверженной деятельности Елены Семеновны Соболевой, долгие годы собиравшей материалы об истории парка, и Яне Владимировне Власкиной, помогавшей в сборе иллюстраций для книги.
Отдельные слова благодарности я бы хотел высказать сотрудникам архивов России и Беларуси, помогавшим с поиском и атрибуцией материалов, – Светлане Альбертовне Поповой и работникам Мемориального комплекса «Брестская крепость-герой».
На семинарских занятиях со студентами уточнялись требующие проверок формулировки; благодарю их за открытый современным веяниям зрелищной культуры взгляд, который способствовал преодолению избыточного архаизма дискурса.
Моим первым редакторам – Ксении Алиевой и Наталье Сулеймановой – спасибо за бережное отношение к тексту.
И конечно, книга состоялась только благодаря профессионализму сотрудников программы «Гараж.txt»: Саше Демченко – редактору – особая признательность за внимательное отношение к деталям и смыслам. Выражаю личную благодарность дизайнеру книги Андрею Кондакову и менеджерам издания Марине Сидаковой и Дарье Логинопуло за удивительную энергию и поддержку.
Современные исследовательские интересы во многом определяются визуальными соблазнами культуры, а видимая картина мира представляется не только доступной, но и наиболее убедительной. Мир – «это и есть то, что мы видим», – пишет Морис Мерло-Понти[1]. Интерес к зрелищной культуре обладает особой значимостью и актуальностью.
Автор книги Евгений Александрович Слесарь предлагает посмотреть на историю театрализованных праздничных зрелищ 1960-х годов. Выбор периода показателен. Шестидесятые годы обнажили противоречия эпохи, многое начали, многому подвели итоги. Автор обращает нас к одной из основополагающих зрелищных форм –
Перед нами книга, примечательная во многих отношениях. Во-первых, это
Объясняя выбор темы, Е. Слесарь обращает внимание на значимость официальной зрелищной культуры, которую можно считать «маркером культурных трансформаций», «зеркалом эпохи». Зрелища привлекательны своей яркостью, грандиозностью, нарядностью – они праздничны. А праздник – то священное пространство, в котором человек проявляет себя всего очевиднее. Праздник поливалентен. С одной стороны, это досуговое пространство, высвобождающее человека из-под власти рабочей дисциплины и позволяющее реализовать себя в своих желаниях, а не обязанностях. С другой стороны, это переход в «иную жизнь», построенную по иным правилам – правилам сакрального праздничного календаря, нарушение которых намного опаснее. Официальный государственный праздник призван сформировать
Одна из примечательных особенностей книги – богатейший материал, на основе которого строится анализ и делаются выводы: «впервые в отечественной традиции вводится в научное поле обширный архивный материал Лаборатории массовых зрелищ», стенограммы многочисленных обсуждений, сценарии, рецензии, архивные фото– и видеодокументы. Основной пафос исследования – выявить закономерности и наиболее яркие прецеденты «зрелищной репрезентации советского мифа», этапы «мифогенерации». Основной метод – «многокомпонентный метод реконструкции зрелищного текста».
В начале исследования автор уточняет категориальный аппарат. Он обращает внимание на нетождественность понятий праздника и зрелища, театральности и театрализованности. Праздник традиционно понимается как некое сакральное действо (пространство, время), основанное на сопричастности («партиципаторности») устроителей и зрителей, а зрелище предполагает прежде всего созерцание. В термине
Книга построена строго хронологически. На каждом этапе выбраны показательные театрализованные представления, которые подробно и ярко описаны и сопровождаются материалами обсуждений их жанров, топосов, зрелищности и др. В результате складывается целостная картина развития зрелищной культуры и ее своеобразия. Как показывает Слесарь, основная траектория эволюции театрализованных зрелищных представлений – движение от морфологической самостоятельности к интермедиальному синтезу, а затем – к паратекстуальности.
Факт открытия Лаборатории массовых зрелищ (1960) доказывает, что создание массовых театрализованных представлений мыслится как самостоятельная область художественной деятельности. Синтетический характер зрелища обусловливает его принадлежность к сфере пространственно-временных искусств и именно к театру. Первые дискуссии, в которых участвуют Николай Охлопков, Бетти Глан, Николай Петров и др., прежде всего затрагивают тему видовой самостоятельности, специфичности зрелища. С одной стороны, театральные деятели и критики борются за то, чтобы оставить зрелище в зоне театра, хотя им мешают ставшая популярной зрелищная форма концерта, слабость драматической основы, отсутствие тематического единства. Отсюда возникающие «горячие точки» обсуждений – о статусе сценария, основополагающей роли зрелищной драматургии, о морфологической поддержке других искусств. В поисках объединяющего начала, скрепляющего разнородные составляющие зрелищного представления, рождается трехчастная форма с «формульными» прологом и эпилогом и все еще концертной серединой и дуальная форма, фундированная, например, мифопоэтической оппозицией «предки – потомки».
С другой стороны, доля синтеза внутри театрализованного зрелища намного больше, чем в «чистом» театре. Симптоматично, что в это время Сергей Якобсон рассуждает о пространстве зрелища (стадион), о его зрелищном потенциале. Масштабы зрелищного текста требуют другой морфологии, во всяком случае, они открыты для межвидового сотрудничества.
Анализ, представленный в книге, позволяет увидеть две характерные тенденции в конструировании зрелищных театрализованных представлений. Один тип зрелища продолжает оставаться в морфологических границах театра и театральности. Другой – тяготеет к метаморфологическим включениям, приобретая статус автономного праздничного театрализованного зрелища. Эти тенденции перекликаются с известной концепцией Антонио Банфи, определяющего три исторических типа зрелищ по степени отделенности зрителей от исполнителей.
В театрализованных зрелищах 1960-х очевидны оба вектора исканий. В качестве генерализирующей скрепы выступают исторические события (Октябрьская революция, Великая Отечественная война, покорение космоса, освоение севера), универсальные мифопоэтические и фольклорные образы (мировая гора, солярная символика, Дед Мороз, Снегурочка, три богатыря, русская береза, русская тройка), узнаваемая классическая музыка (П. И. Чайковский, М. И. Глинка) и др. Прочность универсальных идеологем поддерживается ясной антиномичностью структуры: противопоставлением героического и сатирического, прошлого и настоящего, настоящего и будущего. Творческие искания признанных мастеров («первопроходцев») зрелищных событий – Сергея Якобсона, Ильи Рахлина, Александра Раскина, Александра Рубба, Иосифа Туманова и др. – описаны в книге как интригующее путешествие, полное открытий и неудач, завораживающее своей страстной настойчивостью. На этом пути рождаются новые зрелищные жанры (вечера-митинги, вечера-портреты, спортивно-эстрадная феерия, фестивали, конкурсы, карнавалы); привлекаются новые технологии (световые и пиротехнические эффекты, игровая соревновательность); появляются новые праздники (День рыбака, Елка в космосе и др.), формируются и совершенствуются зрелищные формы, главная цель которых – единое, общенародное
Одна из характернейших примет времени – раздвижение границ зрелища, поиски новых пространств, освоение «мифопоэтических стихий»: воздуха, воды, растительных зон. Зрелище претендует не только на культурную территорию, оно онтологизируется. Микшированность современной культуры корректирует морфологические границы. Зрелища метастазийно захватывают чужие пространства, пренебрегая форматами художественного и документального; живого, телесного театра и визуального кинематографа; танцевального и спортивного; исторического и современного; сакрального и повседневного. В скрупулезном описании грандиозных зрелищ конца 1960-х и в легкой ироничности стиля (например, при описании предметности голосов эго-нарратива: «доярки, руины, памятники…») автор убедительно демонстрирует смену парадигм, практику отчуждения первоначальной идеи и образа от разросшейся и автономной зрелищности («Алые паруса»). Зрелищный текст становится паратекстуальным, в котором процессы мифологизации, маркирующей
«Вместо послесловия» автор предлагает читателю открытый финал: современная праздничная зрелищная культура продолжает быть востребованной, продуктивной, экспериментальной; она по-прежнему активно трансформирует повседневность в большие и маленькие «праздники жизни»; по-прежнему осваивает новые территории, формируя не только новые формы, но и новую этику, новые рефлексии. «Советский миф» сам становится предметом мифологизации.
Современная ностальгия по советской жизни наглядно свидетельствует о жизнестойкости советского мифа. Массовые зрелищные формы СССР, в значительной степени оформившие этот миф, одновременно были явлением и символической политики[2], и эстетики. Как мы видим, современные процессы, происходящие в зрелищной культуре, актуализируют дискуссии о советской массовой культуре среди отечественных и зарубежных исследователей и объясняют возросшее к ней внимание. Кроме этого, выразительный интерес научного сообщества является следствием использования характерных для современной гуманитаристики междисциплинарных подходов, благодаря чему были открыты новые методы в исследовании советского, а также выведены в современное исследовательское поле пласты культуры, прежде считавшиеся маргинальными.
Этапной в отечественной советистике стала вышедшая в 2000 году коллективная монография под редакцией Ханса Гюнтера и Евгения Александровича Добренко, в которой важное место занимают в том числе элементы советского мифотворчества[3].
Существенный вклад в современное и комплексное изучение советской культуры внесли работы Николая Андреевича Хренова и сотрудников Государственного института искусствознания[4]. Исследования последних лет – Дарьи Александровны Журковой[5], Натальи Дмитриевны Мостицкой[6], Екатерины Викторовны Сальниковой[7] и др., посвященные музыке, визуальной культуре, киноискусству, открыли новые горизонты для эстетического освоения советской культуры. Особое звучание эти феномены обретают в работах Сергея Ивановича Чупринина[8], Алексея Владимировича Юрчака[9]. Существенный вклад в осмысление канона массовых советских зрелищ, рассматриваемого на обширном материале архивных источников, внесла монография Мальте Рольфа[10]. В изучении феноменов советской (в том числе зрелищной) культуры важное место занимают исследования Катерины Кларк[11].
Работы зарубежных авторов последних лет свидетельствуют о расширении субдисциплинарного спектра в изучении феноменологии советского. В англоязычном научном поле следует выделить недавно вышедшие статьи, посвященные функционированию праздничных форм пропаганды советского государства и их анализу. Рассматривая инсценирующие практики советской юбилярности, Бартломей Гайос (B. Gajos) отмечает ее важность в реализации принципа primus inter pares[12]. Не остаются без внимания научного сообщества и вопросы эволюции праздничных форм. Почти по-шекспировски («Celebrating (or Not) The Russian Revolution») историк-советолог Шейла Фицпатрик (S. Fitzpatrick) ставит вопрос о важности выбора модуса празднования в современном социально-культурном пространстве России. Отсылка к известной пьесе вполне объяснима. Подобно тому как Гамлет, раздираемый противоречиями, опирается на авторитет отцовских установок и ищет в них источник легитимности своих поступков, современные властные институции, терзаясь выбором между зыбким каноном «новых» праздников и проверенными «старыми», отцовскими, выбирают последнюю и говорят уверенное «быть» советской праздничности[13]. В работе Игоря Торбакова, посвященной годовщинам Октябрьской революции, также констатируется, что пространство празднования выступает как оппозиция пространству исторического знания и занимает важное место в современной мифогенерации советского[14]. Механизмам пропаганды и их зрелищным формам в эпоху холодной войны посвящена работа Тони Шоу (Т. Shaw) и Дениза Янгблада (D. Youngblood)[15]. Значение молодежных институций и фестивалей в формировании советского культурного ландшафта отмечено в работе Пии Койвунен (Pia Koivunen)[16].
Современные публикации доказывают устойчивую потребность научного сообщества в изучении официальной советской зрелищной культуры как маркера культурных трансформаций. Однако в настоящее время работ в русскоязычном и англоязычном научном поле, рассматривающих на сюжетно-композиционном уровне семантику и функционирование массовых советских зрелищ 1960-х годов, не представлено.
Канон массового представления, впитавший культурные изменения 1960-х годов, находился в ситуации раздвоенности. Радикально регламентированные торжества сталинской эпохи 1930–1950-х годов входили в противоречие с обновленными формами хрущевской «оттепели». Советские зрелища переживали «пересборку» и в полной мере стали зеркалом эпохи, отразившим в себе пантеон героев, систему мотивов и сюжетов, образующих мифопоэтическую картину советского человека.
Цель настоящей книги – анализ форм зрелищной репрезентации советского мифа, который будет осуществляться преимущественно в границах семиологической концепции Ролана Барта. Анализу будет подлежать комплекс знаковых массовых советских зрелищ, конструирующий пространственно-временные представления о реальности. В качестве практик мифогенерации, как известно, могут выступать мода, реклама или иные символические практики. В своей программной статье, обобщавшей суждения по мифологии современности, французский семиолог Ролан Барт утвердительно относил зрелище к «материальным носителям мифического сообщения»[17].
Следует подчеркнуть, что выбор хронологических рамок исследования – с 1960 по 1967 год – объясняется еще и необходимостью рассмотреть массовые представления в условиях многолетней подготовки страны к 50-летию Октябрьской революции. Советский культурный хронотоп – это исторический марафон, состоящий из цепи юбилейных «остановок». Празднуя один юбилей, советское государство начинало готовиться к следующему. К празднованию 50-летия Октября СССР приступил в начале 1960-х, проводя при этом многолетнюю кампанию. Пресыщенность советского календаря памятными датами приводила к формированию непрерывной цепи юбилейных торжеств. Неизбежно оказавшись в ней, советский человек либо находился в ситуации юбилея, либо готовился к празднованию нового. Подготовка Великой годовщины Октября (1967) и ее чествование явились уникальной культурной ситуацией, на основе которой и будет проводиться анализ зрелищных форм. Неповторимость исторического момента – грядущей даты – создала предпосылки для подготовки подходящей идейно-политической платформы с целью актуализации главных советских нарративов в инсценирующих практиках.
Обозначенная топика обусловила материал исследования. Впервые в отечественной традиции вводится в научное поле обширный архивный материал Лаборатории массовых зрелищ. Содержательный каркас исследования составили многочисленные сценарии, рецензии, стенограммы методических комиссий, архивные фото– и видеоматериалы, вошедшие в книгу, наряду с рецепцией в периодической печати.
В качестве основополагающего метода исследования был выбран многокомпонентный
Требует некоторых уточнений разговор о статусе сценария как объективного источника. По большей части мы имеем дело с официальной зрелищной культурой, материалы которой были столь же регламентированы, как и все элементы советских институций. Прошедшему зачастую многократную процедуру проверок и согласований сценарию надлежало быть исполненным в соответствии с одобренным комиссией образцом. Практика показывает, что многоступенчатая система цензуры гарантировала в подавляющем большинстве примеров тождественность сценария и зрелища. Особенно такая «консервация» касается больших многокомпонентных зрелищ, опирающихся на работу внешних служб и институций (военных, транспортных, технологических), где всякий этап или элемент, участвовавший в зрелище, закреплялся документом и, так сказать, умножал протокол согласований.
Нельзя не обратить внимание, исследуя советские зрелища, на разночтения в терминологии. Лаборатория именовала себя то группой по изучению зрелищ, то группой театральных, а то и театрализованных представлений. Режиссеры зрелищ вместо того, чтобы употреблять термины «театральный», «театральное представление», «театральность», избегали этого ключевого понятия, заменяя его термином «театрализованный» и «театрализовать», при этом зачастую подчеркнуто их противопоставляя. Сложное отношение участников к одному из центральных понятий на первый взгляд объяснялось желанием сепарироваться от собственно театральной культуры – вывести себя из эстетических границ иллюзионного театра, особо отметить нефикционную природу массовой официальной культуры. Внимательно анализируя сущность слова «театрализованный», констатируем, что это своего рода перфект. Такая добавочная суффиксальность может что-то нам сообщить, а именно – процессуальность происходящего (в зрелище), некоторую желаемую незавершенность и близость нарратива к сегодняшнему дню. При таком словоупотреблении не только происходящему придается близкая и процессуальная темпоральность, но и внутренний драматизм переживания «недотеатральности» или «сверхтеатральности» подобных официальных зрелищ. Может, причина этого состоит в том, как лаборанты переживали используемые в зрелище исходные материалы, которые следует «театрализовать», так как они изначально не театральны, поскольку опираются на общественную реальность и идеологические запросы. Отсюда и столь острые дискуссии о литературной основе представлений. Ведь в театре (во всяком случае, традиционном) в большинстве случаев режиссер работает с драматургией, то есть уже с готовой художественной материей. Как будет видно из примеров, сценарий не воспринимался как самодостаточная художественная форма, потому возникала иллюзия, что работа режиссера шла напрямую с социальным материалом, который надо было преобразовать в нечто «театрализованное». Впрочем, этот вопрос требует отдельного научного исследования, и в рамках настоящей работы не ставилась задача разделить узус этих понятий. Напротив, жанровые характеристики представлений приводятся так, как они указывались самими режиссерами массовых форм.
Рассматривая сложную и противоречивую эпоху советских зрелищ (1960–1967 годы), автор хотел избежать однозначных выводов и формулировок и выражает надежду, что читателю это поможет составить свое мнение о столь неоднозначном явлении, не укладывающемся в узкие рамки идеологии.
Первое заседание Лаборатории массовых праздников Направления деятельности Бетти Глан о типологии форм массовых представлений • 150-летие Бородинской битвы: инсценирующие практики Александра Рубба, Сергея Якобсона и Ильи Рахлина • От концерта к представлению
1960. В январе 1960 года Всероссийское театральное объединение объявило об организации Лаборатории массовых праздников и зрелищ. Главный инициатор – Бетти Николаевна Глан (1904–1992) – объясняла ее появление необходимостью описывать, изучать и обобщать опыт проведения массовых праздников и зрелищ. Николай Павлович Охлопков (1900–1967), поддержавший образование Лаборатории, еще в 1959 году представил объемную картину развития массовых форм театра. Режиссер, объясняя популярность массовых форм театра современными эстетическими требованиями и особенностями зрительского восприятия, поместил массовые представления и праздники в историко-театральную парадигму и закрепил за ними равный с традиционными театральными формами статус[18]. По заверениям основателей Лаборатории, следование эстетике празднеств Великой французской буржуазной революции и продолжение традиций петроградских зрелищ позволили бы сделать современные массовые празднества более актуальными. Подобные зрелища, относящиеся к «разряду явлений поэтических»[19], смогли бы, как полагали участники, оказывать на зрителя этическое и эстетическое воздействие.
Декларируемая преемственность с массовыми представлениями Петрограда подчеркивалась Николаем Васильевичем Петровым (1890–1964), возглавившим Лабораторию. Будучи непосредственным участником и режиссером петроградских зрелищ, он олицетворял историческую связь советской зрелищной культуры первой четверти XX столетия и грядущих юбилейных представлений. «(Я) больше связан с прошлым этого вопроса, – констатировал Петров, выступая на заседании, – а вы связаны с настоящим, а мы все вместе должны быть связаны с тем будущим, куда должны нацелить это мощное движение»[20]. Массовые формы театра его искренне интересовали – именно фрагмент, посвященный советским массовым празднествам[21], будет выбран им в качестве предваряющего публикацию его magnum opus в 1961 году[22].
Среди присутствующих на первом заседании были режиссеры и художники[23], чья деятельность во многом определит эстетику театра массовых форм на ближайшее десятилетие. Театральный художник Михаил Ладур, выступивший одним из первых, поддержал ориентацию на образцы петроградских зрелищ. Его требование подробно изучить опыт предшественников для освоения художественно-декорационной составляющей массового зрелища поддержали другие художники и архитекторы.
Увлеченный идеей создания нового советского праздника, Борис Георгиевич Кноблок (1903–1984) настаивал на строительстве новых стадионов и зеленых театров и на освоении нетеатральных ландшафтов и пространств. Функции художественного пространства, по заверениям участников, могли выполнить и «красивая опушка леса», и холм, и «историческое место»[24]. Все могло стать и должно было стать декорацией к массовому представлению.
Городские среды осваивались с помощью практики «праздничного десанта». Апробированный на праздновании 950-летия Ярославля (август 1960 года), «праздничный десант» представлял собой выездную систему подготовки и проведения праздника на месте[25], осуществляемую группой экспертов из центра. «Бригада»[26], как ее называли, во многом обеспечила успех юбилейных торжеств. На первом заседании не обошли вниманием и зарубежный опыт, описанный Львом Кассилем[27] с точки зрения туриста.
Однако за всеми дискуссиями о петровских фейерверках и исторических праздничных традициях проглядывала главная тема – грядущее 50-летие Октябрьской революции, и художественные эксперименты становились своеобразной репетицией к главному празднику[28]. Юбилейная повестка, требовавшая разработки сценариев, обусловила учреждение двух лабораторных групп[29]. Возглавить московскую секцию поручалось Ладуру, ленинградскую – Петрову. Среди приоритетных направлений деятельности в период репетиций Октября были выбраны: разработка эстетико-теоретических вопросов монументальных театральных форм с режиссерами и драматургами; историко-критические исследования массового театра, направленные на реконструкцию, описание и анализ исторических форм массовых представлений; критическая работа по осмыслению современного состояния зрелищных практик. «Собирание литературного и иконографического материала <…>, [их] систематизация» должно было, по мысли Глан, превратиться в необходимые профессиональные знания для новой формации режиссеров[30], а изучение истории зрелищной культуры, как полагал Петров, должно было «нацелить на будущее»[31]. Поскольку историческим и теоретическим изысканиям следовало находиться в неразрывной связи с изучением актуального положения массового театра, третьим направлением была выбрана практика выездных экспедиций и полевая работа с фактурой представления. Важная роль отводилась образовательной деятельности: многочисленным семинарам, зарубежным стажировкам, а также изданию учебно-методической литературы, регламентирующей актуальные подходы к созданию праздника или представления. Принимая во внимание разнообразные направления деятельности, правильнее было бы понимать под обобщенным названием «Лаборатория» не только практические опыты, осуществляемые ее участниками, но и дискуссионно-просветительскую работу на семинарах и в периодической печати, предполагающую институт критики и фестивальную практику.
Как организация же Лаборатория представляла собой комплекс субинститутов и форм деятельности, направленных на создание актуальных зрелищных практик, их теоретическое осмысление в контексте существующей театрально-эстетической парадигмы и критико-экспертную оценку представлений и праздников официальной советской зрелищной культуры. В данном случае контролирующими органами выступали Президиум ВТО и Совет по массовым формам, а субинститутами – семинары, конкурсы и творческие коллективы. И те и другие следовали за спускаемой сверху идеологической повесткой, связывая ее с разнообразными юбилейными датами (юбилей Советской армии, юбилей Ленина, 45-летие Победы, юбилей Бородинского сражения и др.) и находя для них конвенциональные формы театральной репрезентации.
Стремясь вернуть массовые зрелища в лоно театра, Лаборатория примеряла на себя его традицию, в частности упорядочивая премьеры представлений по образцу театральных сезонов, после которых следовали робкие попытки критики. Лаборатория анализировала как внутренние рецензии на представления или праздники, поступавшие от режиссеров, сценаристов или сценографов, так и отзывы в периодической печати от обозревателей или неравнодушных зрителей. Неоднородность обратной связи и ее субъективность не позволяли качественно проанализировать работу первых лаборантов театра и систематизировать опыт. Теоретическая работа по определению жанровых границ и эстетических возможностей массового спектакля шла одновременно с практическими экспериментами, в которых ошибки по изобретению формы объяснялись скорее срочностью поставленных задач и неумолимостью приближающегося юбилейного Октября 1967-го.
Уже в марте 1960 года была представлена основная концепция театрализованных представлений. Приближающаяся юбилейная «эпоха истории человечества»[32], как полагали лаборанты, порождала «грандиознейшие темы»[33] и требовала соответствующего по масштабу пространства. Привычная сцена-коробка и драматические сюжеты не соответствовали запросам современности, а потому должны были уступить место театру открытых пространств. Разумеется, первый вопрос, стоящий перед театром, – где играть. Развернутая новаторская концепция была представлена чиновникам, в ведении которых находилось советское досуговое пространство. Руководители и директора парков культуры и отдыха стали первыми внешними слушателями программы Лаборатории.
Объясняя сотрудникам Минкульта задачи Лаборатории, Николай Петров сетовал на оторванность паркового пространства от современных зрелищ. Опираясь на авторитеты от Робеспьера и Роллана до Луначарского и Кирова, Петров и Глан настойчиво убеждали слушателей от горкомов культуры в необходимости отдать в распоряжение театра массовых форм парковое пространство. Следуя за тезисами Охлопкова[34], они полагали, что сцена-коробка более неспособна воплощать масштабность и исключительность советских реалий; для этого требовались не только новые пространственные возможности, но и новые подходы к конструированию зрелищной формы.
Говоря о формах массового театра, Глан выделяет
Главным критерием становится степень партиципаторности мероприятия, то есть степень вовлеченности, участия зрителя. В случае
А. М. Горький, директор Б. Н. Глан // Тематический каталог. Архив пресс-службы ЦПКиО им. М. Горького. 1932. № 18
Готовые к репрезентации своего подвига, герои Глан связаны обстоятельствами трудовых отношений и движимы альтруистическими мотивами («бескорыстно»; «жертвуя»). Подвиг, по Глан, должен выражаться в создании объективной и материально выраженной пользы профессиональному сообществу, институту или государству («бригаде» или «молодым дояркам»)[43]. Изображать следовало не только
В сатирических формах предмет изображения и оптика были иными. Конкретных героев, Котовых и Гагановых, должны были заменить обобщенные маски врагов; в качестве драматической ситуации предлагалось нарушение общественного порядка. Глан не дает указаний на изображение производственной ситуации, а всякое упоминание о государстве исчезает. Для нее сатирические герои – лишь аллегории пороков, изъятые из конкретной советской действительности и лишенные мотивировок. Подчеркнутая обезличенность сатирических персонажей и размытые мотивы их поступков освобождали зрителя от желания переносить явление на советскую действительность. Представления в двух жанрах – героическом и сатирическом – должны были вызвать либо коллективную радость от созерцания героического, либо, как полагала Глан, «безудержное веселье»[45].
Глан как филолог и знаток французской литературы была убеждена в необходимости литературной основы, считая ее главным способом структурировать массовые формы театра. Такая литературоцентрическая позиция объяснялась не только личными филологическими симпатиями Глан к деятелям французского Просвещения и драматургии Ромена Роллана[46], с которым она лично была знакома, но и расширительным пониманием социальных функций драматургии.
Ромен Роллан и Бетти Глан. 1935. Тематический фотокаталог (1923–2011), № 26. Архив пресс-службы ЦПКиО им. М. Горького
Именно поэтому доклад, посвященный расширению возможностей современной драматической литературы, прочитанный Афанасием Дмитриевичем Салынским на Втором пленуме Союза писателей, вызвал у нее такой живой отклик. Докладчик полагал, что современной драматургии не следовало замыкаться на театре и литературе. Став универсальным механизмом «для родственных литературе искусств», она сможет воздействовать «на многие и многие миллионы людей»[47]. Предлагая слушателям перечитать стенограмму выступления Салынского[48], Глан убеждала собравшихся в том, что мастерство драматурга может быть поставлено на службу многотысячной аудитории. Глан (буквально восприняв тезис о «разгерметизации» драматургии) верила, что современная драматургия представлений и праздников, сформировавшаяся в гуще литературного сообщества, станет первым шагом к обретению массовыми формами театра собственной литературно-драматической основы.
Впрочем, не все участники Лаборатории считали драматургию необходимой для создания зрелища. Режиссеры, имеющие за плечами практический постановочный опыт, предлагали альтернативный путь, предпочитая литературе более автономный язык зрелища. Среди главных оппонентов Глан окажутся авторитетные лаборанты Евгений Гершуни и Сергей Якобсон.
Статья Якобсона с манифестирующим названием «Театр стотысячной аудитории»[49] будто предвосхищала само открытие Лаборатории и безоговорочно закрепляла за массовыми праздниками театральный статус, а также определяла границы возрождающегося явления. Якобсон, опираясь на собственный опыт и опыт своих современников (Евгения Гершуни и Ильи Рахлина), предлагает обсуждать не драматургию, а пространство советского стадиона как надежное и зарекомендовавшее себя[50] на практике праздников и концертов.
В Празднике музыки или Дне народной песни и танца зрелище организовывали художественный язык искусств и их перформативные возможности. Композиция, строящаяся на соединении тематического пролога с чередой номеров и эпилогом, провозглашалась Якобсоном универсальной. Таким образом, эксплуатируемые праздником искусства отдавали в распоряжение концерту собственный язык, создавая конкретный зрелищный паттерн, а пролог и эпилог придавали каждому танцу или песне особый контекст, приноравливая их к текущей викториальной дате или актуальной юбилейной повестке. Используя, с его точки зрения, эффективную универсальную трехчастную схему («тематический пролог», «15 номеров», «эпилог»)[51], Якобсон допускал, что она превращает советский праздник в клише, низводя его формулу до череды эстрадных номеров. Оберегаемый Якобсоном выразительный концертный каркас (спекулятивно понимаемый им как синтетизм) хоть и делал зрелище динамичным и привлекательным, но не мог сделать его содержательным. Компенсировать эту ограниченность смыслов режиссер предлагал с помощью уже знакомого зрителям текста или символа.
Примером эксплуатации
Сергей Якобсон на репетиции. 1940-е. Личный архив Ю. Лукосяка
Согласно этой технологии создания праздника в одном зрелище могли сочетаться несколько кинокартин. Например, герой знаменитой трилогии «Максим» (Борис Чирков) неоднократно становился смысловым стержнем постановок Ильи Рахлина.
Яркая палитра примеров Якобсона будто подчеркивала универсальность и эффективность подхода. В нем успех у зрителя обеспечивался визуальными и звуковыми цитатами. Их сюжетная завершенность и цельность в сознании зрителя позволяли преодолеть разнородность и несвязность ткани зрелища. Использование этого приема снимало проблему экспонирования сюжета и героев. Узнаваемость персонажей сглаживала смысловые разрывы между номерами концерта. «Когда на стадионе выстроился хор в 2000 человек, – вспоминал Якобсон, – и духовой оркестр из пятисот музыкантов, когда зазвучали любимые народом песни, получилось незабываемое зрелище», – так очерчен маршрут режиссера к цели. Вглядываясь в эту на первый взгляд формальную схему, замечаешь весьма решительную попытку нащупать механику эмоциональной включенности зрителя[54].
Использование сюжетов и героев советского кинематографа и эстрады в массовых представлениях было вполне обосновано, ведь кино как главный генератор советского мифа в начале 1960-х годов уже располагало собственными иконами и фабулами, а драматургия кинофильма и статус киногероя зачастую наслаивались на личность актера, тем самым упрощали восприятие сюжета зрелища и продлевали удовольствие от просмотренной кинокартины.
Якобсон предлагал зрелищный симулякр, который, при отсутствии драматургии, становился механизмом эксплуатации героики и сюжетики советского кинематографа. Как и в случае с музыкальными цитатами, киноцитата или ее элементы встраивались в массовое представление в зависимости от праздничной повестки. Характеристики кинокартины переходили на зрелище и становились неотделимы от него. В этих условиях зрительское знание облегчало погружение в сюжет, а фигура «живого» героя – актера в некотором смысле гарантировала массовому празднику преимущества перед самим киноискусством. Другими словами, экспозиционные функции сюжета и героя делегировались опытному кинозрителю. Монтаж киноцитаты с живым представлением можно сравнить с использованием гиперссылки, которая связывает комплекс выразительных элементов (актер; качества героя и предлагаемые обстоятельства; грим; атрибуция; текст) с узнаваемым первичным феноменом (кинокартиной). Подобный монтаж материала хоть и был оправдан для зрелища и даже эффективен, все же неминуемо приводил к нелинейности повествования, поэтому вопрос целостности массового представления оставался по-прежнему нерешенным, а выбранный алгоритм, хотя и был распространен, все же вызывал недовольство зрителей.
Полемику о формах массового представления продолжил в мае 1960 года режиссер Александр Конников, название статьи которого «Спектакли для тысяч» отчетливо рифмовалось с публикацией Якобсона. Дискуссия «театра стотысячной аудитории» со «спектаклями для тысяч» прослеживалась не только в названиях публикаций[55], но и в содержании: Конников также искал эстетически оправданную форму. Признавая пройденным «качественный рубеж»[56], в котором зафиксировались, как он говорит, отправные постановочные законы, Конников убежден, что советскому зрелищу следует развиваться, фокусируясь «на громадных и увлекательных формах»[57]. «Охотно и старательно эксплуатируемая» режиссерами стандартная форма, по его словам, заключающаяся в несложной комбинации – «пролог, парад звезд, эпилог, фейерверк»[58], изжила себя и требует обновлений. С точки зрения Конникова, необходимо создать профессиональное сообщество в творческих учебных заведениях: благодаря этому сформируются режиссерские навыки для создания целостных произведений и выработки автономной формы. В дискуссиях о проведении советских праздников все чаще констатируется изживание устоявшейся рамки концерта.
Подводя итоги года, участники Лаборатории решили привлекать к работе над детскими, современными и историческими представлениями композиторов и поэтов. Выходившие в свет разнообразные «инструкции по сборке» массового праздника должны были способствовать победе над шаблонностью концертной структуры и выдвигать на первый план драматургию как основной компонент театрализованного представления. Литературная основа должна была помочь преодолеть кризис формы, и основной методической работой Лаборатории стала публикация сценариев.
1961. В наступившем году партийная календарная повестка по большей части продолжала определять деятельность лаборантов. Открытие XXII съезда КПСС стало толчком для новых опытов. На организованном в марте обучающем семинаре сотрудники досуговых учреждений все чаще озвучивали потребность в методических указаниях. Лаборатория выпустила сборник примеров празднования грядущего события[59].
Широкое профессиональное признание получило представление, созданное одним из участников Лаборатории – Сергеем Якобсоном. Желая вернуть Ленинграду статус родины советских массовых празднеств, режиссер подготовил театрализованный праздник трудящихся, приуроченный к XXII съезду. По его убеждению, память о массовых праздниках, проводившихся в городе в начале XX века, оправдывала подобную масштабность современных торжеств.
Праздник развернулся одновременно в нескольких зонах (Приморский парк Победы, ЦПКиО им. С. М. Кирова, детский парк на Крестовском острове), а его центром стал стадион им. С. М. Кирова, на время превратившийся в «форум ленинградских трудящихся»[60]. О предстоящем событии ленинградцев оповещали колонны «вестников праздника», направляющиеся к стадиону: «груженные овощами, зерном»[61] машины, свидетельствующие о советском изобилии. Форма, избранная режиссером, – отчет города о производственных победах. Изображения лучших производственников и эмблемы предприятий украшали трибуны. «Путеводные маяки, разведчики будущего, передовики семилетки»[62] становились иконами подвигов.
Украшенная техника двигалась вровень с людьми, а демонстрация макетов новостроек и мебели сопровождалась разыгрываемой сценой новоселья. Следом шли железнодорожники с макетами тепловозов, пилоты, авиадиспетчеры. В стремлении создать захватывающее зрелище режиссер требовал от участников действовать «молниеносно, как в кинокадрах»[63]. Сменяющиеся эпизоды должны были, по его словам, напоминать «кинокартину», поэтому красочная движущаяся горизонталь стремительно оборачивалась вертикалью – сначала зрителей приветствовали парашютисты, опускающиеся с цветами и вымпелами с вертолета, а потом из него по веревочной лестнице спускался летчик. Подойдя к микрофону центральной ложи, он приветствовал участников праздника от лица «тех ленинградцев, которые в данный момент на самолетах»[64]. Послание пилота, на время отвлекшегося от своих трудовых обязанностей, создавало атмосферу непрекращающегося трудового процесса и смыкало время сценическое и время рабочее. После этого действие снова переходило в горизонтальную плоскость, и зрителю предъявлялась череда красочных витрин магазинов.
Самоходные торты, за ними вьются
хороводы булочек, эскимо,
конфет и пирожков <…> с роем велотележек.
(Из театрализованного марша предметов народного потребления)[65].
Тяготея к гипертрофии материального («огромные ножницы», «гигантский макет телевизора», «большой катер»), парад демонстрировал доминирование неживой материи над человеком. «Живые» (так Якобсон определяет актеров) обслуживали движущиеся предметы, теряясь среди гигантских ножниц, катушек, тканей и витрин. Кроме того, витальность материального достигалась за счет динамизма неживых фигур на стадионе, которым, по замыслу режиссера, следовало «молниеносно» или «одновременно» «проплывать», «виться» или «течь»[66]. В сценарии праздника Якобсон подчеркивал антропоморфность материальных объектов («корабль <…> с атомным сердцем», «живые [электрические] опоры»)[67]. Непрерывность повествования и разнообразные метафоры движения – «рой» велодорожек, «хороводы» булочек и эскимо, «вереница молочных цистерн», «проплывающие цифры товарооборота»[68] – демонстрировали неиссякаемость и избыточность материального, представляя делегатам советскую действительность как реку изобилия.
Сергей Якобсон на физкультурном параде. Ленинград. 1930-е. Личный архив Ю. Лукосяка
Следом за промышленниками отчет держало крестьянство. Рекорды, демонстрировавшиеся на молочных автоцистернах, грузовиках с зерном и овощами, свидетельствовали об уровне потребления и производства. «Марш предметов народного потребления», как назовет его режиссер, перемежался серией сатирических интермедий («Детская», «Пионерская», «Спортивная», «Интермедия народных талантов»). Нарушая ритмику широкого полотна, они решались в эстетике цирка и эстрады; в условном соревновании сталкивались спортивные и творческие силы Москвы и Ленинграда[69]. Сюжет соперничества двух городов перемежался сценами карикатурной велогонки и опаздывающим «актером-халтурщиком»[70], внезапно появившимся на стадионе. Более динамичным темпоритмом отличалась спортивная интермедия с участием известных мастеров, демонстрирующих собственные успехи. В последней сцене Москву и Ленинград представляли машины с известными артистами из двух городов. Нашлось место и сатирическому бунту. Протестовать на форуме позволено было только детям. В одной из картин они отказывались от некоторых игрушек, книг и телепередач[71]. Борьба, развернувшаяся вне зоны политического, оказывалась допустимой и безопасной. Перенесенная в мир детства, борьба за игрушки и книги становилась, по существу, безобидным упражнением, а несущественность и инфантильность причин, побудивших юных советских граждан к протесту, лишь подчеркивали невозможность конфликта в мире взрослых.
Грузовики с сельскохозяйственной продукцией, бесконечно курсирующие по стадиону, предваряли главное событие форума. Десятки ленинградских спортсменов незадолго до начала действия, держа в руках вымпелы заводов и фабрик, стартовали от промышленных предприятий, сбегаясь с разных концов города на Кировские острова. Им следовало одновременно явиться к центральной трибуне. В этом синхронном подношении сотен рапортов прочитывалась подчиненность периферии центру. Забег с финишем у центральной трибуны указывал на подчеркнуто состязательный характер советской культуры, однако чествовали не победивших марафонцев, но партийных лидеров, находящихся на трибуне.
Из обоих туннелей одновременно под звуки марша на зеленую арену стадиона вбегают в разноцветных майках физкультурники и заполняют все сектора и дорожки. Над аренами и трибунами взлетают и колышутся десятки тысяч разноцветных вымпелов с названиями предприятий[72].
Прибывшие посланники завершали марафон символическими отчетами перед группой партийных экспертов, которую можно разделить на две части: непосредственных делегатов от властных институций и субъектов-легитиматоров, «хранителей славных революционных традиций»[73]. Обычно эту роль возлагали на пожилых большевиков или свидетелей революционных событий, которые своим присутствием обеспечивали символическую преемственность и помещали согласие между представителями разных поколений в более широкий исторический контекст[74]. Участие в трех революциях делало их проводниками истории, а обладание «полувековым партийным стажем»[75] – почти что мифическими фигурами. Подчеркивая огромную важность предстоящего («Стадион и весь город слышат. Слово старых членов коммунистической партии о революции, Ленине, о приближении светлого будущего»)[76], хранители традиций[77] принимали отчеты и призывали Москву и Ленинград включиться в соревнование, после чего следовало славление, состоящее из «здравниц»[78], в которых посланцев от предприятий чествовали хоровым исполнением Интернационала. В этой композиции вряд ли сознательно повторялся порядок православной литургики, где сла́вление, происходящее в самом конце литургии, перед отступом, и всегда направленное на субъекта, заканчивалось такой же хоровой частью, только вместо международного гимна пролетариев исполнялся тропарь.
Завершался праздник светотеатральными аттракционами на Неве и набережных. «Световой сигнальной перекличкой» назовет режиссер эпилог представления, в котором огни фонарей и иллюминация символизировали сопричастность набережных и парков к месту проведения праздника. Повторялось все то же равнение на центр, что было на стадионе, только теперь это были уже не делегаты и марафонцы, а прилегающие к стадиону территории парка.
«Сатирическим» формам огненной стихии предстояло очистить освещенное пространство советских островов от врагов. Завершая праздник, по водной глади проплывали «взрывающиеся» НАТО, «лопающиеся» диктаторы Испании и Португалии[79]. Все вражеское отгорало, огни гасли, кроме светящегося в небе лозунга «Слава КПСС»[80].
Гремит салют. Сгустилась тьма ночная.
И рвется клич из тысячной груди:
Живи и здравствуй, Партия Родная!
К вершинам коммунизма нас веди!..[81]
Картина «Солнце встает над миром» предъявляла зрителю главного героя и дарителя света, побеждающего тьму. Образ партии в небе не только противопоставлялся стихийной и галопирующей трескотне «сатирических», вражеских огней на реке, но и преподносился зрителям как торжествующая верховная инстанция.
Подводя итог, отметим, что структура праздника представляла собой коллективное подношение даров, завершающееся явлением верховной власти. «Большие макеты продукции», результативность, представленная в цифрах, становились свидетельством неиссякаемости советского блага. Подлинность жертвоприношений гарантировали посредники, которых представляли передовики производства и старые большевики. Связь субъекта трудового подвига с высшей институцией выстраивалась через устойчивое присутствие символического предмета – медиатора (атрибут или механизм труда).
Летом 1961 года, желая создать более полные инструкции к проведению праздника, Лаборатория выпускает несколько брошюр, призванных сориентировать начинающих режиссеров праздника. В первом методическом указании, изданном в июле[82], были собраны три сценария, два из которых предназначались для главных столичных парков Москвы («Праздник в честь XXII съезда КПСС в ЦПКиО им. М. Горького»; авторы сценария М. Волович, И. Добровольский) и Ленинграда («Праздник ленинградских трудящихся в честь XXII съезда КПСС»; авторы сценария Н. Синцов, С. Якобсон), рассчитанных на возможности областных центров; третий – на скромные силы райкомов («Праздник рабочих и служащих мытищинского совхоза им. К. А. Тимирязева»; автор сценария Зиновий Генкин).
Несмотря на подчеркнутую локальность сценариев в сборнике, Глан была убеждена, что, слившись с выразительными средствами кинематографа, музыкального и циркового искусств[83], они должны стать отправной точкой[84] для кристаллизации формы массового представления. Методические материалы предлагали не только литературную основу для праздников, но и предписания по организации репетиционного процесса, которые предназначались для местных режиссеров и штабов постановщиков. Децентрализация праздника осуществлялась через функциональное и институциональное делегирование части постановочных процессов локальным производственным или творческим инициативным группам. Это позволило бы, как полагала Глан, сблизить праздничную повестку центра и периферии. Таким образом, отчетливо намечается тенденция использовать литературную основу для создания массовых представлений и праздников. Однако известные нам попытки записи сценариев свидетельствуют об отсутствии единой драматургической формации, а соединение драматических и повествовательных фрагментов с откровенно описательными и служебными заметками подчас размывает драматургический рисунок.
Другая представленная Лабораторией работа – «Массовые праздники и зрелища»[85] – носила скорее исторический характер. Повествование строилось на воспоминаниях и рецензиях, с помощью которых история массовых форм театра разделялась на два периода – довоенный и послевоенный, а также прорисовывалась непрерывная линия от первых карнавалов и спортивных представлений до современных массовых представлений. Включенный в издание обширный библиографический указатель на нескольких языках подчеркивал весомость исследования. Следует отметить, что первые шаги Лаборатории по систематизации сложившихся форм, с одной стороны, открывали возможность использовать опыт предшественников, а с другой – по-прежнему оставляли проблему драматургии в центре профессиональной дискуссии.
1962
Самое большое, на что может рассчитывать доверчивый зритель, – это коротенькая сценка из старого фильма с непременной песенкой… Увы, оказавшись без могущественной поддержки изобразительных средств современного кино, артист зачастую выдает лишь суррогат сценарных ремарок. Не спасают и пережившие свою популярность песенки[86].
Таким нелестным отзывом в январе 1962 года начиналась статья Игоря Александровича Шведова «Михаил Кузнецов читает и разговаривает»[87], бескомпромиссно обличающая примитивную концертную рамку современных праздников. Концерт, в котором широко использовались достижения кинематографа и эстрады, стал удобным паттерном советской зрелищной культуры. «Помпу» и «литавры»[88] советского праздника, эксплуатирующего образы и мотивы массовой кинокультуры, Шведов противопоставил исполнительской манере Михаила Кузнецова, чьи концерты ему довелось видеть на стадионах Западной Украины. Естественную лирическую манеру и точность смысловых акцентов Кузнецова Шведов противопоставлял «диковинкам» из кино. Встреча с миром художника, как полагал автор статьи, придавала особое лирическое звучание представлению. Нешаблонная чтецкая манера, по-новому открывая индивидуальность исполнителя, могла, по мнению Шведова, стать единственным эстетическим оправданием сложившихся «суррогатов»[89].
