Первый арт-бук об особенном женском даре. Целительные истории о вашем прошлом, настоящем и будущем, о вашей силе и мудрости от психолога и сказочницы Марии Хомяковой и художника и арт-терапевта Оксаны Дерновой.
Каждая иллюстрация может стать основой для практики и пробуждения.
А каждая практика – основой для вашей новой сказки о своей природе.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
Ты свет и тьма.
Дикая.
Единая.
Ты.
© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023
© Мария Хомякова, 2023
© Оксана Дернова, 2023
Кочевница перевязывает натуго две длинные косы, прячет лук в соболиный кожух, рассыпает золу, чтоб умилостивить грозный степной ветер.
Шатер за спиной ее гулко запахивает полог, навек оставаясь молчаливым.
Ковыль жмется к земле, заговаривая языком змей и песчаных троп.
Земная длань разворачивает карту, подобную полотну судьбы, – испещренную ручьями да тропами, сплетенную из линий лабиринтов, перекрестков и затерянных пустошей.
Кочевница тверда в своей поступи да остра взором.
Лети, говорит, сестра-стрела, лети до узкой луны и за солнечный очаг, за край земли, за синие океаны.
Веди меня, призывай, соблазняй, напутствуй.
Я следую зову, что горит внутри.
Следую, пока глаза мои полны густой сини,
Пока в сердце поет ковыль,
Пока я – Кочевница этих земель…
И где-то там, между решительным и возможным, между рождающейся ночью и увядающим днем, она раскрывает плечи навстречу босоногим ветрам и разливает в сонный мир бескрайнее море.
Она разливается безбрежным простором – жарким, зовущим, переливистым…
Волна за волной, бирюза за бирюзой,
Между вчера и завтра,
Между звездной мечтой и осязаемой плотью,
Порывистая, живая, манящая,
Распускающая свободу дикого сердца мчаться наперегонки с ветрами южных горизонтов…
Нежная, принимающая, обволакивающая теплыми водами, точно первозданным молоком, баюкающая жемчужными сказаниями, благословляющая в путь каждую лодочку…
Буйная, неподвластная, раскатистая, пляшущая с черных глубин до пенистых поцелуев неприкрытой чувственностью многоликой жизни…
Вся она,
Вся Женщина,
Разливающаяся где-то меж выдохом и вдохом бесконечным морем.
Скачет остроносой лисицей, огненной стрелой петляя меж хребтов заснеженных гор, меж спящих дубов, по чащобам да ельникам, тропы которых устланы бурыми мхами…
Прячется в скальниках, мигая зеленым глазом, хохоча и плутая злобным эхом меж льдистых расщелин, пронзающих бесконечность молчаливых озер…
Крутится непоседливой егозой в норах, шмыгая в лютые беспросветные пещеры…
Распутывая узлы, качаясь на лунных лучах, прыгая до созвездия Гончих Псов, задирая, хихикая над этими глупыми звездными собаками…
Заметает следы хвостом, играет с папоротниковым цветом, ловко сбивая путеводные клубки с широких листьев золотника.
Клубки разбредаются немыслимыми тропками, теряясь и находясь, цепляясь за коряжки, сворачиваясь в сказки, закручиваясь в узоры…
А потом лисица прыгает в приоткрытое окно, меняет цвет шкурки на серебро да и сворачивается клубком на женском животе.
Сквозь сон женщина гладит ее по шерстке, улыбается, поворачивается на бок. И вновь снится, как интуиция ее оборачивается лисицею и огненной стрелой петляет меж хребтов…
Все начинается там, где волосы распускаются волнами, лучами да нитями, рассыпаются, убегая в глубины земли, к жар-сердцу.
Все начинается там, где распускается шатер из папоротников, манящий каждую деву крутить спирали эпох и мгновений.
Все начинается там, где пламень охоч и бесстыден, невинен, как дитя, и оглушен жаждою, где пламень ласкает землю изнутри, обещая каждому ростку встречу с солнечным дождем.
Все начинается там, где ступает Она зыбким шелестом, юной пряностью, закатом, увидевшим нежный рассвет…
Там, где Она запускает пальцы в черную как смоль землю и прижимается щекой к плодородной гуще…
Там, где Она и дитя, и дева, и мать, и женщина, единая и иная, новорожденная и испещренная опытом, полная чувствительности, как августовский колодец – звезд…
Все начинается там, где Она прорастает своею природою, каждым ростком и семенем, каждой мандалой папоротниковой спирали,
Дикою своей породою,
Безграничьем и зачинанием,
Простой девичьей магией,
Творящей где-то в папоротниковом шатре солнечный дождь да мелодии жар-сердца…
Она мнет табак, раскуривает трубку, толкает тебя морщинистой рукой на пустошь многоликой тьмы.
Пеленает молчанием.
Накрывает тишиной.
Сворачивает, точно паучиха, в белоснежный саван собственных иллюзий… Стой.
Будь здесь, коль сдюжишь.
Коль не сбежишь, не отринешь…
Будь.
Говори, что принесла в недрах заплутавшей души.
Не юли, здесь не перед кем.
Клубы дыма обволакивают зияющую бесконечность…
Руки ее морщинисты и сухи, испещрены мольбами да заветами тех женщин, что дерзнули спуститься в самую глушь оголившимися и пустыми, молчаливыми и темными, подобными Вселенной…
Будь здесь.
Плачь. Вой. Молчи.
Вспоминай себя. Гляди в себя. Чувствуй.
И Она отбрасывает капюшон, открывая все то, за чем приходит сюда каждая…
Сухие корни уходят в землю, спешат проститься с солнечными объятиями и прильнуть к груди земляной колыбели.
Свет истончается до невидимой легкости соколиного пера и до последней капли, проникающей из звенящего ручья в засыпающую землю.
И вот там, у краев зимнего натиска и колыбели всех неведомых сновидений,
Я стою босая и одинокая,
Прижимая к груди
Свою птицу.
Отогревая и баюкая,
Бережно да ласково,
Всею чистотой сердца своего,
Всею нежностью,
Что дарована мне с рождения,
Всею любовью
Я грею раненую хрупкость
Своей птицы,
Своей златокрылой жар-души,
Чтобы потом,
Там, где зимнее безмятежье встречает раскудрявую весну,
Моя птица распахнула окрепшие крылья да взвилась ввысь сияющей радугой,
Вольная, пламенная, звучащая каждым перышком.
Чтобы озарила небосводы да глубины океанов, чтобы рассыпала перья-искры на ночной покров новыми всполохами звезд, чтобы зачерпнула огня у солнца да полакомилась мерцанием луны…
А пока на краю зимы, в колыбели всех миров
Я грею свою птицу.
Что ж…
Старуха отворяет дверь и глядит не мигая.
Глаз горит бирюзой,
В ухе серьга полумесяцем, тяжеленная, точно сама луна днюет в космах ее.
Старая шикает на скрипучий ветер, и тот юркает под ее подол.
– Что ж, – повторяет Старуха, и взор ее синеет каждым словом, – говори, кто така? Кто ты есь?..
Когда край колыбельки становится слишком малым,
И все сказки рассыпаются по небу метеоритами да искрами обрывочных легенд,
Она кладет в глубокий карман маленькую тряпичную куколку и прощается со слишком хорошей матерью.
Встает спиной к лесу, глаза долу, косы срезает жестким захватом серпа.
Готова.
Ныряет в хмельную хвойную чащу, чтоб плутать меж сосен, благодарить мох за сонные постели, чтобы силы пытать да лихо отвадить, чтоб предстать с чистым сердцем и грязными стопами пред домом той,
Что истлела в труху и проросла корнем жизни, – и так бессчетное количество эпох.
Она обнимает его всею собой,
Руками, ногами, волосами, словами, мыслями.
В дымке утренней зари открывает то место, что нарекли солнечным сплетением, берет ладонь его да и прижимает так, что поначалу жжется, а потом греется.
Гляди, милый, гляди…
Она закрывает ему глаза и молвит тихонько и нежно.
Гляди в меня, любимый,
Гляди ладонями – пусть чуют они, сколь кожа моя иссушена, умаслена, напоена медом…
Гляди, милый, стопами – пусть обретают опору они рядом со мной, пусть вбирают твердь и решимость…
Гляди спиной – пусть знает, что в шатре моем сладость да слабость вольны растекаться, снимая доспехи да латы, давая отдых…
Гляди губами – пусть чувствуют вкус мой, что полон жизни, смерти, любви да вечности…
Гляди, милый мой, сердцем да плотью – тебе ведомо, как пронзать бездну, как заполнять хаос и останавливать время…
Гляди.
И Мужчина обнимает Женщину всем собой, и солнце на небосклоне встречается с луной, и миг тает в бесконечности, и любовь сворачивается спиралью в том месте, что нарекли солнечным сплетением…
Время отпускать белогрудых горлиц и призывать вольнокрылое вороньё.