Остерегая актера от эстрадных аффектаций и призывая его (в духе Дидро) к отказу от «литавр», драматург показывал на примере исполнения актером рассказа Константина Паустовского процесс постепенного погружения зрителя в новые и независимые от киномузыкальных шаблонов художественные миры. Созданный Кузнецовым образ рассказчика, как описывал Шведов, был подчеркнуто автономен от набивших оскомину кино– и музыкальных цитат. Таким образом, настаивал журналист, театральные впечатления возникают и переживаются в воображении зрителя здесь и сейчас, вне какой-либо зависимости от известных фабул и героев. Отказ от эксплуатации воспоминаний о киновпечатлениях в пользу процессуальности переживания позволял исполнителю не повторять, а воспроизводить событие. В данном случае зритель встречался не со стереотипным образом и сюжетом, а с непосредственно рождающейся на его глазах композицией.
Статья Шведова вызвала полемику в Лаборатории. Откликнувшись на его замечания, Бетти Глан в апреле 1962 года выступает с призывом поддержать развивающиеся зрелищные практики[90]. Не оспаривая сформировавшуюся трехчастную «устойчивую структуру», она соглашается с необходимостью модернизации типизированного представления-концерта в сторону создания непосредственного действия. В качестве образцового примера ею выбран праздник-рапорт в постановке Сергея Якобсона, в котором она особенно подчеркивает наличие динамических и конфликтных фрагментов театрализации («бегство», «борьба»). Обобщая первые опыты начала 1960-х годов, Глан соглашается с устоявшейся трехчастной композицией, выделяя в ней пролог с обязательным изображением историко-революционных событий, «пеструю» концертную часть, представленную разножанровыми элементами (в том числе фрагментами из кинофильмов), и апофеоз – торжественный парад всех участников представления. Однако отмеченную Шведовым «угрозу стандарта»[91], полагает Глан, возможно преодолеть, если в прологе предъявить зрителю широкую панораму современных и злободневных «фактов»[92] или синхронизировать содержание с историко-календарной актуальной повесткой. В данном случае предлагалось перефокусировать сюжет с узнаваемых цитат массовой культуры на праздничные, «красные дни» календаря.
Центральным событием 1962 года, содержательной основой для деятельности режиссеров станет очередной юбилей – 150-летие Бородинского сражения, позволявший отработать механизмы мифогенерации на выгодном историческом материале.
Временна́я дистанция и неоспоримая важность для отечественной культуры позволяли актуализировать тему победы и отработать механизмы освоения героического прошлого советским настоящим. Через известный со школьной скамьи ход сражения при Бородино можно было рассказать и о Великой Отечественной войне за счет сюжетных перекличек[93]. Директор Государственного Бородинского военно-исторического музея-заповедника, выступая на заседании юбилейной комиссии, анонсировал открытие двух взаимосвязанных экспозиций, в которых художественные произведения, посвященные Отечественной войне 1812 года, продолжались экспонированием фотографий, вещей и документов, связанных с обороной Москвы в 1941–1942 годы: таким образом, два героических нарратива монтировались в физическом пространстве. Выставка построена таким образом, чтобы экспонаты перекликались между собой, основной точкой пересечения и рифмой была локация – Москва, благодаря чему создавалось ощущение преемственности, наследования героического прошлого. Пример такой рифмовки, опирающейся на общий семантический знаменатель места, – простреленное удостоверение полковника, командира 32-й стрелковой дивизии В. Полухина, находившегося в обороне на Бородинском поле. Сакральный статус места сражения актуализировался через документ. Вещь В. Полухина связывала события 1942-го и 1812 года в цепь через местоположение боев, навязывая содержательные переклички[94].
Подобный прием создания триумфального мифа использовался в некоторых программных постановках лаборантов. Примерами могут служить постановки трех ярких представителей Лаборатории – Ильи Рахлина в Смоленске, Сергея Якобсона в Саратове[95] и Александра Рубба в Москве.
Представление Рахлина предварялось циклом городских лекций и серией коммеморативных практик на улицах города, в цехах и у мемориалов. Подготовка города к предстоящему празднованию начиналась с возложения венков к памятникам героев Смоленского сражения, бюсту Кутузова и братским могилам жертв Великой Отечественной войны. Развевающиеся надписи («1812–1962», «Слава народу-победителю!», «Прадедам от правнуков») будто размыкали границы двух войн, соединяя их в героический подвиг[96]. Стихотворением «Кутузов в пути» (1944), прочитанным поэтом Смоленщины Николаем Рыленковым, открывался вечер памяти 27 августа[97]. Фронтовая судьба поэта и солдата, защищавшего эти земли в годы Великой Отечественной войны и грозившего Бонапарту из будущего, объединяла два военных сюжета. В рассказе о «грозном» и «суровом лике» полководца угадывался другой «отец народов» и главнокомандующий 1940-х. Портреты Александра Невского и Александра Суворова рядом с портретами партизан, воевавших в годы Великой Отечественной войны, как и хор ветеранов, исполнивший народную песню «Бородино» на стихи Михаила Лермонтова, демонстративно уравнивали военные фабулы[98].
По замыслу режиссера, после возложения венков в торжественной тишине следовало отдать честь героям, зачитав их имена, биографические и военные свидетельства. Советский документализм, подчеркиваемый режиссером, с указанием цифр и имен, словно гомеровский перечень кораблей, придавал происходящему эпический характер. Такой была и коллективная клятва партизан отряда им. С. Лазо, зачитанная дословно[99]. У могил павших воинов жители слушали историю «О 37 офицерах», рассказанную участниками легендарного танка «Боевая подруга», а на Земляном Валу и у бюста Кутузова очевидцы или их родственники рассказывали о судьбе места или памятника[100], которые, по заверениям организаторов мероприятия, имели своих свидетелей – здесь были и те, кто воевал с участниками прославленного экипажа танка, и сын создателя памятника героям Софийского полка[101]. Выраженная агентность[102] участников по отношению к месту, предмету или событию, как и на выставке Государственного Бородинского военно-исторического музея-заповедника, выступала в качестве материального легитиматора мифа, в котором предъявленный на празднике свидетель (потомок, свидетель свидетеля или родственник) получал функцию сказителя – который, однако, не пересказывал историю, а вспоминал ее. Доверительный характер рассказа вкупе с материальностью места и предмета актуализировали культурную память, связывая ее с городским пространством. Два дня тотального подчинения городского пространства праздничной повестке сменились массовым представлением «Помнит вся Россия» на стадионе «Спартак», местоположению которого также придавался сакральный характер. Связь расположения советского стадиона с событиями прошлого, как и в предыдущих примерах, превращала место празднования в общий локус, придающий войнам созвучный характер.
Наш красавец стадион «Спартак» построен у подножия
знаменитого Королевского вала,
где разгорелись наиболее ожесточенные бои
Смоленского сражения. Зрители знали об этом[103].
Перед собравшимися зрителями – около десяти тысяч на трибунах и около трех тысяч участников на поле стадиона – режиссер развернул внушительное по своим масштабам историческое полотно. Живописно представленные картины сражений, изобилующие военной атрибуцией, по существу являлись исторической реконструкцией.
«Иллюзия достоверности полнейшая, – вспоминает один из восторженных зрителей. – Идут гусарские офицеры в ярко-красных, расшитых золотым шитьем мундирах, с ментиками через плечо, в киверах с покачивающимися султанами. Лошади тащат медные пушки, покоящиеся на громоздких лафетах <…> Мундиры, мундиры, мундиры – зеленые, коричневые, синие.
На высоких бараньих шапках серебристо поблескивают орлы. У плеч – тяжелые ружья»[104].
Зрители видели поле у подножия вала, по двум сторонам которого располагались расквартированные части французских и русских войск. У северной стороны стадиона возвышался макет крепостной стены[105], напротив – войска французов, а в стороне, между ними, зеленый шатер как образ смоленского леса. Отступление русских солдат описывал чтец Эдуард Велецкий[106].
Долгожданное появление Кутузова в исполнении Аркадия Аркадьева с компанией боевых соратников вселяло в «солдат» надежду. «Генералы проезжают вдоль солдатских шеренг. Проясняются хмурые лица. Над шеренгами проносятся раскаты громового “Ура”»[107], – сцена была отчетливой отсылкой к смотру войск на Красной площади. Следующая, центральная сцена Бородинского сражения производила на гостей стадиона особое впечатление.
Статья о театрализованном представлении «Помнит вся Россия» (режиссер И. Я. Рахлин). Газета «Рабочий путь», 28.08.1962
В громе пушечных залпов, в дыму и пламени, заволакивающих поле стадиона, мы забываем, что это всего лишь представление[108].
Первая сцена заканчивалась отступлением русских войск в пелене пушечного дыма. Теперь в кортежах, проезжавших по гаревой дорожке, везли раненого Багратиона, трагически погибших генерала Раевского и его сыновей. Тем контрастнее оказывалась следующая сцена, изображающая перелом в бою. Желая придать сражению народный характер, постановщик ввел сцену встречи Кутузова с партизанкой Василисой Кожиной в исполнении Клавдии Хабаровой, рассказывающей о французах, сожженных ею в избе. «Армия – народ, прочней союза нет»[109], – заключает полководец после разговора с ней, почти цитируя советскую песню Михаила Вершинина[110]. Реплика становилась началом следующей победной сцены.
Вооружившись вилами и косами, под предводительством старостихи, партизаны Смоленщины выводили обезоруженных «покорителей мира». Победа над «жалкими» и плененными французами оборачивалась началом Октябрьской революции с виднеющимся вдали силуэтом «Авроры»[111]. Таким образом октябрьские события буквально становились следствием победы 1812 года. Расширяя исторические границы большевистского переворота, чтец помещал героизм Отечественной войны 1812 года в революционный нарратив:
Ты привела надежды всех веков
На рубежи Семнадцатого года,
Познав величье истинной свободы,
Величье подвига большевиков[112].
Во второй части представления речь шла о следующем витке истории. И вот уже на гаревой дорожке зрители видят не раненого Багратиона или убитого Раевского, но Ленина, открывающего «новую эру»[113]. Военные знамена сменяются флагами союзных республик и «советским раем» на центральной круглой трибуне. Беззаботно вальсирующие пары и ансамбль девушек-школьниц, исполняющих гимнастические упражнения с обручами, демонстрировали образ гармоничного, слаженно движущегося организма.
Девочки-школьницы выполняют упражнения с обручами. Их ряды сходятся и расходятся, образуя затейливые, многокрасочные узоры <…> Как ярко светит солнце! Как светлы улыбки! Кажется, счастье будет длиться вечно. Но…[114]
Работа советского perpetuum mobile обрывалась сообщением о новой войне. Началом второй части представления было также вражеское нашествие. Параллелизм, поданный рассказчиком через сравнения («дымное пламя новой войны – еще более жестокой и разрушительной»; «Гитлер, как и Наполеон, бредил мировым господством, носился с идеей блицкрига – молниеносного разгрома России»)[115], и мотив повторяемости, цикличности придавали происходящему драматизм. Поэтому сюжетно оправданным становилось решение, в котором исход войны вновь решался силой «смоленского леса»[116]. Только теперь носителем судьбоносной народной инициативы, вершащей победу над врагом, были «потомки Василисы Кожиной». Их имена названы, а герои представлены. Как и в сцене с Кутузовым, портреты партийных элитариев (секретари горкома) и делегатов от народа (танкисты, партизаны) демонстрировали символическое единство. Триумфальную сцену завершала живая картина. На движущейся платформе появлялся «сошедший с пьедестала» советский солдат, прижимающий к себе маленькую девочку. Дублируя позу с монумента Евгения Вучетича, стоящий на сцене солдат пронзал мечом «паучью свастику» и окончательно объявлял победителя в войне 1812 года. Завершалось представление сценой «Реквием», свидетельствующей о решающей роли и подвиге советского солдата. Не остается места для символов Отечественной войны 1812 года. В финале они вытесняются преклоняющими колени солдатами в касках и плащ-палатках и приспущенными знаменами:
Льется траурная музыка, словно сочащаяся скорбью <…>. Голос ведущего негромок, задумчив, исполнен светлой печали[117].
Слова чтеца, обращенные к «братьям», объединенным «скорбной могилою»[118], помещали жертв двух войн в общую могилу, тем самым утверждая за советскими воинами исторически оправданное место законных потомков 1812 года.
Эпилогом представления стал концерт с участием артистов эстрады и кино. Сложно изживаемая массовым праздником рудиментарная форма звездных концертов снова объединяла советских артистов, исполнивших отдельные композиции (Марк Бернес, Николай Рыбников) и фрагменты из известных кинокартин («Кубанские казаки», «Евдокия»). Продолжавшаяся более двух часов, концертная программа заканчивалась демонстрацией новой победы, определявшей актуальный футурологический проект. Последнее сражение предстояло дать в космосе. Все те же смоленские школьники заполняли бывший школьный двор. Теперь это – стартовая площадка космодрома, с которой запускалась победная ракета.
В клубах огня и дыма взмывает в синее небо ракета, символизирующая победу советского народа в завоевании космических пространств[119].
Повторяющаяся тема триумфа вновь требовала показать на гаревой дорожке героев – теперь космических. Как и в предыдущих эпизодах, условный хор, комментировавший подвиг, состоял из номенклатурного «корифея» (Никита Хрущев) и группы народных героев-посланцев (Юрий Гагарин, Герман Титов, Адриян Николаев, Павел Попович). Спектакль, начавшийся движением от крепостной стены, двигался в пространстве словно по экспоненте, начавшись с горизонтальной плоскости и завершившись вертикальной доминантой – коллективным запуском ракеты.
Представление Рахлина интерпретировало как юбилейные события Отечественной войны 1812 года, так и ключевые отрезки советской истории. Фабулы связывались через общую героическую топику (Королевский вал, Смоленск), позволяющую построить исторические переклички (что подчеркивали и сотрудники Лаборатории)[120], и через диалогизм «предки – потомки». В двухчастной композиции праздника использовался прием параллелизма; однако целью было не просто повторение или сравнение, а развитие сюжета по спирали. Исход сражений обеспечивался жертвенностью героев-элитариев и их устойчивой связью с низовой горизонтальной народной инициативой. Историческая дистанция между двумя сюжетами стиралась не только отождествлениями в риторике Чтеца, но и особой последовательностью событий. В первой части, посвященной досоветскому периоду, отсутствовали эпизоды, повествующие о мирной благополучной жизни. Эти эпизоды появлялись во второй части как символ налаживания быта советских граждан. А центральный эпизод «Рождение революции», следовавший за сценой победы над французами, преподносился как следствие народной войны 1812 года. Появлявшаяся за гонимыми французами фигура Ленина будто довершала исход Отечественной войны. Такое перетекание сцен с подчеркнутым временны́м напластованием расширяло мифопоэтические границы Октябрьской революции и объявляло ее порождением войны 1812 года и законным ее продолжением.
На следующий день праздничные торжества завершались народными гуляниями. Элементы партиципации, втягивающие участников действия в игровое поле, соседствовали с рудиментарными формами распространенного в Средневековье зрелища травли – только на советский манер. Это зрелище, по мысли режиссера, должно было представить историческую миссию Смоленщины как земли-защитницы.
Театральная игра[121] «Охота на лис»[122] в современных формах представляла сюжет поимки врага. Героями игры выступили «увлеченные радиоконструкторы». Вокруг городской эстрады участники устанавливали радиомост с жителями Бородино, и это составляло завязку сюжета. Радиоохотникам предлагалось, вооружившись портативными радиостанциями, отправиться в самые отдаленные уголки парка, где были спрятаны «лисы»[123] – вражеские радиостанции. «Советскому охотнику» предписывалось, рыская по парку, распознать сигналы «тайных радиостанций» и обезвредить «замаскированных радистов»[124], не допустив передачи важных сведений. Борьба с иноземным врагом разворачивалась на фронте информационной войны. Противостояние шло в пространстве сомнительных радиоволн и превращало радиолюбителей в диверсантов.
Этим опыты лаборантов по освоению новых зрелищных практик не ограничивались. Продемонстрировать неприступность советских границ должна была сцена поимки злоумышленника с участием пограничника. На площадке, напоминающей то ли участок, огороженный забором, то ли границу, демонстрировались способности служебной собаки отыскать спрятанный предмет. Развязкой становилась сцена расправы собаки с врагом[125].
Другим примером актуализации событий 1812 года стало представление «Если бы парни всей Земли…»[126], поставленное Сергеем Якобсоном в Саратове. Композиция из трех эпизодов иллюстрировалась песнями. В песенном прологе хор (500 человек) призывал собравшихся к миру[127]; в следующем эпизоде «Хотят ли русские войны»[128] заявлялась тема героической жертвы русских. Режиссер выводит в качестве главного спасителя воина-освободителя, образ, созданный Вучетичем, – вооруженного мечом солдата с ребенком на руках, и многократно его множит: двести оживших монументов заполняли чашу стадиона. Следовавшие затем слова протагониста о прошлых войнах, о «могилах, которые остались после нашествия», размыкали контекст Великой Отечественной войны. Мечи солдат, вдруг превращавшиеся в кресты, образовывали бесконечное кладбищенское полотно и переносили солдата последней войны в более широкий христианский контекст. Неслучайно режиссеру важно было начать повествование с рассказа о войнах, изнуряющих русскую землю.
Якобсон, как и Рахлин, показывая досоветский антимир, противопоставляет «миру крестов» пространство советского рая. Кресты сметались; вместо усеянного ими поля солдат и детей выстраивалась ступенчатая «пирамида социализма»[129], сложенная из флагов союзных республик. Пирамиду венчал портрет Ленина, скрепляя ее семантически, придавая монолитность и иерархичность. Как и в описанном выше празднике по сценарию Рахлина, вслед за этим эпизодом следовал суровый эпизод вражеского нашествия. Иллюстрируя песню «Бухенвальдский набат»[130], под хоровое пение на мотоциклах появлялись немецкие солдаты, они сопровождали советских узников в колоннах грузовиков. Кольцо смерти на гаревой дорожке становилось плотнее. Перелом в сюжете достигался следующим эпизодом клятвенной присяги, основанной, как и в Смоленске, на связи предков и потомков. Эту связь иллюстрирует фрагмент из поэмы Роберта Рождественского «Реквием»:
Именем солнца, именем Родины
клятву даем.
Именем жизни клянемся павшим героям:
то, что отцы не допели, —
мы допоем!
То, что отцы не построили, —
мы построим![131]
Акустически сращиваясь с партией хора, строки Рождественского становились литанией, по форме и характеру обретая черты поминальной мессы. В экспрессивном посыле литании образы («солнце», «Родина», «павшие герои») связывались в единый сакрализуемый объект. Поступки, продолжающие дело отцов («не допели» – «допоем», «не построили» – «мы построим»), делают героев этих строк бессмертными («именем жизни клянемся павшим героям») благодаря материальному результату этого непрерывного труда («мы построим»[132]). Клятва становилась семантическим связующим звеном для следующего одноименного эпизода, посвященного войне 1812 года. Теперь слова Рождественского, обращенные к отцам Великой Отечественной войны, взывали к предкам Бородинской битвы, дублируя предыдущую сцену. Только вместо узников пространство круга заполняли уже канониры, кавалеристы, драгуны и бутафорские пушки. Язык мизансцены сближал исторические события, устанавливая героическую равноценность двух войн. Поскольку исход битвы был известен, Якобсон опустил изображение самого сражения. Важной оказалась сцена сборов к финальному бою. Режиссер показывает героический порыв, сопровождая сцену увертюрой Петра Чайковского «1812 год», главная роль в которой отведена специально сооруженной звоннице, собранной из свезенных со всего города колоколов. Выстрелы пушек и колокольный звон объединялись со звуками оркестра и пением хора, в финале исполнявшего песню «Славься» на музыку Михаила Глинки.
Особая роль отводилась световому решению. Отказ от искусственного освещения в пользу естественного факельного в финальной сцене Якобсон объяснял стремлением обнажить естественное борение городских сумерек с живой светооптической фактурой, образуемой бликами факелов. Режиссер вспоминал, что сценическое время неслучайно было синхронизировано с наступлением сумерек[133]. Естественная темнота, олицетворяющая сгустившийся мрак истории, преодолевалась акустически и визуально. Свет, исходящий от факелов, объединялся со славлением. После финальных аккордов тот же голос, что требовал прежде клятвы, возвращался в представление и объединял два нарратива – нарратив войны 1812 года и нарратив Великой Отечественной войны через диалогизм героического («праздник посвящен парням нашей Земли…»[134]). В общей песне участники и зрители, используя заранее предоставленные либретто, вместе исполняли «Если бы парни всей Земли», продолжая этим коллективную присягу и одновременно подчеркивая драматизм невозможности встречи. Актуализировать региональную компоненту представления должен был «гость-земляк», которому «местные передовики» преподносили дары (у Якобсона – «хлеб-соль»[135]). В этом случае почетный гость выступал в двойственном статусе – как посланник от центра и как абориген. Будучи «своим чужим», он воплощал, по Глан, идею посредничества между центром и периферией. А символическое дарение или награждение служило утверждению символических горизонтальных связей центра с локальной праздничной повесткой.
Временно́е сращивание военно-исторических контекстов наблюдалось также в представлении Александра Ароновича Рубба (1921–2006) на сцене Зеленого театра в московском ЦПКиО им. М. Горького. Решающая роль в сценографическом решении отводилась свету и трем экранам на сцене с проекцией киноматериалов, отражающих различные стадии ожесточенной борьбы[136]. Созвучие используемого киноматериала и живого действия, как вспоминал один из очевидцев, подчеркивало сходство двух войн[137]. Парковое пространство также превратилось в игровое поле представления: из глубин его аллей будут приходить вести; оттуда будут запеваться военные песни; появляться артиллерийские орудия и солдаты. В окружении природных кулис парка зритель (как по Руссо) на лоне природы постигал урок соучастия с историей.
Начинали повествование фанфаристы, в свете прожекторов появляющиеся из пустоты. Вслед за ними из темного пространства выходили группы знаменосцев, выхваченные «скрестившимися лучами прожекторов»[138]. «Чеканя шаг, ведомые двумя мощными прожекторами из глубины партера»[139], справа и слева возникали две линии бойцов – 1941 и 1812 годов. В общем построении, с простреленными и обгоревшими знаменами Победы и Бородинской битвы, в боевой экипировке, с оружием, они встречались для переклички. Оркестр «грянул» подошедшему к сцене эскорту. Встречей двух бывалых солдат, обменивающихся армейским опытом, Рубб открывал первую часть представления:
Первый. Ты узнаешь эти знамена?
Второй. Они развевались над нами на Бородинском поле, когда мы сражались с тобой за Россию.
Первый. Нас разделяло больше ста лет. Но мы оба отдали свою жизнь за свободу нашей Родины. Да, мы отдали свою жизнь, но мы не умерли.
Второй. Кто они?
Первый. Наши потомки. Люди шестидесятых годов двадцатого века.
Второй. Что они делают?
Первый. Они создают новый мир.
Второй. Для нас это было будущее.
Первый. Да, для нас. Для них – это настоящее.
Второй. Зачем они собрались здесь?
Первый. Они помнят не только Рейхстаг, Волгоград, июнь 1941 года
Представленный в экспозиции диалог размывал границы исторического хронотопа, в котором заявлялся не только равноценный статус героев и событий, но и мотив, объединявший зрителей, – общая коллективная память. Исход сражений равно был известен обоим героям; они или уже отвоевали, или еще готовились к предстоящему сражению. В их воспоминаниях сокращалась историческая дистанция, доверительный характер беседы, как и в прежних постановках, уравнивал исторические фабулы; таким образом события выключаются из горизонтальной временно́й оси и помещаются на мифологическую ось не последовательности, но повторения. Первыми после построения шел в бой батальон Таманской дивизии под командованием Кутузова (Александр Хохлов)[141].
«Кавалеристы с донесениями» и чередование видеофрагментов с «живой массой» задавали, по мнению очевидцев, необходимый темпоритм[142]. Рваность в репликах, световых акцентах и ремарках (в сценарии: «обрывается», «резко» «выхватывает») придавала действию резкий экспрессионистский характер. Первая сцена началась с языков пламени: на киноэкранах транслировались кадры горящей земли. Влетавший на коне всадник призывал противостоять врагу («Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто только может! Война!»[143]), а возгласы хора еще более усиливали драматизм действия. Бегущие от войны люди то останавливались, то двигались друг на друга. Режиссер создавал атмосферу роковой стихии, настигающей зрителей. Стихало буйство огня, застывал хор, гас экран, и «только облака»[144], плывущие вдали, и звучащая в глубине сада песня призывали солдат к сражению. Резкие музыкально-голосовые переходы (от молитвенных речей Старухи к отчаянным проклятиям Настеньки) подчеркивали агонистический характер происходящего. Картина завершалась триумфом народных героев – Петьки, Бабки и других: они и орудие вытащат, и землю спасут. Луч света вырывает героев из темноты.
Рубб чередует комические, лирические и эпические фрагменты. Исполненный хором «рассказ жителей Смоленска» из оперы Сергея Прокофьева «Война и мир» выльется в лирическую сцену клятвы, а Петька, отправившись за «чертом», оставит мать. Ритм вновь сбивается. «Чередование массовой сцены, – вспоминал Рубб, – и потом одна мать», вырванная светом из темноты, создавали «ритмический скачок», поддерживающий зрительский интерес[145]. Вылетевший на полном ходу из седла, беглый француз попадал в окружение, где его поимка оборачивалась фарсовым русско-французским диалогом. Сцена с французом подготавливала финальную битву. Из оркестровой ямы, будто из преисподней, с вилами, косами и топорами появлялись карающие ремесленники и крестьяне. Эпическую инфернальную сцену народного восстания Рубб обрывал следующей за ней лирической – стихийные массы погружались в темноту, а одинокая мать (Алла Ларионова) разыскивала в ночном Бородинском поле своего убитого сына. Эскорт войск поднимал павшего героя на носилки, а Кутузов под звуки реквиема покрывал его тело знаменем и произносил клятву, обращенную к войскам. Эхом отвечали «голоса сзади» – это были уже части Советской армии, «перекличкой поколений» открывавшие «1941 год». «Вступает хор и оркестр. Глухо и тревожно звучит “Священная война” Александрова»[146], – так начиналась вторая часть представления.
Как и в прошлых примерах, соединение двух сюжетов осуществлялось через сакральную фигуру павшего героя, в свою очередь фигура матери – аллегория Родины, а ее функция номинативна. Она распознает героическое и обозначает его. В первых репликах второй части Ведущим подчеркивалась риторика преемственности:
Земля моя! Москва моя! Я, именинник погибших предков, клянусь тебе: ни это поле, ни березу, свидетельницу прошлого сраженья, ни завоеванную в битвах Революции свободу – я не отдам фашистам[147].
За этим призывом вступал оркестр, зовущий в атаку бойцов. Параллелизм сюжетов выстраивался на повторяющихся из первой части образах горящей земли. Как после огненного всполоха в первой части следовал ритмический сбой, так сцену снова поглощал мрак.
На экране – горящая на горизонте деревня.
Пламя освещает идущих в атаку со знаменем бойцов.
Все стихло. Метет метель. Темнота[148].
Звучавшая в темноте Зеленого театра речь Левитана, произнесенная 22 июня 1941 года («Внимание, говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение…»), заставляла зрителей вслушиваться и подготавливала новый драматический виток. Вдруг справа из-за деревьев к сцене подступали «катюши» и грузовые машины с солдатами. Свет автомобильных подфарников на холме выхватывал зрителей из уютной темноты парка, делая их свидетелями истории. Регулировщица указывала автоколонне путь. Завязывала краткий диалог с проезжавшими на фронт:
Регулировщица: Откуда вы?
– С Урала!
– С Кузбасса!
– С Приамурья! Со всего Союза!
Боец: Сестренка, сколько до Берлина?
Регулировщица: Две тысячи километров[149].
Нескончаемый караван машин символизировал не только метафорическое движение к победе, но и повернутый вспять «спидометр боли». Когда до Берлина оставалось несколько тысяч километров, Регулировщице вторил повествователь, переводящий краткий диалог в метафорическую плоскость: «Какими километрами измерить все слезы матерей, детей осиротевших, города»[150]. Сценическое время уплотняется, колонна движущихся машин, подобно нескончаемому кадру из военного кинофильма, переносит зрителей в весну, где до Берлина оставалось уже двадцать километров. Звуки оркестра открывали сцену финального боя. Как и в первой части, под залпы орудий из оркестровой ямы появлялись освободители, «освещенные яркими прожекторами». Кадры штурма Берлина, как писал Рубб, «как бы подхватывали» вбегающих со всех сторон на сцену. Повторяя первую часть, народная масса растворялась, и сквозь расступившихся бойцов перед зрителем в тишине представал Рейхстаг с развевающимся знаменем и памятником советскому солдату в Берлине. Границы экранного Берлина и сцены размыкались, и советские воины, образовав дорогу памяти от экрана к авансцене, медленно, плечом к плечу «возвращались» из Берлина в Зеленый театр. Киногерой словно перешагнул границу экрана: символически каждый человек на сцене стал тем самым героем из кино, переводя категорию героического в близкий и узнаваемый регистр: «(Я) не хочу, чтобы снова на земле взрывались бомбы», – отзывались идущие навстречу солдаты 1812 года. «Мы тоже не хотим, чтобы свистели пули», – отвечали участники другой войны[151]. Представление завершалось кадрами Всемирного конгресса за всеобщее разоружение и мир. Несмотря на общую сцену призыва к миру («Мир нужен всем. Вы слышите нас, люди!»), оркестр едва слышно вступал с увертюрой «1812 год», а экраны, вопреки речам Хрущева на конгрессе, неумолимо заполнялись движущейся военной техникой.
Пацифистский дискурс продолжался на сцене недолго. Современные танки, машины парада Победы 1962 года, знамена и перестроения хора и солдат в Зеленом театре будто сообщали: «Если хочешь мира – готовься к войне», а брошенная в зал фраза («Я большой любитель жить лет до девяноста. Ясно?»)[152] символизировала обещание продолжить дело предков. Снова клятва обязывала к выполнению героического задания и связывала между собой два сюжета. Финальный салют встречали солдаты Преображенского полка вместе с бойцами недавней войны.
В череде отмеченных Лабораторией постановок отчетливо просматривалась тенденция поглощения советским мифом смежных сюжетов, выступающих в качестве мифов-доноров. Механика монтажа заключалась в том, что события и персонажи советского мифа и мифа-донора приводились к семантическому тождеству, благодаря чему историческая дистанция между ними сокращалась. Используя параллелизм в мотивировках героев и сюжетных схемах, господствующий миф проникал в структуры мифа-донора и эксплуатировал его. При этом синхронизация событийных рядов придавала хронотопу праздника циклический характер, при котором события и люди извлекаются из линейного, последовательного времени и помещаются в контекст времени повторяемого, то есть мифологического[153]. В мифологическом времени, созданном техниками монтажа, режиссеры неизбежно прибегают к особым клятвенным практикам «предки – потомки»[154].
Приведенные примеры позволяют проследить эволюцию форм массового представления. Отметим изживание фрагментированных концертных форм и движение к построению цельного сюжета за счет создания непрерывного действия, в том числе с помощью завершенных лирико-драматических сцен. Кроме того, возникают первые, пусть и робкие, попытки освоения пространства: ландшафтные и историко-культурные особенности связываются режиссером с хронотопом представления. Также заметными чертами становятся: ориентация на стилевое единство в художественном оформлении, тенденция использовать несколько средств выразительности, сочетая акустические, визуальные, киноинструменты и прочие для создания синтетического многоуровневого высказывания.
Однако, несмотря на некоторые достижения лаборантов, дискуссии о качестве и форме советского праздника не утихали. В августе 1962 года, сразу после череды гастрольных спектаклей, в газете «Известия» выходит статья, характеризующая зрелище Якобсона «парадом безвкусицы»[155]. Плывущий к эстраде Садко и плеяда эстрадных артистов «не выручили программу»[156], пишет автор. Указывая на случайный характер заявленных в программе номеров, обозреватель констатировал, что «даже в утро представления его режиссер [С. Якобсон] не знал, каких еще “мастеров” доставят в Казань московские и ленинградские самолеты, как будет выглядеть вечером концерт»[157].
Через деятельность Лаборатории можно как нельзя лучше увидеть сложные метаморфозы, происходившие с массовым представлением. Становилось очевидно, что одно и то же зрелище, созданное для конкретного города (Смоленск) и учитывающее его историко-культурный контекст (Бородинское сражение), будучи изъято для гастролей из оригинального стадионного пространства и праздничной повестки города, выхолащивалось на содержательном уровне и откатывалось к прежним концертным формам.
В гастрольной редакции Якобсона приметы, связывающие смолян с историей Отечественной войны, представлялись не столь актуальными зрителям в Ижевске, Гомеле и Челябинске, а потому режиссер оказывался перед сложной дилеммой: сохранить спектакль в гастрольной жизни или оставить его в единичном исполнении в Смоленске.
Гастрольная практика, хотя и продлевала жизнь представлению, но обрекала его на зрелищный универсализм, разрушая цельность, разрывая зрелище и среду. Теперь зритель – свидетель редких образцов целостного и завершенного спектакля обоснованно не принимал неудач. Ему становилось очевидно, что причина – в отсутствии продуманного сценария, напрямую связанного с историко-культурным контекстом конкретного города или пространства.
Чувствительная к подобным обращениям, Глан во многом согласилась с претензиями, и уже в ноябре 1962 года члены Лаборатории собрались для подведения первых итогов работы и разработки повестки развития отрасли. Главной задачей, стоящей перед лаборантами, было преодолеть стандартизированный подход в конструировании советского зрелища. Необходимость отказаться от порочной практики алгоритма (пролог, концерт, финал) была очевидна. По общему согласию, первым инструментом на пути создания целостного представления должна была стать драматургия. Писать сценарии, по мнению собравшихся, теперь следовало не режиссерам, а драматургам. В связи с этим была поддержана предложенная Борисом Кноблоком инициатива учредить библиотеку, где подобный литературный опыт мог изучаться и обобщаться режиссерами и писателями. Заметный отклик получило предложение художника привлечь к постановочной и образовательной работе «спортивную режиссуру».
Кноблок, принимавший участие в постановке физкультурных парадов 1940-х годов, придавал особое значение спортивным построениям[158]. Их подчеркнутая регламентированность и филигранная упорядоченность справедливо воспринимались им как организационная стратегия, наравне со сценарием способная упрочить конструкцию праздника.
Иосиф Туманов, кроме библиотеки сценариев, предложил в рамках Совета Лаборатории учредить фототеки советского праздника, а запланированный лаборантами в 1963 году Всесоюзный фотоконкурс на лучшие фотографии массовых праздников и театрализованных представлений на открытом воздухе призван был в следующие несколько лет наиболее полно зафиксировать и изучить иконографию советского праздника.
Для более точной фиксации визуального текста Туманов установил регламент съемки, включающий общий план, панораму и отдельные фрагменты с нескольких ракурсов. Не без внимания остались и вопросы изучения зрительской рецепции, для решения которых Михаил Ладур предложил создать комиссию по изучению реакции зрителя на местах проведения представлений и праздников. Забегая вперед, скажем, что позднее разнообразное анкетирование и отчеты зрителей будут каталогизироваться и обсуждаться после окончания театрального сезона.
Николай Петров и Иосиф Туманов. 1960-е. РГАЛИ (2358–3-311. Л. 1)
Одним из главных станет принятое Советом Лаборатории решение о проведении в 1963 году полномасштабного образовательного семинара. Направления его деятельности, утвержденные участниками, свидетельствовали о стремлении создать автономный язык, опирающийся на три доминанты – драматургию, сценографию и музыкальное искусство. Сотрудничество с советскими исполнительскими институциями (Союз композиторов, Союз художников) и формы взаимодействия профессионального и самодеятельного искусства в массовых постановках стали центральными темами будущего семинара[159].
Некоторая путаница в определении жанров и форм, существующая среди членов Лаборатории, вовсе не смущала работников советской периферии. Несмотря на непрофессионализм «затейников», спрос на их работу только возрастал. На собрании поступали предложения компенсировать возникший спрос из энтузиастов смежных профессий. Высказывались пожелания взращивать «массовиков» из студентов других специальностей (в Сыктывкаре предлагали обучать киномехаников навыкам организации массовых представлений). Отмечался опыт Одессы, где в областном доме народного творчества при поддержке местных поэтов и композиторов уже создавались сценарии массовых представлений и выходили в свет методические пособия, а отдел культпросветучреждений, одобривший инициативу одесситов, и вовсе рекомендовал распространить опыт значительно шире. Так, в Мелитополе, в агитпункте, устроенном на дому, жители самостоятельно создали театрализованный журнал и организовали «народные гуляния по профессиям»[160].
Иосиф Игин. И. М. Туманов. Дружеские шаржи. Рисунок. 1950–1960-е. РГАЛИ (2781–1-711. Л. 3)
Фиксируя возросшую динамику самодеятельных групп, Глан восприняла ее как свидетельство встречной низовой инициативы и потребности советского человека в создании новых локальных обрядов и ритуалов, основанных на «актуальности темы, оперативности освещения местной жизни, живой связи с производством и яркой театрализации местного фактического материала»[161]. Изобретение новой обрядности и поиск повседневного героического и будут определять грядущий 1963 год.
Трансформация зимних праздников Тема космоса в детских и производственных представлениях Семинар режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений • Десталинизация праздника • Бетти Глан о компенсации содержания игровой формой • Трансформация Троицы (концептуальный подход Сергея Якобсона и Александра Конникова)
Помимо масштабных задач по подготовке к предстоящим партийным юбилеям, в 1960-х годах появляется необходимость создать новые обряды и праздники. Официальная зрелищная культура, в том числе в лице Совета массовых представлений, не только все более подключается к регламентации главных красных дней календаря, но и уверенно проникает в частные формы досуга. От режиссеров-массовиков требовалось разработать методические указания по организации и проведению новых ритуалов и обычаев, встраивающихся между официальными праздниками.
Было бы уместно дать основные понятия этой главы: обряд, ритуал и праздник. Однако сами участники Лаборатории и другие специалисты этой сферы не проводили четкой границы между ними и зачастую в своих текстах вольно и вперемешку употребляли эти термины. «Эти вопросы пока остаются нерешенными, и практически в народе пользуются старой терминологией», – отмечал эстонский пропагандист новой обрядности Геннадий Геродник[162]. В границах одной работы автор нередко называет ряд праздников (Праздник совершеннолетия, Праздник урожая), а позже именует их «новыми обрядами, рожденными советской действительностью», так и не представив читателю ясных различий между праздником и обрядом[163]. Однако понятие
Агитгруппа «Синие блузы». 1920-е. Журнал «Праздники и мероприятия», № 23. Архив пресс-службы ЦПКиО им. М. Горького
Прежде всего перемонтировать следовало празднично-обрядовую культуру, основанную на верованиях и культах, чуждых советским атеистическим представлениям. Не приветствовались праздники, связанные с традициями народного православия.
После войны у советского человека значительно возрос интерес к религиозным обрядам и культам, однако уже в хрущевскую «оттепель» началась новая антирелигиозная кампания. Первые образцы методичек, посвященных новым формам праздничности, появились в конце 1950-х годов и чаще всего представляли собой сборники сценариев-шаблонов[164], предназначенных для работы с сельской и молодежной аудиторией, считавшейся в большей степени подверженной влиянию религиозного культа[165].
Критика Лаборатории прежде всего коснулась традиционных аграрных праздников. Развернувшуюся в Лаборатории массовых зрелищ работу по конструированию новых праздников можно свести к двум стратегиям: компенсации и генерации. Компенсация характеризовалась борьбой с существующими праздниками через создание аналогичных советских форм: Праздник русской березки, День моря, Праздник зеленого друга[166]. Генерация конструировала новые праздничные сюжеты (Праздник молодежи, День животновода, день первой получки)[167].
Руководством к действию для массовиков стало постановление июньского Пленума ЦК КПСС 1963 года, призывающего избавиться от пережитков капитала. Религия объявлялась «главным противником научного мировоззрения <…> одним из самых цепких пережитков прошлого»[168].
Совет по массовым представлениям и праздникам (еще до предписаний секретаря ЦК КПСС Леонида Ильичева), озаботившись практиками зимнего досуга, начнет систематизировать актуальный опыт, выделяя их в специальный методический раздел.
Примером обновленного праздника, соединившего новогодние гуляния с локальными производственными реалиями, стал Праздник русской зимы в Судже, приуроченный к районному съезду хлеборобов, в котором отчетливо узнавались черты столь желанной Глан «живой газеты»[169]. Праздник получил одобрение Всесоюзной комиссии по зрелищам.
Сцена из праздника «Чайка на празднике». Издание «Проводы русской зимы», 1964
На празднике главным борцом за производственные показатели оказывался Дед Мороз, появлявшийся на ступеньках крыльца.
Люди! Велено до вас
Довести сейчас указ.
А подписан он самой
Нашей матушкой зимой[170].
Сюжет строился вокруг изгнания Дедом Морозом аллегорических пороков. Он за шиворот вытягивает медведя из берлоги, прогоняет волка и лису, освобождая предстоящее собрание передовиков от лентяев и обжор. Завершалось представление отчетом Деда Мороза о результатах деятельности колхозов.
В заводской среде прослеживаются те же тенденции сращения праздника с производственными рапортами. Режиссер горьковского Дворца культуры, делясь с участниками Совета по зрелищам впечатлениями о прошедшем представлении, пояснял, что «хотел связать зрелище тематически и внешне с автозаводом». Местом действия снова выбиралось пространство перехода (так называемое лиминальное пространство)[171]; теперь вместо крыльца была проходная завода, которую рабочие вылепили из снега.
Вот из снега лепят стену, получается проходная автозавода.
Метелица превращается в вахтера.
Это проходная завода – проходная в 1963 год[172].
Символический праздничный переход из старого года в новый помещался в контекст привычной ситуации трудовой вахты на заводе, а попадание на завод превращалось в исполнение заветного желания. Сакральный статус пространства подчеркивался привилегией первого перехода, которая была отдана двум солдатам (Великой Отечественной войны и Отечественной войны 1812 года), воплощавшим большой нарратив о былой славе. Так, путь в новое будущее, создаваемое самими рабочими, открывали герои прошлого. В таком режиссерском решении, когда путь на завод в «новогодний» 1963 год открывала Вахта памяти, заявлялся приоритет прошлого перед настоящим. Затем появлялись посланцы из космоса – марсиане, привезенные Снегурочкой на корабле «Восток-16»[173].
Нужно, хочется пройти в 63 год.
Кого можно взять в 63 год?
Появляются отрицательные герои.
Вахтер «Метелица» их не пускает[174].
Функция помощников, доставляющих к проходной завода инопланетных существ, возлагалась на собачек и жонглера, в чьих руках предметы производства становились невесомыми. Достижения в космосе обыгрывались спутниками героя – инопланетянами, реквизитом и формой работы с ним. Кроме марсиан, пройти через проходную должен был хор доставленных на Землю звезд и передовики производства. Таким образом прошлые победы, космос и люди символически помещались в пространство завода.
Символическая победа государства над космосом выражалась в дружественной сцене разговора между небесными и кремлевскими звездами. В диалоге на равных два сценических знака (звезды космические / звезды кремлевских башен) обменивались коннотациями, сохраняя при этом внешние сценические признаки). То есть пространство космоса, «вступая в контакт со звездами Кремля»[175], семантически уравнивалось с ними, а главный геральдический знак страны принимал на себя качества небесных светил.
Особую функцию приобретала большая снежная проходная. Желание рабочих завода пройти через нее в числе первых, когда право первого перехода отдавалось космонавтам и передовикам, превращало новогоднюю снежную вахту в «чистилище» для участников зимнего праздника. Приоритетность в вахтовой очереди обусловливалась идеологемами «оттепели» и культом научных достижений, воспринимаемых Никитой Хрущевым как основное условие социального прогресса.
Успехи СССР в космосе, определявшие героический дискурс 1960-х годов, органично увязывались с разнообразными зрелищными практиками, одновременно превращаясь в материал для мифотворчества.
Зимой 1963 года космос как пространство материализованной мечты вписывался и в детские сказочные зрелища. Распространенной сюжетной схемой было путешествие на Марс и Луну. Так, главными героями новогоднего праздника на ВДНХ «Полет на ракете туда и обратно»[176] стали персонажи известного мультфильма «Карандаш и Клякса», которые доставляли группу юных космонавтов к стартовой площадке. Двери космодрома открывались, и языки бенгальского огня уносили ракету во дворец Деда Мороза.
Праздник «Елка в космосе»[177], проходивший в Лужниках, строился по схеме космического путешествия-испытания: требовалось спасти не только Деда Мороза, но и Снегурочку. Спасателями стала особая советская институция – комиссия. Этой комиссии – аналогу волшебной силы – предстояло выполнить миссию. Если право называть и различать «плохое» и «хорошее» традиционно предоставлялось Деду Морозу и Снегурочке, то здесь – экспертам, разоблачающим и сурово наказывающим врагов советских детей. Героям-экспертам противопоставлялись злодеи: Айболиту – барон Мюнхгаузен, Робинзону – Карабас-Барабас, трем мушкетерам – три толстяка. Функция отправителя[178] также отводилась первым в дуэте. Разделяя злодеев и героев, герои не гнушались наказаний. Только заплатив отрезанным языком за болтливость, барон Мюнхгаузен допускался Айболитом на борт. Три мушкетера третировали трех толстяков за леность.