Становиться в самую гущу смоляного вороньего вихря, закрывать глаза, что полны усталости, что мóчи не чуют уж глядеть в постылое, красивое, ненастоящее…
Закрывать глаза да распахивать грудину алым сердцем, пустившимся в жадный пляс свободолюбивой песни, распахивать жар женского тела, танцующего каждой кровяной жилкой внутри…
Время слышать, как поет кровь, уходящая реками в подземье нутра женского.
Время слушать, что за слова каплями ладят узор феминных историй.
Время оборачиваться вольнокрылой черненою птицею да распахивать крылья зову странствующих ветров.
Время оборачивать свою реку к алому океану
Да и стряхивать капли с парящих крыл…
Время освободить свое.
Алое.
Черное.
Живое.
Однажды тропка в лес порастает диким лимонником, выстилается мохнатым хвощом. Ягоды наливаются алым маревом, полнясь день ото дня, ночь от ночи пульсируя живым лесным зовом, – ступи же, вспомни-ка…
Девица ставит на землю плетеную корзину, мнется, блуждает взглядом – как же пройти, можно ли?..
Трогает трепетными пальцами напоенные соком ягоды лимонника, жмется щекой к листам —
Пусти, хранитель лесной, дай шагу разойтись, позволь страх подле корзины оставить, благослови мудростью, научи, как своей тропой сердцем ступать, ноги опорой чуять, плечи открывать ветру да интуицию почитать,
Пусти в лес,
Пусти.
Так разве держу… – лишь ветерок шмыгнул сквозь лимонниковый шатер.
Что дальше приключилось, наверно, каждой девице знакомо да ведомо.
Да и корзине, что так и лежит между лесом и тишиной…
Это она виновница, она чаровница, затейница, скрытница, молчунья…
Она говорит, да не показывается,
Манит, да не дается,
Молчит, да каменья кладет в свой прямой ясный взор…
Это она в незваной ночи распускает стаю обезумевших птиц,
Чтобы пронзали они дневную мглу зычным хохотом, чтобы резали перьями глупое молчание и тени, что появляются в полдень немыми фигурами и исчезают, будто и вовсе не случалось их…
Это она забирается февральской ночью под одеяло и зудит о свободе да о племенных плясках у древних костров, о лесных валежниках и глухих болотных полянах…
Это она мелькает в витринном отражении всякой городской хищницы, когда та стремглав несется с одной встречи на другую…
И стоит лишь женщине ухмыльнуться, замереть у отражения,
Проснуться февральской ночью да пуститься в пляску диких птиц,
Как Та,
Что и виновница,
И чаровница…
Показывает миру свое лицо.
Черной россыпью угольных звезд, что катятся в колодцы мерцающих вселенных, вечерняя мгла стелется, обещая земле бережные сны.
Вечерняя мгла искрит да поблескивает, и женщина, что ступает в это темноокое беспределье, протягивает ладони в искрящуюся ночь, и мелкие звезды жемчугами да крупинками вьются по запястьям ее, ложатся в ключицы, целуют сиянием живот, бедра, вплетаются в волосы древним мерцанием бесконечности…
Женщина ступает в самую густоту ночного безвременья, и следы, что оставляет она, тяжелы и трепещущи, звездным светом подсвечены и молчанием связаны…
В самом сердце угольно-звездной россыпи женщина распахивает руки, взвивает волосы, закрывает глаза да и оборачивается серебристой полною луной.
Сыплет полнолунное мерцание в колыбели женских сердец.
Так и сыплет всю ночь мерцание то ли женщина, то ли луна полная…
Еще долго потом сияют и сердца женские, и звездные россыпи.
Дикая женщина роняет слова в колодец и слышит, как океан волнуется в недрах подземной бури…
Дикая женщина сеет грозы наперекор ветрам, бросая их над кедровыми рощами…
Дикая женщина чует, как под ногами поет всякий росток да травинка,
как спящее будущее сочетается ровным стежком с неизбежным настоящим,
чует, как волны океановы да древние подземелья зализывают раны седых времен…
И тогда, когда на миг, что тоньше лисьего нюха, стихает все вокруг, она достает из складок алой юбки лунный бубен, пробует отзывчивую шероховатость,
Сотрясает первым звуком мир…
И вновь своим ритмом меняет всё.
Однажды она забывает, как нарекли ее в тот день, что дрогнул от первого ее крика.
Задирает подол до сухих колен, садится на камень, ждет.
Достает из волос гнездовья синих птиц, прогоняет белую сову,
Рассыпает седые волосы в свободу ночного плена.
Вонзает стопы во влагу земли, выдыхая гортанно, зычно, знающе.
Здравствуй, мать, добре.
Каждый раз ворочáюсь, каждый раз здесь… Ворчу да брякаю костьми, что мешком с деревянками… уж какую тысячу зим, какую треклятую ночь…
Дай услады мне полны уста, чтоб напиться прошлым да утереться будущим, чтоб безвестье да беспамятье иглу вонзили в новый подол… да чтоб червленой ниткой, не иначе… чтоб бубенец в люльку, да звезд в глаза, да песню меж позвонков…
О сединах старух, что баюкают время между ночью и днем… добре, мать, добре.
Долго шепчет Старуха, долго.
Однажды она забывает, как ее нарекли, но чует, зачем она здесь.
Утро пронзает первый дитячий крик. Девочка. Повитуха повязывает ей красную ниточку на запястье да кладет в колыбельку маленький бубенчик.
Она достает с чердака плетеную корзину, открывает настежь все окна,
Вытряхивает мерцание звезд прямо в сумеречную перину молочной ночи.
Скрывается в подвале, сверкнув белоснежными лодыжками под иссиня-черной юбкой, поправляет пояс,
Переставляет с места на место баночки с вареньем.
Земляничное – чтоб нежность знала, как дорогу к сердцу найти, – к февральской стуже.
Вишневое с косточкой – чтоб не забыть о твердости в суровые ночи – для ноября припасти.
Облепиху с медом – для вечерней зари да разговоров особенных – в дальнем уголке обосновать…
Оставляет простор для глубокой кадки, гладит ладонями землицу в ней, слов нездешних шепчет спящим семенам, смеется себе, лукавится.
А потом и вовсе – пояс долой, волосы в пол, пятки огнем сверкают, отплясывая,
Песня в спирали ладится да мчится искрою сквозь рассыпанное мерцание звезд…
Все в доме сдвигается, путается и обретает иной ритм.
К утру она отворяет дверь, берет древнее рукоделие и не молвит больше ни слова.
На порог является серебристый заяц.
Она гладит его округлый лунный бок, собирает шерстку в нить,
И дает полотну новых троп да узоров…
Она достает из груди кость и делает из нее лук.
Точит, обтесывает, заостряет.
Отламывает кусочек луны и царапает на кости руны.
Руны переливаются заклинанием древних троп – тем, что нерушимо и неподвластно иным словам.
Она выдергивает из косы волос, переплетает его с льняной нитью да и прилаживает тетиву.
Просит у соколихи три пера, капает сосновой смолой – запечатывает накрепко.
Она мчится на самую дальнюю сопку, вытягивается в рост, достает лук,
Прямая, вострая, зычная,
Звучащая гласом утробным,
Отпускающая песнь свою с тугой тетивы
Сорваться неукротимым скакуном,
Накрывающим собою всю тайгу…
Ай ли, руны серебрятся,
Ай ли, перья соколичьи куражатся,
Ай ли…
Она возвращается босой и косматой, бухается спать. И сердце мирно бьется о кости грудины, и тайга чуть слышно поет свою лунную песню…
Когда жмет корона, Женщина раздевается до кости и идет к морю.
Она молча льнет к песку, позволяя волнам проникать меж костей.
Проникать, облизывать, оглаживать, оттачивая каждую косточку.
Пока всякая кость тела не наполнится первобытными океановыми песнями… о жизни, что никогда не кончается и не имеет начал, о мудрости, что каждая баба носит в телесах своих, о ночах, приходящих вослед каждому дню, дабы поведать о благости смертельных объятий и колыбельной тиши мироздания…
Так и лежит женщина, так и поют кости в такт океановым мантрам.
Времена сменяются зимами, зимы разбиваются соцветиями.
Миры шагают в пропасть с орбит и возвращаются весенней капелью.
А потом…
Череп, обласканный песком и морем, поднимается и обрастает жизнью…
Приходит кровью маковой по заре последней,
Пьет с ладоней воду колодезную,
Смывает забытое, колкое,
То, что норовит под кожей обосноваться, вонзиться ящерками, прижиться будто свое, литое…
Сумеречной тропкой, по рассыпанной росе, женщина ступает за двор, за ворота, за крапивную хмарь, что опутала своим кружевом… идет.
Идет женщина, прижимая ладонь к нетерпеливому сердцу, спешит, не останавливается до тех пор, пока не падает легким телом в маковую перину.
Ночь-полночь, а огни вкруг – чудеса…
Алые, желтые, красные, точно кровь…
Пульсируют, ворожат, нашептывают…
Пей, мол, девица, воду колодезную, кунайся по сами локотá, глаза да щеки омывай, не медли, да и не спеши.