По ряду причин космос становился универсальным мифогенератором зрелищной культуры для детской и взрослой аудитории. Буквальная недосягаемость, объясняемая не только предельной отдаленностью, но и отсутствием индивидуального физического опыта, превращала его в зону сверхреальности. Космос становился символом антиземного, а его освоение – торжеством человека над природой. Распространение влияния в космосе рифмовалось с советским имперским дискурсом. Преодоление земного и покорение небесного с помощью материальных благ, приобретаемых в классовой борьбе, воплощает идею бессмертия в духе диалектики материализма. «В мире марксистско-ленинской утопии, – замечает В. Смолкин, – космонавты сомкнули дистанцию между научным и философским, реальным и идеальным. Бесстрашие и позитивная, жизнеутверждающая позиция делали их олицетворением безграничных возможностей человека»[179].
Герой космического мифа обладал зрелищной притягательностью. Исключительность пространства, в котором он пребывал, распространялась на него и его действия, а возвращение космонавта из
В одном из колхозов Днем небесных братьев был назван праздник, приуроченный ко Дню космонавтики[180]. Внебытовой характер костюма космонавта, его фактура и нимбообразный шлем оказывались причиной зрелищной притягательности и популярности этого героя. Награждая передовиков, он оказывался то на тройке с Красавицей Весной, то на сельском празднике в компании Деда Мороза.
Сцена из праздника «Космический экипаж». Издание «Проводы русской зимы», 1964
Возросшее внимание к зимним праздникам, вылившееся в многочисленные методические указания и рецензии, собираемые Бетти Глан, свидетельствовало о стремлении не ограничиваться титульными торжествами так называемого красного календаря.
В типичные сюжеты добавлялись элементы-инсценировки частной жизни: обряд бракосочетания, дни рождения, частные юбилеи, рапорты передовиков с элементами масленичных гуляний. Такая сюжетно-тематическая тенденция свидетельствовала о намерении изменить норму публичного и приватного праздничных контекстов в пользу последнего, включив сюжеты частной жизни в городское, общественное торжество. Молодоженов на тройке доставляли в парк[181], им преподносили подарки[182]. Тут же приезжала Весна и рассказывала о своих спортивных планах; в масленичном костре в сопровождении сатирических виршей сжигались взяточник, алкоголик и склочник.
Такая гетерогенная структура изобретенных праздников, именовавшаяся «возрождением старого обычая на новый лад»[183], имела существенную прагматическую подоплеку. Включив свадебный обряд в многокомпонентную структуру общественного праздника, организаторы получали возможность, с одной стороны, унифицировать частный обряд, а с другой – выстроить зрелищную ткань общественного праздника через сюжет частной жизни.
Сцена из праздника «Хороши блины». Издание «Проводы русской зимы», 1964
В марте 1963 года наиболее представительная часть экспертов по организации массовых зрелищ собирается на развернутый многодневный семинар в Москве для подготовки единой эстетико-политической платформы для новых обрядов и праздников. В начале собрания Глан очерчивает требуемые содержательные контуры будущих представлений. «Генеральной темой должно стать изображение индивидуума и его труда –
В речи Глан (напомним, семинар проходил в период хрущевской «оттепели») была ярко явлена надежда на создание нового типа представлений. Война, культ личности и другие тяжелые условия жизни кардинально изменили советского человека. Скованность и «известное разобщение»[185] предлагалось искоренять двумя способами: сменой приоритетного героя (рекомендовалось изображать конкретного человека, а не абстрактный тип) и обращением к игровым формам.
Первые организаторы массово-художественного творчества Первого Всесоюзного конкурса массовиков. 1963. Тематический фотокаталог, 1923–2011, № 166
Глан, пережившая тюремное заключение, ссылку и смерть мужа, укоряла собравшихся за «засушивание» юмора. Она была убеждена, что игра позволит объединить и излечить общество, отказаться от «периода культа»[186] и регламентированности в пользу частной инициативы.
Ее понимание досугового времени, как и феноменологии игры, продолжало находиться в плоскости марксистско-ленинских концепций массового искусства. Рассуждая о генеалогии слова «праздник», она противопоставляла его слову «праздность». Можно ли, «выпивая сорокаградусную или ставя свечку в церкви», считать это праздником? – риторически обращалась Глан к слушателям. В этих случаях, уверяла она, человек руководствуется собственными представлениями о желаниях и свободах, тогда как праздник, напротив, не предполагая свободы, но являясь продолжением общественных отношений, должен объединять людей «в
«Праздник есть комплекс разнообразных мероприятий на определенной территории»[188], – утверждала Глан, почти перефразируя известное определение режиссуры Сергея Эйзенштейна. Противоречие между желанием освободить участника и сохранить монументальность советского массового торжества Глан объясняла диалектикой содержательной стороны и формы праздника.
Содержание, в ее представлении, находится в плоскости явлений действительности, поданных как идеальные, тогда как форма должна создавать настроение и опираться на народную инициативу – участие зрителей в разнообразных играх. Свои взгляды на форму и содержание она объясняла одному из слушателей на примере Девятой симфонии Людвига ван Бетховена.
Разумеется, открыто признать торжество формы над содержанием в советском празднике в рамках догматичной советской эстетики было невозможно. Все же примечательно, что вопрос слушателя о поиске новых режиссерских приемов Глан превращает в художественный рецепт, заключающийся в том, что тотальную ограниченность содержания следовало компенсировать многообразными партиципаторными формами. Игра, выступающая источником творческой инициативы в противовес однообразной содержательной строгости, смогла бы сделать представление более партиципаторным и открытым для творчества участников. Отвечая, что важнее – эпиграф или соната, она уклончиво скажет: «Развернул любую газету, взял любой лозунг – призыв и шапка на афише имеются»[189].
Предполагалось, что решения XX и XXII съездов ЦК КПСС, снимающие оковы с нового человека, станут идеологической основой для новой формации праздников. Опора на игровую стихию внутри праздников позволит сгладить идеологическое однообразие и создаст почву для «огромной общительности»[190].
Это расценивалось не только как «возможность творческого самопроявления»[191], но и как продолжение соцсоревнования в границах досугового поля. Состязательность предлагалась в самых изощренных формах: например, аукцион на новогоднем представлении, где торг шел не в привычных денежных единицах – он переводился в плоскость соцсоревнования. Дефицитная ваза оценивалась в процентах перевыполнения производственного плана. «Я был готов уже отдать эту вазу, но вот кричат – сто семьдесят процентов, – вспоминал организатор, – кричат семьсот процентов. Это сборщица чая Фундукиди, которой я и отдал эту вазу»[192]. «Массовики» наперебой предлагали членам Лаборатории изощренные формы соревнования. «Вот такой дух соревнования во все[м], – заявлял один из участников, – кто лучше споет, кто лучше спляшет, чьи костюмы красочнее»[193]. «Существом праздника является активизация людей, – настаивала Глан, – вовлечение в творчество и действие»[194]. Сожалея, что взрослые перестали играть в «сшибалку» и «молот», она предлагала выстраивать композицию праздников на основе партиципаторных схем, стимулирующих активную творческую самостоятельность, которая проявлялась в том числе в другой области – художественной самодеятельности.
Поддерживать дух соревновательности на новых праздниках и ритуалах, полагали режиссеры, должен символический персонаж (Сноп, Королева полей, Ключ и т. п.), который, находясь рядом с партийным элитарием (директор совхоза, представитель парторганизации), становился, в терминологии лаборантов, «материализацией понятия»[195]. Связь этих персонажей создавала баланс официальной риторики и игровой театрализации, продиктованной целями праздника. Игровое начало условного Снопа смягчало жесткие торжественные рамки и служило средством поэтизации трудовой деятельности. «Идет парад машин, парад коров, овец, а творца изобилия нет»[196], – возмущалась Глан. Требование допустить человека на праздник и придать костюму символического персонажа антропологические черты, приблизив его к представителю партийной номенклатуры, было свидетельством демократизации и размывания бюрократической фигуры, что отражало преобразования периода «оттепели».
Никакого труда не составляет любому нашему району создавать постепенно какие-то свои местные традиционные праздники[197].
Путь к новым игровым формациям пролегал через изобретение новых и обновление существующих праздников и обрядов. Особенно удачен был опыт советских республик Балтии. Так, праздники конфирмации сменились торжествами по случаю совершеннолетия, а поминовение умерших превратилось в «торжественную церемонию»[198].
Требовалось не только трансформировать старые обряды, но и создать ритуалы для современной повседневности. Строительство доступного малогабаритного жилья могло завершиться торжественным ритуалом сдачи дома с передачей символического ключа; пополнение в семье – конкурсом «здорового и красивого ребенка»[199].
Процессы создания бытовой обрядности обострили проблему литературной основы официальной зрелищной культуры. Отличие новых практик от традиционных заключалось в подвижности и неоднородности публики, которая часто не имела возможности видеть представления от начала до конца и присоединялась в разных фабульных точках. Участники семинара справедливо полагали, что это требовало включения дополнительных экспозиционных фрагментов, которые поясняли бы происходящее присоединяющимся. Так можно объяснить дробность и повторяемость сюжетов, которым противопоставлялись «внутренние сценарии»[200], повествующие о локальных героях и событиях, знакомых зрителю. Объединение таких сценариев с «большими» сценариями, по заверениям экспертов, упрощало бы восприятие зрителем экспозиции праздника и сохраняло бы связь между актуальным местным содержанием и большим советским нарративом (этого и добивалась Глан). Кульминацией сценариев должны были стать чествование и общественная слава региональных героев[201].
Борис Резанов. Агитплакат. Рисунок. Журнал «Культурно-просветительная работа», № 6, 1960
Если дефицит литературных сценариев планировали преодолеть, привлекая сценаристов и учреждая конкурс, то в отборе средств выразительности предлагали воспользоваться опытом церкви. Не считая этот опыт чуждым, устроители новых праздников были убеждены, что возвращают некогда украденную у советского человека зрелищность.
«Если бы на одну минуту взять и отнять у церкви всю ее обрядность, весь тот театральный характер, который она взяла из народных праздников, из народных обычаев, и отдать это народу, то церкви нечем будет заманивать народ»[202], – заявлял один из участников конференции в марте 1963 года.
Таким образом, соревноваться следовало с пышностью церкви. По мнению одного из радикальных участников семинара, престольный праздник становился «главным врагом идеологии», а в церкви государство только «теряло души людей»[203].
Василий Фомичев. Агитплакат. Рисунок. Журнал «Культурно-просветительная работа», № 6, 1960
Идеологическая комиссия экспертов при ЦК КПСС, созванная в ноябре 1963 года, представила программу атеистической пропаганды. Борец с «церковными пережитками» Леонид Ильичев уверял слушателей в необходимости наполнить новые обряды особыми выразительными средствами, оказывающими эмоциональное воздействие. Соглашаясь с Ильичевым, один из слушателей позднее писал, что музыка Бетховена, Моцарта и Чайковского, используемая в богослужебной практике, вкупе с живописностью и хоровым исполнением требует непременного переноса в новые обряды[204].
Подобные убеждения идеологов воинствующего атеизма распространялись на целый ряд религиозных практик, в особенности на престольные праздники, среди которых наиболее популярным был Троицын день. Симпатии сельского населения и глубокие традиции празднования, содержащие элементы православных и языческих верований, вызывали особую тревогу советских идеологов. Желание наполнить Троицын день новым содержанием объяснялось и экономическими потерями государства (снижением количества трудодней или несобранным урожаем), и необходимостью усилить рабочую мотивацию. Крестьянина, праздновавшего Троицу, разоблачали и подвергали общественному порицанию. Всякая причастность к престольным праздникам демонизировалась и считалась пагубной, а обращения сотрудников парков и дворцов культуры с призывами культивировать новый обряд подпитывали общественный интерес к Троицыну дню[205].
Один из идеологов новых праздников пишет: «Справляющие “престолы” по нескольку дней не выходят на работу, нередко устраиваются пьянки, которые сопровождаются драками, а иногда даже убийствами и пожарами. А тем временем колхозные или совхозные поля остаются неубранными, колхозы, совхозы и вся страна теряют миллионы пудов выращенного урожая»[206].
В 1960 году выходит статья «День зеленого друга, а не Троица»[207], в которой организатор массового досуга выступает с предложением альтернативного варианта Троицы и описывает опыты проведения такого праздника, предлагая ряд сюжетно-композиционных ходов.
Праздник, описанный в журнале «Культурно-просветительная работа»[208], стал хрестоматийным примером руководства[209], созданного (по утверждению автора) как отклик на низовую инициативу жителей поселка Нарышкино Орловской области, желающих побороть устаревшие формы. Преимущество «Зеленого друга» перед дискредитированной Троицей было в прогрессивных экологических ценностях сохранения природы, в то время как Троицу обвиняли (основываясь на ложных сведениях) в расточительстве природных богатств, уничтожении деревьев во время праздника. Однако это в корне не соответствовало троичным обрядам, их связи с животворящими силами природы, сформировавшимся в народной традиции[210]. Так, витальный статус березы Владимир Пропп объяснял ее ранним, в отличие от остальных деревьев, пробуждением. Поэтому, уточнял исследователь, «возникает представление, будто именно березки обладают особенной силой роста. <…> Эту силу надо использовать»[211].
Пространством для образцового праздника в Орловской области предсказуемо была выбрана березовая роща, а украшенная ветками и цветами арка превратилась в сакральное место. «Обряжение» зелеными ветками символических предметов и пространств-отверстий (арки, проходы, коридоры, украшенные ветками) имитировало мистическую геометрию троичного сюжета. Поляну окружали портреты передовиков. Транспаранты, стилизованные под старинные свитки, напоминающие паремии, подавались как старинные предания. Серия портретов, перемежающихся с плакатами, прославляющими природу, становились визуальной границей нового праздника.
Воспользовавшись консультационным пунктом, можно было узнать о правильном питании и хранении плодов и семян. Основной части представления предшествовали фрагменты из произведений русских писателей, посвященных центральному объекту славления – природе. Королева полей («материализованное понятие» в терминологии режиссеров) вместе с экспертом отмечала заслуги передовиков и танцем предваряла представление.
Основное действие было вынесено на поляну, центром которой стала береза. Композиция подчинялась единой драматической логике и строилась как чередование вокально-пластических номеров. С одной стороны, это были иллюстрированные песни-картины («Дуб», «Кадриль», «Черемуха», «Ивушка», «Из-за острова на стрежень»), с другой – целостный диалог мужского и женского начал. Первую картину («Дуб») открывал хоровод девушек. По сути картина представляла собой пластическо-вокальный диалог хоровода и солиста. «Печальный голос»[212] солиста-юноши, как его охарактеризовал зритель, становился репликой одинокого дерева, а девушки, хороводом его окружающие, делились с ним своими тайнами, намечая драматическую завязку невозможной встречи.
Вариации праздничных костюмов. Журнал «Культурно-просветительная работа», № 4, 1964
В первом вокальном монологе заявлялась тема одиночества юноши, отождествлявшего себя с дубом («Ах, скучно одинокому // И дереву расти! // Ах, горько, горько молодцу // Без милой жизнь вести!»). Готовность юноши «принять под тень» возлюбленную отзывалась хороводным танцем. Мотив поиска возлюбленной («Есть много сребра, золота – Кого им подарить? // Есть много славы, почестей – Но с кем их разделить?») разрывался кадрилью. Объединяя пары, танец ритмически и пластически контрастировал с первым песенным эпизодом, укрупняя лирическую доминанту концерта и подготавливая новый сюжетный поворот.
Следующие два эпизода («Черемуха» и «Ивушка») продолжали диалог мужского и женского начал. История несвершившейся любви, рассказанная от лица мужчины («И хожу я со своею болью, // Со своею несказанною любовью»), перекликалась с репликой девушки («Ивушка родная, сердце успокой. // Ивушка зеленая, над рекой склоненная»). И в первом, и во втором эпизоде дерево становилось свидетелем терзаний героев («Чтоб она хоть раз да услыхала, // Как душа моя в черемухе вздыхала»; «Были с милым встречи у твоих ветвей»). Именно дереву отводилась спасительная роль – с ним делились, к нему взывали о помощи («Что мне делать – сам не понимаю»; «Ты скажи, скажи не тая, где любовь моя»). Обращенный к Иве песенный монолог подводил зрителя к драматическому ответу, а мифопоэтическая связь Ивы с водной стихией делала логичный переход к следующему месту действия. Драматическая развязка происходила теперь уже на воде.
Рекомендованные примеры праздничных пространств. Журнал «Культурно-просветительная работа», № 4, 1964
Вдруг «за поляной открывалась новая сцена – настоящая река. На реке – расписной челн»[213], – так описывал происходящее очевидец. Сцена строилась как иллюстрация к песне «Из-за острова на стрежень»[214]. Сюжет из истории восстания Степана Разина становился продолжением сюжета о воде («Зорька золотая светит над рекой») и воплощал страх героини («Но ушел любимый, не вернется вновь, // С песней соловьиной кончилась любовь»). В финале актриса буквально сходила в реку[215], а принесение Разиным возлюбленной в жертву актуализировало традиционную для троичного цикла тему потопления и погружения в воду «нечистых покойников»[216]. Последние слова Разина («Что ж вы, братцы, приуныли? // Эй ты, Филька, черт, пляши! // Грянем песню удалую. // На помин ее души!») отражали присущий традиционным верованиям мотив поминовения душ усопших с элементами «кощунственного отпевания»[217].
Приведенный пример свидетельствует о том, что новые, «подмененные» ритуалы опираются на традиционные действия, символы и персонажей старых праздников. Очевидно, что при всей декларируемой антирелигиозной риторике новая культурная традиция продолжала транслировать привычные коллективные ценности, а советским обряд делали лишь внешние элементы. Даже в идеологических тисках старые традиции продолжали жить благодаря культурной памяти. Более того, даже сопротивляясь новым индоктринальным установкам, исконные элементы образной системы троичного обряда (береза, вода, призыв суженой/суженого) и мотивы (утопление, несбывшаяся встреча, поминания)[218] адаптируются к художественной ткани концертной композиции.
Здесь мы отступим от хронологического принципа повествования ради содержательной цельности и раскроем еще один сюжет о генерации новых обрядов. В феврале 1964 года Советом министров РСФСР было принято постановление «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов» и учреждена особая комиссия. В том же году сотрудник министерства посетил Всесоюзный семинар режиссеров массовых представлений и потребовал от них инициативных действий в борьбе с традиционными обрядовыми формами. Комиссии по массовым зрелищам, собравшейся 15 февраля, предстояло решить, что делать с установленным «новым» и «традиционным» (именно в такой противоречивой характеристике) праздником «Русские березки»[219].
Дебаты о судьбе превращения Троицы в Праздник русской березки развернулись между уже известным противником православной культуры, редактором журнала «Культпросветработа» В. А. Ковшаровым и режиссерами Сергеем Якобсоном и Александром Конниковым. Если Ковшаров предлагал вовсе отказаться от опоры на традицию, то режиссеры, напротив, хотели использовать или адаптировать некоторые ее элементы. Важнейшей задачей, стоящей перед ними, было изобретение эстетически и идеологически целесообразного сюжета, в котором мог раскрыться требуемый партийной комиссией образ березки. Позиция Ковшарова, обличавшего «единственного идеологического противника»[220], отличалась привычной нетерпимостью к церкви. Он предлагал сфокусировать внимание режиссеров на серии «личных» праздников и ритуалов[221] (рождение, свадьбы, похороны, совершеннолетие и др.). Впрочем, его позиция имела весьма весомые основания.
Необходимость изменения обрядов инициации и перехода к новым обрядам объяснялась тем, что они отнимали у советского человека время, отводимое для работы. Участвуя в подобных обрядах, советский гражданин отдалялся от процесса труда, вступая в приватное досуговое поле. Потому, как полагали устроители новой обрядности, человека следовало вернуть в полезное публичное пространство.
Якобсон не игнорировал опыт инсценированных религиозных празднеств и предлагал изучать богатое дореволюционное прошлое. В качестве эстетической основы нового праздника, который должен был прославлять природу, он избрал творчество Константина Паустовского, понимая, что само по себе изображение березки не является стержнем представления и не может иметь непосредственного отношения к социальной сфере.
Размышляя над сюжетом праздника, Якобсон предостерегает участников семинара от абстрактного изображения природы. Эстетика Паустовского созвучна требованиям темы, однако не позволяет выстроить театрализованную фабулу. Прочным основанием сюжета режиссер считает изображение подвигов.
Желая отыскать действующее лицо для сюжета, Якобсон предлагает персонажей, способных образовать праздник. «Должна быть береза, но ей одной будет скучно, и может быть и рябина, осина»[222], – в этой, вероятно, не без иронии брошенной фразе прочитывается стремление не только очертить круг действующих лиц, но и заявить троичную конфигурацию героев – что, в контексте изобретения альтернативы Троице, вполне объяснимо. Якобсон нередко проявлял интерес к вопросам религии, в том числе к концепции тринитаризма и использованию ее героической конфигурации.
С. Завалов. Рекомендованная схема пространства и сюжетного хода праздника. Рисунок. Журнал «Культурно-просветительная работа», № 4, 1964
Оставляя за скобками религиозные доктрины, кратко скажем, что суть – в разделенности трех героических ипостасей при одновременном наличии корневого сходства и частного различия с выраженным доминированием главного героя в триаде[223].
Идея тринитаризма, понимаемая как нерасчленимый союз, образующий сущностное единство при локальных функциональных различиях, соответствовала предложенному Якобсоном сценарию и была поддержана главным режиссером Московского мюзик-холла Александром Конниковым, переосмыслявшим ее уже в контексте советского мира, где отношения между элементами Троицы трансформировались в экспансивные отношения центра и союзных республик (русская березка – украинский тополь; русская березка – чинара).
Если в Троице центральной фигурой является Бог Отец (Сын Божий рождается от Бога Отца, а Святой Дух исходит от Бога Отца), в советском переложении березка провозглашается центральной фигурой среди деревьев-республик. В сюжете это выражается через ее доминирование по отношению к другим «союзным деревьям» и роль спасительницы и начальницы.
Конников предлагал, чтобы героиня ездила по стране и «повсюду на своем пути встречала друзей – украинский тополь, грузинскую чинару, узбекский хлопок <…> А потом бы перешагнула рубежи Родины и встретилась с кубинской пальмой, румынским буком, каштаном Праги и т. д.»[224]. Представление непременно должно было заканчиваться хороводом советских республик и дружественных стран. Сюжет, названный режиссером «Березка-путешественница»[225], нашел отклик у практиков-массовиков во многих городах и республиках СССР[226].
Основой для другой модели праздника служила идея поминовения, которой проникнуты троицко-семицкие обряды.
В сюжетной схеме «Что видела березка»[227] на первое место выдвигалась героика прошлого, а центральный образ соединял в себе мотив жертвенного героизма и культ умерших предков, становясь агентом памяти. Такая метаморфоза, хоть и превращала поминание в воспоминание, сохраняла основы праздника в представлении и привычке народа. Впоследствии режиссеры и организаторы чаще всего будут обращаться к двум сюжетно-героическим шаблонам, которые можно условно охарактеризовать как мобилизационно-экспансивный, строящийся на идее единства центра и периферии, и коммеморативный, посвященный героической гибели солдата с его назидательным возвращением в мир живых.
Ярким примером нового коммеморативного сюжета стал Праздник русской березки (режиссер Сергей Якобсон), проходивший в пригородном парке города Владимира. Празднику предшествовало повсеместное украшение города березовыми ветками. Ветки были повсюду – в транспорте, в магазинах. На улицах из веток березы возвели чайные пункты. Продуктовая промышленность также не осталась в стороне – был выпущен особый праздничный набор, а надпись на оберточной бумаге гласила: «Поздравляем вас с Праздником русской березки, товарищи»[228]. Изготовленные по этому случаю торты, которые можно было попробовать у «чайных берез», служили заменой сладким пирогам на Троицу.
Бетти Глан отмечала существенный интерес горожан к празднику, который посетило около ста тысяч человек. Хороводом, ритуально связанным с Троицей, Якобсон откроет праздник. Березки длинными рядами двигались к месту его проведения. Автобусы и троллейбусы непрерывно привозили в парк желающих посмотреть представление. Некоторым зрителям пришлось идти пешком. «Я даже в церковь сегодня не пошла, хотелось на праздник посмотреть», – так один из участников передавал слова пожилой женщины[229].
Представление в загородном парке начиналось в небе, где возникала фигура героя – воздушного акробата. С вертолета на зрителей медленно опускались березовые ветви. Это задавало небытовой вертикализм предстоящего праздника.
Первая сцена была посвящена юноше, рассказывающему девушке у березы о прошлых боях. На глазах у зрителей разыгрывалось сражение-воспоминание, в котором бойца ранили, а на утро уже хоронили. Становилось очевидно, что рассказ ведет давно убитый солдат. Такой повествовательный ход придавал метафизический объем происходящему, созвучный пограничному времени Троицы, когда покойники приходили в мир живых. Ранение и смерть представляли юношу как заложного покойника[230], по традиции посещавшего земной мир на Троицу[231]. Погибнув, боец становился березой; затем следовал, по выражению Якобсона, «обряд обряжения березки»[232]. «Здесь такая деталь, – вспоминал он. – У девушек на руках подушечки, на которых размещены ленточки, бантики»[233]. Ими украшали ветви березы, и сцена кумления невест с мертвым бойцом превращалась в поминальное прощание с воздаянием посмертных воинских почестей. Как и в предыдущем примере, мы видим, что, несмотря на желание отказаться от праздника Троицы, режиссер опирается на содержание традиционного праздника. Неизменными остаются сакральный статус березы с культом мертвых и практика поминовения через принесение даров природе. Однако народно-обрядовая атмосфера приглушается включением в зрелищное поле военной атрибутики (фигуры солдат, военная форма, инсценированное сражение), да и сама смерть от ранения на поле боя наполняется недавними воспоминаниями и противоречит традиционной образной системе праздника.
На вопрос Бетти Глан, чем же отличается Троица от нового праздника, Якобсон отвечал, что здесь система персонажей[234] требует включения фантазии. Разумеется, преодолевалась лишь внешняя сторона традиционного праздника: отсылки и воспоминания о Великой Отечественной войне органично входят в комплекс празднования Троицы и поминальную традицию; юноша, при жизни не получивший заслуженной награды (материнской/сестринской/девичьей), превращается в мифологичного, но современного героя-воина.
Методические руководства к празднику, вышедшие в 1969 году, отражают этот поминальный нарратив. Фабула по-прежнему строится вокруг первого свидания («Здесь парень, девушку встречая, // Ей пел одной, ей пел одной. В июне, утром на рассвете <…>»; «И у березы парень встретил // Час грозный свой, час грозный свой»); драматического сражения, ранения и смерти («Сраженный пулей, солдат падает, склонившись к березке, а та, подобно часовому, безмолвно стоит над убитым»[235]).
Как и ранее, береза становится свидетелем героических страданий юноши и его посредником в мире ином. Она же будет оплакивать бойца («О чем поешь? // Какие грозы // На долю выпали твою? // И вздрогнув, // Молвила береза: // «Я плачу, // Разве я пою?»[236]). Монологом о неумолимой разлуке («И снова в солдатских шинелях // Ребята уйдут от невест») завершается действие, а в финале уже обновленная береза представляется зрителю в роли провидицы («Возможно ль не верить березкам, // Которые шепчут, любя, // Что ждет вон за тем перекрестком // Счастливая встреча тебя»), дарующей юноше и девушке новую встречу. В данном сюжете персонифицируемая схема «утрата – встреча» соотносится с повторяющимися циклами природных сил и переводит историю о несбывшейся встрече солдата и невесты в архетипическую плоскость.
1964. Второй способ освоения тринитарного концепта, как говорилось выше, – разработка темы иерархической связи центра и союзных республик.
В 1964 года в парке им. Низами в Баку состоялось представление «Березка и чинара – родные сестры». Молодая девушка – республика Чинара по сюжету представления оказывалась в руках бандитов-гочу, желавших насильно выдать ее замуж. Для азербайджанской девушки Чинары история заканчивалась благополучно. Под приветственные возгласы участника революции 1917 года ей на помощь приходила Березка[237]. Насильственным действиям горцев-гочу сопротивлялась не только русская Березка, но и реальная фигура революционера – инициатора спасительной операции.
Представление с очевидным аллегоризмом становилось практически советским моралите о спасительной русской помощи союзной республике в борьбе с тяжелым прошлым. Сюжетные ходы про укрепление связей между республиками и народами становились все более популярными. Так, один из организаторов паркового досуга З. А. Генкин предлагал использовать интернационализм как сюжетное основание праздника, когда бы «деревья всех стран» смогли встретиться в парке[238].
Сюжет праздника получает особое звучание в приграничных городах. Праздник «Русская береза», проходивший в Хабаровске в 1966 году, строился как стилизованный древнерусский сказ. Спасителями выступали русские богатыри, борющиеся с печенегами и половцами за русскую березу-красавицу. Представление завершалось освобождением плененных березок. У врага отбирали «сундук писаный», содержащий «свиток награждений за учебу и труд». Освобождая землю от захватчиков, Алеша Попович произносил: «Верьте, люди, в силу русского войска»[239].
В том же году в приграничном городе Петрозаводске было решено объединить Праздник освобождения Карелии с требуемыми «русскими березками». На празднике «Песни борьбы и побед» рядом с воевавшими в Карелии солдатами на подвижных платформах-картинах расположили группу «молодых березок»[240]. Если принять во внимание историю финско-советских отношений и судьбу Карелии, картина с советскими воинами, сражавшимися на фоне хора русских березок, приобретает оттенок экспансии. От тринитарного концепта остается лишь обыгрывание темы неотделимости частей от целого, а березки выступают лишь фоном военно-освободительного нарратива. Таким образом, попадая в сюжет о войне, русская березка становится обобщающим образом русской – советской земли, отвоеванной и противопоставленной земле «не нашей».
Переизобретение обрядности включало не только антирелигиозную борьбу, но и борьбу с локальными праздничными традициями. Конструирование новых обрядов и праздников не обошло стороной и советские республики Балтии. Так, обряд конфирмации, по рассказам делегата из Эстонской ССР, подменялся лекциями, посвященными морали и быту, с устройством демонстрации мод; в конце мероприятия участникам выдавались удостоверения. Трансформация дня смерти (поминальный день) решалась формальной заменой пастора на участника событий 1917 года или того, «кто делает речь»[241]. Хоровые песни протестантской литургической традиции сменились народными, а завершалось действо маршем революционеров с обязательным для таких праздников, как уже многократно подчеркивалось, героем-легитиматором. В данном случае в его роли выступил Каарел Кириллович Ирд (1909–1986), соединявший в себе требуемые ипостаси – участника войны и певца хора[242].
Кроме борьбы с религиозной культурой, новые праздники должны были унифицировать традиции разных наций за счет включения локальных торжеств в «красные» даты советского календаря.
Культура народов Балтии неразрывно связана с морем и рыболовным промыслом. Празднование Дня рыбака имело устоявшийся корпус ритуально-обрядовых практик. Их также было решено искоренить. Праздник моря, проходивший осенью 1964 года в Клайпеде, по словам участника, соответствовал курсу на праздничную пересборку[243]. Очевидец говорил, что если раньше рыбаки, ожидая улова, приносили морю вознаграждение (бросали монеты), то сейчас праздник наполнился «поэзией труда»[244].
Торжества, проходившие на протяжении четырех дней, имели разные темы. Первый день посвящали труду и морю, практикам славления и поощрения производственных заслуг с обязательной демонстрацией лучших изделий – свидетельств подвига. Второй день был посвящен женщинам, «оставшимся на берегу»[245], от которых также требовался отчет о результатах трудовой деятельности (выставки работ местного комбината быта с обязательной формой документирования результативности – дипломы, премии). Третий день подготавливал проведение морского представления четвертого дня, где главные действующие лица – моряки под предводительством Нептуна с трезубцем – двигались к парку. Там им предписывалось выслушать послание уже «советского Нептуна» – вице-адмирала Балтийского флота Якова Почупайло, поздравлявшего многочисленную колонну моряков, собравшихся в парке.
Главная часть праздника с наиболее эффектными зрелищами на воде проходила в последний день. Яркие морские картины: «морской парад», «морские учения», «атаки летящих торпедных катеров», «потопление вражеского корабля», «огромный морской пожар» следовали одна за другой в своем мобилизационном нарративе. Праздник моря заканчивался высадкой десанта у берега Клайпеды и пожеланиями Нептуна больших удач рыбакам и морякам[246]. Прежде чем удалиться со амфибиями – сказочными персонажами в береговой лес, десантники топили бюрократов и пьяниц, сбрасывая их в море со «всякой нечистью»[247]. На вопрос эксперта, «нужно ли в море всякую дрянь бросать», устроители отвечали, что «может быть, море их перевоспитает»[248].
Деконструкция структурно-семантических полей праздника начиналась уже с выбора даты. Традиционный праздник – День рыбака – был перенесен на новую дату и приурочен к Дню освобождения Литвы, который совпадал с празднованием Дня морского флота. Так, локальная праздничная традиция помещалась в более широкий советский военно-викториальный календарь. Исходя из этой логики, вполне оправдано, что рыбака должен сменить моряк, Нептуна – генерал Почупайло, а море, в которое рыбак некогда бросал монеты за улов, из дарительной стихии должно превратиться в институт перевоспитания пьяниц и всякой нечисти[249]. Такая семантическая подмена, когда функцию Нептуна принимает на себя военный, объясняет, почему вместе с десантниками на берег высаживаются амфибии – теперь они находятся в едином сюжетном поле и вместе скрываются в прибрежных лесах Литовской ССР.
«Раскрашенные будни»[250], как верно характеризовал современные праздники Сергей Якобсон, все больше состояли из революционных и военных картин, лишь номинально привязанных к праздничной повестке.
Праздники русской зимы также нередко становились поводом для трансляции событий Октябрьской революции, явленных как большой исторический перелом. Представление «Русское чудо», проходившее в Смоленске в 1964 году, хотя и было посвящено 1100-летию города, лишь косвенно затрагивало эту тему. Открывала шествие тащившая соху заморенная лошадь, в которой прочитывался образ Руси, «убогой и забитой»[251]. Следующие затем сцены революции в яркой форме демонстрировали и героя Василия Теркина, и тему космических побед. С победами на земле и в небе (Теркин – космонавт), на контрасте с предельно архаизированной дореволюционной жизнью, революция представала как чудо.
Таким образом, более чем тысячелетняя история Смоленска преподносилась как история победных освободительных сражений, начало которым было положено в октябре 1917 года. В таком нарочито выстроенном нарративе полет в космос представал как прямое следствие Октябрьской революции.
Схожие черты свойственны и Празднику проводов зимы в Беларуси. «Санный поезд колхозов»[252], возглавляемый тремя богатырями и ряжеными, прибывал в сказочный снежный городок, где его встречали портреты передовиков производства. Глашатай, развернувший старинный свиток, объявлял:
Люди, велено сейчас
Довести до вас указ,
А подписан он самой
Нашей матушкой Зимой.
Каждый год сего числа,
Как гласит указник,
Людям нашего села
Выходить на праздник[253].
После того как были доставлены носители рекордов, Снегурочка инициировала чествование героев производства:
Здравствуй, лиозненский народ!
Кто герой – пройти вперед!
Видишь сказочный дворец —
В том дворце стоит ларец.
Ленты алые в нем есть.
Их иметь большая честь.
Вам повяжет их сама
Наша матушка Зима[254].
Воззвание «Повязать собственноручно ленты славы людям лучшим»[255] открывало марш. «Волшебный артефакт» – ларец объединил реальность и сказку, с его помощью – принесением даров («ленты алые») и славлением (круг почета в санях) – живые герои и их подвиги становились частью сказочного пространства и времени. Такой сюжетный ход наделял труд сказочными коннотациями, поэтизировал его и отделял от рутины.
Нужно сказать, что обращение к героям русских сказок, которые в представлениях часто действовали вне исходных сюжетных паттернов, позволяло преодолеть сюжетную скудость новых праздников. Однако во многих случаях персонажи не действовали в герметичном мире сказки сообразно своим задачам, а выступали в роли тех, кто доставлял предписания и рапорты о результативности.
Так, в детском лагере Куйбышева (ныне Самара) в присутствии лодочной флотилии из воды на носилках появлялся дядька Черномор[256], возвещавший о скором приходе Нептуна. Вслед за ним из лодок выходили семь его спутников-богатырей. Однако их задачи, равно как и число, объяснялись совсем не сказочными причинами:
– Кто вы?
– Богатыри-семилетки!
– Которые космос покорили[257].
Помимо сказочных персонажей, широко использовались образы героев-легитиматоров – непосредственных участников революции, старых большевиков. Как делегаты от прошлого они обеспечивали преемственность событий. Революция в их рассказах, упоминание имен героев или их заслуг интегрировались в смысловое поле современного праздника. Используя символическую атрибутику, они передавали эстафету памяти, подтверждали подвиги и свидетельствовали славления.
В 1964 году на Празднике хлеборобов в Казани старые большевики во главе с Золотой Осенью награждали отличившихся, занося их имена в «вечную книгу славы»[258]. Спустя несколько лет в Орехово-Зуево состоялся праздник молодежи «Пути отцов – дороги сыновей», где потомки встречались с участниками революционных событий для передачи «допризывникам» символических «факелов мужества»[259].
Становление новых празднично-обрядовых форм, появление которых было вызвано необходимостью освободить советского человека от религиозных предрассудков, характеризовалось рядом существенных особенностей.
Во-первых, у режиссеров отсутствовала четкая система классификации, которая разделяла бы праздники, обряды и ритуалы. Произвольное употребление терминов зачастую приводило к симуляции или подмене элементов и явлений.
Во-вторых, новые сюжетно-героические схемы и мотивы не могли в полной мере компенсировать отмененные художественные и образные структуры. Из-за искусственного и форсированного внедрения новых сюжетов и символов повествовательные схемы и персонажи стали чересчур упрощенными, плоскими (герой; констатация подвига; предъявляемый результат общественно одобряемого блага; славление). Изгнание всего, на чем лежала тень религиозного и сакрального, вынуждало обращаться к героям и сюжетам русских сказок: три богатыря, русская тройка, Метелица, дядька Черномор, разнообразные зооморфные персонажи должны были возместить недостаток фантазийного. Кроме того, использование элементов традиционного русского костюма и атрибутов сказки, часто с указанием на их ветхость и исключительность (ларец, шкатулка, свиток, книга вечной памяти, указник), придавало происходящему характер сказания, предания «давних дней».
Теоретик новой обрядности Евгений Николаевич Климов, понимая древность как синоним народности, объяснял, что необходимо использовать «старорусский стиль» и колорит в художественном оформлении праздника[260]. Здесь уместно привести размышления британского ученого Эрика Хобсбаума, указывающего, что, искусственно расширяя границы древнего прошлого (ancient past), предметный мир позволяет выстроить историческую протяженность (historical continuity) и создать иллюзию исторической преемственности (historic continuity had to be invented)[261].
Парадоксальным образом персонажи сказок, мифов и легенд объединялись в чуждых им художественных мирах (Нептун и Черномор, Снегурочка и Колобок). Это объясняется тем, что им не требовалось существовать в герметичном семиотическом поле сказочного пространства. Сцепленные необходимостью обслуживать советский дискурс, они переходили из одного праздника в другой. Сказочные герои теперь не существовали в фантастичной ситуации драматической борьбы, а перечисляли производственные задачи, что превращало их в фигуру аллегорическую, декларирующую, но
Избыточная регламентированность праздников (на гендерном, производственном и профессиональном уровнях) при требуемой идеологической монолитности привела к стиранию локальных отличий. Унификация происходила, во-первых, за счет создания методических рекомендаций по организации и проведению новых праздников, во-вторых – за счет нарочитой привязки местных торжеств к общему советскому календарю праздничных дат, годовщин и юбилеев.
В-третьих, при создании новых обрядов советские работники культуры настойчиво обращались к узкому кругу сюжетов и мифологем, а именно – к военным. Сюжеты и героика революции и Великой Отечественной войны прочно проникали в производственные и сельские праздники и обряды. На первый взгляд, эти темы никак не были связаны, но они существовали в диалоге, необходимом для советской идеологии. Для создания культа труда, повседневного и производственного героизма (в поле, в цеху, в птичнике или казарме) необходимы были исторические примеры успеха. Герои и события представленных мифологем не только объясняли истоки настоящих побед, связывая их в исторически закономерную цепь побед социализма (увеличение надоев; изгнание немецко-фашистских захватчиков; полет в космос), но и соотносили реальность с высокими стандартами. Реальные герои или персонажи проверяли объемы собранной кукурузы; первыми проходили вахту на заводе или предостерегали от ошибок, напоминая о подвиге, который можно было либо повторить, либо превзойти. Кроме того, постоянная тема угроз создавала благоприятную почву для конвертации эмоций зрителей в мобилизационный потенциал, необходимый государству.
Создание Театра массовых представлений в Москве Три спектакля Театра: «Пусть всегда будет солнце» (1963), «Билет в Токио» (1964) и «Говорит Москва» (1965) Влияние зарубежных творческих экспедиций на «пространственный поворот» в советских массовых представлениях • Эстетика Ильи Рахлина, Александра Рубба, Сергея Якобсона • Первый фестиваль театрализованных представлений как художественная альтернатива Театру массовых представлений • «Оттепель» советского карнавала
Приближающийся большой юбилей – 50-летие Октябрьской революции в 1967 году – все острее ставил вопрос о совершенствовании формы массового представления и преодолении эстрадной фрагментарности и стилистической неоднородности. Практикам казалось, что эти сложности были порождены неупорядоченным характером постановочного процесса и отсутствием у режиссеров массовых форм собственной институции – театра, позволившего бы централизованно, в рамках сложившейся советской традиции стационарных театров, строить свой репертуар. Режиссеры полагали, что желаемая целостность и монументальность спектакля достижимы при такой же централизованной структуре и таких же возможностях, какие имеют театры стационарные. Наличие труппы и здания, независимой материально-технической базы и художественно-постановочных отделов, по их мнению, позволило бы рационально строить репетиционный процесс и открывало бы новые возможности для создания синтетического представления. Инициативу создания такого театра поддержали Борис Александрович Покровский, Иосиф Михайлович Туманов и другие деятели культуры.
После года совещаний Министерство культуры РСФСР приняло решение об учреждении первого массового театра в СССР. Открывшийся 15 марта 1963 года[262] Театр массовых представлений[263] возглавил Илья Яковлевич Рахлин (1917–2002) – советский режиссер, к тому времени обладавший значительным опытом в постановке подобного рода зрелищ.
На одном из таких представлений, в Минске[264], присутствовал Иван Александрович Пырьев, способствовавший переводу Рахлина в столицу для работы над массовыми представлениями[265]. Назначению Рахлина также помогло предположительно давнее знакомство с директором гастрольного бюро О. И. Зиминой, которая и представляла его и созданный театр Совету экспертов.
Труппа нового театра состояла из трех неравнозначных частей. Балетные и драматические артисты составляли лишь четверть от труппы, бо́льшая же часть коллектива – по-прежнему приглашенные на разовую работу актеры, танцовщики, музыканты и представители самодеятельных коллективов, нанимавшиеся часто на местах. Таким образом, уже на первых порах столь желанные условия целостности и постоянства коллектива реализовать не удалось.
Среди первых артистов, вошедших в основной состав труппы, были Антонина Максимова, Лилия Гриценко, Виктор Бубнов. Театр, обосновавшийся в Москве на Петровке, 38, располагал собственными репетиционным классом и костюмерными. Несмотря на возможность приглашать для работы режиссеров и драматургов, театр был лишен внутренних административных ресурсов, позволявших исполнителям работать в нем на постоянной основе.
У Театра массовых представлений теперь была труппа, материально-технические возможности и многочисленный коллектив, что говорит нам о формировании институции, но с другой – отсутствие собственной площадки для показа и невозможность рассчитывать на свои исполнительские силы снова требовали от недавно созданного театра обращаться к смежным организациям, что усложняло и без того непростую репетиционную работу над массовым представлением. И это несмотря на то, что одним из главных условий при создании театра было наличие в нем постоянного исполнительского «костяка»[266].
Главной задачей, как считал директор этой недавно организованной творческой институции, было «создание синтетического представления», в котором центральными эпизодами стали бы революция и битвы Великой Отечественной войны, поданные как «инсценированная хроника»[267] с выраженной лирической доминантой. «Воскресить»[268], как считал Рахлин, предстояло не саму фактуру событий, а эмоциональную память о них. Туманов выражал надежду, что такой художественный подход будет новым этапом в самой поэтике массового представления, а предыдущий опыт трехчастных схем (историко-революционной пролог, концерт и финал) теперь окажется в прошлом и заменится «единым организмом»[269] монолитного зрелища. Действительно, коллектив театра сразу же включился в плотный репетиционный график. Уже 8 июня 1963 года состоялась премьера первого спектакля «Пусть всегда будет солнце!»[270] (авторы сценария А. Алексин, И. Рахлин, режиссер И. Рахлин). В первые месяцы театр дал пятьдесят пять спектаклей, а за 1963–1964 годы – восемьдесят восемь, их посетило около полутора миллионов зрителей в тридцати восьми городах страны.
Вынесенная в название представления «Пусть всегда будет солнце!» строчка из стихотворения Льва Ошанина задает антимилитаристскую тему. «Мир и дружба»[271] – такие главные темы заявляет режиссер. В «революционно-романтической» пьесе (так определяли ее жанр) было около двух тысяч участников, из них лишь четыреста были профессиональными артистами, остальные – участники местных самодеятельных коллективов или солдаты.
Сцена из представления «Пусть всегда будет солнце». Авторы сценария А. Г. Алексин, И. Я. Рахлин, режиссер И. Я. Рахлин. В роли матери (в центре) народная артистка РСФСР Л. Гриценко. Стадион «Текстильщик», Иваново. Газета «Ленинец», № 114 (6756), 1963
Первым для гастрольной экспедиции было выбрано Иваново, где за несколько месяцев до обозначенной премьеры начались сводные репетиции с творческими организациями города. Вопреки дождливой погоде на заполненных трибунах стадиона «Текстильщик» зрители ожидали «единственный театр в стране»[272]. Зрители, как и четыре года назад, по старой традиции приготовились увидеть концерт в исполнении известных артистов. Представление началось с наполненной яркими красками атмосферы Кубы[273].
Разделенная на несколько игровых зон, чаша стадиона была как бы разрезана хорами и флагами, словно лучами солнца. В центре стадиона стояла пальма. Хороводы, образующие солярные круги, ширясь и переплетаясь, ассоциировались с динамичной моделью Солнечной системы.
Трехчасовой спектакль начинался кубинской песней, переносившей зрителей в экзотичные миры. Гармоничная атмосфера нарушалась рокотом моторов, возвещавших о нашествии американских сил[274]. Сцена, когда черные тени ракет нависли над собравшимися в танце кубинцами, становилась завязкой предстоящей истории. С призывом защитить мир обращалась одна из кубинских матерей, спасти которую спешил Советский Союз[275]. Зрителю не показывали, как и каким образом будет огражден остров от опасности. Вместо этого Рахлин стремительно переносил повествование в Россию в годы революции и Гражданской войны. Публика не могла не заметить столь резкий поворот только что начавшегося представления[276]. История про Кубу обрывалась. Желая «показать истоки нынешнего могущества»[277], режиссер погружал публику в череду революционных событий, где эстафету уже принимала мать со страниц романа Горького (Пелагея Власова), отправлявшая красноармейцев на сражение. Картина зарождения нового советского государства создавалась с помощью «героев-штампов» (Ленин на броневике (Дмитрий Масанов), Маяковский (Виктор Бубнов)) и национально-окрашенных хореографических композиций, олицетворявших счастливые народы.
Статья о представлении «Пусть всегда будет солнце». Газета «Рабочий край», № 138 (12448), 1963
Вслед за сценой победы революции шла сцена народного благоденствия. В окружении юных колхозниц появлялась актриса Марина Ладынина; сцена становилась репликой к фильму «Богатая невеста» (1937, режиссер Иван Пырьев) с узнаваемой главной героиней (Маринка Лукаш).
Режиссер не ограничился отсылкой к известному фильму. Выступая в роли охотников-рассказчиков, в эпизод с деревенскими посиделками встраивались известные артисты со своими чтецкими программами (Сергей Мартинсон, Екатерина Сорокина). Затем к ним присоединялись артисты цирка, в том числе дети-артисты: образуя пластические фигуры с обручами, они довершали картину мирной советской жизни.
Следовавший за этим эпизод о Великой Отечественной войне подчинялся прежней схеме. Теперь уже Родина-мать принимала клятву склонившихся перед ней воинов и отправляла их на задание. Словно в исторической киноленте по гаревой дорожке потоком двигались ожившие картины[278] подвигов панфиловцев, Александра Матросова, моряков. Как и в предыдущей сцене, изображение борьбы подменялось фигурами, лишь констатирующими подвиг.
Вдруг из колонны военных грузовиков отделялся один – с солдатом Алешей Скворцовым (Владимир Ивашов). На глазах у зрителей будет воспроизведена одна из самых драматичных сцен, вошедшая в советский культурный код, из фильма Григория Чухрая «Баллада о солдате». Спешащая на последнюю встречу с сыном Катерина Скворцова (Антонина Максимова), обняв Алешу, долго не захочет расставаться с ним в наступившей на стадионе тишине, а потом отпустит его в движущийся караван войны. Глубокое по силе воздействие этой сцены отмечали как зрители, так и сами организаторы. «Смотрят и ревут. Когда они [герои] прощаются, [зрители] видят [их] и ревут. Я уж который раз смотрю и все равно реву»[279], – делился воспоминанием об увиденном один из организаторов представления. Сильный эмоциональный отклик на показанную на стадионе сцену из фильма объясняется монтированием нескольких семантических рядов, выраженных в неожиданном сближении акустического ряда фильма (аудиозапись картины) с живой, непосредственной фактурой актеров на стадионе.
Он спешит домой, к матери на свидание, с которой у него остались считаные минуты. А она уже бежит к нему через все поле. Ей тревожно и радостно видеть его, и она не хочет отпускать сына туда, в этот страшный ад войны. Но Алексею надо возвращаться, водитель уже нетерпеливо сигналит из кабины[280].
Фрагмент впечатления зрителя здесь воспроизводит, с одной стороны, видимое им на стадионе, с другой – эмоционально-содержательное воспоминание из фильма: таким образом зритель одновременно погружен в контекст и чувственно переживает наблюдение за живыми актерами в реальном времени. Делясь впечатлениями, Туманов вспоминал: «Ощущаешь, что как бы из фильма, и в то же время видишь живого актера»[281]. Объясняя «самый волнительный»[282] момент, зритель делился: «Вероятно, сила его воздействия велика и потому, что он идет в исполнении самих участников фильма»[283]. Интимный лиризм сцены на какое-то время прервал прежнюю плакатную форму повествования и стал ритмическим переходом от общего плана к крупному. Такое укрупнение героических структур и выведение знакомых зрителю персонажей и сюжета оправданно уплотняло действие на стадионе. Впрочем, уже следующим эпизодом режиссер возвращал нас из лиричного повествования в солдатские будни.
В следующей сцене – «рассказ Теркина», обращенный к фронтовикам, – стала видна неоднородность временных, сюжетных и пространственных координат повествования, что привело к содержательным разрывам. Понять, какой принцип объединял мозаичные сюжеты, для зрителя было затруднительно. После этого повторялся сюжетный ход предыдущей части. Концерт в деревне сменился гастролирующим фронтовым театром, где зрителям предъявлялись все те же эстрадные выступления, преподнесенные как концерт, сыгранный в перерывах между сражениями для воинов. Но и здесь заданные границы предлагаемых обстоятельств растворялись в современных образах и костюмах исполнителей, чья потусторонность заявленной фабуле лишь подчеркивалась открытым эстрадным характером взаимодействия со зрителем.
Сцена из представления «Пусть всегда будет солнце». Авторы сценария А. Г. Алексин, И. Я. Рахлин, режиссер И. Я. Рахлин. Газета «Ленинец», № 114 (6756), 1963
Репертуар артистов, «с натяжкой пристегиваемый к сюжету представления»[284], по словам обозревателей местной газеты, обнажал скудность режиссерского замысла. На уже заявленные режиссером художественные миры революции Твардовского, Чухрая наслаивались никак не соотнесенные с общим сюжетным ходом выступления Марка Бернеса, Клавдии Шульженко, Иосифа Кобзона и других.
Отдельные, пусть и занимательные, концертные номера способствовали еще большему размыканию единой повествовательной линии и нарушали заявленный директором театра в анонсе принцип хроникальности. После небольшой концертной передышки с известными артистами провозглашалась победа, водружалось красное знамя над куполом Рейхстага. И в новом сюжетном повороте вновь использовался тот же принцип – теперь уже новая мать призывала встать на защиту современного мира. Завершаясь традиционной демонстрацией местных достижений, спектакль предъявлял общественности в круге почета особые достижения ивановцев.
Оценивая премьерный спектакль, зрители отмечали логическую незавершенность и схематичность[285] некоторых сцен. Неубедительным показался переход от кубинской к советской революционно-военной части сюжета. История кубинской революции, в назидание которой повествовалось о советском государстве, оказалась потеряна за множеством распадающихся сцен. Экспозиция с кубинскими событиями лишь обслуживала советский военно-революционный нарратив.
Недавний Карибский кризис актуализировал повествование, выступая в качестве зрелищного коннотата. Нарочитый исторический параллелизм между Карибским кризисом, событиями Октябрьской революции и Великой Отечественной войны должен был и логично организовать представление, и предложить зрителю способ прочтения[286] истории, и сделать ее понятной и близкой за счет ассоциации с недавними событиями. В данном случае далекие угрозы прошлого выступали как близкое и узнаваемое, и эти вызовы ощущались не как исторические, но как современные. Таким образом, тема Карибского кризиса, заявленная как исходное событие, была, подобно троянскому коню, лишь прикрытием и выступала доставщиком корневых советских мифологем. Можно сказать, что зритель, усмотревший разрыв между первой сценой и последующим содержанием, разоблачил «подарок троянцев». Ролан Барт, связывая коннотативные означаемые с областью идеологии, красноречиво называл это «смыслом, выставленным в витрине»[287].
Особого внимания заслуживает способ сюжетного построения, предлагающий зрителю концепцию цикличности исторического процесса. Каждый виток построен по схеме: нападение врага – призыв матери – освобождение от врага – установление гармонии – нападение врага – призыв матери и т. д. Из-за того, что в зрелищной ткани изображение причинно-следственных связей, определяющих переход от одного витка времени к другому, изымалось или упрощалось, события переставали носить характер последовательного повествования. Представление создавалось режиссером как круговорот бесконечно повторяющейся схватки с врагом. Подобная тенденция показывать события большой истории как циклические свидетельствует о выключении репрезентуемых событий из исторического (последовательного) времени и помещении их во время мифологическое.
Сергей Якобсон. 1940-е. Личный архив Ю. Лукосяка
Следует подвести итог сюжетно-композиционной морфологии представленного спектакля. Пространственная и временная организация неоднородны, в повествовании соединяются три фабулы, которые можно условно обозначить как «кубинскую», «революционно-военную» и «концертную». «Кубинская», так сказать, обнимает остальные и создает необходимые идеологические коннотации, а «концертная» вживлена в «революционно-военную» в качестве эстрадных интермедий (деревенских посиделок и выступлений фронтовых артистов). Известные исполнители 1960-х наравне с Теркиным давали концерт как для фронтовых бойцов 1940-х, так и для современных зрителей – в привычном и узнаваемом эстрадном образе. «В калейдоскопе драматически не спаянных сцен, – как было справедливо замечено, – артистов драмы сменяли танцоры, танцоров – певцы, певцов – спортсмены и снова артисты драмы, снова танцоры, певцы…»[288] На первый взгляд, тезис, что выбранный сюжет был удобен для включения эстрадных номеров в тело массового спектакля, был бы оправданным и справедливым. Однако представляется, в этой морфологической аномалии отражался системный культурный паттерн официальной советской зрелищной культуры. Как и в случае с производственными праздниками, мы сталкиваемся с механизмом
Сыграв летом 1963 года тридцать пять спектаклей, театр столкнулся с «новой дилеммой»[289], которой, по словам режиссера, была драматургия. В связи с этим в ноябре того же года Александру Семеновичу Каневскому[290] была заказана пьеса, которую автор закончил в начале 1964 года и назвал спортивно-эстрадной феерией «Билет в Токио»[291].
Поводом для нового спектакля стали приближающиеся летние Олимпийские игры в Японии. Предвосхищая долгожданные Игры, представление позволяло познакомиться с будущими олимпийскими героями и увидеть вживую репетицию советских спортсменов. Заверения Рахлина, что «обозрение о любви к спорту»[292] не будет концертом с «дивертисментами»[293], а актеры наконец будут «в ролях»[294], оказалось вновь несостоятельным. Прошедшее на стадионе «Лужники» представление, по оценке зрителей и участников Лаборатории, по-прежнему отличалось дробностью и множеством технических сбоев без какой-то видимой попытки преодолеть эстетические проблемы первого представления. Претензии художественного толка, высказанные в адрес Рахлина, занимали его меньше, чем вопросы материально-технической базы (количество технического персонала, объемы складских помещений, наличие радиоавтобусов). В то время как Якобсон предлагал бескомпромиссно и конструктивно обсуждать художественные недостатки новой работы, Туманов сглаживал сложную ситуацию, настаивая, что «sic: вписать в историю Театр массовых представлений может себя не эстрадными представлениями», а работой с героическими темами[295]. Предложение обратиться за помощью к театроведам Туманов объяснял потребностью в теоретической платформе для театра массовых форм. На заседании, посвященном обсуждению второго представления, царила некоторая суматоха. Озадаченный отсутствием у Рахлина подробного изложения замысла «Билета в Токио», Туманов не без упрека говорил, что «если бы сегодня встретились с вами у макета вашего спектакля нового, прочтя пьесу, которую вы положили в основу вашего представления, услышав рассказ о вашем режиссерском ви́дении этого спектакля, то, вероятно, могли бы принести больше пользы, чем обсуждая чисто организационные вопросы»[296]. Зрители тоже остались обескуражены новым «изобретением» театра. Один из них так вспоминал об этом: «О следующей постановке театра – “Билет на Олимп” <…> говорить в присутствии руководителей театра считалось проявлением дурного тона. Она канула в Лету, едва родившись»[297].
Наступивший 1965 год, ознаменованный годовщиной победы в Великой Отечественной войне, диктовал сюжет к следующему спектаклю театра. Состоявшийся 9 мая на стадионе «Динамо» спектакль «Говорит Москва» отличали от предыдущих наличие драматургии и отсутствие «заимствованных кусков»[298]. Авторами пьесы в жанре эпической поэмы выступили главный режиссер Илья Рахлин и Владлен Куксов.
Погруженный в широкую историческую панораму рассказ о рабочей семье[299] охватывал период от Гражданской войны до современности и изобиловал, как отмечали очевидцы, растянутыми[300] монологами и невыразительными[301] диалогами. Практика вставных номеров осталась необорима и здесь. «Шла-шла пьеса, а теперь станцуем гопака»[302], – саркастически характеризует сюжетный ход один из зрителей, разрушая заверения Рахлина о монолитности зрелища.
На следующий день после творческой неудачи на стадионе было созвано совместное заседание Совета по массовым представлениям и сотрудников Министерства культуры СССР. Главной темой созванного в спешке совещания, кроме обсуждения конкурса сценариев празднеств, приуроченных к юбилею, была художественная несостоятельность нового представления. На режиссера обрушился шквал критики. Отмечая провалы и отсутствие действия[303], один из собравшихся упрекал автора постановки в отсутствии не только стройного сценария, но и сколько-нибудь взвешенной режиссерской концепции. Участник дискуссии Андрей Поляков возмущенно докладывал, что, когда позвонил режиссеру с просьбой детального разбора его детища, тот оказался не готов сколько-нибудь предметно обсудить созданное. Борис Поюровский[304], смотревший представление накануне, подверг критике стилистическую и действенную стороны представления. По его словам, танцевальные номера и драматическое действие не просто существовали отдельно друг от друга, а дисбаланс танцевальной лексики и действия разрушил последнее. «Начался танец, – отмечает критик, – и пьеса остановилась, оборвалась линия героев»[305]. Описывая необоснованную многословность представления и эстетически нецелесообразный способ актерского существования, Поюровский констатировал: «Вышли герои – артисты Талбузин, Максимова, – одеты, как обычные люди, а когда выходит балет <…> вылетает настоящий балет, одетый по-балетному <…> платья ничего общего не имеют с темой. Еще раз спектакль останавливается. Потом выходят девчонки с хулахупами, с кольцами, начинаются фигурные упражнения, танцы. Взрыв, война. Но сколько было между этими эпизодами: монолог Максимовой перед солдатом, беженцы, совмещалось несовместимое в одном спектакле»[306].
Отвечая на высказанные замечания, Рахлин объяснял творческие промахи, как и прежде, техническими и организационными проблемами – не вовремя сломавшимся подъемником, многочисленными внештатными работниками, усложняющими репетиционный процесс, и нежеланием Управления театров принять его под свою опеку. Единственным в защиту эстрадной неоднородности выступил Евгений Гершуни. Несколько снизив градус дискуссии, он указал на неприменимость критериев «мхатовской»[307] драматургии к массовому представлению. Впрочем, для всех участников собрания было очевидно, что «юбилейная» неудача, показанная на столичном стадионе, сделала заметными слабые звенья театра массовых форм. Высказанные замечания сводились к нескольким пунктам.
Во-первых, слабой оставалась драматургическая основа – она не могла передать монументальную поэтику массового представления. Это касалось не только отбора событий, которые увидит зритель, но и самой подачи, часто приобретающей камерный характер.
Когда меня мальчики спрашивали: будет ли взятие рейхстага, я говорил: будет. А когда по сценарию было взятие рейхстага, я им говорил: «Надо дофантазировать. Вы представьте, что это штурм рейхстага и пр.». Может быть, здесь нужна была лестница из «Броненосца Потемкина», нужны грандиозные вещи…[308]
Так, Поюровский вспоминал о том, как объяснял происходящее на стадионе пришедшим с ним внукам. В высказанном замечании содержится, разумеется, не частное желание увидеть на сцене известную лестницу, а эстетическое требование эйзенштейновского монументализма – динамичной связи емкой детали с эпическим панорамным изображением. Сравнивая искусство массового представления с живописью «крупных мазков»[309], специальный корреспондент «Советской культуры» противопоставлял его эстетике акварели – и выводил преимущество ярких красок над полутонами[310].
Вторым существенным недостатком, как полагали собравшиеся, было однообразие выразительных и артистических форм, среди которых главенствовала декламация текстов. Леонид Окунь объяснял это традицией объединять функцию драматурга и режиссера в одном лице, что неумолимо низводило исполнительскую манеру и действие до чередования «рассказа и показа»[311]. «Попытка воплотиться в трех лицах закончилась неудачей», – с горечью констатировал один из обозревателей, объясняя это тем, что «Рахлин-драматург стал на пути у Рахлина-режиссера»[312].
Театр массовых представлений, реализовавший себя в трех спектаклях («Пусть всегда будет солнце» (1963), «Билет в Токио» (1964) и «Говорит Москва» (1965)), фактически просуществует до 1966 года, однако будет выключен из подготовки к юбилейной кампании. В некотором роде обосновано замечание Флоринского, резко заключившего, что три «созданные для этого Театра пьесы – три неудачи»[313].
Спустя много лет Рахлин с благодарностью вспоминал годы, отданные массовым зрелищам. Не без некоторого бахвальства называя себя «первопроходцем»[314], он не касался творческих неудач. По большей части делясь своими режиссерскими победами на стадионах, он говорил, что такая «значительная» примета времени хоть и являлась результатом усилий «партийно-государственной автократии»[315], однако именно на платформе массовых представлений, подчеркивал он, происходила отработка различных художественных форм. Его работа с театром массовых форм имела свою личную драматургию и символы: он дебютирует в массовых зрелищах в 1959 году, поставив на стадионе «Динамо» открытие Первого Московского кинофестиваля с подачи Пырьева; там же, спустя несколько лет, постановкой «Говорит Москва» он завершит свои художественные связи с массовыми представлениями. Любопытно, что ругали Рахлина в 1965 году ровно за то, за что хвалили и пригласили к работе в кинофестивале в 1959 году, – за преломление цитат советского кинематографа в концертную форму. Впрочем, теперь концертов с участием звезд кино оказалось недостаточно. Зрителю и партии требовался большой синтетический спектакль, создателем которого Рахлин так и не сумел стать.
Кроме драматургических и исполнительских ошибок, собравшиеся отметили недостаток внимания к пространству, локальным особенностям ландшафта и истории. Из-за установки Театра на гастрольную универсальность и адаптивность к любому советскому стадиону, зрелища, и без того сильно регламентированные, становились все более клишированными, а разрыв между содержанием праздника и жизнью людей «на местах», исторической памятью их городов становился все больше. В этом универсализме, этой серийности видится стремление советской официальной зрелищной культуры к тотальному
Завершая экстренное собрание по случаю творческих неудач театра, Глан потребует признать за художником-сценографом право авторства в массовом представлении. Наметившиеся вопросы о роли художника и пространства зададут новый вектор Театру массовых представлений, определят во многом эстетическое своеобразие юбилейного года и в некотором роде обусловят участие группы «Движение» в юбилейных торжествах 1967 года.
В июле 1965 года зрительское возмущение от представленных Театром массовых представлений работ вылилось с новой силой на страницы газеты «Известия»[317]. Вызвавшая широкий резонанс статья под хлестким заголовком «Звезды напрокат» не только обнажала уже известные слабые места, характеризуя созданное Рахлиным как «наскоро срепетированные» номера и «шумную толкотню», но и разоблачала откровенный обман зрителей, которым были обещаны так и не приехавшие Шульженко, Бернес и другие. И без того компрометирующая художественного руководителя ситуация усложнялась публичными извинениями и возмущением самих артистов, объясняющих свое отсутствие откровенным подлогом в афише, о котором они не знали. Созванное по инициативе редколлегии газеты совещание с участниками Совета по массовым формам снова подвергло гастрольную практику театра резкой критике, усугубив и без того шаткое положение Рахлина на посту главного режиссера. С новой силой оживились профессиональные дискуссии о важности пространства в постановке массовых зрелищ. Оказавшись под натиском критики в печати и среди экспертов, он покинет должность руководителя, но связи его с официальной зрелищной культурой полностью не прервутся.
Полемика вокруг художественных неудач театра повлияла на изменение роли художника в организации советских массовых праздников и представлений. Кроме того, существенное значение для «пространственного поворота» сыграла серия выездов культурных деятелей на крупнейшие европейские фестивали, где спектакли на открытом воздухе (жанр open-air theatre), находящиеся в русле мирового движения децентрализации театра[318], демонстрировали тенденцию к преодолению границ сцены-коробки. Эти тенденции были хорошо освещены в зарубежной театроведческой литературе[319]. Все чаще, с оглядкой на европейский постановочный опыт, выходят в свет отечественные театрально-критические работы, посвященные игровому обживанию разнообразных историко-культурных сред[320]. Интерес к этому со стороны режиссеров объяснялся как сформировавшейся в связи с юбилеем Великой Отечественной войны праздничной повесткой, так и желанием преодолеть границы привычных стадионных пространств. История актуализировалась за счет включения свойств
Важную роль в переоценке возможностей открытых пространств сыграли организованные летом 1965 года творческие командировки на различные европейские фестивали. Увиденные делегатами на трех фестивалях – в Сегеде, Стражнице и Авиньоне – разнообразные факельные шествия и площадные спектакли очертили образ желаемого синтетического представления. Побывав на Сегедском театральном фестивале в Венгрии, Глан будет многократно обращаться к увиденным постановкам и ставить их в пример как на обучающих семинарах, так и в своих театрально-критических работах. Размышляя о взаимодействии историко-архитектурных ансамблей с площадными формами театра, она отмечает две работы – аллегорический спектакль Ласло Вамоша «Трагедия человека»[323] и оперу «Принцесса Турандот», поставленную Миклошем Синетаром. Спектакль Вамоша, по ее словам, соединял героико-эпический язык массового театра с психологическими нюансировками театра драматического. В качестве примера она приводила соразмерную и подчеркивающую пространство жестовую культуру Милоша Габора (Люцифер). Парадоксальным образом для Глан укрупненный пластический рисунок роли (в том числе жест) не лишал образ психологической конкретности, а, напротив, укрупнял речевую партитуру роли, делая ее более фактурной[324].
В оперной постановке, кроме кукол и масок, выполненных художником Фюлёпом Золтаном в яркой гротесковой манере, особый интерес у Глан вызвала многоуровневая сценография, позволяющая раскрыть глубину сцены, превратившая действие в симультанное. В «работе с народом» виделась ей сильная сторона оперного спектакля. Подмеченные ею динамизм и пластичность хора, который воспринимался «зрителем как коллективное действующее лицо»[325], указывали на собственные художественные пристрастия Глан, желавшей соединить свободного и участвующего зрителя с выверенным строгим рисунком представления. В рассматриваемых ею примерах снимались противоречия между доминирующим режиссерским замыслом и зонами свободной зрительской инициативы, разрушалось предубеждение, что их невозможно совместить. Этим объясняются в некотором роде ее призывы к использованию художественных достижений Жана Вилара и Авиньонского театрального фестиваля[326]. Выступая на Всероссийском семинаре режиссеров, посвященном 50-летию советской власти[327], один из делегатов, посетивших Стражницкий фольклорный фестиваль народных талантов, удивлялся неподдельной народной инициативе.
Неудачи, постигавшие в течение нескольких лет московский Театр массовых представлений, с одной стороны, и увиденные режиссерами многочисленные европейские примеры успешных представлений – со включенными зрителями и эстетически оправданным диалогом с пространством – с другой, говорили о потребности в новой экспериментальной художественной платформе, которая, в отличие от существующего театра, не была бы столичной и централизованной. Это позволило бы создавать зрелищные формы в границах сложившейся практики конкретного места, сопрягая художественные установки синтетизма с контекстом городских историко-культурных объектов и пространств.
1964. «Год является своеобразным подступом к еще более важному и серьезному этапу»[328], – ответственно заявлял участник Лаборатории А. Л. Шапс, предупреждая экспертов массового театра о приближающемся юбилее Октября. В 1964 году было принято решение о создании Всероссийского (а потом и Всесоюзного) фестиваля театрализованных представлений и праздников, который, по образцу европейских, стал бы альтернативной платформой для объединения и обучения режиссеров. Фестивалю следовало, по замыслу организаторов, опираться на практику художественных смотров: отбирать по всей стране представления, рецензировать их и коллективно обсуждать на семинарах, благодаря чему будет возможно выработать универсальный терминологический аппарат и критерии работы. Таким образом, фестиваль позволит связать центр с периферией и расширит творческую базу, которая впоследствии поможет создавать юбилейные торжества.
Первый Всесоюзный фестиваль театрализованных праздников, получивший название «Навстречу великому 50-летию», проходил с июля по сентябрь 1964 года в разных советских городах. Пятьдесят участников (по числу юбилейного года) отобрал комитет под председательством члена коллегии Министерства СССР и сотрудники Лаборатории. Как и планировалось, широкий по охвату, он включал показ праздников и представлений в присутствии экспертных комиссий, после – написание рецензий на конкурсные работы и сбор критических откликов в печати с последующим разбором на семинаре в ноябре.
Рассмотрим подробнее некоторые отличившиеся представления, в особенности лауреатов, чьи постановки стали образцами для юбилейных торжеств. Хотя фестиваль и был призван расширить географию театрализованных представлений и праздников, победу на Первом всесоюзном фестивале разделили представления, прошедшие летом 1964 года в Москве и Ленинграде в двух главных парках городов. Перенос массовых представлений с титульных городских пространств (центральных улиц и площадей) в парк, как и выбранный режиссерами жанр карнавала, отражали стремление постановщиков демократизировать существующую практику массовых представлений.
Ленинградское масштабное гуляние «Космический карнавал» (авторы сценария А. Раскин, С. Якобсон), поставленное Якобсоном на территории Елагина острова в Центральном парке культуры и отдыха им. С. М. Кирова, состоялось вечером 25 июня 1964 года.
Художественное оформление входа в Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. «Космический карнавал» (авторы сценария А. Раскин, С. Якобсон, режиссер С. Якобсон, художник Р. Яник). Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. Ленинград, 25.06.1964. Архив Р. Б. Яника
Называя карнавал «традиционным»[329], режиссер подчеркивал историческую преемственность, ведь карнавалы проводили в парке с первых лет его существования. Космические сюжеты продолжали интегрироваться в праздничный нарратив, становясь медиатором, соединяющим реальное героическое «сегодня» с абстрактно-сказочным «завтра». Карнавал дает возможность совместить научное и современное с мифологическим: «Условия карнавала, – объяснял режиссер жанровые рамки, – позволили объединить реальные эпизоды освоения космоса со сказочными и фантастическими элементами»[330]. Полет означает отрыв от горизонтали, выступает как противовес всему будничному, а идея освобождения, лежащая в основе феноменологии карнавала, в некотором смысле созвучна вертикализму космического проекта, чья приоритетная задача – преодолеть границу человеческого возможного. Наслаиваясь на универсальный миф о вознесении и полете человека, сюжет советского космического подвига должен был стать, по словам Якобсона, зрелищным свидетельством могущества СССР. Елагин остров, отделенный водами Невы от Ленинграда, становился «космическим простором», украшенным звездами и планетами, а зоны отдыха парка – «владениями»[331] Венеры, Марса, Нептуна, Меркурия и Луны, куда посетителей в карнавальных гермошлемах доставляли «вестники планет»[332]. Вся территория представлялась режиссеру как обиталище футуристических существ, по которому бродили бронтозавр, жираф-великан – механизмы, украшенные зооморфными деталями. Подчеркиваемое Якобсоном соседство фантастических и реальных[333] элементов в костюмах «обитателей»[334] должно было указывать на проникающую в сказочное пространство космоса советскую повседневность. В каждом трудовом дне советского человека, по замыслу постановщика, должен присутствовать «космический отпечаток»[335]. Карнавал состоял из трех частей: пролога, заявляющего пространство и основных действующих лиц, театрализованного представления с эпизодами на суше и воде («К звездам», «В гостях у Нептуна») и «звездным балом», в котором «достойнейшие» будут награждены за танцы и песни. Собственно театральное представление с сюжетно-героическим повествованием развернется во второй части.
Декоративная подвижная конструкция. «Космический карнавал». Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. 1964. Архив Р. Б. Яника
В праздничном пространстве Елагина острова мосты, аллеи и площади были оформлены фигурами ракет и горящих звезд. Каждый попадающий туда зритель проходил сквозь символическую арку со взметающимися в небо ракетами и спутниками, по двум сторонам которой располагались гигантские фигуры космонавтов, встречающие пришедших. Прошедшим сквозь арку предлагалась атрибутика, символизирующая попадание в космическое пространство, – звезды, «планетки», которыми необходимо было себя украсить. Затем расположившиеся на вышках, «оформленных мифологическими атрибутами»[336], вестники планет встречали посетителей и подготавливали шествие Звездной королевы. Открывали его слуги – герольды-фанфаристы в переливающихся серебристых костюмах, представляющие хозяйку карнавала, располагавшуюся на высоком движущемся лестничном пьедестале в окружении звезд-вассалов среди мерцающих бенгальских огней. Осыпая встречающих и следующих за ней посетителей звездными конфетти, она отправлялась в пространство каждой из планет, где ей представляли для награды наиболее отличившихся в творческих состязаниях. Первая остановка была на Венере, чья водная стихия и определила характер сцен с многообразными трюками и театром на воде. Следующая остановка – пространство планеты Марс, где «свита» римского бога, облаченная в пурпурные тоги, погружала посетителей в мир мерцающих огней, умноженных отражением в водной глади. Однако, как подчеркивалось, «советский Марс» войны не ищет, а хочет, как видно из лозунгов, мира. Потому он только имитирует свою воинственность, подчеркивает режиссер. Да и карнавальная пушка у него стреляет лишь конфетти. Далее кортеж с сопровождением отправлялся в мир Меркурия в желтых тонах, украшенных орнаментами. Пространство Меркурия, стихия которого воздух, проявлялось в танцевальных и хороводных картинах. В римской традиции Меркурий – покровитель торговли, поэтому в карнавале он стал торговцем на ярмарке, чьи черты сливались с образом нэпмана, разгуливающего по парку и продающего товар.
Декоративная подвижная конструкция. «Космический карнавал». Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. 1964. Архив Р. Б. Яника
Декоративная подвижная конструкция. «Космический карнавал». Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. 1964. Архив Р. Б. Яника
Художественное оформление основной сцены карнавала. «Космический карнавал» Елагин дворец. Центральный парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова. 1964. Архив Р. Б. Яника
Меркурий:
В самом центре парка воздвигнута арка,
А вблизи ее ряды, полные сластей и еды.
Ряды эти новые, не простые торговые,
А кругом царит веселье, тут и музыка, и пение,
И концерты, и кино, все для вас припасено!
Есть игрушек городок – их привез нам Ленкультторг[337].
Среди многочисленных и привычных составляющих карнавала (клоуны на ходулях, ослики, бродячая группа «цыган» с медведями, пони и зебры, рейнское колесо и кавалькада с факелами) были и многообразные новые развлечения. Они представляли собой привычные советскому человеку повседневные пространства, но с карнавальными свойствами. Однако если праздничная парикмахерская, предлагавшая примерить усы и бороду, пользовалась успехом у посетителей, то карнавальная поликлиника стала причиной скандалов и вызвала недовольство экспертного сообщества. Санитары «веселой поликлиники» укладывали на носилки случайных посетителей и забирали их в палатку, где щекотали и заставляли смеяться. Нередко «пациент» начинал сердиться и кричать, требуя, чтобы его оставили в покое. Условие санитаров-дружинников, которое необходимо выполнить, чтобы выйти, было таким: громче кричать, а выйдя, сообщить собравшимся вокруг палатки, что внутри «очень здорово». Несмотря на живой интерес, отмечались и «нежелательные эксцессы»[338]. В рецепте карнавального советского смеха по принуждению, предполагавшего насилие санитаров, где непременным условием освобождения была имитация счастья, содержался государственный контроль и регламент.
Спустя несколько часов после того, как участники шествия посетили все планеты, провозглашался революционный лозунг: «На Луну!»[339] Выйдя на главные аллеи парка, зрители отправлялись на центральную площадь «штурмовать» космический дворец, на куполе которого расположилась улыбающаяся Луна, украшенная серьгами и бусами в виде серпа и молота. Светло-голубые панно, размещенные по разным сторонам входа на большую площадь, изображали звездное небо с летящими по нему ракетами. Светящиеся звезды раскинулись по периметру площади. Расположенная перед колоннадой Елагина дворца трехъярусная эстрада стала центром предстоящего «космического путешествия». Слева находился большой светящийся штурвал – колесо времени, выступившее как одна из важнейших нарративных инстанций в сюжете. Справа – пьедестал Главного космонавта. А полотно киноэкрана, раскинувшееся посреди центральной части фасада, снизу от улыбающейся Луны, послужит порталом в мир космоса.
Из темноты в луче прожектора возникал хор юных космонавтов-фанфаристов, которые призывным залпом ракет объявляли о начале представления «К звездам». Проводником по сюжету станет Главный космонавт. Взмывающими в небо выстрелами из ракетницы он вызывал Маяковского. Появившийся поэт, читая стихотворение «Юбилейное», заявлял тему одинокой Луны, нуждающейся в сопровождении спутников. Его слова запускали машину времени, на которой герои совершали путешествие. «Машину времени, изобретенную героями моей поэмы, мы используем, чтобы воскресить путь, проложенный к звездам»[340], – обращался поэт к собравшимся на Масляном лугу потомкам, воплотившим мечту о полете. Призывая от штурма Зимнего перейти к «штурму Вселенной», он предлагал отправиться в «коммунистическое близкое»[341]. История вступила в новую эру с выстрелом «Авроры», но следующим после штурма Зимнего будет «штурм Вселенной». Словами из поэмы «Летающий пролетарий» поэт обозначал задачу, которую герои будут выполнять по ходу сюжета, – освобождать рабочего от законов земного притяжения, дав ему возможность торжествовать над небом и природой («Крестьянин! // Проверь наощупь, // что и небеса // твои! <…> Даешь // небо! Сами // выкропим рожь – // тучи // прольем над хлебом. // Даешь // небо! // Слов // отточенный нож // вонзай // в грядущую небыль! // Даешь // небо!»[342]).
После напутствия юных героев, отправившихся покорять небесные просторы («Ковром // вселенную взвей. // Моль // из вселенной выбей! // Вели лететь левей // Всей вселенской глыбе!»[343]), будто по приказу на фасаде дворца возникали миражи-воспоминания первых визионеров космических путешествий, мечтавших о неосуществимом. «Вы не уйдете из нашей памяти», – возвещал поэт, «воскрешая» в памяти зрителей сначала Кибальчича, потом Уточкина, Можайского, Циолковского. Проекции портретов героев, окруженных чертежами и самолетами, сменяли друг друга на фасаде дворца. Реплики поэта, возвращавшие к жизни образы прошлого, рифмовались с сообщениями Главного космонавта. Рапортуя Маяковскому, он сообщал о свершениях и докладывал «статистику подвига». Даты полетов, вес спутников, преодоленное расстояние и снимки обратной стороны Луны на дворце предъявлялись образу коллективного прошлого, а перемежающиеся с этим кадры Красной площади, мавзолея и звезд на кремлевских башнях указывали на коммунистический источник подвига. Сцена, повествующая о долгом пути к космосу, заканчивалась торжественным заявлением о долгожданном полете человека. Под исполненную хором и оркестром песню «Я – Земля» Маяковский отдавал колесо времени в распоряжение современников. Уступая штурвал юным космонавтам, он подводил их к космосу («Оставляю вам машину времени, передаю ее в руки юных космонавтов. Пусть направят ее в грядущее силой фантазии») и растворялся в темноте фасада.
Следующий эпизод открывал мотив мобилизации и покорения новых пространств современным поколением («Мы сами своими руками, // Мощью атома, // электрическим током // Будем управлять веками»). Сюжет этого эпизода – довольно экспансионистского – взят из романа А. Н. Толстого «Аэлита» и значительно переработан Якобсоном.
Девушка:
Мы выйдем
на сферы
новых орбит,
Межзвездные трассы проложим.
Мы в гости к себе
позовем Аэлит…
Мы все с вами сделать можем[344].
Фантастический роман, рассказывающий о присоединении Марса к РСФСР и драматической истории любви советского инженера к прекрасной дочери Тускуба – инопланетной Аэлите. Если у Толстого роман заканчивался томительным ожиданием возможного разговора возлюбленных – он в холодном Петрограде, она на Марсе, – то в представлении Якобсон дает собственную развязку: Аэлита возвращалась в СССР как в лучший из миров.
Лирические нюансировки прилета были купированы, ведь прилетала она исключительно по зову коллектива, а не сердца. По случаю долгожданной встречи делегатки с красной планеты объявлялся «сбор планетный» – с помощью «луча космической связи»[345] к центральному дворцу призывались главные небесные светила. Провозглашавшийся космонавтами обязательный характер собрания и директивные распоряжения («показать», «послать», «направить», «дать») обращали вспять космические законы. Сама Луна «сошла со своей орбиты», как сообщалось, чтобы попасть на праздник, вслед за ней являлись Венера, Марс, Меркурий. Призванным с небес светилам следовало явиться на карнавал, чтобы засвидетельствовать чудо советского морского флота.
Юноша: Сбор межпланетный продолжая,
Мы космос высветим до дна.
Девушка: Лучом веселым приглашая
Сюда, на праздник Нептуна[346].
Как за каждым районом парка по-советски регламентированно закреплялись зоны ответственности между богами, так и тут ответственным за чудо на воде назначался Нептун. Сочетавший в своем костюме элементы воинского и сказочного («в тельняшке, с трезубцем в руке»), он приглашал всех на пляж. Следуя за ним, шествие к «чуду» открывала Аэлита, предписывая участникам обязательный карнавальный смех:
Того, кто нынче не смеется,
Планеты видеть не хотят <…>
К Неве – там быть нам очень нужно,
Чтоб флоту передать привет[347].
Проследовав за кортежем Аэлиты сквозь парк, зрители оказывались у Невки, на левом берегу которой возникала белопенная стена. Появившийся из нее Нептун теперь уже больше напоминал «чем-то старого боцмана», велевшего доложить ему обстановку, или даже адмирала ВМФ. Собрав морскую команду, Нептун сообщал о могуществе советской страны среди берегов всех стран, и его монолог приобретал более контекстуальный характер («Пусть возят грузы корабли // При полной безопасности, // Идя во все края земли // Под небом мирной ясности»[348]), а упоминание державы и призывы ценить моряков на службе и славный флот декларировали советское господство на море. Предваряя чудо, Нептун приказывал («выходи», «выплывай», «покажи») морским существам появиться, после чего демонстрировал свое грозное умение:
Юнга: Это что, Нептун-планета?
Нептун: Это – мощная ракета[349].
Запущенная ракета, осветившая все вокруг, стала апофеозом зрелища – водную гладь Невы заполнил кортеж освещенных факелами катеров с матросами. Таким образом, запущенная Нептуном ракета выступала символом чудесного спасения. Поданная зрителю как инструмент власти и находящаяся в распоряжении божества, образно смыкающегося с советским военачальником, она демонстрировала военно-мобилизационный потенциал и претензии советского государства на водную стихию.
Нептун:
Слава нашему народу!
И его морскому флоту![350]
Под звуки морского марша завершалась театрализованная часть праздника и открывался «Звездный бал», сопровождавшийся разнообразными партиципаторными практиками.
Представление «Пусть светят только мирные огни» (авторы сценария Б. Глан, Ю. Цейтлин[351], режиссер Б. Глан), поставленное в том же году в Москве, разделило с ленинградским карнавалом пьедестал победы на фестивале.
Программа «Праздник огней». Автор сценария и режиссер Бетти Глан. Москва, 1964
Центральный парк культуры и отдыха им. М. Горького был выбран в качестве места проведения неслучайно. Глан была одним из первых директоров парка, что во многом определило его культурную концепцию в 1930-е годы; ей как никому другому было знакомо его историко-культурное своеобразие. Призывая возродить открытые парковые представления, она сравнивала их с новой и свободной эстетикой Театра на Таганке. В ее воззвании «вернуться к неложному, до 1937 года»[352] прочитывалось желание демократических перемен, в которых парк и театр уравнивались как пространства, очищенные хрущевской «оттепелью» от страха. Тут, несомненно, угадывалось и ее личное стремление вернуться в тот самый парк Максима Горького и Ромена Роллана, который был ею когда-то придуман и из которого в том самом 1937-м ее увезли на допросы, а потом обрекли на годы заключений и ссылок.
Теперь она возвращалась сюда же, в свой парк, летом 1964 года, уже реабилитированная, мечтавшая продолжить традиции праздников, с размахом проходивших с середины 1920-х до середины 1930-х годов. Можно допустить, что неслучайно в качестве названия для паркового представления ею были выбраны строки из песни «Счастья первому дому», написанной годом ранее:
Решение судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР о реабилитации Бетти Глан. Москва, 1954. Тематический фотокаталог, 1923–2011, № 16. Архив пресс-службы ЦПКиО им. М. Горького
Ты на вечерний свет взгляни,
На яркий свет дневной, —
Пусть только мирные огни
Рождает шар земной![353]
Эстетическая ориентация на легенды и сказки[354] обусловила сюжетную основу представления. Обыгрывая мифологемы огня и давая современную интерпретацию культурным героям-огненосцам, Бетти Глан представляла стихию как силу революционную, приближающую к мечте, но нашедшую воплощение не в утопическом месте, а в конкретной Стране Советов. Первое, что видел пришедший на представление зритель, – погруженный во тьму парк. В начале, как и в прежних примерах, диктор заявлял сюжет представления как наследующий («был всегда воплощением», «для всех людей») исторической традиции («художественный гений народа») и авторитету. История мира, предшествовавшая главному нарративу, подавалась как несовершенная или несостоявшаяся, чтобы подчеркнуть события последующие, как правило, революционные или военные, как качественный и спасительный прыжок. Выключенные огни, по замыслу Глан, превращали пространство парка в образ доисторического мира несправедливой тьмы, в котором Прометей, Данко и Иван-царевич, хоть и подавались как фигуры героев-освободителей, восставших против лишивших их света олимпийцев и сил тьмы, однако не смогли до конца воплотить вспыхивавшее «не раз»[355] пламя революции.
Экспозиция обрывалась боем кремлевских курантов. Появившийся из мрака в «условно античном костюме» на высокой пожарной лестнице Прометей заявлял о начале представления, однако не приносил собравшимся ожидаемого огня, оставаясь лишь одним из череды борцов. На помощь к нему приходили посланцы Первого завода Ильича, которые торжественно зажигали стоящие неподалеку специально установленные чаши. Так, символическое пламя, зажженное когда-то Лениным, вносилось в парк его ударниками и встраивало его фигуру в уже заявленную героическую триаду (Прометей – Данко – Иван-царевич). Сообщение о подвиге электрификации страны, сопровождавшееся одновременным возвращением парку привычного освещения, отождествляло его аллеи с просторами страны, а также превращало фигуру «гениального Ильича» в советского Прометея, завершившего когда-то начатый титаном, Данко и Иваном-царевичем проект.
В залитом огнями парке, на время символизировавшем СССР, центром действия становился главный фонтан, превращенный игрой света и цвета в «Факел революции». Пластические перестроения гимнастов с факелами и хоровод народов СССР, сливаясь с «Песней о Родине», исполнявшейся симфоническим оркестром и хором, орнаментально контурировали границы живой революционной картины. Двигаясь горизонтально по бровке фонтана, они динамически уравновешивали всполохи водной стихии по вертикали. Таким образом, пролог, начавшийся с рассказа о далеких легендах, заканчивался у фонтана с торжествующей в его центре световой инсталляцией – датой Октябрьской революции, которая предлагалась как отправная точка Истории или как результат начатого когда-то Прометеем и завершенного Лениным подвига.
Привет советским Прометеям!
Привет добытчикам огня![356]
Продолжал открывающую праздник сцену длинный караван. Вереница из более чем десятка машин-эстрад – педжентов, начав движение слева от Малого пруда, растекалась, заполняя собой аллеи, становясь позднее независимыми сценическими площадками. Траектория движения педжентов демонстрировала исторический путь от мифа о добывании огня к многообразным формам его материализации в советской культуре. Открывала процессию триада культурных героев – сначала Прометей, вслед за ним Данко, а потом Иван-царевич, образ которого монтировался с образом матроса из 1917 года. «Сказка-символ, – будет вспоминать Глан после представления, – должна говорить о сегодняшнем». Далее следовали всевозможные сферы «огненных» достижений: от огней шахт и новостроек до «Голубого огонька» и парада полезных бытовых электроприборов. Давая достаточную свободу зрителям, программа строилась как симультанное действо. Расположившиеся по всей территории парка педженты и эстрады не обязывали зрителей придерживаться упорядоченной последовательности, их траектория определялась интересом к тем или иным тематическим зонам. Однако свободная зрительская траектория вовсе не предполагала исключительной опоры на импровизацию массовиков. Глан поделила эпизоды на те, в которых прописывалась целостная литературная и сценическая партитуры, и те, что существовали как импровизации. В шаблон для первой группы эпизодов входили три обязательных элемента: экспонирование темы через диалог и характерных, образующих обстоятельства персонажей; вовлечение зрителей в разнообразные соревновательные практики; тематически подобранный эстрадный репертуар, возвращающий зрителей в позицию наблюдателя. Другими словами – игровой пролог («От Волхова до Братска», «Карнавал электроприборов», «Огни дорог», «Монолог Гефеста»), выливающийся в тематически окрашенные формы партиципаторности («туристские соревнования», «велотушение юных пожарников»), и представленная разножанровыми звеньями эстрадная часть («Голубой огонек», «Устный журнал»). Вторая группа из более импровизационных эпизодов представляла, по сути, широкий набор репертуара (песни, литературный материал, конкурсы), который собирали в концертную программу массовики – работники клубной художественной самодеятельности.