Бери, девица, маковый цвет, пробуждай танец крови своей, убирай во грудь сияние макоцветное, живое, родимое…
Поминай, кто ты така,
Выкорчевывай чуждое,
Плачь-вой,
Возвращай себя…
Рассвет щекочет робкие облака.
Женщина ворочается, и крапива, что обступила задний двор, расступается да ластится к ногам ее.
…И тогда не остается иных просторов, кроме как глаза в глаза, оскал в оскал…
Хриплым, рвущим глотку дыханием встречать во тьме личного хищника…
Того, что неотступно идет по пятам, бросая под ноги заклятия и страшные слова.
Те самые, что каменным мороком треножат всякую женскую душу, твердя шипяще и напирающе:
– Не чувствуй, так нельзя, кто ты такая вообще, стань как другие, скрой себя, молчи, терпи, только так и выживешь,
Слушай да подчиняйся,
Все так живут… все-е-е-е-е…
А она, обернутая три раза сгущенной мглой, закрывает глаза да глядит меж ребер,
Глядит в нутро жаркое,
Утирает слезы,
Встает с колен оскальным неукротимым чудищем,
Скидывая тьму с нагого тела,
Украшая себя личинами луны да ночи,
Безобразная, неотвратимая, живая…
Дикая женщина, что первобытность свою славит да празднует.
Хищник прижимает уши и скрывается в сумеречной тиши…
Однажды она оборачивается волчицей и уходит в леса.
Теряет принадлежность, облик, человечье, бытное, опознающее…
Ту, которой надобно было предстать в час, равный людской прихоти.
Теряет ту, что встречала рассвет, чтобы отдавать сердце немилому делу,
Ту, что знала, как нарядить себя да подать на златом блюде…
Волчица в ней потягивается скрипящими костяшкам, вспоминает мхи да травы – как пахнет болотный дым и куда ведут кабаньи тропы.
Вспоминает, как чуять все свое тело единой струной и мягкостью и ловить каждый вдох, нырять в каждый свой след,
Свободно, прыгуче, играючи…
И весь мир – точно огромный зеленый дом.
И луна сменяет солнце,
И нет ничего краше этого древнего танца.
Однажды она оборачивается волчицей,
И следы ее озаряются лунным сиянием,
И хребет ее полнится соками славных песен, что выли дикие женщины, открывая сердца природному зову…
В зеленой чаще, средь папоротников и соболей, стоит домик. Крыша мхом поросла, ставни настежь. Заходи да располагайся. Протягивай ладони к жаркой печке, угощайся пирогами, снимай свою ношу. Прячь ноги в разноцветные носки, грейся. Грейся до каждой косточки, до каждой мысли. Грейся нутром и духом. Отдыхай.
Старая ведьма шалью накроет да добрых слов вместе с травами в чай насыплет.
Отдыхай, говорит, дитя,
Дай векам налиться тяжестью сладостной,
Дай телу покоя…
Пущай сон сбросит оковы мудреные, дела суматошные, скороделье нелепое…
Отдыхай, дай телу памяти, дай развернуться огню женскому,
Дай напеть травам да рассыпать семена свои…
Побаить тебе, что ты дитя природы Матери,
Что ты очаг и огонь,
Ты сама жизнь,
Сама жизнь…
Старуха берет старый гребень и расчесывает волосы гостье.
Отдыхай, милая, потом пойдешь…
…И тогда она пластается на земле,
Бесстыдная, оголенная, злая…
Врастает костьми, высасывает соки могучей древности.
Вставай, будоражится кровь,
Вставай,
Ты женщина черного солнца,
Танцующая в пламени, прóклятая тысячу раз и сгоревшая на всех кострах…
Ты святая и падшая,
Восходящая звезда и прожорливая пасть сгущающейся тьмы…
Ты чрево и темнейшая из пещер,
Ты обещание райского сада,
Зной и пепел,
Прохлада весеннего дня и стужа, уходящая когтями в мягкую земную плоть.
…И когда она слышит в груди этот голос, когда слышит это шипение, шуршание и шепоток,
Она одним лишь движением обращает планеты в прах,
Одним лишь взглядом завершает бег бесконечных спиралей и колес…
Она пластается по земле и всем своим телом дает начало новой жизни.
Она вешает на пояс два медных бубенчика, затягивает копну волос в тугую косу и идет к утесу.
Океан ворочается древним чудищем, жалуясь на боли в спине и прочие недуги…
Она молча садится на камень, увитый лиловыми водорослями, достает из кармана травы да порошки. Высыпает в ладони, перемешивает.
Закрывает глаза да нашептывает.
Слова вздымаются скорыми искорками и блекнут на ветру.