В распределении зон праздника учитывалась история и устройство парка, его традиции. Например, режиссер сохранила за Голицынским садом, традиционно считавшимся местом уединения, его привычное назначение. Он получил название «места, где огни не нужны», и в саду зрители могли отдохнуть от карнавала. Сохранилось и привычное назначение центральной эстрады. Симфонический концерт, в котором репертуар рифмовался с общей темой праздника, раскрывал огненную стихию через музыкальные произведения. Концерт обоснованно открывался «Прометеем» Александра Скрябина, среди исполнявшихся фрагментов были увертюра к балету «Творения Прометея» Людвига Бетховена, «Праздничная увертюра» Дмитрия Шостаковича, «Ритуальный танец огня» Мануэля де Фальи и финал Пятой симфонии Петра Чайковского. Обладая широкой музыкальной эрудицией, Глан сопроводила музыкальные выступления краткими конференс-анонсами к некоторым произведениям, подчеркивая их «динамику», «пластичность» и «гибкость», созвучные стихии огня[357].
Живой интерес у зрителей вызвала интерактивная игра «Выступление юных пожарников». Два деревянных домика, расположившихся на набережной Москвы-реки, следовало потушить на скорость прибывшим в медных касках юным помощникам. На первый взгляд не имеющая никакого отношения к революции, игровая ситуация искусственно нанизывалась на революционный нарратив и подавалась через свойственную мифологическому мышлению бинарную оппозицию (огонь революции – враждебный огонь). В такой схеме у всякого подлинного огня революции есть его ложный двойник, с которым следует бороться. Через комментарий ведущего «дурной огонь» становился символом антиреволюции, которую способен «потушить» даже советский школьник.
Ведущий:
Много радостных, мирных огней в нашей прекрасной стране.
Но бывают огни тревожные и зловещие – огни войн и пожаров. Сегодня вспомним их лишь для того, чтобы дружно и решительно сказать: «Огням войны – нет! Огням созидания мира и радости – да!» Пусть славные воины нашей могучей армии, стоящие на страже защиты Родины, радуют нас сегодня светом прожекторов и ракет…[358]
Отдав рапорт «старшим товарищам», дети приступали к тушению[359]. Зрелищная притягательность объяснялась не только состязательностью происходящего, но и демонстративным сближением реалистичной угрозы с зоной детства. Игровая модель, в которой дом сначала поджигался детьми в присутствии взрослых, а потом тушился с позволения взрослых, диссонировала с известным советским слоганом «Спички – не игрушка». Не без иронии, вспоминая об успехе этого эпизода, Глан отметит, «что наши пожарники готовы в любую минуту тушить и кошкин дом, и гораздо более серьезные пожары»[360].
В пространственно-световом решении праздника, как отмечала Глан, она руководствовалась увиденным на петроградских зрелищах. Желая добиться того же эффекта, как в представлении Николая Евреинова «Взятие Зимнего дворца» – светового созвучия парка и объектов в нем, – она встроит светодинамические элементы в архитектурные конструкции парка им. М. Горького. Меняющееся освещение инсталляции-факела, создающее «впечатление горящего огня», иллюминированные звездные панно и большая восьмидесятиметровая плотина, состоящая из множества последовательно мерцающих ламп, окрашенных в диапазоне от темно-синего до белого цвета, и создающая образ живого, «падающего каскада воды», превращали парк в единый, спаянный огнем организм. Водное пространство также включалось в общий световой ансамбль. Плавающие водные «туристические костры» на пруду были продолжением светящихся линий электропередачи. Финальную картину Глан решала как соревнование сил огня на земле, на воде и в воздухе. Фигурный фейерверк в небе и светящиеся моторные катера, разрезающие водную гладь вдоль набережной до Крымского моста и обратно, вступали в световую перекличку с пульсирующими огнями парка. Представление завершалось традиционным славлением партии и народа.
Финальное славление отказывалось от культов личности и демонстрировало общий результат, что было в русле демократизации культурной политики. Подчеркнутая симультанность, предлагаемая Глан в качестве организационного и композиционного принципов, выражалась как в вариативности зрительского маршрута и участия, так и в формах этого участия. Игровые элементы, составляющие бо́льшую часть программы, отдавались в управление частной художественной инициативе, выстроенной на импровизационных началах и взаимодействии со зрителем. А сочетание мозаичности представления и единства общей темы обеспечивало многокомпонентность фактуры праздника.
Сравнивая московское представление с ленинградским, отметим более упорядоченный и милитаристский характер второго. Среди замечаний, высказанных Глан, вполне оправдан упрек Якобсону в отсутствии включенности собравшихся двадцати тысяч зрителей в действие. Однако при всех содержательных и композиционных отличиях оба торжества объединены рядом признаков.
Представленный в обоих примерах революционный нарратив, прикрепляясь к различным героико-сюжетным клише, помещался в широкий художественно-мифологический контекст, представая в качестве улучшенной формы мироздания. Эксплуатируемые режиссерами фантазийные элементы («сказочными и фантастическими» называет их Якобсон, «легенды и сказки» они у Глан), с одной стороны, камуфлируют советские идеологемы, внешне перенося праздник в иное художественное пространство, с другой же – передают свою героическую семантику советскому нарративу.
Примечательно, что представление «Праздник железнодорожников» (режиссер Зиновий Генкин), проходившее летом 1964 года в московском Парке культуры и отдыха в Сокольниках и удостоенное на фестивале второго призового места, также был решено в жанре карнавала. Железнодорожный состав, превращенный в «карнавальный экспресс», в сопровождении скоморохов, сказочных персонажей и «веселых железнодорожников» двигался по парку, останавливаясь на фантастических станциях («Музыкальная», «Дружба» и т. п.). Начинался праздник с традиционной для карнавала символической передачи ключей от города. Только вместо них была фуражка железнодорожника, переходившая от «почетного работника» к «карнавальному диспетчеру»[361]. Открывали колонну «знатные железнодорожники», а замыкали ее «гасители скуки»[362]. Праздник начинался с «благословления товарища Моисеева», а заканчивался «здравницей в честь КПСС». В сопровождении скоморохов, «кукольников и ходулистов»[363] будни работников железнодорожного транспорта преподносились как сказочные и беззаботные. Как известно, карнавал является противоположностью будничного и повседневного. Однако в советской действительности это противоречие снималось. Сфера производственного повседневного преподносилась как праздник трудовой эстафеты, инициируемый фигурами предков (в частности, «знатным железнодорожником»[364]) и овеянный фантастическим флером, создаваемым сказочными персонажами и атрибуцией.
Смысл сюжетно-героических конструктов, привычных для мифологического сознания, в качестве коннотатов состоял в том, чтобы представить зрителю разнообразный ассортимент означающих, поданных «под прикрытием» Прометея, Аэлиты, Нептуна. Их подвиги, преподносимые как призыв предков, принимали форму исторического задания. Таким образом, советский герой подавался как участник свершений, непосредственно принявший эстафету из рук культурных героев или великих предшественников. Отдельные мечтатели из несовершенного мира прошлого могли перейти в мир советский, выполнив свою историческую миссию. Сцены, изображающие досоветский мир как несовершенный, были необходимы для контрастного преподнесения революционных событий в виде спасительного цивилизационного прыжка. Изымалась фигура Сталина, а вместе с ней и приписываемые ему заслуги. На смену этому доминирующие позиции отдавались образу Ленина и революции как отправной точке истории. Современность в целом доминирует над прошлым. Существенным становится стремление вписать представление в пространство парков и городскую среду, руководствуясь его культурным назначением, сложившимися досуговыми традициями и географией.
Соперничество Театра массовых представлений с фестивальным движением, которое основывалось на диалоге театрализованного представления с культурно-историческими характеристиками пространства, на практике закончилось победой последнего.
Вполне закономерно, что в 1964 году наибольшую творческую жизнеспособность продемонстрировала не желанная стационарная институция с универсальными выверенными гастрольными спектаклями, а опирающаяся на игровую зрительскую инициативу и традиции места карнавальная форма. Более свободный праздник, сочетающий свободу досуговых траекторий и «принуждение к смеху», стал культурным компромиссом между сталинским порядком и хрущевской «оттепелью».
Документализм: представления на местах памяти Монумент как фон, очевидец событий как герой Год «генеральных репетиций» • «Стоять до последнего» (Брест, 1965) • Петроградские зрелища 1920-х годов как эстетическая платформа 50-летия Октября.
Состоявшийся в 1964 году Первый фестиваль театрализованных представлений стал благоприятной почвой для профессионализации режиссуры массовых форм, наметив ее художественные векторы. Летом 1965 года в Парке им. М. Горького и в акватории Москвы-реки прошел Первый Всесоюзный конкурс пиротехников, который Глан непосредственно связывала с юбилейной повесткой. Огненные картины золотых снопов и ковшей с льющимся плавленым металлом, поданные как сказка или мираж, должны были продемонстрировать зрителю советские победы в промышленности и сельском хозяйстве. Мысленно встраивая увиденное на конкурсе пиротехников в предстоящие юбилейные торжества, Глан отметит, что ей уже видятся контуры будущего увлекательного синтетического представления. Один из инициативных участников Лаборатории – Эдуард Нодель – и вовсе назовет эти конкурсы «репетицией 50-летия Октября»[365].
1965. Желание торжественно встретить праздник 50-летия Октября усиливалось возвращением в 1965 году, после двадцатилетнего перерыва, другого великого праздника – парада Победы в Великой Отечественной войне. Фронтовик и ветеран войны Леонид Брежнев, сменивший в октябре 1964 года Никиту Хрущева, вернет этому празднику официальную зрелищную составляющую. Уже на ноябрьском параде 1964 года, посвященном революции, была заявлена тема победы в Великой Отечественной войне с помощью речи ведущего и участия колонны ветеранов – она органично влилась в революционный сюжет, связывая советскую историю в единый героический подвиг.
Праздничное оформление Ленинграда к 50-летию Октября. Дворцовая площадь вечером. 1967. Фото: И. А. Наровлянский. Государственный музей Санкт-Петербурга
Вскоре после прошедших ноябрьских парадов секции пропаганды начали заявлять о спешной подготовке к 50-летию Октября. Идея оживления истории охватила всех участников властной вертикали – от министра культуры до районных партийных ячеек. «Анимировать» историю предстояло через объединение массовых театральных представлений с «естественными декорациями»[366].
По случаю будущих юбилейных торжеств в ноябре 1964 года прошло заседание научно-методического совета по охране памятников. Среди приглашенных архитекторов и чиновников особое место будет отведено режиссерам массовых представлений. Выступающий на совете работник отдела пропаганды В. И. Бабкин, обращаясь к собравшимся массовикам, призывал их перечитать работу Анатолия Луначарского «Почему нельзя верить в бога». Юбилей казался выступающему подходящей ситуацией для использования памятников истории. Сбивчиво пересказывая работу Луначарского присутствующим, Бабкин был убежден, что союз материальной фактуры, физического пространства, представлений зрителя об идеальном герое и театральной легенды мог бы стать новым способом репрезентации истории и мифотворчеством in praxi. Способ актуализации истории виделся ему в объединении локуса (исторического памятника) и театрального массового действа.
…если бы Иисуса не было, то легенда создала бы его. Более вероятно, однако, что факты, естественно, сделали шаг навстречу легенде, которая призывала факты, подготовляла их всеобщим ожиданием, создавала атмосферу. Легенда и действительность сотрудничали. Легенда играла большую роль, чем действительность. И разве легенда не самая действительная действительность (выделено мной. –
Для воображения масс встреча с материей памятника являлась гарантом легенды или «бастионом памяти»[368]. Общение с историей в формате праздника превращало ее для участников в воспоминание; история становилась легендой, «опирающейся на твердое». Такая игра между искусственным и естественным, по верному замечанию Пьера Нора, и порождает места памяти (lieu de memoire). «Оживить» историю предлагала и Екатерина Фурцева[369], «озвучив и осветив Кремль»[370]. Облаченной в динамический покров театрального света крепости, по замыслу министра культуры, надлежало рассказывать увлекательную историю о самой себе. Откликаясь на культурный запрос, Глан предложит емкий и объединяющий эти представления заголовок – «Когда заговорят памятники»[371]. Желанием «разговорить» историю, используя для этого различные световые, музыкальные и иные средства художественной выразительности, были захвачены все собравшиеся. Создаваемая средствами театра пелена условности, набрасываемая на историческое место, размывала бы приметы современности на фактуре памятника. Материальный объект с замаскированными признаками времени наполнялся бы
Несомненно, базирующееся на перформативных методах
Курс на документальность и освоение естественных сред продолжился на всероссийском семинаре, проходившем в декабре 1965 года под девизом подготовки к празднованию 50-летия советской власти. Открывая его, Иосиф Туманов начал с размышлений о судьбе театральных представлений и преемственности и поделился личной историей, определившей его творческий путь.
В 1937 году Туманов пришел в «Зеленый театр», чтобы посмотреть работу Всеволода Мейерхольда над масштабным массовым представлением «Дорвазское ущелье». Репетиция мастера не могла состояться – его арестовали. Дело предложили подхватить ученику – Туманову[377]. Этот трагический эпизод, смело рассказанный им спустя много лет перед коллегами и собравшимися партийными чиновниками, весьма определенно укажет на художественный авторитет, от которого Туманову и всем собравшимся следует держать отсчет в профессии. Сплетая воедино воспоминания о собственном творческом пути с трагической историей ареста Мейерхольда, Туманов не только заявил о желании продолжать искания своих учителей, но и обозначал драматические изменения, произошедшие с языком театрализованных представлений и праздников после 20-х годов XX века.
…огромное количество массовка, студенты из азиатских республик <…> Ослы и верблюды из зоопарка <…> в десять часов репетиция не начинается – вижу недоумение <…> И вдруг ко мне подходит З. Г. Дальцев и говорит: «Иосиф Михайлович, произошло событие, произошло событие, которое не входило ни в какие расчеты, – сегодня ночью арестован Ме<й>ерхольд, вы должны начать репетицию, потому что за всю эту машинерию, за кавалерию, которая здесь собрана, с нас потребуют оплаты, и театр лопнет, если не сможет этого сделать» <…> и я согласился, попросил только полчаса, на то, чтобы подумать, что делать, посмотреть новые макеты, которые сделал художник Дмитриев, понять, как все это распределится на сцене, потому что я абсолютно ничего не знал[378].
Завершая свое выступление, Туманов подчеркнет необходимость интеграции представления с естественной декорацией, документом и «живым героем»[379]. На примерах из собственной творческой деятельности он показывал, что при отборе героя-легитиматора для представления режиссеру следует руководствоваться рядом критериев, в частности – «чтобы его либо знали, либо любили, либо чтобы за ним шел какой-то шлейф, легенда»[380]. Неверно выбранное мифологическое «алиби» для героя могло, по его точному определению, «дискредитировать волнение»[381] в зрительской аудитории. Так, в поставленном им антивоенном концерте, посвященном борьбе с ядерным оружием, центральным событием становится встреча японской девочки, потерявшей голос после бомбардировки города Нагасаки, с матерью Зои Космодемьянской[382]. И японская девочка, и мать Зои Космодемьянской не только были свидетелями войны, но и принесли наглядную и задокументированную жертву (японочка – собственный голос, Любовь Тимофеевна Космодемьянская – дочь). Ребенок, бросавшийся в объятия матери, потерявшей дочь, олицетворял благодарность этой женщине за подвиг, совершенный ее дочерью; а объятия являлись своего рода аллегорией несбывшейся встречи с советской девушкой Зоей, отдавшей жизнь за других детей. Функционально[383] героическая конфигурация в сцене решалась режиссером как долгожданная встреча
Туманов Иосиф Михайлович. 1960-е. РГАЛИ (3002–1-979. Л. 1)
Вместе с Тумановым ориентацию на традиции отечественного театра взяли и другие участники юбилейного семинара – Сергей Якобсон, Евгений Гершуни и Леонид Окунь. В отличие от настаивающего на документальной природе героев Туманова, их в большей степени волновало освоение городских объектов и пространств. Формулируя образ будущего юбилейного представления, Гершуни опирался на воспоминания о «Взятии Зимнего» и придумал странное определение будущему представлению, обозначая его как «
…когда ставилось представление «Взятие Зимнего», была придумана одна замечательная вещь. Они использовали весь фасад Зимнего дворца, в котором 1200 окон <…> они использовали все окна как места действия, в каждом происходило действие, тени, происходила борьба. Вы видели там, как матросы борются с юнкерами, которые пытались защищать Временное правительство. В общем было придумано для каждого окна какое-то теневое действо. Был устроен гигантский, единственный в истории, в мире теневой театр. Это было великолепно! Вы представляете эти движущиеся тени? Они производили эмоциональное впечатление, помимо того, что происходило на самой площади[386].
Желание повторить постановку мистерии Николая Евреинова настолько увлекало творческую фантазию Гершуни, что он предложил руководству Ленинграда в 1965 году еще раз осуществить ее в 50-летие Октябрьской революции[387]. По его словам, в заявке было отказано из-за невозможности воплотить это в «ценнейшем мировом хранилище»[388]. В формулировке прочитывалось существенное отличие современного восприятия Зимнего дворца от видения участников мистерии Евреинова. Предположим, что это было связано с тем, что теперь советскому Эрмитажу было важнее остаться в статусе музея, чем поверженного дворца монархии. Внимание режиссера к взятию Зимнего объяснимо архетипической природой сюжета. Представляя собой космогонический миф о революции, повествующий о возникновении новой эры, действо показывало решающую победу новых «богов революции» над прежними «титанами империализма», застигнутыми в стенах Трои, созданной Растрелли. Явленный в зрелище миф об осаде и низвержении «крепости» устанавливал новую иерархию и обозначал начало особого миропорядка. Центральным художественным акцентом у Евреинова, по мысли Гершуни, был «теневой»[389] бой. Схватка, так восхитившая его, решенная подчеркнуто условно, освобождала героев Евреинова от излишней материальности. Силуэтами в окнах Зимнего режиссер растворял телесность, превращая актеров в символы-знаки. Отгораживая их от примет исторической действительности, Евреинов тем самым расширял границы конфликта, помещая историю взятия Зимнего конкретными людьми в мифологическое пространство, где за тенью был спрятан не кто-то конкретный, но каждый.
В невоплощенном замысле Гершуни важное место было отведено объединяющему динамизму («музык<
Василий Петров, Александр Алымов. Эскиз праздничного оформления Ленинграда к 50-летию советской власти. Дворцовая площадь. Арка Главного штаба. 1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Нужно искать новые формы, находящиеся в овале стадиона[395].
Впрочем, этот призыв не сводился к формальному построению мизансцен. Вместе с Гершуни и Глан, настаивая на «альянсе режиссера и художника в празднике»[396], Окунь предлагал перформативно осваивать не только стадионы, но и объекты города, «используя пропорции <…> (и) не дискредитируя (здания)»[397]. Функциональная связь сооружения и зрелища через общее событие – вот суть манифестируемого подхода. Важна «история событий», скрепляющая место, здание и представление. Вместо того чтобы устанавливать связь с представлением на событийном уровне, отмечал Окунь, режиссеры зачастую используют элементы городской среды в качестве фона, обслуживающего представление.
Участники подготовки, планируя будущие юбилейные торжества, собирались художественно осваивать городские пространства и обращаться к документализму. Некоторые из них, в том числе Сергей Якобсон, предлагали обратиться к архаичным практикам с привлечением огня и воды. Опираясь на «опыт всего человечества»[398] – традицию в юбилейные дни зажигать огни по числу лет юбиляра, – собравшиеся предложили, чтобы костры у воды стали своего рода поздравительными свечами на теле улиц и площадей. Пятидесятилетие, явленное в таком же числе костров, должно было захватить не только главные места памяти, но и умы юных советских граждан. «Хочется, – горячо высказывался устроитель детских массовых праздников, писатель Владимир Захарович Бульванкер, – чтобы весь процесс подготовки к празднику был их жизнью»[399]. Звучали призывы «занять стадионы массовыми мероприятиями», потеснив спорт; превратить Дворцовую площадь в древнегреческий театр.
Василий Петров, Александр Алымов. Эскиз праздничного оформления Ленинграда к 50-летию советской власти. Дворцовая площадь. Арка Главного штаба. 1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Легковые автомобили с наградами города открывают демонстрацию трудящихся на Дворцовой площади. 1960-е. ЦГАКФФД СПб. Ар. 145027
Помимо жарких дискуссий о роли праздничного пространства, разворачивающихся среди режиссеров-практиков, особую роль в формировании художественно-пространственного дискурса сыграли исследования Олега Владиславовича Немиро[400]. В декабре 1963 года в Государственном Русском музее при его участии состоится выставка «Оформление Петрограда в первую годовщину Октября»[401]. Однако интерес исследователя не лежал в плоскости сугубо советского декорационного искусства. В своих научных докладах («Становление традиционных приемов художественного декорирования празднеств XVIII–XIX веков и их использование в оформлении первых советских праздников», «Эскизы М. Добужинского к оформлению Петрограда в первую годовщину Октября») ученый помещает советскую оформительскую традицию в более широкий художественный контекст. Выступив в апреле 1967 года в Эрмитаже с докладом, посвященным вопросам современного оформления городских пространств, исследователь повлиял на будущее праздничное убранство города.
Представлением-образцом, снискавшим положительные отклики участников совета по массовым формам и воплотившим требуемые документализм, память места и живых героев, стало представление в жанре пантомимы-феерии «Стоять до последнего»[402] (город Брест, 1965, режиссеры и авторы сценария Ю. Белов, Л. Кутузова, художник А. Тарасов). Сохранившийся сценарный план, рецензии участников Лаборатории массовых зрелищ, отклики и рисунки, оставленные зрителями, позволяют в достаточной степени реконструировать представление у крепости.
Посвященное 20-летию Победы в Великой Отечественной войне, оно входило в серию мероприятий на разных городских объектах, расположенных «на священной земле»[403] (у старого капонира, на центральных улицах города, у разрушенного здания красноармейского клуба).
В первый день на месте, где в конце всех праздничных мероприятий будет заложен монумент героям, у двух капониров, на фоне задрапированной красным полотнищем стены, была разыграна живая картина. Под аккорды песни Василия Соловьева-Седого «Соловьи», исполненной оркестром Белорусского военного округа, из темноты медленно возникало красное полотнище, вслед за которым выходили фронтовики, обращавшиеся к ушедшим предкам. Призванные к жизни воспоминаниями о них, убитые появлялись между подсвеченных у основания двух башен. «Силуэты героев обороны»[404] представали перед зрителями как призраки памяти. Статика мизансцен, в которых герои вдруг замирали, будто превращаясь в слепок, живой памятник[405], передавала преображение наполненного жизнью человека в легенду. Переход от живого солдата к застывшему в памяти образу решался через серию воспоминаний, в которых чтецы обращались к «ушедшим предкам»[406].
Мотоциклисты везут в Брест Вечный огонь. Газета «Заря», 24.09.1965
Особое внимание отводилось «Огню Славы». Зажженный от центрального московского, он торжественно ввозился в город, следуя в сопровождении кортежа героев по главным улицам города и местам памяти, где от него зажигались огненные чаши и проходили поучительные беседы героев войны с потомками. В следующий день торжеств традиционно происходили встречи пионеров с «живыми героями», на которых от привезенного из Москвы сакрального огня зажигался вечный огонь Бреста, что непременно сопровождалось торжественными клятвами хранить память о предках.
Главным представлением праздничных мероприятий стала феерия «Стоять насмерть». Разыгранная, как подчеркивал режиссер, «на живой священной декорации»[407] при участии солдат Брестского гарнизона, участников Великой Отечественной войны, двух артистов и студентов Московского училища циркового искусства, она должна была заставить вновь «переживать события»[408] на месте.
Сконструированный под окнами первого этажа разрушенного здания армейского клуба помост с «загримированными под кирпич» ступенями становился органичным «продолжением здания»[409]. «Слушайте, это мы, мертвые, говорим <…> мы забыли траву <…> Мы забыли деревья давно»[410], – звучали из темных окон голоса умерших бойцов, обращавшихся к зрителям в начале представления. Портреты погибших[411], возникавшие на экранах, превращали руины в образ дома мертвых, задавая мотив исповедального двоемирия, где погибшие принимали исповедь живых.
Следовавший за этим эпизод реконструировал утреннее вражеское нападение. Сквозь «предрассветный рассеянный свет»[412] взрыв, подготовленный службой пиротехников, прерывал размеренную поступь часового и приводил все в движение – из окон первого этажа выскакивали атакующие солдаты, на втором этаже показывался отстреливающийся боец, едва успевший надеть гимнастерку, а внизу медсестра уже оттаскивала раненого солдата. Многослойное действие по горизонтали довершалось действием по вертикали: внезапная пуля настигала поднимающегося к флагштоку бойца. Пробиравшийся туда же второй боец тоже падал от пули, но вопреки всему красное знамя поднималось.
В ярком луче на фоне черного неба плещется алое знамя[413].
Такое сбалансированное, разлитое по телу крепости действие оживляло ее застывшую фактуру. Динамизм представления задавался сплетением одновременно нескольких сцен на разных уровнях. От эпизода с медсестрой, спасающей раненого внизу, взгляд зрителя поднимался на второй этаж, где разворачивалось сражение, а потом к высшей точке здания – флагштоку, где героическая смерть солдата, сорвавшегося с высоты, становилась драматическим разрешением сцены. Этажи здания были наглядным отражением стадий развития конфликта.
В. Лукьянец. Сцена из театрализованного представления «Стоять насмерть». Рисунок. Газета «Заря», 24.09.1965
Если первый эпизод оканчивался в верхней точке у флагштока – в стихии воздуха, то следующий, названный режиссером «Вода», разворачивался внизу, у освещенных ниш первых этажей. Бой на время затихал. Контровым светом слева у стены клуба луч выхватывал солдата[414]. Пробираясь с каской и котелком, наполненными водой, он осторожно, прислонясь к стене, поднимался к площадке. Когда он достигал верха стены первого этажа, пуля выбивала у него котелок. Оставшись с наполненной водой каской, он продолжал подниматься на второй этаж. Сраженный следующим выстрелом, солдат падал, не добравшись до цели, и в его безжизненной руке повисала каска, из которой утекала «драгоценная вода»[415]. Как и в предыдущем эпизоде, архитектоника разрушенного войной здания иллюстрировала экспоненту конфликта, поднимающуюся снизу вверх:
…в свете прожекторов ожили дымящиеся руины бывшего солдатского клуба. В треск винтовочных выстрелов ворвались дробь пулемета, взрывы снарядов и бомб. На руинах шел жестокий бой. Обливаясь кровью, падали герои, живые дрались за каждую пядь земли…[416]
Внебытовой характер повествования подчеркивался световой партитурой. Экспрессионистская дискретность создавалась лучами, будто выхватывающими из темноты воспоминания крепости. Драматизм добавляла подчеркнутая незавершенность действий героев («почти поднял», «несколько шагов осталось») в финале эпизодов. Сюжетная разорванность, создаваемая всполохами прожектора, преодолевалась целостностью самих руин, чьи окна выступали символической матрицей памяти, открывающей зрителям новые сюжеты.
Юноши и девушки у Огня Славы. Газета «Заря», 24.09.1965
Сцена «Подвиг» подводила итог неравному сражению. В решающем бою «горсточка защитников клуба»[417], которым едва хватало патронов, теряла командира. Подняв его на вытянутые руки, солдаты под «плач матерей» несли его к «нишам окон»[418]. Обращенные к покойному слова матерей из поэмы «Реквием» Роберта Рождественского превращали руины клуба в заупокойный дом, а окна – в зияющие «выплаканные глазоньки»[419]:
Ой, зачем ты,
солнце красное,
все уходишь —
не прощаешься?
Ой, зачем
с войны безрадостной,
сын,
не возвращаешься?[420]
Проецируемые на руины кадры крестов и погостов довершали образ крепости как братской могилы. Представая в начале повествования в качестве источника смерти, в последнем эпизоде она становилась дарителем бессмертия. Возвращаясь, уже убитые бойцы отказывались умирать («я не смогу, я не умру, если умру – стану травой»)[421]. Как в экспрессионистской балладе Бертольда Брехта[422], они приходили вновь, чтобы просить героической смерти: «…из ниш выходят, едва переступая, группами в два, три человека как бы восставшие из мертвых солдаты <…> медленно продвигаются вперед по сцене»[423].
…на экранах появляются картины мирной жизни – цветущие поля, пейзажи, портреты счастливых улыбающихся[424].
Они возвращались, будто в Гефсиманском саду, чтобы «только б испить чашу до дна»[425] и выспросить судьбу о собственной участи:
Дай мне ясной жизни, судьба![426]
Высшей инстанцией, проясняющей будущее и разрешающей героическую смерть, становился флаг («все разворачиваются к красному знамени, с последним словом поднимают винтовки <…> Дай мне гордой смерти, судьба»)[427]. Феерия завершалась торжеством красного знамени, способного, призывая к смерти, выступать в роли роковой силы. «Взрывая себя, – как вспоминал очевидец феерии, – вместе с врагом», солдаты выбирали смерть[428]. Принесенная в жертву знамени жизнь бойцов искупалась клятвой детей, обещавших «именем солнца» быть достойными своих отцов. Особого внимания заслуживает представленная в феерии форма бессмертия. Добровольная гибель солдат на фоне цветущих полей и пейзажей, соединяясь со словами Роберта Рождественского («если умру – стану травой <…> стану листвой, дымом костра, вешней землей – ранней звездой»), превращала природу в альтернативное пространство пантеистического советского бессмертия.
Кончился реквием, а вместе с ним и пантомима-феерия «Стоять насмерть»! Но тысячи людей долго еще пребывали в немой тишине, потрясенные талантливым спектаклем <…> У цитадели стояли и живые участники обороны <…> Некоторые плакали. Конечно, такое можно увидеть и в кино. Но увидеть рядом с собою, на том месте, где это было, и, как говорят, в натуре, – не каждому доводится[429].
Были примеры и формальной реконструкции. Желание повторить «Взятие Зимнего» высказал режиссер из Таганрога, предложивший в качестве замены Зимнему один из музеев своего города. «Ленинградцы делают постройку дворца, – делился замыслом режиссер, – а мы используем для этого красивое здание музея, с большими красивыми окнами, балконами, на которые могут выйти люди и рассказать о происходивших событиях»[430]. Этот пример, по существу, подменяет репрезентацию мифа его симуляцией[431]: первая строится на соотнесенности знака и реального объекта, последняя же вовсе не нуждается в этой эквивалентности. Тут, в отличие от удачной реконструкции в Брестской крепости, в качестве перформативной среды избирается музей, который должен объективно отражать историю, однако ни сам объект, ни выбранная форма концертной декламации с «балкончиков»[432] не соответствуют исходному нарративу мистерии Евреинова. Отсутствие исторической связи с пространством и сооружением ведет к утрате референтных свойств героя. В этом случае участники представления оказываются не героями, исполняющими роль, притом связанными узами памяти с конкретным местом, а людьми, рассказывающими о событиях с балкона музея.
1966. Репетиционный 1966 год открывает январское постановление «О подготовке к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции»[433], по духу продолжавшее указ Президиума ЦИК СССР от 26.10.1927 «О праздничных днях, посвященных годовщине Октябрьской революции, и об особых днях отдыха». Подчеркивая исключительный характер события, бо́льшая часть документа была посвящена описанию заслуг социалистического общества, а годовщина Октября метафорически определялась как «великий путь». Партийная инструкция содержала необходимые юбилейные установки, конституирующие мифологическую картину:
Свойственное советской культуре стремление вступать со временем в «соцсоревнование» нередко приводило к попыткам обогнать план, перевыполнить производственные объемы или и вовсе сдать зерно государству раньше других – все это превращалось в эстафету, в которой праздничные даты лишь разжигали интерес соревнующихся. Таким образом, 1966 год становился своего рода началом 1967-го. Празднование грядущего юбилея приближали с помощью усиленной подготовки к нему. Это стремление вылилось во всесоюзное движение «Навстречу Октябрю», предполагающее производственные соцсоревнования и многочисленные идеологические и культурные мероприятия во дворцах, театрах, концертных залах, цехах заводов и фабрик. Опирающееся на поставленные XXIII съездом ЦК КПСС задачи «встречное движение» создавало напряженное ожидание, которое должно было актуализировать приближающееся событие. Культурные мероприятия предъюбилейного года должны были актуализировать мифологический фон с помощью вовлечения мест памяти и непосредственных участников революционных событий.
На вечерах-митингах проходили «встречи со старыми большевиками, участниками революции 1905, 1917 года»[435]. Получила распространение особая гибридная форма вечеров-портретов, организовывались встречи со свидетелями исторических событий и чествование «старейшин»[436]. В частности, в Ленинграде в этом преуспел клуб революционной романтики «Алая гвоздика», располагавшийся во Дворце культуры им. В. И. Ленина; его сотрудники занимались поиском таких свидетелей, связывая их с событиями и «революционной деятельностью В. Ленина за Невской заставой»[437]. В соответствии с запросом официальной культуры на документализм и места памяти, приоритетным для участников клуба было изучение «тех мест, с чьим именем оно было связано»[438] и поиск потомка, участника или свидетеля, выступающего посредником – сказителем истории (места или персоналии, связанной с ним). Участники «Алой гвоздики» видели свою задачу в «создании летописи революционных дел»[439]. Заводы, мосты, улицы, как и предписывалось, связывались с революционными событиями через повествование свидетеля, конструировавшего новое мифопоэтическое пространство. Выяснив, например, что В. Володарский бывал на Обуховском заводе, коллектив клуба устроил концерт с выступлениями певцов и духового оркестра. Функцию посредника-летописца выполнял И. А. Андрианов, лично знакомый и работавший с Володарским, перед которым собравшиеся принесли клятву[440]. Похожую структуру имели дни памяти на квартире Василия Шелгунова и митинги по местам, связанным с жизнью и деятельностью Ивана Бабушкина, прошедшие в дни их смерти. Выбранная схема распространялась и на день рождения Ленина у памятника вождю революции. По воспоминаниям участников, «к членам собрания обратился Ленин» (использовалась запись обращения с Третьего съезда комсомола), а посредником выступал член личной охраны вождя В. В. Виноградский. Символично, что роль посредника в день рождения Ленина была отдана человеку, буквально обеспечивавшему физическую жизнь вождя, и он же становился медиатором, возвращавшим памятнику голос живого Ленина. Современная политическая повестка принимала многообразные перформативные формы. Устный журнал «Новости жизни»[441], например, пересказывал в доступной форме актуальные постановления съезда.
Представленные примеры свидетельствуют об усилившейся динамике сотворения и осовременивания мифа. Современник видел прошлое не на дистанции, а через свидетеля, что превращало историю в воспоминание и притупляло критическое отношение к прошлому. Наглядно реализовывался механизм подмены истории воспоминанием, опирающимся на воображение (как зрителя, так и самого рассказчика). Немецкий культуролог А. Ассман видела отличия мифологического дискурса от исторического в способах передачи фактов. Для первого характерны
Возрастающая ажитация на местах порождала схожие процессы в кругах режиссеров массовых форм. Организованные всесоюзные семинары, коллективные просмотры праздников и представлений, творческие зарубежные командировки должны были привести к общей разработке театральной репрезентации Октября. Тех же, кто не воспользуется возможностью «генеральной репетиции» в 1966 году, Гершуни и вовсе сравнивал с преступниками[443].
Не желая откладывать организацию юбилея, сразу же после изданного постановления (январь 1966 года) Бетти Глан направляет докладную записку о праздновании в Министерство культуры СССР. Содержащиеся в ней рекомендации о желаемых театрализованных формах подписывают Евгений Гершуни, Борис Кноблок[444], Роман Тихомиров[445] и Иосиф Туманов. На основании этих рекомендаций в том же году будет создана организационная комиссия под председательством заместителя министра. В результате данной инициативы методический совет по юбилейным торжествам объявит конкурс сценариев, которые станут основой для будущих художественных исканий. Историческая роль, которую сыграли юбилейные торжества в становлении режиссуры массовых форм, сложно переоценить. Александр Дунаев назовет 50-летие Октября «родоначальником тех больших форм и зрелищ, которые так любит народ»[446].
1967. Возвращению историко-эстетических оснований массовым представлениям был посвящен семинар режиссеров в январе 1967 года. Авторитетным художественным фундаментом для юбилейных торжеств, по мнению собравшихся, были празднества Великой французской революции, концепция народного театра Ромена Роллана и массовые представления Петрограда первой четверти XX века. Семинар открывался призывом Глан к изучению опыта «французов»[447]. Обращаясь к известной работе Жюльена Тьерсо «Песни и празднества Французской революции»[448], Глан полагала, что именно там следует искать истоки ленинградских праздников 1920-х годов[449]. Определяя аллегоризм и хоровое начало как важные элементы массовых представлений Французской революции, она справедливо соотносила их с революционными драмами Роллана. В частности, в политическом памфлете «Лилюли», по большей части публицистическом, Роллан задействует самые разные хоры – детей, педагогов, два полухория рабочих и т. д., а процессии Свободы, Равенства и Братства, Вооруженного мира придавали произведению, по словам Глан, подчеркнуто укрупненный характер. Процессии и эпические узоры народных масс в санкюлотской эстетике, как она ее обозначала, отвечали запросам советского монументального зрелищного искусства и демонстрировали главенство общего над частным и коллективного над индивидуальным.
Среди участников январского семинара отчетливо ощущался уверенный пафос преемничества. Однако, несмотря на то что «французский опыт» воспринимался ими как одна из исторических стадий, требующих изучения, особое место все же отводилось петроградским зрелищам.
Выступающий на семинаре театровед Яков Варшавский обозначит в качестве ориентира наследие Адриана Пиотровского[450], Всеволода Мейерхольда, Владимира Маяковского. Призывая «вспоминать о Пиотровском все чаще и чаще»[451], он не только отмечал сочетавшиеся у него глубокие знания театральной истории с практическими постановочными навыками, но и подчеркивал способность ученого соединять в театральной ткани профессионализм исполнителей и «самобытные народные формы», которые лежат в основе всенародного действия[452]. Противопоставляя его профессиональному и любительскому театрам, он переосмысляет функцию и формы зрительской рецепции, а также пространственно-временные характеристики зрелища. Сущность всенародного действия виделась ему в соединении «радости действия» с «радостью зрелища»[453], где главная роль отводилась активному, вовлеченному зрителю, переживающему события в собственном сознании. Это требовало от будущих соучастников массового представления особой эстетической подготовки, которую взял бы на себя «единый художественный кружок»[454], решавший проблему действенного хора. В частности, Сергей Якобсон, считавший хор (оркестры) формальным каркасом зрелища, предлагал опираться на опыт Пиотровского в использовании «добровольных резервов»[455] – участников, способных органично включаться в торжество и откликаться на его требования. Находясь во взаимосвязи с массовой игрой, «реальный хор, основанный на простейших и родных словах и песнях»[456], становился бы субъектом и источником активности, придавая действию более синкретический характер. Цель хора – создать коллективное художественное высказывание (танец или песню). В данном случае благодаря тому, что тексты или движения были заранее знакомы участникам, их вовлеченность в исполнение и существование внутри были бы естественны. Действия хора, с помощью ритма и пластических перестроений помещенные в городскую среду, генерируют, по мысли Пиотровского, новые пространственно-временные связи.
Таким образом хор решал проблему временного и пространственного разрыва между местом, зрителем и исполнителями. Хоровой структурой расширялись временные границы конфликта, а исторический сюжет, становясь архетипическим, принимал вневременной характер, который, как писал Пиотровский, «в своем метафизическом единстве перекрывает любые реальные временные сроки»[457]. Однако живая энергия хора, полагал он, способна воздействовать лишь в том случае,
Такая программа, нацеленная на воспитание активного зрителя-участника, была созвучна художественным устремлениям режиссеров-массовиков, считавших использование документальной фактуры и «живого героя» фундаментом для двух существенных элементов эстетики Пиотровского – «массовой игры» и «хорового творчества»[459]. Суть первой состояла в развитии навыков существования зрителя в игровой ситуации, близкой к его общественным и культурным практикам. Сюжеты «бытовой игры» следовало черпать «из новых форм политического быта»[460]. Материалом для нее могли выступать не только привычные общественные формы репрезентации идеологии – митинги, парады и шествия, но и различные практики взаимодействия с историческими и культурными объектами или пространствами, распознаваемые зрителями как привычные (например, «игра в стачку»)[461]. Массовая игра внутри празднества позволяла бы изменить повседневный статус пространства, сделав его «аллегорией»[462]. Став символичным, действие[463] вело бы участника к трансцендентному переживанию только в том случае, если место, где разворачивалось представление, было бы «освящено культом», традицией или ассоциировалось с «реальным понятием»[464].
Установка Пиотровского на документализм, как ее понимали участники семинара, в полной мере резонировала с целями юбилейных торжеств. «Массовые празднества, – пишет Пиотровский, – вводящие в “зрелище” “настоящие” движения “настоящих” военных и рабочих масс (парад, манифестация!)»[465], реализуют установку на преодоление условной иллюзии во имя борьбы за новую деятельную реальность[466], где сама игра выступает «средством пробуждения творчества»[467]. Подобно тому как Пиотровский положительно оценивает участие представителей настоящих профессиональных союзов и подлинных эмблем цехов в «Празднике Интернационала»[468], режиссеры празднеств 1960-х, как видно из примеров, документальность также рассматривают как необходимое в зрелище свойство. Использование Гершуни в постановках, например, «живых» доярок и коров[469] на одном из праздников в Рязани, а также включение «настоящих» революционеров, знамен или автомобилей соответствующего времени[470] предъявлялось как доказательство, пример живого и инициативного народа.
Установка на использование живой документальной фактуры в массовом представлении найдет поддержку у режиссеров драматического театра. Юрий Любимов, присутствовавший на семинаре, считал необходимым «брать материал города»[471] и обращаться к архивам[472]. «Вы понимаете, какую роль играет документ в театре монументальном?»[473] – вопрошал Варшавский. Сценические опыты Владимира Яхонтова, читающего со страниц газеты предсмертную речь Дзержинского, или Мейерхольда, в спектакле «Зори» которого вестник зачитывает телеграмму о взятии Перекопа, были сродни эстетике Пиотровского. Актуальное звучание его представлений Варшавский объяснял связью с самобытными формами народного искусства, которые запускали процессы самообновления художественного языка и становились для зрителя «театром современной темы, решаемой лирически и масштабно»[474]. Определяя стиль Пиотровского как «театр открытого пафоса»[475], Варшавский призывал к переосмыслению способа актерского существования в массовых представлениях. Эстетика Бертольда Брехта и интеллектуальная драма Жана Ануя казались ему более подходящими для постановок на стадионе. Помещая эстетику Пиотровского в один контекстный ряд с интеллектуальной драмой Жана Ануя и Бертольда Брехта, Варшавский настаивал на альтернативных публицистических формах, позволявших отказаться от системы Станиславского, ограничивающей современный монументальный театральный язык.
24 февраля 1967 года в Москве, открывая заседание президиума совета Всероссийского театрального общества «Массовые формы театрального искусства в год 50-летия советского государства», режиссер Иосиф Туманов провозгласит о начале серии юбилеев. Вслед за 50-летием Октября, в 1968-м состоится юбилей Советской армии, а в 1969 году – 100-летие со дня рождения Ленина. Эту череду юбилейных представлений он назовет естественными массовыми формами.
Провозглашенный Тумановым принцип юбилейных циклов был обусловлен требованием постоянного ритмичного напоминания советским людям о достигнутых успехах. Множась, юбилейные точки вносились в праздничный календарь, а их серийность и последовательная комбинация создавали ощущение стабильности и нескончаемости движения, являясь для советского человека одной из форм претерпевания действительности и пленяя его ожиданием грядущего завтра.
Уже с первых лет советская власть начинает использовать празднование годовщин и юбилейных дат для актуализации своих прошлых заслуг и свершений. Годовщины Октябрьской революции, а в особенности десятилетия отличались пышностью и грандиозным масштабом зрелищности. Праздничными пространствами для монументальных театральных форм выбирались города, площади и акватории нового советского государства, превращаясь в тотальный спектакль при участии передовых художников и режиссеров[476]. Лежащая в основе этих праздничных интенций юбилейная дата позволяла заново прожить события прошлого.
В 1920 году были поставлены водное представление на Крестовском острове «Блокада России» (режиссер С. Радлов), «Мистерия освобожденного труда» (режиссер Н. В. Виноградов-Мамонт), «Взятие Зимнего дворца» (режиссер Н. Евреинов), а в 1927 году к юбилею революции в акватории Невы разыграли масштабное представление «Десять лет» (режиссеры С. Радлов, А. Пиотровский, Н. Петров, художник В. Ходасевич).
СССР триумфально вступал в самую середину своей вековой истории. Если столетие – это символическая веха, окончание цикла и начало нового, то 50-летие – зрелый расцвет системы, когда уже доказана ее жизнеспособность, наработан существенный комплекс подвигов и сформирован пантеон героев, дающий основания для коммунистического милленаризма. В данном случае юбилейная повестка образовывала подходящую для власти культурную ситуацию, позволяющую конвертировать в зрелище накопленный за пятьдесят лет культурно-исторический капитал.
Советская культура, как и некоторые другие, определяет себя по отношению к прошлому. Фиксируя победы, подвиги, испытания и воскрешая их в памяти, человечество изобрело множество практик, позволяющих сделать память увиденной. По верному замечанию Мориса Хальбвакса, мало быть узнанным – для своей жизнеспособности воспоминание должно быть «локализовано»[477] в пространстве и времени – например, помещено в систему рубежных дат. Годовщина, десятилетие, двадцатилетие, пятидесятилетие, столетие – маркеры этапности, позволявшие поддерживать непрерывную связь и выступающие консервантами памяти, упорядочивающими историческое движение. Локальное же переживание памяти становилось возможным через связь события с местом, точно определяемым Яном Ассманом как «ландшафт воспоминаний»[478]. В этом контексте юбилей являлся пограничной остановкой, в которой временное и пространственное, сливаясь, давали памяти повод для корректировки взгляда на историю. Юбилейные даты и торжества рассматривались советским руководством как эсхатологические рубежные зоны, фиксирующие витки эволюции и приближающие человечество к всеобщему торжеству коммунизма, и использовались как форма легитимации системы.
Празднования и мероприятия в честь юбилея, словно увеличительное стекло, укрупняют героические габариты субъекта, события или явления, кроме того, тяготеют к идеализации, в результате чего память сращивается с воображением или вовсе замещается им, и происходит сближение юбилейной повестки и мифа. Механизм «аффирмативной историографии»[479] Аллан Мегилл объясняет репрессивным положением прошлого по отношению к современным культурным проектам. Желая подчинить прошлое интересам настоящего, как справедливо полагает исследователь, современник лишен критической позиции по отношению к воспоминаниям, потому они носят избирательный характер и «имеют тенденцию к мифологизации»[480].
Кроме того, экспансионистский по отношению ко всем сферам деятельности характер советских юбилеев объяснялся ориентацией культуры на соревновательность. Государственные институты ставили новые задачи, требующие обновления рекордов. Чем стремительнее шла гонка за новыми победами, тем острее возникала потребность в фиксации и обработке достигнутых результатов посредством юбилейных практик, которые, множась, превращались в праздничную ризому.
Резюмируя теоретические и практические опыты участников Лаборатории массовых представлений, можно отметить несколько тенденций, определивших художественные устремления режиссерских групп («ленинградской» и «московской»), которые Министерство культуры годом ранее утвердило для организации юбилейных торжеств.
Первым условием для создания юбилейных представлений должна была стать опора на синтетический язык зрелища (наследующий монументализму петроградских празднеств), вбирающий все многообразие современных светозвукопроекционных систем. Многофункциональные выразительные средства следовало поместить в историко-культурный контекст города.
Вторым условием становилась событийная связь зрелища со зрителем. Чувственная сопричастность к происходящему возникала благодаря документальности, за счет предъявления легитимных посредников, которыми могли быть сооружения, участники событий или предметы. Доярки, руины и памятники, обретшие собственный голос, создавали обязательную систему эго-нарратива – повествования от первого лица – в празднике. Субъективация истории должна была сделать советский миф более предметным и близким.
Третьим условием, актуализированным в период хрущевской «оттепели», была установка на зрительскую партиципаторность, выражавшаяся как в стремлении включить инициативу публики в действие, так и сделать ее более эмансипированной в процессе праздника. Вариативность в формах участия (гибридные карнавальные формы, инициатива массовиков, использование нетитульных пространств и др.) являлась отражением процессов субъективации.
Содержательные изменения, постигшие массовые представления, объяснялись как решением XX съезда КПСС и последовавшим за ним антисталинским курсом Хрущева, так и предпринятым Леонидом Брежневым поворотом к ленинским принципам. Произошедшая замена приоритетного субъекта (героя) представления привела к расширению событийного поля зрелища, что породило многочисленные праздничные сюжеты и поводы. Центральные героическая и событийная диспозиции изменились: Сталин заменялся Лениным, победа в Великой Отечественной войне отдавалась обыкновенному герою, помещалась в более широкий контекст и рассматривалась теперь как логическое продолжение Великого Октября. Изменения в иерархии возвращали в поле театральных представлений периферийные события, сюжеты и героев, размывая центризм сталинских торжеств. Кроме того, октябрь 1917 года находился на большей исторической дистанции по отношению к современности, чем события Великой Отечественной войны, и потому был более благоприятной почвой для мифотворчества и предоставлял бо́льшие возможности для воображения, чем для объективной исторической памяти, а романтика революции, так сказать, набрасывала на историзм особую художественную пелену. Это давало новые импульсы для интерпретаций и объясняло интерес к отдаленным историческим событиям и обращение к опыту предшествующих зрелищных практик.
Праздничная тетралогия в Ленинграде: «Приезд Ленина в апреле 1917 г.» «Вы жертвою пали…» «Праздник “Авроры”» • «Советский карнавал»
В конце 1966 года Бетти Глан инициировала создание двух праздничных комиссий – московской и ленинградской, которым предстояло взять на себя руководство и определять характер юбилейных торжеств в этих двух городах. Среди участников были уже известные сотрудники Лаборатории массовых зрелищ (Евгений Гершуни, Борис Кноблок, Леонид Окунь, Роман Тихомиров[481], Иосиф Туманов и др.). Ленинградская комиссия, возглавляемая Анной Бойковой[482], объявила конкурс юбилейных сценариев. Экспертам следовало представить две обязательные праздничные формы – вечернее театрализованное представление на Дворцовой площади и карнавал. Однако Бетти Глан настаивала на необходимости включить в основную программу торжества на кладбищах. Побывав на Дне поминания усопших в Праге, она захотела повторить увиденные в Институте сценографии «электронно-кибернетические программы»[483]. Большие светящиеся свечи «в специальном колпаке»[484] впечатлили ее и казались подходящим декоративным решением для Ленинграда. Собравшиеся с опасением восприняли идею организовать подобное мероприятие на кладбищах. Это мешало, как им казалось, представлять исторические сюжеты в торжествах «жизнерадостно, оптимистично, весело»[485]. Впрочем, инициативу Глан поддержал известный своими опытами в переработке праздника Троицы Якобсон. Обращаясь к собственной практике в празднике «Русская березка», он настаивал на использовании мест памяти, которые должны были «заиграть»[486] в сопровождении пиротехники и кинопроекций.
Итоги отбора творческих заявок, представленных юбилейным комиссиям, подводил в феврале 1967 года президиум Всероссийского театрального объединения «Массовые формы театрального искусства в год 50-летия Советского государства». По результатам конкурса главным режиссером юбилейных торжеств в Ленинграде был назначен Сергей Якобсон[487]. Отборной комиссией отмечался его большой опыт постановок на спортивных стадионах и площадях – еще в 1936 году ему была доверена организация массовых праздников в ЦПКиО, и его заслуги в организации массовых гуляний с охватом более двухсот тысяч человек[488] в 1940 году. Не остались без внимания и его творческие успехи предъюбилейных лет.
В марте 1967 года перед ленинградской группой организаторов Якобсон подробно изложил свое видение творческой концепции. Программа торжеств включала серию представлений: «Приезд Ленина 3 апреля 1917 г.», мемориальное представление на Марсовом поле «Вы жертвою пали…», синтетическое представление в акватории Невы «Праздник “Авроры”» и завершающий юбилейный карнавал.
В прежних своих работах Якобсон часто создавал не единичные празднования, а целые серии – постепенно разворачивающиеся программы из нескольких событий. За основу юбилейных торжеств был взят принцип трилогии. Режиссер неоднократно признавался, что в организации подобных практик оправдано обращение к церковной традиции, нередко предполагающей многодневный праздничный канон.
Серию торжеств, воспроизводящих события 1917 года, вполне объяснимо открывала реконструкция апрельского возвращения Ленина в Петроград. Продолжала ленинградский цикл торжественно-траурная церемония на Марсовом поле 4 ноября 1967 года. Ее название «Вы жертвою пали…» было содержательной отсылкой к советскому урбониму – площади Жертв Революции. Завершалась трилогия ночным представлением на Неве 7 ноября 1967 года («Праздник “Авроры”»), в котором решающий выстрел «Авроры» окончательно утверждал триумф революции. Такая трехчастная структура была композиционно оправдана. После завязки трилогии – приезда и встречи Ленина – действие напряженно развивалось во второй части на Марсовом поле, где демонстрировался смертельный подвиг и предъявлялся пантеон жертв. В третьей части – кульминация и развязка, утверждавшие торжество нового миропорядка.
Закономерно, что трилогия, предложенная режиссером, не была бы полной без карнавала. Завершая 8 ноября праздничные торжества (в русле европейской традиции), карнавал выступал в качестве пограничной зоны, возвращавшей человека в пространство трудовых будней.
Ориентация Якобсона на новый синтетизм[490] была сильной стороной его концепции. Подчиняя литературную основу пространственной природе театрального искусства, режиссер широко использовал «световые, пиротехнические и радиоэффекты»[491]. Ориентация на такой художественный язык была созвучна эстетическим установкам Василия Петрова и художников группы «Движение», которым было поручено юбилейное оформление Ленинграда и его акватории.
Возникшая в 1962 году во главе со Львом Нусбергом группа художников (куда входили Франциско Инфантэ, Анатолий Кривчиков, Владимир Акулинин, Вячеслав Щербаков, Римма Заневская-Сапгир, Михаил Дорохов) выдвинула в качестве базовой эстетической предпосылки идею динамической формы. Находясь под влиянием достижений в области космоса и передовых научных открытий, они объявили кинетизм главным свойством художественной материи. Произведение искусства, уподобляясь подвижной субстанции, должно являть себя в подчеркнуто витальном статусе, а созерцающему зрителю были видны изменения, происходящие внутри объекта. Способность к «трансформации»[492] становилась отражением его жизнеспособности. Элементы эстетической концепции кинетизма, полагали художники, можно обнаружить в истории человечества от дионисических мистерий до театра эпохи Возрождения[493].
Л. Нусберг. Сценография спектакля «Метаморфозы». Москва. 1956. Архив Музея современного искусства «Гараж»
Уже на первой выставке, проходившей в 1966 году в Доме культуры Института атомной энергии им. И. В. Курчатова, художники группы «Движение» стремятся объединить экспозиционную часть с кинетическими театрализованными этюдами[494]. В представлении, получившем программное название «Метаморфозы» (автор сценария Л. Нусберг), рифмовались светопроекции, изображающие космические объекты, с пластическими партитурами мимов. Демонстрируя палитру психических состояний, они символизировали витальные силы Вселенной. Действие начиналось с хаотичного движения объектов и мимов. Во втором эпизоде появлялась гармоничная сфера – шар. Возникший как оппозиция хаосу в первом эпизоде, образ Земли становился прибежищем – спасительной естественностью, в сопричастности с которой человек обретал гармонию.
Факельное шествие трудящихся Петроградской стороны у бывшего дворца балерины М. Ф. Кшесинской. ЦГАКФФД СПб. Ар. 194733
Митинг с факелами у музея Великой Октябрьской социалистической революции. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191102
В декорационном оформлении доминируют образы, связанные с передовыми научными областями знания. Предметом рецепции выступал и экспонируемый объект (атом, космос, молекула), который функционировал в «световой», «динамической» и «звуковой»[495] программах, и алгоритм работающих технических кодов.
Представлению «Приезд Ленина» предшествовала реконструкция шествия рабочих. В костюмах революционных лет, с винтовками и факелами в руках, колонна направлялась «встречать» Ленина к Финляндскому вокзалу. У особняка Кшесинской, где уже после возвращения выступал и работал Ленин, костюмированное шествие делало остановку. Фигура вождя, водруженная на известный балкон и повернутая в сторону вокзала, буквально указывала манифестантам верный маршрут. Парадоксально, что тот, кого им только предстояло встретить на вокзале, обращался к собравшимся со словами, на самом деле произнесенными уже только после приезда (речь звучала в записи и как бы исходила от статуи). Ленин, уже зная исход революции, обращался к встречающим из будущего. Таким образом, историческая логика приносилась в жертву логике мифологической, а подлинные балкон и речь были для шествия якорями памяти, придававшими грядущей встрече с Ильичом бо́льшую достоверность. Блики факелов, ретушируемые вечерними сумерками стилизованные транспаранты и костюмы революционного времени – все наполняло площадь предчувствием близкого появления мессии. Центральной фигурой представления становился памятник Ленину, окруженный большими проекционными экранами и прожекторами с цветными фильтрами. Другой доминантой выступал спроектированный художниками (Галиной Битт, Вячеславом Бородиным, Франциско Инфанте и Виктором Бутурлиным) динамический Факел революции.
Эскиз праздничного оформления Ленинграда к 50-летию советской власти. Площадь Ленина. 1967. Василий Петров, Александр Алымов. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
«Здесь будет сделана “Латерна Магика”»[496], – сообщит Василий Петров праздничной комиссии, предваряя этими словами юбилейное представление. Звучащий в начале «Интернационал» приводил в действие световые проекции. Свет прожекторов, меняясь от холодных тонов к теплым[497], приближал встречу. После паузы зрители слышали «живую, с картавинкой»[498] речь Ленина. Цветовые волны, отделяясь от статичной бронзовой фигуры, придавали ей динамизм. Слова Ленина, возникавшие в световых переливах, сплетались в рассказ «ожившего» монумента. Расходившиеся от памятника на окружающие экраны проекции умножали образ героя, расслаивая его в кадрах на несколько «ипостасей»: конкретной исторической личности, рассказчика революционной летописи и обезличенной народной революционной силы. В переливающихся световых потоках на расположенных по четырем сторонам проекционных экранах демонстрировались хроники революционных дней. Кадры, изображавшие Ленина, соединяясь с историческим значением места и даты, превращали собравшихся зрителей в свидетелей. Показанное «на натуре»[499] (по определению Василия Петрова) зрелище, помещенное режиссером в тождественные историческому событию пространственно-временные координаты, истончало историческую дистанцию и придавало происходящему достоверность. «Документализм»[500], отмечаемый очевидцем, возникал за счет контрастного сближения живой речи и изображений Ленина с неживым и статичным монументом. Соединение своего рода иконы, облаченной в гранит, с оригинальными фоно– и видеофрагментами выступало механизмом индивидуализации героя. Статичные, строгие границы первого канонического памятника в СССР размывались в результате светооптической игры. Прерывистость повествования, образуемая фрагментарностью самих документальных кадров и раздельностью изображения по четырем экранам, снимала акцент с памятника Ленина. Благодаря стереозвучанию собравшихся на площади буквально обволакивал звук, а с помощью синхронии акустического и визуальных рядов в сочетании с цветосветовыми импульсами граница между зрителями и прошлым размывалась. В финале представления перед собравшимися «огромным наплывом»[501] раскрывался тридцатиметровый «живой» портрет Ленина.
Подготовка площади Ленина к празднику. 1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 50829
Оформление площади у Финляндского вокзала к 50-летию Октября. 1967. Фото: Л. Л. Берман. Негатив. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Инсценировка событий 1917 года на площади Ленина. 16.04.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 64716, 64717
Геометрия праздника была подчеркнуто регламентированной. Иерархия присутствующих определялась их близостью к Вечному огню. Ближе всех к нему находились ветераны партии и партийно-советский актив; представители районов и гости – поодаль[503]. Аллеи, расходящиеся лучами от огня, заполняли моряки, солдаты и курсанты военных училищ. На трибунах у здания Ленэнерго находилось руководство, возлагавшее венки, проходя к монументу мимо расположившихся вдоль двух сторон аллеи роты почетного караула и шеренги пионеров. По периметру площади, плотно обрамляя ее контуры, размещались ожидавшие своей очереди представители районов города.
Высокими свечами, как символическими штыками часовых, вонзятся в небосвод 4 красных луча прожекторных станций, установленных на углах поля[504].
Представление начиналось с «Марсельезы», пробуждавшей сам Голос Марсова поля, который обращался «к памяти могильных камней»[505]. Пролог строился на диалоге мужского и женского голосов, который ритмично перемежался революционными песнями в исполнении двух хоров.
Хор чтецов: Не зная времен всех героев борьбы
Чтец: за свободу,
Женская группа: кто кровь свою отдал,
Хор чтецов: Род человеческий чтит безыменных.
Женская группа: Всем им в память и честь этот камень
Хор чтецов: на долгие годы поставлен.
Чтец: Смело, товарищи, в ногу![506]
Написанные Анатолием Луначарским слова, выбитые на гранитных плитах в память о жертвах революции, являлись присутствующим в виде разноголосого полилога. Чередование мужского и женских голосов в индивидуальном и хоровом исполнении в сочетании с интонированием и разнотональностью расщепляло привычный монолитный текст. Разбитый на реплики в разных модальностях (сольный – хоровой, мужской – женский), текст приобретал более ритмизованную фактуру. Каждый литературный эпизод заканчивался репликой из песни. Поданная Чтецом, она становилась содержательным переходом в музыкальный фрагмент, исполняемый хором и оркестром («Чтец: Смело, товарищи, в ногу (песня “Смело, товарищи, в ногу”»)). После четырехтактного проигрыша песни снова вступал хор. Таким образом, последняя реплика Чтеца, накладывающаяся на хоровую часть, смягчала границы перехода от словесного к музыкальному ряду, придавая происходящему искусственно синкретический характер. Кроме того, доминирующая хоровая основа композиции, балансирующая между музыкальным исполнением и декламацией, сближала церемонию с христианской литургической традицией, в которой канонарх сообщал молящимся и хору о следующем песнопении или стихе.
Графический режиссерский план (рисунок) расположения объектов и сценографии на Марсовом поле. ЦГАИПД (25–99–52)
Литературную композицию (в сценарии она определяется как «Патетическая композиция из популярных революционных песен для хора, духового оркестра и группы чтецов»)[507] сменяла следующая за ней картина «Митинг». Эпизод открывал стоящий на трибуне в центре ветеран. После него группа чтецов, декламируя текст русской «Марсельезы», предоставляла слово пионеру.
Чтец: И настанет година свободы,
Чтица: Сгинет зло, сгинет ложь навсегда,
Группа чтецов: И сольются в одно все народы в вольном царстве святого труда.
Чтец: Слово представителю юного поколения[508].
Со сменой выступающего горящая на фронтоне здания цифра «1917» гасла, символически уступая место новой дате – «1967». После обращения пионера хор в сопровождении оркестра исполнял «Гимн Великому городу», инициируя коллективное зажжение факелов.
Стоящие впереди проходят к священному огню памятника, зажигают от него факелы, а от них последующие[509].
Первыми огонь принимали представители четырех поколений (школьник, комсомолец, передовик, ветеран), образуя поколенческую цепь. От их факелов зажигались другие. Огонь, дарованный предками, становился символом преемничества, выступал связующим площадь элементом. Благодарностью за дарованный предками огонь становилась клятва, завершающая сакральную конвенцию, за которой следует возложение венков и цветов. Двигаясь по часовой стрелке, районные группы, награжденные огнем, приводили в движение внешний контур площади. Звучащие на фоне «Гимна Великому городу» тексты из эпитафий на плитах мемориала («…скорбные светлые годы, посев ваш жатвой созреет, для всех населяющих землю. / Со дна угнетенья, нужды и невежества поднялся ты, пролетарий, себе добывая свободу и счастье. Все человечество ты осчастливишь и вырвешь из рабства») представляли Ленинград как источник, даровавший благо. Мифологема спасительного огня, освободившего человечество от рабства, довершалась исполнением в финале этой части представления «Интернационала» и грандиозными залпами красного салюта.
Вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции, нового стакана времени.
Попытка рассказать о революции через образы и символы водной стихии происходит уже в первую годовщину октябрьских событий.
В «Мистерии-буфф», написанной Владимиром Маяковским к первому юбилею Октября, революционные события и герои помещались автором в мистериальное водное путешествие, да и сам Петербург был выписан вполне определенно. Мотивы, обозначенные в этой пьесе, как известно, нашли отражение в будущих водных феериях. В 1920 году будет поставлено водное представление на Крестовском острове «Блокада России» (режиссер С. Радлов), а уже в юбилейном 1927 году в акватории Невы разыграют масштабное театрализованное представление «Десять лет» (режиссеры С. Радлов, А. Пиотровский, Н. Петров, художник В. Ходасевич), имевшее ряд сюжетных и образных перекличек с пьесой Маяковского.
Несомненно, такой интерес к воде объясняется самим ее онтологическим статусом, неразрывно связанным с мотивами движения и времени. Драматическое противоречие текучести и стихийности, изменчивости и упорядоченности нашло отражение во многих ритуальных и зрелищных практиках, посвященных переживанию концепта времени и пути. Являясь агентом движения времени, вода способна не только, по верному замечанию Бродского, «ставить под сомнение принцип горизонтальности»[511], переводя события исторического времени – линейного – в мифологическое пространство, нелинейное и вертикальное, но и метафорически воплощать время. Такие художественные возможности воды Гастон Башляр связывал с ее наглядной природой. Обозначая воду как «материальную стихию»[512], он воспринимал ее как пространство, позволяющее воображению «с легкостью создавать символические ценности»[513]. Однако для визуальной репрезентации времени «динамогенической»[514] сущности воды недостаточно. Поскольку она не существует в зрелищной практике автономно, ей следует вступать в диалогическую связь с сушей или местностью, через которые она протекает. В таком случае вода выступит в качестве эстетической материи, а суша – с помощью объектов и границ – создаст историко-культурный контекст водного зрелища, сконструирует содержательный уровень, станет фабулой, через которую можно отрефлексировать время и память.
Эскиз праздничного оформления Ленинграда к 50-летию советской власти. Петропавловская крепость. 1967. Василий Петров, Александр Алымов. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Круг исследований, посвященных эстетике водных зрелищ, представлен несколькими группами источников. Во-первых, это эстетико-культурологические работы, посвященные культурно-онтологическому статусу водной стихии и различным формам ее представления в культуре. Здесь заметная роль принадлежит работам Гастона Башляра, Юрьё Сепанма, Джерома Гибсона[515]. Во-вторых, следует отметить историко-театроведческий комплекс научных изысканий, представленный работами Алисы Блош, Алексея Гвоздева, Катерины Кларк, Ганы Максимовой и Олега Немиро[516], рассматривающих взаимодействие перформативных практик с водной стихией. В-третьих, это комплекс методологических работ режиссеров, описывающих практический опыт по созданию водных зрелищ: среди таких следует выделить работы Адриана Пиотровского, Сергея Радлова, Валентины Ходасевич и др.[517]
Замысел Якобсона – расширить топографию празднования и перенести его с земли на воду – поддержит Евгений Гершуни. Принимая во внимание, что его творческий путь начинался с «Вольного театра», в котором участвовали упомянутые представители петроградского авангарда (Николай Петров, Николай Евреинов, Юрий Анненков, Константин Марджанов), вполне понятно и закономерно желание Гершуни воссоздать «Взятие Зимнего», используя опыт предшественников. Поддержав творческую заявку Якобсона, Гершуни исходил из тех же предпосылок народного театра, о которых говорили Алексей Гвоздев и Адриан Пиотровский, – он опирался на городское пространство, обусловливающее содержание и форму массовых представлений[518].
«Театральный режиссер ставит спектакль <…> Якобсон имеет величественную площадь, и на ней (он) должен что-то творить»[519].
Здесь, как и в предыдущих сценариях, Якобсон работает с новым синтетизмом, широко привлекая световые, радио– и пиротехнические эффекты. Отталкиваясь от качества и возможностей пространства, его сценарий конструировал действие не на вербальной ткани, а на соединении возможностей водной стихии с контекстно близкими объектами и конструкциями на ней и в городской среде. Преимущества сценария Якобсона заключались одновременно в следовании эстетике массовых авангардистских представлений Петрограда, о которых неустанно твердили на семинарах Лаборатории, и в желании утвердить язык «настоящего синтетического искусства»[520], способного слить воедино свет и звук с действием в акватории Невы.
В «Празднике “Авроры”» режиссер впервые буквально выводил образ корабля революции, украшенного мачтами и алыми парусами. Подчеркнем, что колористические, сюжетные и композиционные элементы алого ковчега революции, заявленного Якобсоном, возникли еще до праздника выпускников школ «Алые паруса» (1968). Художественной доминантой, по его концепции, был выраставший из акватории Невы корабль-цветок, оборудованный тремя башенными портальными кранами. Расположенные на разной высоте, они представлялись и букетом, и алыми мачтами корабля, украшенными канатами. Алые паруса, натянутые на мачтах, приводились в движение «самой конструкцией кранов и декоративными элементами на ней[521]. Двигаться, по замыслу, должны были и конструкция, и декор. В предложенном художниками решении подчеркивалась опора на динамичный, плакатный язык окон РОСТа[522] и эстетику Маяковского. Как и в водном представлении «Десять лет» (1927), режиссер стремился создать плеяду героев-машин, самостоятельно выступающих на водных подмостках. Несомненно, тут присутствовала некая художественная перекличка со сценическими экспериментами итальянских футуристов, стремившихся не только искоренить всякое жизнеподобие, но и подменить живого актера неживой материей: геометрическими фигурами, картинами и даже механизмами, спускающимися с колосников. Лишая субъект действия признаков жизнеподобия, Якобсон, как и его предшественники, стремился отождествить кинетическую возможность объекта с его действенной силой в зрелище. Поэтому 7 ноября 1967 года в акватории Невы предстояло действовать индустриальным героям. Размещенная на воде площадка с алыми парусами стала аллегорией главного героя праздника – Ленина, а три ее мачты уподоблялись трем ипостасям его личности – человек, философ и вождь[523]. Плавучему главному герою следовало стать на время праздника архитектурной доминантой города. Подчеркиваемое стремление к созвучию образов Ленина с городом предполагало, что, «одевшись в красную одежду»[524], аллегорический герой Ленин станет равен по высоте Исаакиевскому собору[525].
Эскиз праздничного оформления Ленинграда к 50-летию советской власти. Адмиралтейская набережная. 1967. Василий Петров, Александр Алымов. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Горизонталь праздника пролегала между двумя точками на акватории: кораблем-Лениным с одной стороны и «Авророй», открывающей праздник залпами – с другой. Движение фигур по течению реки между этими двумя точками становилось, по замыслу Якобсона, аллегорией исторического пути Октябрьской революции. Вместе с тем наглядная композиция праздника репрезентировала само движение революционного концепта – от живой идеи к мифу о революции.
Рассматривая акваторию как единое сценическое пространство, художники стремились «обнять» город расположенными на реке кораблями и плавучими конструкциями. «Оплетенные кружевом канатов»[526], между Кировским и Литейным мостами расположились четыре семидесятиметровых плавучих крана, где на проекционных экранах в хроникальных кадрах возникал «живой Ленин». Выстраивая объекты по законам сценической композиции, Петров определял функцию такого рода плавучих фигур как уравновешивающую[527]. Предполагалось, что живой и динамичный образ Ленина будет соответствовать выстрелу крейсера по уровню энергии и динамике.
Кроме того, создаваемая линией реки диалогическая связь живого Ленина с Лениным иконическим, статичным обнажала глубинные противоречия, скрывающиеся за юбилейной театральностью. Сценическая метафора делала явными изменения, произошедшие за пятьдесят лет с главным героем революции: два Ленина, объединенных водами, были красноречивым примером дематериализации живого – от запечатленного в хронике конкретного человека до его превращения в золотой образ Ленина-солнца, религиозно явленный в своей троичной природе, оторванный от реальности и обезличенный, как и сама идея революции во времена застоя.
Увертюрой к «Празднику “Авроры”» служило почти религиозное воззвание к ленинградцам в духе Urbi et orbi[528], призывающее весь мир в свидетели. Повинуясь призывному выстрелу «Авроры», к ней, подобно волхвам, стекались небольшие катера, чтобы торжественно преподнести ей свои «дары» – флаги союзных республик. Действующие в первой сцене феерии фигуры объединялись колористическим лейтмотивом. Все вокруг было погружено в алый цвет – Ленин, «алая, как заря, “Аврора”», выпускающая «алые реактивные ракеты», «алый фейерверк звезд»[529]. Монохромность выступала средством художественного объединения водного пространства. После того как акватория Невы изымалась алым светом из естественного городского освещения и переводилась в мифологическое пространство революции, все объекты по законам аллегорического представления начинали взаимодействовать как субъекты сценического действия. Таким образом, отчетливо наблюдается тенденция установить в акватории ансамбль техногенных фигур.
Праздник начинался с исторического выстрела «Авроры» на фоне огромных букв «Октябрь». Затем крейсер как бы связывался лучом с краном, «одетым в красное», несущим золотой портрет Ленина[530]. Действие разворачивалось по направлению движения реки, становясь аллегорией неумолимого движения исторического времени. У Якобсона, как и в «Мистерии-буфф», действие начиналось с пушечного рева, которым «Аврора» призывала к себе свидетелей. Первая «реплика» «Авроры» запускала в действие остальных участников[531]. На ее призыв с воды ответным залпом отвечала Петропавловская крепость[532]. Вслед за этим вырвавшиеся с берега торпедные катера[533], подобно героям революционных событий, оживляли водную гладь, наполняя ее россыпью огней[534]. По замыслу В. Петрова, «алый фейерверк звезд, двадцатью тысяч звезд с каждого катера»[535] должен был превратить акваторию в отраженное в воде звездное небо: таким образом, мир феерично переворачивался. Участником феерии становилась не только водная гладь, но и звездное небо. Постепенно огонь революции символически вырывал Ленинград из мрака, и в отблесках огней возникал город, рожденный ею. Залпы цветных ракет оживляли береговые спуски, вслед за ними вступала в действие Петропавловская крепость, вдоль которой зажженные пятьдесят факелов «нарисуют своим мерцающим языком»[536] (посредством газовых горелок) силуэт крепости. Последовательное кинетическое световое решение стало самостоятельным героем. Огонь совершал свое стремительное движение, словно речь, инициированная выстрелом «Авроры». Световые импульсы, мчащиеся по контурам исторической акватории подобно театральному свету[537], переодевали город, а игра теней, блики на стенах и водной глади разрушали строгие свойства формы и материала крепости, превращая ее в зыбкую, подвижную, отраженную в воде мистическую Цитадель, призванную по сюжету стать прибежищем для мучеников революции[538]. Вслед за ней огонь вводил в художественное пространство следующего героя советской феерии – Ростральные колонны. Художниками и режиссером подчеркивалась объединяющая функция огня революции. Он выступал активным героем-агентом, последовательно втягивающим в общее театральное действие сооружения акватории. Каждый новый объект, охваченный стихией огня, продолжал и «поддерживал предыдущий»[539]. Повествование светом продвигалось к центру[540]. Вслед за рассеивающими пламя катерами огонь бежал по береговым линиям и изгибам сооружений, а затем взмывал вверх и «поддерживал факелы на Ростральных колоннах»[541]. Горизонталь и вертикаль объединялись огнем, взявшим начало от «Авроры». Для полноты феерической картины перед зрителем должны были предстать не только оппозиции «верх – низ», «суша – вода», но и следовало слиться и стихиям – огню, воде, земле и воздуху. Как и у героев Маяковского, стихии встречались и «светопредставление» превращалось в потоп[542]. Оживленная огнем вертикаль (Ростральные колонны) приводила в движение водную гладь. Стоящая в фарватере Невы подводная лодка направляла тридцатиметровую водную струю вверх, навстречу огню Ростральных колонн[543].
Рота военных моряков с горящими факелами у Ростральной колонны. ЦГАКФФД СПб. Ар. 49113
В этом движении (жесте) визуально встречались две стихии (огонь и вода) и два пространства города: метафизический город трех революций, аллегорически представленный на воде, и современный – со зрителями, наблюдающими за происходящим с берега. Стихия воздуха также материализовывалась: с алого неба на водную гладь опускались парашюты с красными огнями. Кроме того, перед зрителями наглядно вырисовывались концепты революции в ее прошлом, настоящем и будущем модусах: от архаичной, но действенной «Авроры» через милитаристский образ современного настоящего, представленного подводной лодкой, к образу безмятежного будущего – плавучего и неподвижного образа Ленина в золоте: будущего «застойного», которое им только предстояло построить. Три ковчега – три сценические метафоры времени.
В представлении аллегорически объединялись суша и вода, а революция и сам город, символически связанные динамическими стихиями – огнем и водой, создавали неповторимый ансамбль. Световая партитура водной феерии была отражением ее сюжетного движения: сюжет брал начало из темноты с блуждающими в ней прожекторами и развивался, устремляясь в залитую алым светом акваторию.
Подобно цветосветовому орнаменту пьесы Маяковского, колористика и световые зоны зрелища Якобсона ширились по мере развития сюжета. Становясь все более динамичными и выразительными, они приводили город к настоящему торжеству света. Ковчег в пьесе Маяковского, как мы помним, отправляется из темноты и достигает райского города с садами и фабриками, сама же пьеса заканчивается гимном солнцу. «Праздник “Авроры”» после прохода флотилии по акватории также завершался вспыхивающим пиротехническим солнцем[544] на плавучей площадке и песней «Пусть всегда будет солнце»[545]. В качестве верховного солярного образа в кульминации представления ленинградцам предъявляли летающее на аэростате подсвеченное знамя с изображением Ленина.
Акватория Невы. Праздник Авроры. Ленинград. 1967. РГАКФД. Уч. № 20591
Зрители на празднике Авроры. Ленинград. 1967. РГАКФД. Уч. № 26382
Прослеживалось символическое созвучие между содержанием представления и окружающим пространством, ставшее возможным благодаря системе светокинетических приемов, связывающих среды воды и суши. Корабли, пришвартованные на набережной Красного флота, объединялись с городскими сооружениями через созвучные элементы декорирования. В ночное время мерцающие огни кораблей синхронизировались с такими же световыми композициями на зданиях Сената и до завода «Судомех». Горизонтальная линия световых элементов, проходящая по цокольному этажу зданий на набережной, зрительно накладывалась на световые элементы судов, что позволяло превратить пространство в бесконечный миражный город кораблей. Огни Ленинграда были продолжающейся декорацией к спектаклю в акватории, а сам город в 1967 году – символическим продолжением огней, порожденных «Авророй». По словам Петрова, должно было «создаваться впечатление, что весь Балтийский флот встал на Неве»[546].
Пиротехническое солнце над акваторией Невы. Праздник Авроры. Ленинград. 1967. РГАКФД. Уч. № 20591
В дневное время два пространства соединяли флаги и алые вымпелы. Между двумя павильонами Адмиралтейства и перед стоящими рядом зданиями располагались мачты с алыми и голубыми парусами. Встреча готового «выплыть из Адмиралтейства» петровского флота, как полагал главный художник города, с современным флотом Ленинграда, «стоящим на Неве»[547], становилась диалогом двух топосов – мифологического и реального.
Зрелища на воде имеют давнюю традицию и прочно укоренились в театральном искусстве. Тяготеющая к тотальному инсценированию своей имперской природы советская власть часто обращалась к практике водных зрелищ. Уже в первой революционной мистерии Маяковского и массовых представлениях обнаруживается стремление объединить два нарратива – революцию и водное путешествие в лучший из миров. Дискуссия режиссеров, художников и драматургов, развернувшаяся в 1967 году, демонстрирует прочную связь эстетики массовых спектаклей на воде конца 1960-х годов с художественными поисками первой четверти XX века в Петрограде-Ленинграде.
Водная феерия «Праздник “Авроры”» стала примером нового осмысления идей синтетизма в массовом театральном представлении. Спектакль строился на соединении визуальных, акустических и кинетических выразительных средств. Предполагалось, что две первые группы элементов должны не только быть динамичными (движение света, огня, воды, фигур акватории), но и созвучными с акустическим рядом, который комментировал происходящее в акватории и наполнял ее музыкальными композициями, отсылающими к событиям революции. Музыкально-голосовая партитура водной феерии имела свой визуальный эквивалент, решенный в аллегорической и кинетической форме. Очевидно прослеживаются композиционные и образные связи с «Мистерией-буфф» и первыми советскими представлениями, а сюжет представляет собой инициатическое путешествие по водам, состоящее из трех частей: призыва к путешествию (обращение к миру, выстрел), самого пути, сопровождающегося поступательным движением света и огня, вырывающего город из тьмы, и обретения земли (города), представленного в единении города и революции, чья огненосная мощь спасала его от темноты неведения. На персонажном уровне выражена тенденция к монументальным плакатным формам, аллегоризму и техноморфизму (плавучие конструкции, корабли-герои, краны). Цветовая и световая партитуры являются основными повествователями и движущей силой праздника. Отраженная в алом цвете идея революции, соединившись с образом корабля, окрасила паруса, мачты, канаты и всю акваторию в цвет повести Александра Грина, надолго закрепив власть алого цвета на Неве.
Образ спасительного алого корабля революции, который дарует городу праздник и освобождает его от тьмы светом огней, был закреплен Сергеем Якобсоном, ставшим во многом зачинателем масштабных синтетических представлений на воде в СССР.
Мне кажется, что маска на наших карнавалах должна служить не моментом скрытия своего лица, а моментом, толкающим на активное действие. Она может то одеваться, то сниматься – тогда это будет активное действие маски.
Готовясь встретить юбилейное десятилетие Октябрьской революции в 1927 году, Орест Цехновицер[549] осторожно указывал на содержательные отличия европейской традиции карнавала от политического шествия и дипломатично определял новую гибридную советскую форму как политический карнавал[550]. Подробные инструкции Цехновицера по сборке карнавала касались по большей части организации. Из приведенных Цехновицером примеров видно, что в модернизированных карнавальных формах предполагается избирательно использовать его внешние элементы, а не следовать глубинной сути карнавала.
В 1930–1940-х годах интерес к карнавальным практикам затухает, востребованными становятся более строгие формы. Затем, уже в 1954 году, на волне политических изменений, карнавал возникает как примета хрущевской «оттепели». По словам Бетти Глан, первый секретарь ЦК КПСС был настолько увлечен идеей карнавала в Москве, что даже вошел в организационный комитет и лично примерял элементы костюма[551].
На творческом совещании в мае 1954 года будет поставлен вопрос, каким следует быть советскому карнавалу. Пожалуй, несмотря на череду обсуждений о целесообразности масок и содержательных оснований для карнавала, главная проблема была в другом – допустимой степени субъектности советского человека внутри выбранной формы. Необходимо было, сохранив внешние признаки свободной инициативы участников (конкурс на лучший костюм или маску), поместить происходящее в регламентированный и управляемый советский праздничный паттерн, в котором последнее слово оставалось бы за массовиками-затейниками. Несомненно, проблемы советского карнавала не в полной мере осмыслены и требуют отдельных научных изысканий. Справедливо Даниэль Зеверт[552] указывал на ложную установку в рассмотрении советского карнавала, преимущественно опирающуюся на концепцию Михаила Бахтина. Присущие карнавалу категории свободы и счастья находились для советского человека в плоскости далекого будущего, которое только предстоит построить, и потому карнавальные элементы были в большей степени направлены не на освобождение от сегодняшнего, а на предвкушение завтрашних побед. Тем не менее, оставаясь в границах идеолого-политической повестки, советский карнавал стремился если не отменить ее, то расшатать чопорность «Огурцовых»[553].
Водный апофеоз, завершающий юбилейную трилогию, продолжился советским карнавалом. Проходившему 8 ноября, ему необходимо было сбалансировать своим комическим характером череду строгих ритуалов и славлений, а также «зло высмея(ть) врагов»[554]. Официальная зрелищная культура требовала остросатирического содержания. Однако вписать элементы карнавала в титульные торжества означало бы сбить их героический регистр. Потому Якобсон нашел компромиссное решение и вывел советский карнавал за рамки официальных торжеств. Жанр карнавала давал сатирическому и пародийному языку включиться в праздник и наглядно укрепить героический результат, дегуманизировав фигуры врагов. Кроме того, игровая стихия карнавала гасила усталость от регламентированных юбилейных форм и выступала противовесом – зрелищной альтернативой – статичным трибунным торжествам и упорядоченным шествиям.
Реклама. 1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
В 16 часов 8 ноября 1967 года больше ста машин, подобно известным европейским повозкам-педжентам, собралось около стадиона им. С. М. Кирова, чтобы двинуться через весь город к Дворцовой площади и Петропавловской крепости. Процессия окончится в 19 часов и будет ознаменована ярким фейерверком. «Карнавальному поезду» предстояло «прошить» город, пройдя через тридцать пять точек[555]. По окончании процессии на Петровской набережной грузовикам и мотоциклам предписывалось разъехаться по паркам и гаражам, предоставив ленинградцам возможность насладиться концертом и вечерними гуляниями. Карнавальный поезд состоял из пяти смысловых частей и пяти колонн, каждая из которых воспроизводила свои живые картины[556]. Колонна являлась аналогом театрального акта и фокусировалась на конкретном событии.
Первая колонна была своего рода прологом и экспозицией представления. Открывающая процессию повозка проводила линию демаркации между обыденным и карнавальным пространством и представляла главных героев. Подобно шествиям Дижонской инфантерии[557], которые открывались призывами главных героев, возвещавшими о временной власти над городом громким кличем шута или поднятием «дурацкого флага», карнавал Октября также открывала пара рабочего и колхозницы, а символическими атрибутами, заявлявшими о временных претензиях на улицы, были серп и молот. Макет скульптуры Веры Мухиной «Рабочий и колхозница» с привычными «жезлами» революционной власти выступал вертикальной доминантой. Затем следовали машины с трубачами, «глашатаями» и мотоциклистами с разноцветными флагами, возвещавшими о начале карнавала[558].
Афиша Управления культуры Ленинградского горисполкома. Карнавальное шествие. 08.11.1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Вторая колонна, погружая горожан в события Великой Октябрьской революции и Гражданской войны, служила завязкой советского сюжета и обозначала первые противоречия между протагонистами и антагонистами. За открывавшим колонну броневиком шли три машины образца 1917 года с солдатами и матросами, штурмовавшими Зимний, за ними – тачанки с пулеметами и хор трубачей и мотоциклистов «с лозунгами и призывами того времени, исполненными в типичной для тех лет шрифтовой манере»[559]. Ехавший за ними «звуковой автобус», по замыслу Якобсона, должен был создавать акустический контекст, наполняя город песнями революционных лет.
Колонна участников праздничного карнавала на одной из улиц города. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 194725
Хор мотоциклистов открывал новый раздел карнавала. Согласно принципу антитезы, после представленного режиссером пантеона героев революции появлялись антагонисты. Эпизод «Кого мы били» контрастно представлял стороны конфликта и подчеркивал героизм творцов революции. Картины, рисующие палитру врагов, отличались подчеркнутым аллегоризмом с преобладанием кукольной и масочной эстетики. Механистичной, например, была лошадь-качалка с фигурой Керенского. Неживая кукла с по-детски примитивным конем противопоставлялась живым героям и их настоящим «железным коням» – броневикам и машинам. Восседающие в фаэтоне мертвые «маск(и) буржуа, помещика, купца» контрастировали с тачанками, везущими революционеров и пулеметы. Разорванный пополам макет лошади, в середину которого был помещен гроб с фигурой, изображавшей останки анархии, сопровождался маской Махно[560], а около танка времен Первой мировой войны, аллегорически названного «Антанта», располагались уменьшенные фигуры «белогвардейцев и интервентов»[561]. Непропорциональность антигероев революции и их атрибутов придавала им некую инфантильность: и их лошади и орудия вызывали ассоциации с неумелыми играми в детской комнате. Сопровождавшие этих антигероев клоуны-рассказчики, «эксцентрики, комментирующие изображаемое на машинах»[562], лишь добавляли в действие мотив профанной игры в противовес подлинным песням, машинам и орудиям революции. Путь антигероев заканчивался аллегорической картиной расправы – и вот маски нэпмана, спекулянта и других уже взирали на зрителей из-за кладбищенской ограды. Завершался эпизод революционной расправой. На «огромную винтовку со штыком» были «нанизаны фигурки поверженных» героев[563]. Контрапункт подлинного и игрушечного подчеркивал триумф советского над антигероическим. Механизм дискредитации врагов советского строился на формах пародирования героев, а характер масок и гротескные образы подчеркивали их нежизнеспособность. Изображение буржуазных героев с помощью маски, лишенной привычных антропоморфных примет, делало их способы взаимодействий с предметным миром (танками, лошадьми, орудиями) невозможными или комичными, в отличие от взаимодействия с действительностью живых и функциональных героев революции, которые могли свободно двигаться, размахивать флагами, сидеть, держать оружие. Стилистическое единообразие сцен с революционерами, монолитность их машин, фигур, орудий в сочетании с мелодическим оформлением контрастировали с разнородной дискретной эстетикой картин с «империалистами». Фрагментарные сюжеты, в которых представлены статичные деформированные герои и орудия, противопоставлялись ритмичности знаменосцев и трубачей. Кроме этого, существенная, дискредитирующая роль отводилась фигуре клоуна-нарратора, комментировавшего в соответствующей манере изображаемые фрагменты.