В ладонях пляшет пламя, меняя свой цвет от солнечных соцветий до фиолетовых гроз.
Океан воет протяжно и жалобно.
Она встает во весь рост, и ветер стихает на единый миг. И этого достаточно, чтобы разжала Она пальцы, чтобы выпустила из ладоней колдовские слова да искристые травы.
Этого достаточно, чтобы могучий Океан склонил свои расслабленные плечи в мирном покое.
Теперь не болит.
Она снимает один бубенчик и бросает его в воду.
Распускает косу.
И уходит прочь.
Полночь не заставляет себя ждать.
Женщина бежит из дома прочь, белоснежной легкой фигуркой мелькая меж тонких деревьев.
Морская вода солона и встречает ее любовным объятием. Дождалась.
Женщина падает в пучину всем телом, отдаваясь, не мешкая, отпуская все земное и бренное…
И вот уже черный лощеный бок блестит в серебристом свете луны.
Вот уже хищный оскал пронзает черную бездну, повинуясь зову, разрывающему грудь, пульсирующему в крови, —
Чуй тело свое, проникай, скользи во глубь, устремляйся…
И черная косатка вонзается в толщу вод, грузным телом погружаясь во мрак, выбрасывая себя в свет луны над морским покрывалом, несется, пламенея сердцем и забывая о рассудке…
Только могучая плоть,
Горячая кровь,
Животная живая страсть,
Только полночь и морское, бескрайнее беспределье…
Свобода. Дикая. Хищная.
Женская…
Она закрывает глаза и глядит в свое сердце.
Больше нет звуков, больше нет слов – миры, звучавшие раньше фанфарами да бисерным златом, вдруг затихают и катятся мимо громадными колесами.
Она глядит в свое сердце.
Словно в раковину, что покоится в океанической впадине и хранит в себе чудо воплощения – жемчужину небывалой красоты.
Словно в гнездо большекрылой неизвестной природе птицы, поющей в закатных лиловых волнах и укрывающей птенцов длинными перьями.
Она глядит в свое сердце, словно в колодец с мириадами звезд, комет и созвездий,
Движущихся в орбитном танце небывалых траекторий.
Она глядит —
И слышит разум своего сердца,
Слышит глас и зов,
Чует,
Постигает…
И в особый час она открывает глаза.
Она надевает браслеты до самых локтей. Звенит бусинами слоновьей кости, медвежьими костями, монетами с глубин аквамариновых морей.
Она надевает на запястья планеты, закручивает галактики, вплетает хвосты непослушных комет и юрких метеоритов.
Она надевает браслеты и делает первый шаг.
Первый звук.
Первый звон.
Первый х-ш-ш-ш проносится в немой полночи…
Она надевает браслеты и начинает свой танец.
Медленно, плавно, соединяя тело с воздухом, вползая линиями и изгибами в пространство, точно огромная змея…
Еще миг – и вот уже пятки ускоряют ход земли, и вот уже бедра наливаются тяжестью и задают тряску, пробуждая жар внизу живота…
И вот уже пламя резвыми языками прорывается из груди, вот уже руки-лианы рисуют спирали и океанические течения,
Вот уже волосы звездной копной взмывают ввысь…
Она надевает браслеты до самых локтей
И танцует великую пляску жизни,
Обнаженная,
Единая,
В сердце всех миров…
Когда маска каменеет настолько, что ее становится невозможно держать,
Когда хорошая девочка внутри закрывает глаза и произносит тихо и четко: «Я так больше не хочу».
Когда вдруг во взглядах окружающих повисает нервный вопрос: «Что это с тобой случилось?»
Когда…
Когда женщина остается один на один с собой и узнаёт, что больше нет смысла прятаться за болью и бравадой,
Что есть большее и меньшее, и всему этому находится место внутри ее сердца,
Узнает, что она сама и дева, и старица, и дитя, и можно не делать выбор в пользу только того, что приемлемо внешним миром…
Вот тогда она обнажает свой дух,
Закрывает глаза,
Выпускает чернокрылых ласточек…
Вот тогда она обнимает свет и тьму
Внутри себя.
Лунорогая древняя Мать-Тьма однажды замолкает, накрывая города да села сумрачной тишиной.
В тишине той теряются мысли и клубки, что когда-то обещались разбегаться верными дорогами.
В тишине время теряет свой ритм и сыплется песчинками, не спеша и не медля.
В тишину однажды ступает она – та, что обрела свое солнце.
Ступает осторожно, идет наугад, освещая сомнения, цепляясь ясными лучами за паутинки иллюзий…
И мнится ей, что солнце-то горячит с каждым шагом.