Третья колонна подготавливала кульминацию, показывая заслуги советского мира. Эпизод, посвященный свидетельствам героических подвигов (индустриализации и коллективизации), открывал макет-манифест, изображающий героев с наковальней и искрящимся металлом. Обращение к мифологическому образу кузнеца-демиурга, связанному напрямую с мотивом борьбы, усиливал агонистический характер повествования. Искры от наковальни, продолжая разлетаться, превратятся в лучи восходящего солнца уже в следующем эпизоде, где будет написано и его название: «Страна встает со славою на встречу дня». Строки, выбранные для названия эпизода, взяты из «Песни о встречном» (музыка Д. Шостаковича, слова Б. Корнилова). Фильм «Встречный», где впервые прозвучала песня, был также посвящен годовщине Октябрьской революции, только пятнадцатой. Сцены в сопровождении известной музыки, изображавшие трудовые победы ленинградцев, выступали визуальными отсылками к фильму 1932 года. Упоминаемая в песне встреча с грядущим Октябрем была решена через систему солярных образов. Колонна открывалась тотемическим Солнцем-страной, перед лицом которой представали герои и свершения, демонстрирующие свою солярную принадлежность, – шахтеры с зажженными лампами, сталевары с бенгальскими огнями[564]. Каждое представленное действие сопровождалось указанием поставленных целей на плакате («Даешь Днепрогэс», «Даешь Магнитку»). После этого следовали картины, демонстрирующие сам подвиг – Днепрогэс и Магнитку. Сюжет о коллективизации открывал трактор. Затем, как и в прежних картинах, заявлялись атрибут и герой – соха и крестьянин. Как и в случае с рабочими, их действия – сев вручную – решались жизнеподобно. Быт крестьян был представлен сценой веселого праздника и песней колхозников с гармонистами. Мотив пробуждающегося нового мира, в котором природа не поспевает за людьми, был сюжетно созвучен музыкальному фрагменту предыдущей картины индустриализации. Песня, на фоне которой изображался крестьянский быт, сообщала о встрече с утренней зарей – Авророй – и продолжала уже заявленную в предыдущей картине солярную тему. Образы солнца и звезд теперь имели рукотворный характер и были буквально в каждом деревенском жилище под потолком или на столбах перед домами. Пространство, украшенное красочными огненными частоколами, воспринималось как воистину райское. Все созданное советским человеком соревновалось с природой и противопоставлялось ей. «Кудрявая река» и «небеса» как бы наблюдали за счастливыми сельскими жителями, танцующими на движущейся карнавальной машине. Создаваемый песней акустический образ «переехавшего» в деревню рукотворного рая, где «и веселье, и краса, // И завидуют деревне небеса», должен был предъявлять незыблемые доказательства деревенского счастья.
Участники карнавального шествия на автомобилях. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 67462
Участники карнавального шествия на автомобилях. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 67475, 67472
Картина, посвященная коллективизации, имела ту же структуру, что и прежняя, об индустриализации: экспозиция героев и их атрибуции, изображение подвигов, ритмизованных мажорными музыкальными фрагментами, а затем – их наглядный результат: место человека постепенно занимают механизмы, тракторы и самоходные комбайны, самостоятельно «заверша(вшие) этот раздел под “Марш трактористов”»[565]. Теперь песня наполняла жизнью героев из мира техники: гудки становились «веселыми», цеха – «звенящими», провода – «играющими», столбы – «торопливыми» и «шагающими», а трактора – «боевыми друзьями». Воспеваемый в песне образ «широкого колхозного поля», обжитого, освоенного и охраняемого, расширялся до масштабов страны и устанавливал границы нового советского мифопоэтического пространства. Через текст песни вводился мотив освоения новых пространств и земель: отделяя свое «вспаханное» поле республик от чужого и вражеского, она заявляла о гегемонии в этих бескрайних новых пространствах.
Татьяна Сотникова. Эскиз куклы «Капиталист» к карнавальному шествию в честь 50-летия Октября в Ленинграде. 1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Татьяна Сотникова. Эскиз костюмов «Группа анархистов» к карнавальному шествию в честь 50-летия Октября в Ленинграде. 1967. Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
После картины праздничного крестьянского быта перед зрителями представал эпизод о дрейфующей по просторам Северного Ледовитого океана станции «Северный полюс – 1» с рассказом о ее героях и подвигах. Проезжавший по улицам макет плавучей станции и демонстрирующиеся при этом портреты героев-папанинцев, совершающих подвиги в водах Арктики, свидетельствовали о сверхспособностях советского человека в освоении и завоевании новых пространств.
Каждый следующий эпизод расширял габариты героического подвига и пространства. Мотив героической экспансии новых бесконечных миров продолжился в следующем эпизоде, где водная стихия закономерно связывалась с такой же бесконечной стихией воздуха. Теперь пантеон героев «новой советской воды» – папанинцев – сменялся завоевателями воздуха, и у макета льдины и корабля перед зрителями появлялся исполнитель в образе Чкалова с его орудием подвига – самолетом. Покоритель новых пространств Ан-25 открывал карнавальный сюжет о завоевании неба и закономерно завершал заявленную в начале сцену с солнцем. Исходное и главное события смыкались. Если солнце отцов революции – это начало пути, в котором жизнь «вбежит оравою, отцов сменя», то в последней картине Якобсон развивает этот солярный сюжет через образы расходящихся лучей: как солнце продолжается лучами, так и родители продолжаются в своих детях. Теперь совершенно естественным в сюжетной линии становились рассказ о молодости и исполнение песни «Веселый ветер» (стихи В. Лебедева-Кумача, музыка И. Дунаевского). Пионеры, держащие в руках развевающиеся ленты, становились прямым продолжением государства-Солнца, а авиамодели и планеры в руках будущих ударников, одетых в костюмы летчиц и парашютистов, превращались в футурологическую проекцию, дублируя орудия и подвиги своих предшественников-родителей.
Мифологическая картина советской «Солнечной системы» заканчивалась шествием с колонной девушек в национальных костюмах народов СССР. В данном случае демонстрировалась модель советского макрокосма, в котором временная горизонталь «родители – дети» соединялась с пространственной вертикалью стихий-подвигов: огня, земли, воды и воздуха. Центром этой планетарной системы было государство-Солнце как генератор новых идей, а в роли небесных планет выступали женщины, изображающие советские республики. Метафора советского государства как Солнечной системы найдет свое отражение и в представлении на Дворцовой площади, где советские республики также будут запечатлены как движущиеся планеты. Таким образом, советское пространство наделялось особыми коннотациями (пространственными свойствами) космоса – бесконечностью, универсальностью и упорядоченностью. Если первенство в космосе принадлежит СССР, то почему само советское пространство не может рассматриваться как вершина и предел? Неограниченные возможности государства четко связываются с неограниченным пространством космоса.
Группа участников демонстрации трудящихся в костюмах народов СССР на Дворцовой площади. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191100
Переход к следующей картине совершают мотоциклисты со спортивными знаменами. После демонстрации гармонично сложенного советского мифопоэтического пространства с его стихиями, героями и подвигами должно обоснованно следовать изображение великого сражения, которое окончательно утвердит легитимность этого мира.
Теме Великой Отечественной войны посвящена четвертая колонна, сюжетно решающая задачи кульминации. Открывать повествование о Великом сражении будет хор – группа барабанщиков, сквозь дробь которых пробивались отдельные фразы песни «Священная война»[566]. Далее перед зрителем представали «страницы войны», демонстрирующие подвиг и самопожертвование, среди которых были оборона Брестской крепости, подвиг Матросова, блокада Ленинграда, Сталинградская битва. Изображение индивидуальных и коллективных подвигов в этой части продолжало тему мученичества и жертвенности, подготавливая следующую часть представления.
Второй раздел картины был реваншем, яркий контраст частей делал кульминацию драматичной. Наступление советских войск показывалось движением машин с именами освобожденных городов на них. Двигаясь, словно титры большого исторического полотна, они представляли зрителям картины блокады Ленинграда и героические сражения в стенах Брестской крепости. В машины-«города» опять, как было несколькими годами ранее, поместят живых солдат как свершителей подвига. «По мере движения колонны, – подчеркивает режиссер, – их облик все больше будет приближаться к победному 1945 году»[567]. Плавно усиливающийся праздничный характер эпизода резонировал с песней «Дорога на Берлин» (слова Е. Долматовского, композитор М. Фрадкин). В ней указатели улиц, подобно табличкам с названиями освобожденных городов на проезжающих машинах, обозначали верный маршрут к триумфу – к Берлину.
Демонстрация трудящихся на Дворцовой площади. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 145024
Появление пробитого пулями купола Рейхстага с развевающимся красным знаменем станет центральной картиной эпизода. Пафос победы усиливался контрастным параллелизмом: за макетом расстрелянного купола Рейхстага следовал внешне похожий на него макет «огромной немецкой каски, утыканной березовыми крестами»[568]. Две эти сферические формы были противопоставлены друг другу, одна символизировала пространство триумфа, другая – пространство поражения, и каждая отсылала к мифологеме Мировой горы[569]. «Мировая гора» Рейхстага, увенчанная советской звездой на развевающемся знамени, олицетворяла торжество мира верхнего, нового порядка, тогда как каска врага, напоминающая по форме купол или погребальный курган, становилась поверженной «антимировой горой», могильные кресты на которой были знаками мира поверженного и умершего. Советский флаг, заявляющий о своем праве на владение «вершиной», символизировал победу нового мирового порядка, а «группа людей, одетая в парадную форму бойцов Советской армии с «поверженными фашистскими знаменами»[570], стоявшая над березовыми крестами[571], выступала документально-хроникальным орнаментом, придающим аллегорическому кургану больше жизнеподобия. По замыслу Якобсона, эта картина должна была сопровождаться огнями фейерверка, «воспроизводящими салют Победы в 1945 году»[572].
Карнавальное шествие на одной из улиц города. 08.11.1967. ЦГАКФФД СПб. Ар. 67464
Завершает карнавальное шествие эпизод, посвященный современности. Ансамбль современных грузовых машин – «содружество братских демократических республик» – предъявлял новое состояние мира после сражения. Колонна аллегорических советских республик, окруженная с двух сторон военной техникой, символизировала само государство, охраняющее свои внешние границы. Эпилогом к шествию становится машина с детьми, которые под песню «Летите, голуби»[573] выпускали в небо птиц. Образ голубя мира, прочно вошедший в иконографическую послевоенную традицию с подачи Пабло Пикассо, прижился и в советской праздничной культуре. Участники фестиваля молодежи и студентов в 1957 году выпустили в небо Москвы тысячи голубей, и спустя десятилетие карнавал в Ленинграде завершался так же. Справедливо, что, начавшись с изображения зачинателей революции, шествие заканчивалось футурологическим проектом, в котором дети, уподобляясь птицам, должны были призвать к «труду и миру на Земле». Использование голубя как символа мира и благой вести в данном случае давало композиционную завершенность карнавалу. Как и в первой сцене карнавала, где выступал хор трубачей и глашатаев революции, в финале представления также звучал хор – хор вестников мира.
Карнавал представлял собой инсценированную модель мифопоэтического советского пространства. Сюжетно-композиционный уровень отражал путь от далекого досоветского хаоса к советскому космосу, состоящий из трех этапов: борьбы за установление нового порядка (события Октябрьской революции и Гражданской войны), системы героических подвигов и победы в «великом сражении» (события Великой Отечественной войны) и создания нового мироустройства. Форма репрезентации событий определялась исторической дистанцией. Отдаленные события (Великая Октябрьская революция, Гражданская война) несли на себе печать мифоконструирования, выражавшегося в склонности к игровой форме, костюмности, пародированию и аллегоризму, тогда как изображение событий, близких к настоящему, отличалось выраженным документализмом.
Посредством диспозиции «свой – чужой» («герой – антигерой») карнавал подчеркивал героическое в субъектах (революционер, Керенский, Чкалов, советский воин), подвигах (победа, покорение пространств или сил), атрибутах героя (молот, соха, винтовка), достижениях (Магнитка, Днепрогэс) и завоеванных/отвоеванных средах или стихиях (города, воды Арктики, небо и пр.). Вместе с тем изображение протагонистов и антагонистов имело ряд отличий в характере драматической активности. Так, советские герои наделялись бо́льшими субъектностью и динамизмом. Им была присуща жизнеподобность, тогда как антигерои отличались статичностью и карикатурностью. В целом героика положительных персонажей в карнавале передается подчеркнутым документализмом и натуралистичностью (рабочая одежда шахтеров, машины и механизмы, искры, использование огня и сельхозтехники). Отрицательную же героику, напротив, отличали вычурная плоскостная фактура, искусственность, масочность и нежизнеспособность. Приближение к финалу меняло и количественное соотношение между сторонами конфликта: постепенно игровое пространство освобождалось от вражеского присутствия, становясь местом, очищенным от любых форм антагонизма и несогласия. Движение мифологического времени в карнавале было выражено осью «предки – потомки». Начинался праздник «советскими Адамом и Евой» Мухиной и первочеловеками революции, на смену им приходил образ демиурга-кузнеца, открывающего пантеон советских героев. Последним поколенческим звеном, завершающим советский проект, будут дети.
Сюжетно-композиционный уровень повести Александра Грина Образная система и мотивировки персонажей повести и водной феерии «Эмблема цвета глубокой радости» (1970) (режиссер А. Орлеанский) • «Алые паруса – 1972» (режиссер И. Рахлин) • Семантическая подмена и основные нарративы зрелища
Праздник «Алые паруса», интерес к которому с каждым годом неуклонно растет, занимает важное место в советской и постсоветской зрелищной культуре. Возникнув в СССР как праздник выпускников школ, он органично укоренился в календаре современной России, сохранив за собой позиции наиболее массовой театральной феерии, собирающей многотысячную зрительскую аудиторию.
Прошедшие по случаю 50-летия Октябрьской революции юбилейные торжества лишь укрепили репутацию Совета по массовым театрализованным представлениям и зрелищам, требовавшего от культурных учреждений разработать серию праздников для молодежи. Директивные указания Лаборатории увеличивали число разнообразных фестивалей и карнавалов, кроме того, выпускались многочисленные методические рекомендации по практикам индоктринального посвящения молодежи[574].
В 1968 году с предложением организовать централизованный праздник для выпускников школ выступил Ленинградский Дворец пионеров им. А. А. Жданова. Первое представление прошло в ночь с 28 на 29 июня 1968 года. Оно было лишено привычной в будущем театрализации и сводилось к шествию, возглавляемому парусником с алыми парусами, который был установлен на грузовике. Только яхты в акватории Невы, объятые алым светом, вкупе с эстрадами и школьным балом намекали на повесть Александра Грина (1880–1932). Поэтому, хотя 1968 год и являлся началом праздничной традиции, все же театральная история «Алых парусов» с присущим ей феерическим действом на реке начинается годом позже, когда в организации представления будет принимать участие коллектив режиссеров, сценаристов и художников.
Глан, описывая эстетику нового праздника, вероятно, связывает его театральное рождение именно с представлением 1969 года[575]. Привычные эстрады, образовательные викторины и музыкальные салоны дополнились главным – персонажами гриновского мира (Ассоль, Грэй, Фрези Грант) и сценами на воде. Предпринятая Аншелем Орлеанским[576] попытка поместить действие в границы акватории, вписав в него героев нескольких произведений Грина, станет первым шагом к сценическому освоению сюжета «Алых парусов» и его мифологизации.
Повторяемые из года в год однообразные феерии наполнялись новым содержанием и обретали собственную динамичную структуру. Художественная ткань зрелища усложнялась за счет внедрения в исходную гриновскую фабулу актуальных культурно-идеологических контекстов. В связи с этим формальная и содержательная стороны праздника подвергались смысловым корректировкам. Вживление советских тем и сюжетов в повесть «Алые паруса» привело к смещению смысловых акцентов в оригинальном произведении. На примере двух представлений «Алые паруса» – 1970-го и 1972 года – мы проанализируем семантические изменения в театрализованных зрелищах, которые были трансляторами молодежной повестки, проясним, как именно интегрировалась в праздник советская индоктринация, и проследим за процессами мифогенерации.
Большое влияние на образное и композиционное решения первых водных представлений в акватории оказала феерия «Праздник “Авроры”» (режиссер С. Якобсон), показанная годом ранее по случаю празднеств, приуроченных к юбилею Октябрьской революции. Советский период закрепил за праздником «Алые паруса» статус генератора советского мифа, сообщающего выпускнику необходимые ценностные установки. Организация и проведение его обеспечивались не только участием известных деятелей культуры (композиторы, художники, режиссеры), но и силами армии и военно-морского флота.
Большое внимание уделялось специальной атрибутике праздника (флаг, гимн и пр.). Концепция и сценарий проходили многократные обсуждения и утверждения. Особый статус праздника обусловливал его сложный, идеологически выверенный нарратив и плотную семантику зрелищной ткани. Фабульную основу праздника, несмотря на огромное влияние кодов советской действительности, составляло неоромантическое творение Грина, чья биографическая связь с городом превращала архетипический сюжет о вечном возвращении в «ленинградскую Одиссею».
Чтобы рассмотреть семантические трансформации в представлении, необходимо обратиться к основным сюжетно-героическим элементам повести-феерии Александра Грина «Алые паруса» (1922). Главные герои – молодые люди Грей и Ассоль, а основу сюжета составляет череда испытаний для их дуэта. Главным мотивом и двигателем сюжета становится стремление героев друг к другу. Функции вестников-отправителей, подготавливающих героев к заданию-путешествию, отданы старому сказителю Эглю и Польдишоку. Ось центрального и главного события – это встреча, приводящая к обновлению и обретению нового мира. Центральными образами повести являются фрегат «Секрет» и алые паруса. Фрегат «Секрет» – это материализованная мечта, награда за верность идее, а алые паруса – маркер героического, примета, по которой Ассоль распознает Грэя. Семантически паруса становятся отражением ценностных устремлений героя. Элементы повести стали фундаментом для последующих сценических интерпретаций.
Материалом исследования стали представления «Алые паруса – 1970» и «Алые паруса – 1972», на примере которых максимально полно видна деформация исходных семантических связей. Эстетика этих представлений, поставленных разными режиссерами и реализованных в различных пространствах, позволяет отчетливо проследить стремительный откат зрелища от исходных сюжетных схем, свидетельствующую о доминанте советской повестки над литературным первоисточником.
Одним из первых режиссеров и сценаристов, участвовавших в создании водной феерии «Алые паруса», был Аншель Орлеанский[577],[578], многократно выступавший сценаристом и постановщиком массовых советских праздников. В числе других режиссеров и художников (Александр Густавсон, Григорий Никулин, Александр Пастернак, Борис Сапегин, Роман Яник) он задаст эстетический вектор развития праздничного канона «Алых парусов» как синтетической формы зрелища.
Уже само название сценария «Эмблема цвета глубокой радости»[579], предложенное Орлеанским, демонстрировало авторскую, аллегорическую трактовку повести. «Розовые тени скользили по белизне, – так, будто окутывая читателя пеленой гриновской цветности, – начинает Орлеанский свое предисловие к сценарию, – все было белым, кроме раскинутых, плавно двинутых парусов – цвета глубокой радости»[580]. Не торопясь излагать композицию зрелища, он начинает с развернутого описания мира автора. Однако его более занимает не неоромантическая поэтика Грина, а рукотворная природа мечты. Опираясь на статью Константина Паустовского[581], призывавшего юных читателей «Алых парусов» к разумной и интересной жизни, Орлеанский выходит к идее «создания нового человека»[582], которому следует мечтать, как пишет он, «действенно»[583]. История, по его словам, про «душевную юность, веру в то, что человек способен своими руками творить чудеса»[584]. Для этого сюжету следует разворачиваться в поле узнаваемой действительности. Фокус смещается с неоромантического пафоса на советскую диалектику – это первое отклонение, заземляющее героические регистры Грина. Концептуальный крен Орлеанский объясняет тем, что образ алых парусов сейчас приобретает более «широкое значение»[585]. Парус по-прежнему был символом героических устремлений, доставляющих героя к цели, однако теперь изменялась сама его цель – «место в жизни». Этим у Орлеанского объясняется кардинальное изменение цели путешествия главных героев. В оригинале фрегат Грина движется от обыденного (от берегов Каперны) к безбрежному раю. Советский императив «разворачивает» сюжет к близкому и реалистичному. Поступки героев совершаются в героическом повседневном, а средством достижения мечты провозглашается труд. Измененные в сценарии мотивировки героев меняли географию их пути. Если у писателя они жертвовали близким, отправляясь к далекому, то в версии Орлеанского им следовало повернуться к берегам близкого советского. Говоря о «содержании символа»[586] в предисловии к сценарию, де-факто Орлеанский сформулирует сверхзадачу торжества, сводящуюся к тому, что «каждый должен найти свои крылатые «Алые паруса» <…> Для этого не нужны годы странствий, не обязательно идти далеко. Они здесь, рядом с нами. Надо любить труд и учиться труду»[587].
Путешествие героя превращалось в движение к месту в производственной системе отношений, а сама мечта конкретизировалась и помещалась в узнаваемое социальное поле и профессиональную деятельность. Посвящение виделось Орлеанскому как переход героя-«земляка» к трудовой жизни[588]. Такая инициатическая задача привела к замене приоритетных героев, их поступков и атрибутов. Если труд на производстве заявлялся режиссером как средство достижения советской мечты, подменяя гриновскую храбрость и верность лирическому идеалу, то «советскими Грэем и Ассоль» для школьников обоснованно становились герои труда – сварщик, доярка или космонавт, вступавшие в пространство праздника. Подмена объяснялась Орлеанским тем, что «мечта не должна быть оторвана от действительности»[589].
М. Ширман. Выпускники школ на Дворцовой набережной в Белую ночь. Ленинград. 1970. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191139
Композиционно феерия состояла из трех частей, разделенных на картины. Пространство акватории рассматривалось как сцена и зрительный зал. Зоны зрительского будут объявлены с первых минут:
Начинается праздник на Неве! Места для зрителей – вся Дворцовая набережная от Кировского моста до Дворцового <…> Остановитесь в любом месте на набережной. <…> Корабли пройдут перед вами…[590]
Организация действия будет отдана двум повествователям («первый ведущий», «второй ведущий»), которые, по словам режиссера, решали различные задачи: первый – «приподнято-праздничный», второй выполняет «функции комментатора»[591]. В зависимости от их вовлеченности в сюжет выстраивались различные дистанции со зрителем. Первый выступал внутренним повествователем, обнажающим коллизии и дающим оценку, он являлся носителем советского дискурса, и его цель сводилась к внедрению советского мифа в сюжет Грина. Второй рассказчик связывал повествование с визуальной частью зрелища. «Управляя» глазом зрителя, он сообщал ему, куда и как следует смотреть. Таким образом, один выступал «организатором уха», другой – «организатором глаза». «Он обращает внимание зрителей на самое главное, самое основное, – комментирует режиссер задачи второго повествователя, – необходимость такого текста объясняется необычными размерами водной сцены и рассредоточенностью зрителей на протяжении почти трех километров»[592].
Начинался праздник с «театрального вступления на воде»[593]. В акватории Невы между Кировским (ныне Троицкий) и Дворцовым мостами незадолго до полуночи радиопозывные и лучи прожекторов предустанавливали зону будущей феерии. В небе со стороны Петропавловской крепости появлялось звено вертолетов, разворачивающих перед зрителями на небе светящуюся эмблему праздника. Очерчивая круг, она проходила мимо Кировского моста над Дворцовой набережной и, огибая зрительскую линию, словно титры, удалялась за Петропавловскую крепость. Первая часть представления «Факелы юности» состояла из серии «живых картин», иллюстрирующих разнообразие форм героического. Первый эпизод представлял знаменосца со штандартом праздника и двух героев – юношу и девушку, освещавших своими факелами поднятую эмблему «Алых парусов». Устремленные вверх огни, героический вертикализм их статуарных поз выражали стремление юных ленинградцев к мечте. Следующие четыре картины демонстрировали другие модусы героического. Сцена «Рабочий-путиловец и революция»[594] представляла дуэт рабочего и солдата в форме с орудиями. Затем проплывала «живая группа 30-х»[595], где героями были участник первых пятилеток и колхозница. Картина, посвященная Великой Отечественной войне, преподносила зрителю матроса и солдата в плащ-палатке. Завершала первую часть картина «Советские люди нашего времени»[596].
Особое место режиссер уделял костюмам героев. В них прочитывалась не только примета времени, но и производственная принадлежность, позволяющая декодировать профессию по внешним признакам. Композиция всех картин первой части была похожей и включала несколько героев, их атрибуты и хор (барабанщики, фанфаристы, эскорт юношей и девушек), расположенный по бортам плавучих кораблей. Хоры очерчивали плывущие картины, помещая фрагменты советской истории в кольцо молодежи. Караван, демонстрирующий школьникам советские модусы героического, направлялся к стрелке Васильевского острова. Там причалившим к берегу героям революционного пантеона предстояло зажечь маяк. Пока первый повествователь сообщал зрителям о сакральном значении факелов, зажженных «еще в огненные дни революции отцами нашими»[597], второй контролировал траекторию зрительской рецепции – «катера открытия, пройдя вдоль Дворцового моста, подходят к гранитному спуску стрелки Васильевского острова <…> подходят к стрелке Васильевского острова, туда, где высятся Ростральные колонны. Смотрите на Стрелку!»[598] Последовательно рассказчиком («каждое юное поколение, продолжая дело партии…»)[599] подготавливалась инициатическая передача огня от мира взрослых миру молодых – советских выпускников. Знаменосец ступал со штандартом на берег, взмывал по ступеням и поднимал знамя «Алых парусов». Одновременно с поднимающимся знаменем юноша и девушка приносили на берег «огонь от факелов революции»[600]. Параллелизм в движении знамени и огня семантически сращивал образ алых парусов с пламенем революции. С этим монтировался текст перехода:
Настало и ваше время высоко поднять факелы нашей Родины! Вам вручают их ваши родители, ваши братья и сестры, ваши учителя, весь ваш город[601].
Представление «Алые паруса». 1970. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191140
Заявленные образы огня и жара («Факелы юности! Огни сердец наших! Они должны гореть ярко! Они должны приносить людям счастье!»[602]) выполняли функцию символического очищения и становились инициаторами перерождения неофита[603]. Эффект последовательно разливающегося пламени достигался режиссером с помощью расположенной на ступенях набережной (от причала стрелки Васильевского острова до Ростральных колонн) шеренги юношей[604], держащих еще не зажженные факелы. Постепенно «огненными волнами» загорались «цепочки огней»[605], связывающие набережную и объекты вблизи[606].
– Факелы! Славные факелы! Число ваше множится, как множатся добрые дела нашей жизни, – обращался к собравшимся первый голос.
– Смотрите! Огни поднимаются все выше, они уже бегут вверх, – продолжал свой комментарий второй[607].
Передача флага и огня становилась символическим посвящением, звеном «эстафеты поколений советских людей»[608]. Принесенная советскими тружениками и освещенная факелом революции эмблема праздника теряла значение индивидуальной мечты и становилась олицетворением коллективной – завоеванной предками и доставленной на корабле революции.
Вторая часть – «Корабли мечты» – состояла из восьми картин («Молот», «Серп», «Стройка», «Служба быта», «Атом», «Искусство», «Спорт», «Воины Родины») и представляла уже не ретроспективу свершившихся подвигов, а иллюстрацию широкой панорамы возможностей для свершений в современности. Прологом к ней станет эпизод встречи идущей по волнам Ассоль с белоснежным трехмачтовым галиотом «Секрет». После подробного погружения в мир гриновских героев советский нарратив вторгался на звуковом и визуальном уровне и монтировался с фабулой и героями повести. Волнообразный и порывистый характер увертюры Исаака Дунаевского к фильму «Дети капитана Гранта»[609] наполнял сцену встречи героев Грина новыми актуальными контекстами и продолжал уже заявленный мотив юношеского подвига во имя родителей. Затем лирический регистр сменялся «песней о веселом ветре»[610]. Советские музыкальные цитаты, накладываемые на сцену встречи, отдаляли фантазийный гриновский хронотоп, подменяя его мажорными современными мотивами. Превратившись в детей капитана Гранта, герои Грина теперь вступали в борьбу другого порядка.
Мечта – это первый шаг к постановке практической цели. Сколько возможностей дает наша жизнь, – сообщалось выпускникам, – сколько путей раскрывает наше время! Они – пути – рядом, они вокруг нас![611]
Вслед за гриновским галиотом появлялись «корабли труда»[612]. Построенные по темпо-ритмической экспоненте плывущие картины рассказывали о современных пространствах героического (завод – «Молот», деревня – «Серп», научная лаборатория – «Атом» и т. д.). Действие в них строилось на взаимодействии персонажа с динамической конструкцией, аллегорически выражавшей средство или результат повседневного подвига («молот», «сцена из спектакля “Борис Годунов”», «продовольственные весы», «фрагмент шестерни», «кирпичная кладка» и др.)[613]. Изображение топосов советского героического соотносилось с жизнестроительным пафосом оратории Дмитрия Шостаковича «Песнь о лесах». Упоминаемый в повести образ сада-корабля становился лесом, высаженным юными советскими спасителями. Картина «Воины Родины» с размещенной на палубе ракетой на транспаранте завершала вторую часть. Все ее картины уже по традиции обрамлялись хором, но теперь он состоял из современных юных колхозников, студентов и курсантов-нахимовцев. В этой части функцию проводников-наставников брали на себя «юные голоса выпускников школ недавних лет»[614]. Воплощая присущую обрядам посвящения идею вечного повторения, голос напоминал собравшимся, что к ним пришли «корабли тех, кто уже был в такой вечер на Неве. Год, два, три отделяют их [героев на палубах] от него [выпускника]»[615]. Два голоса-проводника (юноша и девушка) звали современников присоединиться к ним и завершить переход во взрослую жизнь:
Девушка. Мы ждем вас! Идите с нами…
Юноша. …в цеха, где куется могущество Родины…
Девушка. …на поля, чтобы пела наша земля, чтобы цвела она изобилием… Юноша… на стройку новых светлых кварталов…
Девушка. …В службу быта, в сферу труда, облегчающего людям жизнь[616].
Развязкой феерии становилась третья часть, в которой уже бывшие школьники становились то вальсирующими парами в парадной форме, то героями в масках. Эстетика карнавала в последней сцене вполне оправдана. Убирая в герое признаки школьника, карнавализация в данном случае выступала как форма избавления от прошлого, она же и завершала трансформацию во взрослого. Сто девушек и юношей в маскарадных костюмах менялись «в лучах светового серпантина»[617]. «Карнавальными масками и фонариками»[618] Орлеанский затушевывал силуэты школьников, превращая их в артистов цирка с бенгальскими огнями и светящимися обручами. В этом буйстве красок режиссеру виделась метафора превращения «подростков-школьников» в «профессиональных артистов цирка»[619]. Вряд ли стоит усматривать в этих словах нечто двусмысленное. Однако сама мысль (пусть и высказанная неосознанно) о том, что, вступая во взрослую жизнь, бывший школьник становится профессиональным артистом «большого цирка», выглядит с позиций 1970 года вполне ироничной.
Представление Орлеанского завершится картиной окончательного торжества стихий. Ожившее полотно воды, приводимое в движение плывущими фонтанами, синхронизировалось с огненными узорами в небе[620] и обозначало начало городских гуляний семидесяти тысячам ленинградских зрителей[621].
М. Ширман. Выпускники школ во время наблюдения с Дворцовой набережной за праздничным салютом над Невой и фонтанами из водометов, установленными на катере. Ленинград. 1970. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191137
Содержание праздника «Алые паруса – 1972» будет определять 50-летие создания Советского государства[622]. Постановку праздника выпускников, оказавшегося в плену юбилейной даты, поручили осуществить режиссеру Ленинградского мюзик-холла Илье Яковлевичу Рахлину (1917–2002). Вспоминая в своих мемуарах о подобных постановках, он отмечал их внутреннее противоречие. С одной стороны, по замечанию режиссера, они являлись порождением «партийно-государственной автократии»[623], с другой – были результатом искренних поисков новых художественных форм. Сформулированная им тема праздника отражала торжественный характер даты и сводилась к демонстрации успехов и достижений советского народа[624]. «Алые паруса» проигрывали всесоюзным торжествам и в масштабе, и в статусе, и потому могли быть только их уменьшенной копией. Строгие идеологические рамки юбилея СССР отразились в самой архитектонике гриновского праздничного пространства. Размах и вольность городской акватории сменились на сушу[625],[626]. Рожденный в стихии сумеречной воды праздник переводился в пространство стабильных линий и траекторий, где под обнажающим светом спортивных прожекторов зрителям демонстрировали набор советских достижений. Стадион им. С. М. Кирова, в котором было решено проводить «Алые паруса», функционально предназначался для демонстрации рекордов, потому пространство «советского Колизея» соответствовало имперскому размаху юбилейного торжества.
Театрализованное представление на стадионе практически не имело содержательных отсылок к Грину. Вместо этого на первый план выходила тема дружбы народов и братских республик, хотя вертикальной доминантой формально оставался развевающийся флаг «Алых парусов». По периметру, на трибунах стадиона, располагались лучшие выпускники, перемежающиеся флагами союзных республик. Действие локализовалось в двух игровых зонах: на зеленом панно стадиона и гаревой дорожке, напоминающей орбиту. В центре поля под первые аккорды песни «Алые паруса» распускался большой цветок, из лепестков которого в небо устремлялись тысячи воздушных шаров[627]. Пока зрители провожали их взглядом, на зеленом панно возникал корабль (его собирали из геометричных фрагментов сотни моряков) с капитанским мостиком в центре[628], который одновременно служил и эстрадой, и трибуной. Теперь главный образ праздника был не долгожданной таинственной мечтой, как у Грина, – напротив, он являлся порождением советской действительности и «ткался» самими хозяевами «советского моря» – матросами[629]. Вокруг находящегося в центре стадиона советского корабля по нижней и верхней окружностям (верхнее кольцо стадиона и гаревая дорожка), как по орбитам, начинали движение знамена союзных республик, создавая иллюзию хода самого корабля, что должно было отражать триумфальное шествие советской власти. Сидящих на трибунах замыкали в символическое кольцо советского единства. «Персонификацией советского государства»[630] режиссер назовет фигуры знаменосцев, движущихся по гаревой дорожке в национальных костюмах. Пока эшелоны двигались по орбитам вокруг корабля, повествователь аллегорически представлял зрителю парад республик:
В одной родной семье навеки
С одним стремлением души <…>
У всех Отечество одно,
У всех одно большое солнце,
Оно нам партией дано[631].
Образные отсылки, как и в прошлых примерах, к солярной символике позволяли представить СССР как систему с единым центром, где корабль, олицетворяющий партию, закрепляется не только как единственное светило, но и как принесенное партией благо. В этой семантической картине статичность корабля вполне объяснима. Теперь он, наделенный характеристиками властного центра, никуда не плывет, ведь функция солнца (читай – партии) – светить или направлять, приводя в движение все вокруг. Сотни знаменосцев, стекаясь к кораблю вниз по лестницам, заканчивали пролог праздника символическим подношением знамен. Герои в национальных костюмах и знаменосцы, пользуясь формулировкой Рахлина, «ткали кружева на зеленом поле». В «танцевальной сюите»[632] визуальные различия костюмных орнаментов и флагов сливались. Пестрое поле сменилось едва различимыми стволами берез, превращая сцену в идиллический весенний парк. Черно-белая рябь сотен березовых крон, колористически созвучная черно-белой школьной форме, превращалась в стройные ряды выпускников. Это цветовое «превращение, – как скажет режиссер, – берез в современных выпускников» введет в повествование современного выпускника, перед которым будут разыграны последующие примеры героического. По своей структуре представление состоит из серии картин, последовательно повествующих о разных модусах героического, указывающих на субъект подвига, его содержание, атрибут, пространство, с обязательной клятвой перед фигурами авторитетов.
Первый эпизод охватывал события революции. Рассказчик (Эдуард Велецкий) подготавливал предстоящее сражение и давал слово отправителю героев – Ленину, который обращался к уходящим на фронт комсомольцам. Появившийся на гаревой дорожке макет броненосца № 6 открывал эпизод о партизанском отряде Петра Смородина, подорвавшем железнодорожный мост. После него повествование переносило зрителей в 1918 год под Бугульму, где уже другой восемнадцатилетний комиссар – Александр Кондратьев – покончил с собой, не желая уступать врагу. Мотив самопожертвования, представленный смертью двух героев, ярко подавался в последних словах: «Коммунисты умирают, но не сдаются!» Обращенные к выпускникам слова возвращали их в современную березовую рощу, откуда, отвечая на призыв предков, юноши отправлялись в плавание, которое, как в повести Грина, было метафорой путешествия по жизни. Обозначенная тема угроз изменит характер водного пути и его назначение. Гриновское движение навстречу мечте заменялось движением к врагу, а цель приобретала негативный окрас в образе «черного берега»:
Мы идем без страха,
Мы идем без дрожи,
Мы идем навстречу грозному врагу.
Дело угнетенных – дело молодежи.
Горе, кто на чуждом, черном берегу[633].
После пластических перестроений, иллюстрирующих плавание, ведущий поименно назвал «мучеников» и обратился к образу огня революции на Марсовом поле в Ленинграде. В ответ на это юноши подтверждали, что их знания, мускулы и жизнь «принадлежат власти рабочих и крестьян»[634]. Через провозглашенную готовность к жертве современные выпускники демонстрировали солидарность с героическими установками Кондратьева и Смородина.
«Фон строит на поле шестеренки», – так начинается следующая картина «Радость труда», рассказывающая о комсомольцах, где стихия воды встраивается в контекст трудового подвига молодежи:
Туда, где земля под ногами горела,
Шагали ребята <…>
Своими руками Историю делать.
В грязи по колено,
С киркой и лопатой,
Чтоб завтра турбины вода завертела.
Шагали ребята…[635]
Труд комсомольцев превращал стадион в «весенний сад». Движущиеся по гаревой дорожке коляски с детьми и «живые вазы цветов», «покачивающиеся» советские аллегории изобилия, рисовали идиллическую картину «советского рая». Сотни девушек с обручами и проплывающие на байдарках спортсмены подготавливали следующую контрастную сцену катастрофы. Под звуки снарядов стадион застилало дымом, матери и испуганные дети покидали «сад»[636]. На зеленой глади возникала дата – «1941». Теперь функция отправителя будет отдана образу Родины-матери. Собрав вокруг себя сорок юных воинов, она брала с них обещание «не возвращаться к родному порогу без победы»[637]. После клятвы «стоять насмерть» и присяги красному знамени следовало повествование о трех героях в трех пространствах.
М. Ширман. Фрагмент праздника, состоявшегося на стадионе им. С. М. Кирова. Ленинград. 1972. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191143
Сначала выпускникам Ленинграда демонстрировали подвиг на земле, в котором Андрей Ращупкин погибал, сражаясь с вражеским танком[638].
Вслед за ним на гаревую дорожку выезжала «машина, декорированная под летящий самолет»[639]. Летчик Степан Здоровцев, применивший «воздушный таран», стал примером героического самопожертвования в небе. Последней стихией героического будет вода[640]. Катерный тральщик, шедший по гаревой дорожке «на смертный бой»[641], рассказывал о подвиге комсомольца Василия Кочеткова.
М. Ширман. Фрагмент театрализованного представления на празднике выпускников средних школ, состоявшемся на стадионе им. С. М. Кирова. Ленинград. 1972. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191146, 191145
Подвиг Саши Типанова, защищавшего Ленинград, завершал череду героических смертей комсомольцев и возвращал зрителей в границы военного Ленинграда. Трансляция радиофрагмента 1941 года, призывавшего комсомольцев к обороне[642], и сообщение об освобождении города 27 января 1944 года документировали образцовый подвиг комсомольцев. «Огни первого праздничного салюта в честь победы советских войск под Ленинградом вспыхнули над заснеженной Невой», – таким обращением к выпускникам 1972 года открывался праздничный фейерверк. Наложение праздничного фейерверка на воспоминание о салюте победы в Великой Отечественной войне смещало славление с современных выпускников на подвиг их предшественников. Победная речь Юрия Левитана, звучавшая на стадионе, открывала движение колонн бронетранспортеров по гаревой дорожке. Заменяющее парус алое знамя с изображением воина-победителя предваряло шествие и заявляло тему победы. Детей, встречавших солдат цветами, сменяли современные выпускники в школьной форме. Предстающие здесь в качестве спасенных детей войны, они произносили уже вошедшую в практику клятву отцам:
Именем солнца, именем Родины
Клятву даем <…>
Мы – рожденные солнцем победы.
То, что отцы не допели, —
Мы допоем…»[643]
Заключительная часть клятвенного соглашения отцов и детей сопровождалась демонстрацией знаков героической памяти. Шесть орденов СССР, которыми награжден Ленинский комсомол, появлявшихся на гаревой дорожке[644], становились символическими оттисками клятвенных печатей, заверяющих жертву комсомольцев[645]. Гаревая дорожка, служившая на празднике символом времени, соединяла прошлое с настоящим и теперь представляла трибунам лучших неофитов – выпускников. Действо на спортивном стадионе закономерно оканчивалось награждением победителей. На «Доске почета» (по обозначению Рахлина) появлялись «лучшие выпускники школ», их учителя, на олимпийских машинах – лучшие спортсмены, а «на газиках» – молодые солдаты[646]. В последних наставлениях[647], сопровождавших парад почета, выпускникам предписывалось подчинить «дело» идее вечного обновления «Великой страны», стремиться к ощутимой, материальной пользе, которая только и может принести вечную славу и даже бессмертие.
М. Ширман. Фрагмент праздника, состоявшегося на стадионе им. С. М. Кирова. Ленинград. 1972. ЦГАКФФД СПб. Ар. 191142
Отдельного разговора заслуживает проблема зрительской и критической рецепции праздника «Алые паруса», которая в настоящее время остается не в полной мере раскрыта в научной литературе. Во многом это связано с тем, что театральная критика в конце 1960-х годов не уделяет внимания массовым представлениям и праздникам, расценивая их статус не как художественный, а как агитационный. Это невнимание театрально-критического поля к массовым представлениям объяснялось в том числе институциональными изменениями. Формировались отдельные советы и комитеты, занимающиеся массовыми формами театра, а позднее и создавались профильные кафедры в высших учебных заведениях, в результате чего профессиональное сообщество разделилось на режиссеров театра и режиссеров массовых представлений. Это привело к разрыву режиссуры массовых форм с театрально-критическими институциями и лишило этот сегмент советской зрелищной культуры историко-критических работ, в которых бы полноценно фиксировался и осмыслялся языком театроведения опыт режиссеров массовых форм. Робкие попытки предпринимались самими устроителями массовых представлений, привлекались некоторые искусствоведы и театроведы, но эти процессы носили несистемный и фрагментарный характер[648]. Этим объясняется и характер существующей критики рассматриваемых праздников. Оптика авторов ограничивается констатацией несомненного интереса молодежной аудитории к празднику, фокусируется на общей положительной оценке эмоционального фона и перечислении главных частей зрелища. Отметим, что проблема рецепции советских массовых зрелищ нуждается в дополнительных исследованиях.
Ю. Белинский, О. Пороховников. Праздник на стадионе им. С. М. Кирова. Ленинград. 1972. ЦГАКФФД СПб. Ар. 143730
Фабула праздника балансировала между литературной основой и идеологией. Используя образный ряд (фрегат «Секрет», парус) и сюжетную схему (путешествия по водам) гриновского нарратива, советский миф встраивался в него и создавал новые коннотации[649], пользуясь техникой
На персонажном уровне также отчетливо наблюдаются отклонения от героев Грина в генеалогии, мотивах, предметах и средствах героического. Внешние характеристики героя – части советского мира – связывались с производственной сферой через костюм, атрибут производства и его результат. Мечта, определяющая установки героев, локализуется в повседневном. А культ действенного труда, становясь средством героического, переносил цель и мечту из гриновского индивидуального и лирического пространства в сферу коллективного, так сказать, общего места в государстве. Совершаемый героями Грина поступок во имя кого-то в советском праздничном дискурсе подменялся подвигом во имя чего-то. В связи с этим топосы героического обретали реалистические очертания, а жизнеспособность подвига обеспечивалась включением в представление документалистики, выступающей как доказательство легитимности советского. Усиливающийся в представлениях нарратив угроз, заявлявшийся через антипространство или антигероя, эксплуатировал военные события прошлого, окутывая их сакральностью. Сформированная таким образом аксиологическая картина мира от противного генерировала энергию подвига, связывая его с мотивом смерти. В целом представленные зрителям образцы героического декларировали примат государственного над индивидуальным, апеллируя к идее самопожертвования. Завершающие праздник клятвенные практики опирались на культ предков, нагружая советского выпускника идеологическими установками о новых зонах ответственности и помещая его в позицию ответчика перед советским прошлым.
Зрелищные нарративы в Ленинграде и Москве Лаборатория массовых представлений: между эстетикой и идеологией Структура и элементы зрелищной репрезентации советского мифа
В начале работы над книгой предполагалось, что московским юбилейным зрелищам будет отведено более значительное место. Однако последующий анализ архивных материалов привел к другому результату – ядро исследования составили торжества из Ленинграда и других советских регионов. Игровая стихия и театрализация, столь пестро присутствовавшие в зрелищах Ленинграда и других советских городов, в Москве замещались подчеркнутой регламентированностью и парадностью.
Наиболее заметными столичными торжествами, приуроченными к юбилею-1967, были: театрализованное представление «Этих дней не смолкнет слава», авиапарад «Крылья Октября», показанный многочисленным зрителям в Домодедово, и традиционный военный парад на Красной площади.
Реконструкция юбилейных торжеств позволяет выделить заметное различие в сюжетах представлений Ленинграда и Москвы. В Москве заявленная праздничная повестка Октября предъявлялась зрителю формально, а события революционного прошлого чаще всего помещались в пролог или выступали как второстепенные по отношению к сюжету Великой Отечественной войны.
По-особому работает с петроградским мифом Александр Винер в представлении «Этих дней не смолкнет слава». Режиссер характеризовал жанр представления как «сценическую эпопею в трех частях»[650], основу которой составили произведения Владимира Маяковского, Джона Рида, Михаила Зощенко, Николая Погодина, Бориса Лавренева, Алексея Толстого, Александра Корнейчука, Евгения Евтушенко, Елизаветы Драбкиной. Соединив множество произведений, Винер создал неоднородную текстуальную ткань, а события революционных дней показывались зрителю в подчеркнуто гротескном ключе.