А у порога Матушки-Тьмы так и вовсе пляшет солнечным жаром – да так, что, кажется, тишина начинает вибрировать, потрескивать, кряхтеть…
Лунорогая еще не открывает глаза, но уже начинает песню.
Древнюю, далекую, ту, что знает каждый младенец, шевелясь в материнской колыбели.
Та, что обрела свое солнце, вдруг вспоминает каждое слово и поет вместе с Матерью-Тьмой…
Мир никогда не станет прежним, шепчет ей ветер, теребя непослушные седые волосы,
Теперь никогда не станет.
Она ухмыляется себе под нос, отряхивает передник от золы, потирает сухие ладони, ощущая, как тепло некогда жаркого огня разбегается искрами вдоль локтей,
освобождает волосы от гребня, снимает амулеты с запястья, шагает босыми ступнями вперед, оставляя валенки у седого пепелища…
Она оборачивается златовласой девой, забирается на огромную черепаху, обнимая ее ласково да нашептывая:
– Мир опять ждет простых чудес, Бабушка Ао…
Черепаха кивает и ступает в звездный простор.
Дева открывает сердце, и мир вокруг наполняется сиянием новых песен да новых слов, разбегается птичьими стаями, рыбьими волнами, змеиными лентами,
Взрывается красками новых плетущихся нитей…
А на черепашьем панцире появляется еще один диковинный узор.
Однажды она укрывается всею землей, уносит в снежную колыбель бусины своих сновидений, нанизывая их одну за другой, прощаясь и сотворяя иные грезы…
Однажды она закутывается в перину, сотканную метелью и белоликой пургой, усмиряет танец своего сердца, рассеивает мысли в вороньи стаи, чтоб летели они сквозь зимние океаны, мрачные, ищущие, решительные…
Однажды она обнимает себя волосами, свободой и тишью, бережными заветами и зароками, бабушкиными сказками и мамиными оберегами,
Легендами женщин, что цвели в роду ее,
Что плели вороньи крылья из мыслей ненасытных,
Что роняли слезы в почву плодородную,
Что стелили к зиме большую колыбель,
как и она сама…
Однажды она укрывается своею зимою
И греет землю любовью всех женщин, что приходили до нее…
…И когда гибельный мрак обрушивает стальные челюсти,
Когда сумрак полнится липкими чуждыми обещаниями,
Когда я сама вдруг – хрупкая несмышленая девочка…
Закрываю глаза и отворяю благость, искрою томящуюся в сердцевине души,
Солнечноокое сияние,
Девичье,
Невинное,
Тонкое,
Само сердце-солнце,
Сотканное любовью да звездной россыпью, лунными рукавицами и сиянием северных хребтов…
Закрываю глаза и вижу, как золотыми искрами разбегаются тропки, как пустотелая луна кренится и не обещает лишнего, как густая чащоба раскидывает ненастное, отдавая мраку то, за чем пришел.
Сердце-солнце жжет и щекочет, нашептывает на наречии древних дев о естестве и искре, что в каждом девичьем имени пылает краше всякой звезды,
Что в каждой дитячьей повадке сияет пуще любой премудрости,
Что каждой женской душе
Путь укажет
В час
Мрака гибельного…
Раскидала да рассыпала, ножкой притопнула, рукавом махнула, закинула, даже и не глянула, не сразумела…
Ягоды калиновы перемешала с облепихою, малину кинула к семенам тыквенным, жаром печным обошла весь дом, кочергой пристукнула.
Воды родниковой не пожалела – плеснула до самых небес,
Откинула матрасы да и травушку сочную пригладила,
Земляничной поступи дала вольную,
Радугу дугой закинула на тот край света,
Откуда и кометы не возвращались…
Навьюжила-наколдовала
Раскатистых гроз да сияния полярного,
Искристых раковин да рыб гладкобоких,
Шумных горных ручьев да водопадов,
Солнечных лепешек, что полнятся теплом бабьих рук,
Рогатых оленьих упряжек, да и быстрых маленьких ножек…
Наворотила, завертела колесо.
Сама подбоченилась, хохочет.
А потом закрывает глаза, обнимает все живое и тихонечко поет самую первую колыбельную.
Оттого что дар у нее таков.
Любить.
Она склоняется так, что ее непокорные волосы обдают его лицо ароматом лаванды и розмарина. Шепчет ему свое истинное имя.
Запомни, хохочет, запомни, иначе не сыщешь меня да и не узнаешь вовсе…
И пропадает.
Он остается растерянным в лавандовом тумане, в объятии желания, в думах…
Найти ее, вернуть, не отпускать.