Стандартно открываясь выстрелом «Авроры», пролог представлял собой перечисление известных фактов о революции. Вполне сдержанное повествование, начавшееся с документальных кадров и речи Ленина, уже в следующем эпизоде «В кровати царицы, вверенной…» кардинально менялось, скатываясь к форсированному артистизму. Сцена разворачивалась в спальне Зимнего дворца, действие решалось языком пантомимы, а главная роль отдавалась гротескному, клоунскому образу Керенского. Стилевая неоднородность сценария, порожденная неизбирательным литературным монтажом, и цирковая эстетика профанировали события революционного Петрограда. Героическая архаика и эксцентрика этого эпизода контрастировали с патетикой следующей сцены, посвященной Великой Отечественной войне.
Похожая тенденция проявилась на проходившем в Домодедово авиапараде. Название «Крылья Октября» отсылало зрителей к революционному сюжету, однако фактически он подменялся демонстрацией достижений авиационной промышленности[651]. Эстетический код каждой авиакартины был лишен примет историзма. В противовес сумеречной акватории Невы, стремящейся воскресить события прошлого, ясное небо подмосковного Домодедово будто обнажало торжество советской современности техногенности. Как в кадрах советских киножурналов, по воздушной глади двигались вполне конкретные и узнаваемые автобусы и грузовики[652].
Космические спутники – свидетели успешного советского проекта – неспешно проплывали над головами зрителей. Одной из наиболее заметных была картина с живыми аллегориями советских республик. Одетые в национальные костюмы, артисты величественно стояли на особых станках-трибунах, прикрепленных к вертолетам[653].
В параде на Красной площади, хотя и демонстрировавшем эпизоды Октябрьской революции, большее место все же отводилось заслугам Советской армии. Исключая сцену с детьми, выбегавшими к героям последней войны для вручения цветов, ничего в параде не нарушало привычной линеарности и плакатности движущихся колонн. Отсутствие на параде игровых законченных сцен об Октябре с избытком компенсировалось участием современных бойцов, курсантов, учащихся военных училищ, на которых возлагалась ответственность за грядущие победы[654].
Крылья Октября. Аллегории советских республик. Воздушный парад. Домодедово. 1967. РГАКФД. Уч. № 20437
В московских торжествах историческая фабула Петрограда оттеснялась и заменялась современными технологическими успехами, демонстрацией юности и многонациональности. Кроме того, весной 1967 года священный Вечный огонь из Ленинграда торжественно доставили в Москву[655]. Теперь ему предстояло гореть, прославляя подвиг Неизвестного Солдата. Символическая акция переустановила первенство владения Вечным огнем, а столица, выступавшая здесь в роли преемницы, тем не менее стала городом – хранителем следующего пантеона советских воинов-мучеников. Церемония переноса Вечного огня, приуроченная ко Дню Победы, связывала воедино два нарратива – победу революции и победу в Великой Отечественной войне, тем самым закрепляя за Москвой право последнего триумфа, пусть и помещенного в юбилейные рамки. В данном контексте справедливо суждение Роже Кайуа, полагавшего, что подобная «диалектика наложения», предусматривающая напластование одного мифологического сюжета на другой, драматизирует (у Кайуа – «усугубляет») исходный материал[656].
Крылья Октября. Аллегория Белорусской ССР. Воздушный парад. Домодедово. 1967. РГАКФД. Уч. № 20437
Как видно, за основу праздничного нарратива в столице берется победа в Великой Отечественной войне и встраивается в контуры юбилея Октября. Символический перенос Вечного огня создавал историческую аналогию между революцией и войной, благодаря чему Москва наделялась легитимным первенством и забирала эстафету у города Октябрьской революции. Вполне сочетающаяся с этим модернистская устремленность в будущее московских торжеств, выраженная в культе молодости, детства и техники, подавалась как прямое следствие победы в Великой Отечественной войне.
Выразительный язык столичных торжеств тяготел к однообразию, а избыточная театральность купировалась. Это можно объяснить рядом обстоятельств.
Во-первых, неоднократно подчеркиваемое равнение участников юбилейных комиссий на эстетику массовых петроградских зрелищ 1920-х годов, отличавшихся особой театральностью[657], упрочило художественные позиции Ленинграда и сделало именно его исторически законным продолжателем подобных массовых представлений.
Крылья Октября. Демонстрация современного автобуса на станке вертолета. Воздушный парад. Домодедово. 1967. РГАКФД. Уч. № 20437
Во-вторых, особое положение Москвы как политического центра требовало сверхнормализации официальной зрелищной культуры, большей упорядоченности представлений, проходивших в символических титульных пространствах.
В-третьих, Москва не была «главной героиней» революции, она оторвана от основных революционных «мест памяти», которые являются обязательными атрибутами юбилейной праздничной эстетики, и таким образом становится очевидно, что ее революционный вклад вторичен по сравнению с Ленинградом. Из-за исторического разрыва между городскими пространствами нынешней столицы и ленинградскими революционными местами памяти сюжеты московских представлений выстраивались вокруг событий, произошедших уже в новой столице.
Как видно из приведенных примеров, ленинградский праздничный нарратив в большей степени был развернут в прошлое. Площади и здания, запечатленные в революционных летописях, в соединении с участниками октябрьских событий становились благодатной почвой для мифогенерации. Поэтому повествование в юбилейных торжествах Ленинграда изымалось не только из современности, но и из дневного времени. Темнота, в которой разворачивались представления «Праздник “Авроры”», «Приезд Ленина», по заверениям Сергея Якобсона, должна была способствовать сакрализации демонстрируемых событий[658]. В задуманной им ночной феерии[659] «Взятие Рейхстага»[660] должны были слиться воедино город первой революции и последний советский триумф. Порождаемый темнотой дефицит информации, по верному замечанию Екатерины Сальниковой, «стимулирует желание» постичь таинственное, а сама темнота «активизирует работу души и разума»[661]. Используя оптическую игру огня фейерверков и факелов, режиссер снимал с города излишние приметы современности, тем самым истончая историческую дистанцию и придавая представленным в зрелище событиям мистериальный характер.
Ленинградский и московский праздничные нарративы различались по хронотопу: один был ретроспективный, а второй – футуристический. Ночь ленинградской воды противопоставлялась ясному дню подмосковного неба, а перемещенная на историческое место стоянки «Аврора» в акватории Невы диссонировала с современными воздушными судами, плывущими в небе Домодедово.
Временное и пространственное различия, выбор основных структурообразующих событий (Октябрьская революция или Великая Отечественная война) и пантеона героев (от братской могилы неизвестных героев революции к Могиле Неизвестного Солдата) были обусловлены разной историко-культурной диспозицией по отношению к событиям Октября. Зрелищные практики в Ленинграде и Москве представляли собой два мифогенеративных принципа.
Первый опирался на исторический авторитет первенства. Материальные «твердыни памяти» (могилы, памятники и балконы) в сочетании с временно́й дистанцией и театральностью создавали ореол таинственности. Миф актуализировался с помощью перформативного сближения зрителя с событием через физическое соприсутствие с подлинным местом или предметом.
В данном случае наглядный историзм зрелища выступал каркасом, подпоркой для театральной иллюзии, пробуждающей фантазию в зрителе.
Если первый принцип черпал из мифологического ресурса, обыгрывая первородное, далекое и потому таинственное, то второй избирал для зрелищной репрезентации близкое, последнее и узнаваемое. События последней войны с узнаваемыми героями, машинами и самолетами не требуют исторического залпа или балкона. Близкая временна́я дистанция снимала потребность утверждать аутентичность места и его непосредственную связь с событием. Историческая фабула была столь близка к зрителям, что не требовала театральности, как рассказ об «Авроре», героях Французской революции или буржуях, – в этом случае фабула могла быть лишь эпически предъявлена героями последней войны и бегущими к ним детьми. Октябрьские события в данном случае не исключались вовсе, а преподносились как прошедшие, а не триумфальные.
При всей условности обозначенных принципов в обоих столичных городах будут присутствовать оба нарратива (революции и Великой Отечественной войны), а их иерархия будет определяться указанным комплексом историко-культурных и политических обстоятельств.
Разнонаправленность праздничных траекторий в двух городах была в некотором роде предопределена решением Лаборатории массовых зрелищ учредить ленинградскую и московскую юбилейные комиссии. Ученики Всеволода Мейерхольда Николай Петров, Иосиф Туманов и реабилитированная Бетти Глан, возглавившие новую организацию в январе 1960 года, стремились пересоздать советское массовое представление и праздник. Кинематограф и театральное искусство нащупывали почву для доверительного разговора со зрителем. Исповедальная эстетика спектаклей «Современника» вполне сочеталась с освобождающей публичностью читок стихотворений Андрея Вознесенского и Евгения Евтушенко. Спектакль «Милый лжец» (1962) по пьесе Джерома Килти, основывающийся на переписке Бернарда Шоу со Стеллой Кемпбелл и обнажающий сложные коллизии жизни, сочетался с публицистическим пафосом «Антимиров» Театра на Таганке (1965). Массовые театральные формы не стали исключением. Освобождая их от долгих десятилетий сталинской торжественной геометрии, лаборанты должны были подготовить художественно-организационную платформу будущих юбилейных представлений, опираясь на петроградскую зрелищную традицию. Научно-методическая работа при участии многочисленных композиторов, сценаристов, режиссеров и актеров позволила сформировать систему обмена знаниями между культурными организациями по всей стране. Критические отзывы и анализ зрелищной культуры в рамках обучающих семинаров и «праздничных» экспедиций способствовали выработке основных художественных требований к сюжетно-композиционным компонентам массового представления и праздника.
Однако для сочинения нового, бо́лее демократичного представления в духе «оттепели» следовало пересмотреть ряд миметических установок, определявших, кто выбран советским зрелищем в качестве предмета подражания, какие приемы оно будет при этом использовать и на какие средства опираться. Требовались механизмы актуализации мифа, которые сократили бы разрыв между содержанием официального зрелищного нарратива и реципиентом – советским гражданином. Поворот к документализму, решавший эту проблему, проводился на сюжетном, героическом и пространственном уровнях. «Живые» рабочие или свидетели событий, помещенные в узнаваемые пространственные обстоятельства (знакомая площадь, проходная, памятник), выполняли функцию вестников подлинности, заверяя своим присутствием декларируемые в зрелище цифры, факты, даты. Такая «субъективная форма»[662] воскрешала у зрителей доверие к происходящему и упрощала процесс узнавания себя в другом, размывая границу «зритель – зрелище». Расширение форм контакта между спектаклем и зрителем, достигаемое советским мимесисом, создавало основание для использования игровых практик. Подчас обязательная состязательная партиципаторность, выражавшаяся в множестве творческих конкурсов, актуализировала советские мифологемы.
Если первым способом верификации мифа в зрелище была эксплуатация подлинности (героя, пространства, результата или атрибута подвига), то вторым – апелляция к древнему и исконному (герою или предмету). Необходимость «обрасти героической легендой»[663] возникала, когда следовало подменить религиозный или традиционный праздничный конструкт. Непременными спутниками проводов зимы, Дня рыбака, Троицы или Масленицы были Черномор, Березка, Алеша Попович, пользующиеся атрибутами, указывающими на ветхость. Как мы видели из примеров, отсылки к сказкам должны были продемонстрировать признание мудрости народа. Атрибуты героев (древний свиток или ларец) в сочетании с лексическими маркерами ветхости («с давних пор», «в древние времена», «издревле у народа» и пр.) растворяли всякую возможность очертить конкретные временны́е границы. Использование образов «из глубины веков»[664] не требовало «мест памяти» или реального героя, поскольку отсылка к абстрактной «народности» уже сама по себе была авторитетной и освобождала от бремени советских свидетельств.
Благодаря включению советского человека в разработанную Лабораторией систему частных, локальных обрядов или праздников обеспечивался условный баланс между скованностью зрителя идеологическими паттернами официальной зрелищной культуры и его способностью сохранять в ней вариативность досуговой траектории.
Создание первого Московского театра массовых представлений было продиктовано необходимостью разработать единую и однообразную концепцию торжеств. Перед художественной институцией стояла задача представить синтетическое зрелище взамен привычных фрагментарных концертов. На деле сотни спектаклей этого театра, сыгранных на стадионах страны, так и не смогли стать тем самым синтетическим, целостным зрелищем. Стандартизированный подход в создании массового представления оборачивался набором прежних концертных клише. Навязанная унифицированность зрелищной ткани входила в противоречие с региональными историческими и культурными установками. Создаваемые в Москве спектакли, попадая на стадионы, например, Омска или Ярославля, оказывались нежизнеспособными в части драматического действия и пространственного решения. В своем равнении на эстетический опыт петроградских зрелищ 1920-х годов главный режиссер театра Илья Рахлин не учитывал, что инстинкт театральности, пробуждаемый в зрителях и участниках Николаем Евреиновым, Константином Марджановым и Адрианом Пиотровским, строился на органичном диалогизме городской среды и участника, которые переживали историческое событие здесь и сейчас. В отличие от артистов Театра массовых представлений, участники представления «Взятие Зимнего» были заняты не столько воспроизведением ролевых установок, сколько повторением пережитого события[665]. В такой действенной практике создавалась новая художественная форма, становящаяся бо́льшим, чем история, – мифом, по которому будут судить о революционных событиях на Дворцовой площади.
Художественные задачи по созданию целостного синтетического зрелища, с которыми не справился Театр массовых представлений, предстояло решить фестивалям, учрежденным Лабораторией в 1964 году, – сначала всероссийскому, а потом и всесоюзному. Благодаря этой системе разрушился диктат центра, который проявлялся в стандартизации постановок. Представления фестивальной программы стали в большей степени обыгрывать историко-культурные условия и контексты городской среды, наполняясь ее неочевидными мифологемами.
Особое место в официальных юбилейных торжествах было отведено культурному герою Октября Владимиру Ленину. Формы его репрезентации имели несколько тенденций. Желание представить вождя революции источником всех благ приводило к фрагментированию и расслоению изображаемого объекта. Способность выступать в праздничных представлениях в нескольких ипостасях – вождя, вершителя будущего и обычного человека – указывает на мифологизацию персонажа. Наравне с этим наблюдается его репрезентация через солярную символику и сближение с природными стихиями и средами. Ярким примером такого рода стал приуроченный к юбилею митинг-концерт, прошедший на горе Машук в Пятигорске. Представление разыгрывалось на фоне нарисованного на откосе горы портрета вождя. Ленину-горе читались стихи, перед ней отчитывался комсомолец. После этого девушки в белых платьях, юные «менады» культа, поднимались на гору и возлагали цветы к портрету Ленина[666]. Кульминация действия синхронизировалась с сумерками. Будто преодолевая естественную темноту, имя Ленина возникало на белом капроне[667]. Завершая представление, эта надпись провозглашала его вечную жизнь вне времени и пространства. Мифологема горы с именем вождя семантизировала его образ как сакральный и недосягаемый.
Однако если официальная зрелищная культура помещала Владимира Ленина в сакрализующие его пространства и стихии (гора, вода, воздух и пр.), то низовая инициатива репрезентировала вождя несколько иначе. Делая его участником многочисленных повседневных практик, работники советского масскульта приближали Ленина к аудитории. Они помещали его в более узнаваемые условия, уменьшая таким образом дистанцию. Такой способ представления вождя возмущал представителей секции зрелищ. Обсуждая итоги представлений 1967 года, они настаивали на невозможности такого сближения Ленина с народом.
«…в гриме Владимира Ильича садится в машину и едет в обком комсомола вручать комсомольские билеты. Его встречают во дворце, он произносит отрывок из речи Ленина на Третьем съезде комсомола, и Владимир Ильич (артист Васильев) поздравляет товарищей, жмет руку каждому комсомольцу. Это кощунство над образом Ленина. Каждый молодой человек может сказать, что ему вручал комсомольский билет Владимир Ильич Ленин!»[668]
И хотя в популярности вождя, выдававшего партийный билет или заменявшего Деда Мороза, представители официальной зрелищной культуры видели опасность демифологизации, все же такая практика работы с образом Ленина его не дискредитировала – напротив, предлагала другой модус, в котором прослеживаются очевидная масочность и игровая стихия. Такой форсированный артистизм говорит о том, что Ленин уже не воспринимается как герой, который должен быть похожим на реального персонажа истории. Ленин-герой и Ленин в профанной плоскости – оба они являются мифом, но в разных культурных парадигмах. Несмотря на то что он остается маской, вобравшей в себя набор клише из кинематографа или анекдотов, его существование в игровой ситуации также вполне мифологично, только опирается на другую репрезентативную традицию. Не потому ли вообще стала возможной замена Деда Мороза Лениным?
«В Краснодаре на заводе устроили елку, и вместо Деда Мороза подарки раздавал актер, загримированный под Ленина. <…> Дети фотографировались с Владимиром Ильичом, и он говорил ребенку какие-то слова»[669].
Следует констатировать, что две параллельные тенденции, использующие разные механизмы репрезентации, не «оживляли» Ленина, а представляли собой различные аспекты все той же мифологизированной маски. И чем более повседневной становилась практика, в которую помещалась фигура Ленина, тем решительнее она, отдаляясь от официальных канонов, вовлекалась в игровые ритуалы, которые были более удобны для включения и участия зрителей.
«Когда это будет очень всем доступно, мне кажется, что от этого мы очень много потеряем в личности Ленина <…> наши идеалы стали подвергаться сомнению со стороны молодежи»[670].
Предположу, что желание сделать Ленина «живым» объяснялось не столько требованиями документальности, сколько необходимостью замены табуированной фигуры Иосифа Сталина, чье место, прежде центрирующее официальное торжество, не могло остаться вакантным. Вероятно, существование в зрелищной культуре указанных выше двух параллельных тенденций в некоторой степени свидетельствовало о переходном периоде от эстетики зрелищ позднего сталинизма к культурным трансформациям «оттепели».
«В Саратове народного артиста Калабаева посадили в броневик, и он разъезжал в гриме Ленина <…> машина каждому останавливалась, он чуть не падал и показывался в гриме»[671].
Встраивание мифологической фигуры в пусть и не такие масштабные, но повседневные праздничные практики поддерживало ее жизнеспособность.
Подводя итоги, отметим, что зрелищные практики строили драматургию на доминанте мифособытия или мифогероя. В зависимости от цели и повестки героический или сюжетный компонент подпитывались многочисленными легитимирующими содержание элементами (от исторического места до личного телохранителя Ленина). Стержневым сюжетом мифотворчества стали представления, изображающие взятие Зимнего дворца, которые были разыграны во многих советских городах. «Брали» его от Магадана, срывая двуглавого орла с фасада местного Дворца культуры, до Таганрога. В каждом случае миф о падении «досоветской Трои» по-разному объединялся с локальными героями и сюжетами, порождая новую семантику.
Пожалуй, существенным механизмом мифогенерации следует считать многочисленные способы монтирования сюжетных рядов. Параллелизм, нарочитые аналогии могли сблизить в массовом представлении, казалось бы, далекие и не связанные между собой события. Искусственные контекстные ряды позволяли увидеть очевидную связь между героями Октября и ветеранами Великой Отечественной войны или поверженным фашистом и французским солдатом в Бородино. Режиссерам искусство монтажа позволяло изящно лавировать между требованиями идеологии и эстетики. Может, поэтому массовый праздник, создававший советский миф, был не только рупором идеологии, но и прибежищем для мечтателей.
P. S. В 1971 году, после череды юбилеев в Ленинграде, будет создана первая в СССР кафедра, обучающая мастерству режиссуры массовых представлений и определившая во многом ландшафт зрелищной культуры последних советских десятилетий.
Соцреалистический канон: Сборник статей / Под общ. ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб.: Акад. проект, 2000.
Между обществом и властью: массовые жанры от 20-х к 80-м годам XX века: Сборник / Ред. – сост. Е. В. Дуков. М.: Индрик, 2002; Развлечение и искусство: Сборник статей / Рос. акад. наук, М-во культуры Рос. Федерации, Гос. ин-т искусствоведения; отв. ред. Е. В. Дуков. СПб.: Алетейя, 2008; Искусство эпохи надлома империи: религиозные, национальные и философско-эстетические аспекты: Материалы международной конференции (17–19 мая 2010 г.) / Отв. ред. Н. А. Хренов. М.: Гос. ин-т искусствознания, 2010; От искусства оттепели к искусству распада империи: Сборник статей: Материалы международной конференции «Искусство эпохи “надлома” империи: религиозные, национальные и философско-эстетические аспекты» / Отв. ред. Н. А. Хренов. М.: Государственный институт искусствознания; Канон+, 2013; Кинокомедия советского времени: история, звучания, подтексты: Сборник статей / Министерство культуры РФ, Государственный институт искусствознания; сост. Е. В. Сальникова [и др.]. М.: Канон+ [и др.], 2023.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 12.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 8.
Участники первого заседания Лаборатории массовых праздников и зрелищ: Евгений Павлович Гершуни (1899–1970), Михаил Филиппович Ладур (1903–1976), Илья Яковлевич Рахлин (1917–2002), Аркадий Ефимович Обрант (1906–1974), Сергей Вениаминович Якобсон (1905–1970) и др.
Лев Абрамович Кассиль (1905–1970) – советский писатель и сценарист. Автор многочисленных произведений детской литературы.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 5.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 6.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 15–16.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 15.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 15.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 16.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 16.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 17.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 17.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 17.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 17.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 17.
Стенограмма семинара совещания директоров парков культуры и отдыха и заведующих городскими отделами культуры РСФСР «Проблема празднеств и гуляний» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3852. Л. 18.
Ромен Роллан (1866–1944) – французский писатель, драматург. Программная работа «Народный театр» (1903) и пьеса «Четырнадцатое июля» выступили эстетической платформой для массовых театральных форм.
«Чапаев» – советский художественный фильм (1934). Режиссеры – братья Васильевы.
Этим объясняется устойчивый интерес Якобсона к изучению зрительской рецепции; образовательные встречи со зрителями перед представлениями; написание либретто праздников.
Массовые праздники в честь XXII съезда КПСС: Литературный сценарий // Лаборатория массовых праздников и зрелищ ВТО. М., 1961.
Массовые праздники в честь XXII съезда КПСС: Литературный сценарий // Лаборатория массовых праздников и зрелищ ВТО. М., 1961.
Массовые праздники в честь XXII съезда КПСС: Литературный сценарий // Лаборатория массовых праздников и зрелищ ВТО. М., 1961. С. 4.
Массовые праздники в честь XXII съезда КПСС: Литературный сценарий // Лаборатория массовых праздников и зрелищ ВТО. М., 1961. С. 5.
Массовые праздники и зрелища: Сборник. М., 1961.
Игорь Александрович Шведов (1924–2001) – журналист и драматург. Автор книг об актерах Украины и Молдовы. Создатель публицистического Театра исторического портрета (ТИП) в Киеве. Член Союза писателей Украины.
Русский человек в Бородине // Известия. 28.08.1962. С. 5.
Новые залы Бородинского музея // Рабочий путь. 01.07.1962.
В Саратове эпизод «1812 год» проходил в усеченном варианте, но с сохранением всех указанных музыкальных и композиционных частей.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1570. Л. 32.
У памятников русской славы // Рабочий путь. 28.08.1962.
У памятников русской славы // Рабочий путь. 28.08.1962.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы. Л. 41.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы. Л. 4.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы. Л. 8.
Под агентностью понимается публичная и наглядная форма аффилиации субъекта с культовым сооружением, местом или событием. Находясь в диалогической связи с материальным объектом, он становится его артикулирующим посланником, а объект – материальным гарантом (легитиматором) его памяти.
Велецкий Эдуард Константинович (1913–1998) – актер, заслуженный артист РСФСР (1972), лауреат Чеховского конкурса (1960), лауреат Всероссийского конкурса чтецов (1965). В 1936 г. играл в Мурманском драмтеатре (филиале БДТ). Артист Ленконцерта.
«Народ и Армия едины» (1961).
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений по изучению и обобщению опыта постановок массовых праздников. 25.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3854. Л. 7.
Также известная как спортивная радиопеленгация – дисциплина радиоспорта, представляющая собой состязание между радиопеленгаторами (называемыми «охотниками»), направленное на поиск радиопередатчиков (называемых «лисами»).
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1570. Л. 32.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1570. Л. 32.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1570. Л. 32.
Сценарий театрализованного праздника, посвященного 150-летию Бородинской битвы // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1570. Л. 32.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3856. Л. 18–20.
«Мы за мир». Музыка С. Туликова, слова А. Жарова.
«Хотят ли русские войны». Музыка Э. Колмановского, слова Е. Евтушенко.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 20.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 20. «Бухенвальдский набат». Музыка В. Мурадели, слова А. Соболева.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 20.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 20.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 14.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 21. «Если бы парни всей Земли». Музыка В. Соловьева-Седого, слова Е. Долматовского.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 21.
Первый экран воспроизводил стреляющую батарею, второй – начало боя, третий – общую панораму боя.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 35.
Литературная газета. 04.09.1962. С. 2.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963. Л. 37.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений по изучению и обобщению опыта постановок массовых праздников. 25.03.1963. Л. 49.
«Священная война». Музыка А. Александрова, слова В. Лебедева-Кумача.
Протокол заседания Лаборатории массовых праздников и зрелищ по обсуждению плана проведения семинара режиссеров массовых зрелищ, плана работы Лаборатории на 4-й квартал 1962 г., ноябрь // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3799. Л. 2.
Протокол заседания Лаборатории массовых праздников и зрелищ по обсуждению плана проведения семинара режиссеров массовых зрелищ, плана работы Лаборатории на 4-й квартал 1962 г., ноябрь // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3799. Л. 4.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3806. Л. 1–2.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3806. Л. 2.
Народные традиции и праздники на селе. Орел: Орловское книжное изд-во, 1963. С. 21–44.
Об очередных задачах идеологической работы партии. Постановление Пленума ЦК КПСС, принятое 21 июня 1963 г. // Правда. 22.06.1963.
«Живая газета» – форма театрального представления, в яркой плакатной манере отражающего актуальные политические события; драматургическим материалом «живой газеты» служили политические лозунги, манифесты и воззвания левого толка. В СССР получила распространение в 1920–1930-х годах благодаря деятельности коллектива «Синяя блуза».
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 3.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 3.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 77.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 71.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 77.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным вырезкам) за 1963 год // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3810. Л. 3.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным вырезкам) за 1963 год // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3810. Л. 3.
Функция отправителя (адресанта) понимается в контексте актантной модели, разработанной А. Ж. Греймасом, А. Юберсфельд и др.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 74.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 74. С. 12–13.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 89–90.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 90.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 5.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 16.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 16.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 16.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 11.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 11.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 17.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 15.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 27.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3856. Л. 80.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 17–18.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 9.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 39–42.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 42.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 20.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 22.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 23.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 27.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 43.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театрализованных празднеств. 30.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3858. Л. 18.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 37.
Новые традиции, обычаи, праздники – в быт людей. Оренбург, 1964. С. 7.
Известия. 01.04.1964. № 78; Советская культура. 02.04.1964. № 40.
Народные традиции и праздники на селе. Орел: Орловское книжное изд-во, 1963.
Народные традиции и праздники на селе. Орел: Орловское книжное изд-во, 1963. С. 28–33.
Народные традиции и праздники на селе. Орел: Орловское книжное изд-во, 1963. С. 28–33.
«Из-за острова на стрежень». Музыка народная, слова Д. Садовникова.
Нечистые покойники – умершие преждевременно неестественной смертью, например некрещеные младенцы или утопленники.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (О ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). 15.02.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (О ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). 15.02.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811. Л. 43.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (О ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). 15.02.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811. Л. 44.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (О ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). 15.02.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811. Л. 48.
Никео-Цареградский Символ веры.
Русская березка: краткое метод. пособие для организаторов народного праздника / Всерос. о-во охраны природы. Воронежское обл. отд. Воронеж: Центр. – Черноземное кн. изд-во, 1964. С. 6.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 38.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 40.
Заложные покойники (то же, что нечистые покойники) – люди, умершие неестественной (преждевременной) смертью.
О поминальных традициях на Троицу см.:
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 41.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 41.
Стенограмма занятия Лаборатории зрелищ и праздников. 02.06.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3862. Л. 14.
Русская березка: методическое пособие по проведению праздника «Русская березка». Пермь: Областной методический кабинет культпросветработы, 1969. С. 8–9.
Русская березка: методическое пособие по проведению праздника «Русская березка». Пермь: Областной методический кабинет культпросветработы, 1969. С. 9.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам) за сезон 1964/1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3823. Л. 14.
ЦПКиО им. С. М. Кирова в Ленинграде рассматривался как место воплощения проекта.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам). 1966 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3830. Л. 16.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам). 1966 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3830. Л. 19.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 109.
Стенограмма семинара режиссеров массовых зрелищ и театральных представлений. 29.03.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3857. Л. 109.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 61–70.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 66.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 69.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 71.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 71.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 80.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 80.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях за 1963/1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3818. Л. 14.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 3.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 3.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 3–4.
Театрализованные праздники 1964–1965 гг. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1771. Л. 4.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам). 1966 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3830. Л. 6.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам). 1966 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3830. Л. 4.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 29.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3864. Л. 20.
Обзор статей и рецензий о массовых праздниках и театрализованных представлениях (по газетным и журнальным вырезкам). 1966 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3830. Л. 19–20.
The Invention of Tradition / Eds. E. Hobsbawm, T. Ranger. NY, 2012. P. 7.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (О ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811. Л. 14.
Также именуемый Московским театром массовых представлений.
В представлении «Дочь Белоруссии» широко использовалась практика включения сцен, воспроизводящих эпизоды из популярных советских кинокартин.
Стенограмма совместного совещания Лаборатории массовых зрелищ и праздников и редакции «Известия» об улучшении организации массовых представлений // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3808. Л. 17.
Стенограмма семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 01.12.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3866. Л. 28.
Стенограмма семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 01.12.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3866. Л. 29.
Стенограмма семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 01.12.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3866. Л. 17.
Пьеса представляла собой литературную композицию на основе фрагментов из романа М. Горького «Мать», поэмы А. Твардовского «Василий Теркин», фрагментов из поэзии В. Маяковского, а также из кинофильмов «Богатая невеста» (1937, режиссер И. Пырьев) и «Баллада о солдате» (1959, режиссер Г. Чухрай).
Стенограмма семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 01.12.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3866. Л. 18.
Стенограмма совместного совещания Лаборатории массовых зрелищ и праздников и редакции «Известия» об улучшении организации массовых представлений // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3808. Л. 72.
Стенограмма совместного совещания Лаборатории массовых зрелищ и праздников и редакции «Известия» об улучшении организации массовых представлений // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3808. Л. 29.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3811. Л. 14.
Александр Семенович Каневский (род. 1933) – советский прозаик, сценарист, автор эстрадных памфлетов.
Встречается также другое название – «Билет на Олимп».
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). Л. 14.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). Л. 14.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). Л. 33.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). Л. 35.
Стенограмма заседания комиссии по массовым зрелищам по обсуждению И. Я. Рахлина (о ближайшей премьере театра массовых представлений «Билет в Токио», установлении нового традиционного летнего праздника «Русские березки» и др.). Л. 35.
В ролях выступили: В. Бубнов, А. Максимова, Л. Русланова, А. Толбузин и др.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 27.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 3.
Борис Михайлович Поюровский (1933–2016) – советский, российский театровед, критик, исследователь театра и отечественного эстрадного искусства.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 12.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 12.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 6.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 13.
Стенограмма совместного заседания Совета по массовым представлениям и праздникам и Министерства культуры СССР и РСФСР по обсуждению спектакля «Говорит Москва», посвященного 20-летию Победы, подготовке к конкурсу на лучший сценарий к 50-летию советской власти и др. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3819. Л. 16.
Стенограмма совместного совещания Лаборатории массовых зрелищ и праздников и редакции «Известия» об улучшении организации массовых представлений // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3808. Л. 9.
Б. Н. Глан подчеркивала, что опыт Авиньонского фестиваля и творчество Ж. Виллара должны стать основой для эстетики советских массовых представлений. См. об этом: Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 55.
Аллегорическая и символистская пьеса, имеющая содержательные реминисценции к фаустианскому мифу. Спектакль выводил фигуру романтического героя-бунтаря. Созвучно с темой спектакля Е. Гротовского «Трагическая история доктора Фауста» (1963).
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 31.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 23–26.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822.
Одна из секций семинара, предполагающая доклады делегатов, была посвящена современному зарубежному опыту массовых представлений.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 4.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 9.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 10.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 2.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 3.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 3.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 3.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 1.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 3.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 15.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых театрализованных праздников. 28.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3863. Л. 21.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 7.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 10.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 9.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 10.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 10.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 16.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 17.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 19.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 20.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 22.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 23.
Сценарий театрализованного представления «Космический карнавал» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1592. Л. 24.
Юрий Владимирович Цейтлин (1915–1996) – советский поэт, джазовый музыкант. Автор многочисленных эстрадных интермедий, концертных программ и сатирических фельетонов для журнала «Крокодил».
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3874. Л. 9.
«Счастья первому дому». Музыка О. Иванова, слова Л. Ошанина, 1963 г.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 3–4.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 3.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 6.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 33.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 12.
Сценарий театрализованного праздника «Пусть светят только мирные огни» // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 26. Ед. хр. 1572. Л. 12–13.
Стенограмма Всесоюзного семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановки массовых театрализованных праздников. 29.11.1964 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3864. Л. 37.
Творческие отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях и праздниках за 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3817. Л. 51.
Сценарии театрализованных массовых праздников. М.: Искусство, 1967. С. 111.
Сценарии театрализованных массовых праздников. М.: Искусство, 1967. С. 108.
Сценарии театрализованных массовых праздников. М.: Искусство, 1967. С. 111.
Стенограмма заседания совета по массовым представлениям, посвященного итогам Первого Всесоюзного конкурса пиротехников // ЦГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Д. 3824. Л. 8.
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 3.
Екатерина Алексеевна Фурцева (1910–1974) – советский государственный и партийный деятель, министр культуры СССР (1960–1974).
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 33.
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 8.
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 8.
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 7.
Илья Михайлович Гуревич (1929–2002) – советский историк, краевед. Научный сотрудник музея-заповедника «Петергоф».
Стенограмма совместного заседания научно-методического совета по охране памятников культуры (секция пропаганды) // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3821. Л. 43.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 4–5.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 5.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 62.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 64.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 64.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 38–40.
Режиссер использует понятие «функция» применительно к этому герою. См.: Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 05.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3876. Л. 38.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 17.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 7.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 9.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 9.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 8.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 10.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 17.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 9–10.
Полиэкран – форма визуализации, предполагающая наличие в границах одного экрана (изобразительной плоскости) множественного и сегментированного изображения, часто подаваемого одновременно.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 68.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 68.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 68.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 69.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 16.
Стенограмма Всероссийского семинара режиссеров массовых представлений, посвященного 50-летию советской власти. 07.12.1965 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3877. Л. 20.
Олег Владиславович Немиро (1935–2000) – искусствовед, художник, историк художественно-декорационного искусства. В 1958 году окончил отделение истории искусств Ленинградского ордена Ленина государственного университета им. А. А. Жданова. В 1967 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Художественно-декоративное оформление массовых советских праздников (1917–1967)». Многие годы преподавал в Ленинградском государственном институте культуры.
Личное дело О. В. Немиро // ЦГАЛИ. Ф. 78. Оп. 10. Ед. хр. 346. Л. 4.
Другое название – «Стоять насмерть».
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 32.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 37.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 37.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 37.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 50.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 50.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 50.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 51.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 51.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 51.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 52.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 53.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 53.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 53.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 53.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 54.
Рождественский Р. Реквием (1961).
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 55.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 55.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 53.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 55.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 55.
Отчеты и рецензии режиссеров на спектакли, показанные на фестивалях за 1965 г. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3822. Л. 55.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти. 26.01.1967 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3881. Л. 24.
Симулякр – подобие подобного или копия, лишенная оригинала. Термин был введен Ж. Бодрийяром (1929–2007) в работе «Симулякры и симуляция» (1981).
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти. 26.01.1967 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3881. Л. 24.
Постановление ЦК КПСС от 4 января 1967 г. «О подготовке к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции» // Правда Ильича. 12.01.1967.
Стенограмма заседания Лаборатории массовых театральных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 42.
Отчеты об участии Дворца культуры в соревновании «Навстречу 50-летию Октябрьской революции». Дворец культуры им. В. И. Ленина // ЦГАЛИ. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 4.
Отчет Дворца культуры «Электросила» // ЦГАЛИ. Ф. 75. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 2.
Отчеты об участии Дворца культуры в соревновании «Навстречу 50-летию Октябрьской революции». Дворец культуры им. В. И. Ленина // ЦГАЛИ. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 4.
Отчеты об участии Дворца культуры в соревновании «Навстречу 50-летию Октябрьской революции». Дворец культуры им. В. И. Ленина // ЦГАЛИ. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 4.
Отчеты об участии Дворца культуры в соревновании «Навстречу 50-летию Октябрьской революции». Дворец культуры им. В. И. Ленина // ЦГАЛИ. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 4.
Отчеты об участии Дворца культуры в соревновании «Навстречу 50-летию Октябрьской революции». Дворец культуры им. В. И. Ленина // ЦГАЛИ. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 4.
Отчет Дворца культуры «Электросила» // ЦГАЛИ. Ф. 75. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 2.
Стенограмма заседания Лаборатории массовых театральных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. 30.03.1966 // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 16.
Борис Георгиевич Кноблок (1903–1984) – русский советский театральный художник, сценограф. Сотрудничал с Н. П. Охлопковым. Главный художник московского Малого театра (1941–1944), ЦДТ (РАМТ) (1948–1963). Художник парадов физкультуры и праздничных шествий. Главный художник VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов (Москва, 1957).
Роман Иринархович Тихомиров (1915–1984) – советский режиссер театра и кино, сценарист, педагог, музыкант.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3884. Л. 65.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3883. Л. 5.
Песни и празднества Французской революции / Пер. с фр. К. Жихаревой; под ред. А. С. Рабиновича. М.: Государственное музыкальное издательство, 1933.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3883. Л. 4.
Адриан Иванович Пиотровский (1989–1937) – советский теоретик и критик театра, киновед. Автор сценариев для представлений («В красносельских лагерях» (1920), «Меч мира» (1920)), исследователь советских массовых зрелищ.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти. Правленый экз. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 5.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3880. Л. 7.
Стенограмма заседания Лаборатории массовых театральных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. 30.03.1966 // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Д. 464. Л. 48–49.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3883. Л. 46–47.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 64.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 60.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 17.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти. Правленый экз. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 5.
Стенограмма семинара режиссеров массовых представлений по подготовке к 50-летию советской власти. Правленый экз. // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3886. Л. 5.
Роман Иринархович Тихомиров (1915–1984) – советский музыкант, кинорежиссер и сценарист. Работал с С. А. Герасимовым, Я. А. Протазановым, М. И. Роммом. Режиссер ЛАТОБ им. С. М. Кирова (ныне Государственный академический Мариинский театр) (1962–1977).
Лаборатория массовых театрализованных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. Стенограмма // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 2.1.
Лаборатория массовых театрализованных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. Стенограмма // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 15.
Лаборатория массовых театрализованных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. Стенограмма // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 21.
Лаборатория массовых театрализованных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. Стенограмма // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 25.
Лаборатория массовых театрализованных представлений о подготовке к празднованию 50-летия советской власти. Стенограмма. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 492. Л. 33.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 16–17.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 28.
Встречаются варианты названий: «Киноцветомузыкальный рассказ “1917 г.”», светомузыкальный спектакль «От февраля – к Октябрю».
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Из личного архива С. В. Якобсона (на хранении у автора. –
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 97.
РГАКФД. Уч. № 24644-I.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 22.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 22.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 30.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 30.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 33.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 33.
«Urbi et Orbi» (лат.) («к городу (Риму) и к миру») – папское воззвание перед важным событием.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 33.
Великий праздник. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 26382-VI.
Бессмертный огонь. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 20591-II.
Бессмертный огонь. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 20591-II.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 40.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 33.
Бессмертный огонь. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 20591-II.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Бессмертный огонь. 1967 г. Уч. № 20591-II.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. Л. 33.
Бессмертный огонь. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 20591-II.
Бессмертный огонь. 1967 г. // РКАФФД. Уч. № 20591-II.
«Пусть всегда будет солнце» (музыка А. Островского, слова Л. Ошанина).
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 32.
Семинар режиссеров и организаторов массовых театрализованных праздников в Ленинграде, посвященных 50-летию Октябрьской социалистической революции. 1967 г. // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 521. Л. 34.
Стенограмма творческого совещания «Каким должен быть советский карнавал». 17.05.1954 // РГАЛИ. Ф. 2932. Оп. 1. Ед. хр. 392. Л. 43.
Орест Вениаминович Цехновицер (1899–1941) – советский литературовед, театровед, историк и теоретик массовых зрелищ и праздников.
Стенограмма семинара режиссеров по изучению и обобщению опыта постановок массовых зрелищ и праздников». 01.04.1963 // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 1. Ед. хр. 3861. Л. 32.
Серафим Иванович Огурцов – герой кинокомедии Э. Рязанова «Карнавальная ночь» (1956).
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 194.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. Л. 198–200.
РГАКФД. Уч. № 24644-II.
Дижонская инфантерия – любительское театральное объединение, образованное в XV веке в Дижоне. Организация состояла из ремесленников и торговцев, которые устраивали пышные театрализованные праздники, шествия и представления.
Карнавальное шествие 8 ноября 1967 года // ЦГАКФФД СПб. Ар. 67475.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 195.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 195.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 195.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 196.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 196.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 196.
«Марш трактористов» (музыка И. Дунаевского, слова В. Лебедева-Кумача).
Слова В. Лебедева-Кумача, музыка А. Александрова.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 198.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 198.
Мировая гора – образ мифопоэтической картины мира, присутствующий в разнообразных культурах, символизирует духовный центр вселенной.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 198.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 198.
Творческий конкурс на лучший сценарий массового театрализованного представления // ЦГАИПД. Ф. 25. Оп. 99. Ед. хр. 54. Л. 198.
Песня «Летите, голуби, летите, для вас нигде преграды нет…» (слова М. Матусовского, музыка И. Дунаевского).
Личное дело. Клейман-Орлеанский Аншель Бениаминович // ЦГАЛИ. Ф. 257. Оп. 23. Ед. хр. 121.
Личное дело Клейнман-Орлеанский Аншель Бениаминович // ЦГАЛИ. Ф. 257. Оп. 23. Ед. хр. 121. Л. 1.
Аншель Орлеанский (Аншель Бениаминович Клейнман-Орлеанский) (1918–2001) – кинокритик, сценарист. Выпускник театроведческого факультета Ленинградского театрального института (ныне Российский государственный институт сценических искусств) 1949 года. Сферой его научных интересов был советский кинематограф. Преподавал на режиссерских курсах при киностудии «Ленфильм». Заведовал учебной частью режиссерских курсов на киностудии «Ленфильм» (1964–1965). С 1966 года – член сценарно-редакционной коллегии Первого творческого объединения в Ленинграде.
Праздник выпускников. Фотоснимок // Смена. 30.06.1970. С. 3.
Вид на Петропавловскую крепость в белую ночь во время праздника // ЦГАКФФД СПб. Ар. 191140.
Выпускники школ во время наблюдения с Дворцовой набережной за праздничным салютом над Невой и фонтанами из водометов, установленными на катере // ЦГАКФФД СПб. Ар. 191137.
Празднику на стадионе предшествовала «водно-спортивная часть», не включенная режиссером в основное представление.
Фрагмент театрализованного представления на празднике выпускников средних школ, состоявшегося на стадионе им. С. М. Кирова // ЦГАКФФД СПб. Ар. 191146.
Фрагмент театрализованного представления на празднике выпускников средних школ, состоявшегося на стадионе им. С. М. Кирова. Праздник «Алые паруса» // ЦГАКФФД СПб. Ар. 191145.
Из сообщения газеты «Правда» о радиопередаче из Ленинграда 7 сентября 1941 г. Страна – Ленинграду. 1941–1945: Сб. док. / Санкт-Петербург. ин-т истории РАН; Центр. гос. арх. историко-полит. док. Санкт-Петербурга; Центр. гос. арх. Санкт-Петербурга; отв. ред. В. М. Ковальчук. СПб.; Кишинев: Nestor-Historia, 2002.
Праздник на стадионе им. С. М. Кирова // ЦГАКФФД СПб. Ар. 143730.
Составленное из фрагментов стихотворения М. Исаковского «У Мавзолея Ленина».
На алых парусах мечты // Смена. 28.06.1970. С. 2;
Крылья Октября // РГАКФД. Уч. № 20437-II.
Крылья Октября // РГАКФД. Уч. № 20437-II.
Крылья Октября // РГАКФД. Уч. № 20437-II.
В честь славного юбилея // РГАКФД. Уч. № 21793-II.
Великий праздник // РГАКФД. Уч. № 26382-III.
Архив С. В. Якобсона. Б/н. Из фонда Ю. П. Лукосяка. На хранении у автора.
В постановке представления было отказано юбилейной комиссией.
Стенограмма. Совещание Лаборатории массовых праздников и представлений при Ленинградском отделении ВТО. 16.03.1967 // ЦГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 516.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 38.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 38.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 11.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 12.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 15.
Семинар режиссеров массовых представлений, посвященный итогам юбилейного года // РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 21. Ед. хр. 3889. Л. 13.