Имя ускользает из памяти, точно огромная рыбина, зашедшая в сети, знаючи, что порвать их может в любой миг.
Вернуть ее, обнять, оставить с собой.
Где-то в самом его сердце слышится ее хриплый смех, видятся глаза ее, зеленые, с прищуром, обещающие вернуться, любить, быть только для него всецело и полностью…
Эх, только вот имя пляшет ужонком на сковороде – и не ухватишь!
А потом он распахивает окно, вбирает морозный воздух, и не остается иного – только одно:
Любить Женщину.
Она, возникшая ниоткуда, льнет к спине его, обнимает, жмется, нежится.
И впервые Он знает, как теперь будет.
И впервые Мужчина зовет ее истинным именем…
Так и водится, что ненастные чары в который раз накрывают кедровый лес… В который раз сумрачные тучи повисают над всем побережьем, волны ворчат и сердятся, ветер беснуется, лихачит…
Так и водится, что всякий люд время это спешит уважить и чинно сидит дома, носу не высовывая.
Лишь она, мятежная, неземная, а то и попросту глупая баба, босыми ноженьками сквозь хвойник да впотьмах к морскому буйству пробирается…
Выходит, глаза точно звезды, волосы в саму бурю вплетаются, ноги крепки, стан гибок… хороша!
Выходит песни выть, хороводы водить, звать сестер своих – грозовых девиц да сирен белоруких, безумных красавиц да неугомонных танцовщиц,
Тех,
Что отдают сердца свои природной пляске, нескончаемой живой женской силе, непокорной, плебейской, земной, древней…
Так и пляшут они, так и поют, так и вьют спирали вечной ночи, так и обнажают живость тел своих, горечь мыслей и жажду сердец…
В такие ночи всякая дева, что приходит в тот хоровод, просыпается поутру мятежной и трепетной, с жаром внутри, с негой телесной. Поначалу не узнает себя в зеркалах, а потом надевает серьги с совиными перьями да и ступает танцующими ножками в свою жизнь.
А потом Вселенная замрет, моргнет, смахивая прозрачную слезинку, и потянет ниточку разворачивающейся спирали в другую сторону…
И привычное обрастет невиданным, неизвестное станет родным,
А она, что хранит ключи от янтарных башен, вдруг раскроет настежь все окна,
Рассыпая в небеса искристость многоголосых птиц.
И та, другая, что забыла слова подземной колдуньи, вдруг вспоминает их пронзительную колкость и не смеет не сказать. Так и оборачивается стремглав юркой пичугой, уносимой оголтелой стаей освобожденных крылатых. И там, у подножья раскаленного солнца, чьи огненные воды плавят края Вселенной,
Маленькая пичуга отдает самое красивое перо из своей шкурки. Отдает и немедля заливается песнею – такой, будто это самая последняя мелодия, самая последняя…
Вселенная слышит, замирает, моргает так, что прозрачная слезинка падает в самое сердце жизнетворящей спирали и пробуждает леса и океаны…
Женщина открывает глаза, обнаруживает в волосах перышко, смахивает слезу.
Самое невероятное странствие…
Она приходит к Той, которая у края ночи пасет непокорных кобылиц.
Приходит молча, робея, склонив голову.
Приходит с одним лишь словом, с одним лишь взглядом…
Та, что у края ночи пасет кобылиц, набивает трубку горьким табаком, разгоняет синие облака с трескучих гор, приглашает гостью к костру.
Мрак ухается в безмолвие, искры переворачивают мглу и падают прямиком к звездам в подол ночи.
На кострище позвякивает котел.
Та, что пасет непокорных кобылиц, бросает в котел мать-и-мачеху, бруснику да растирает медовых сот.
Обе молчат.
Обе ладят разговор без слов.
Обе ведают, чем закончится эта ночь.
Та, что пришла, дует в глиняную чашку и делает большой глоток. Горячо.
Глядит неотступно в черные глаза напротив,
Молвит без слова,
Просит сердцем,
Благодарит животом…
И потом, когда седая луна заворачивает край ночи в свой бездонный подол,
Та, что рискнула прийти,
Возвращается домой верхом.
Когда прочего не остается, а иного не надобно,
Где-то в недрах многолесья раскидывает свой полог папоротниковый шатер.
Раскидывает, искрит, скручивает в спирали лапки да ожидает ночных гостей.
Она просыпается в другой жизни,
Юная, как запаздывающая весна,
Озорная да босоногая,
Спешит, разметав ретивые косы…
Знает от бабки —
Есть у мира сердце,
В лабиринтах леса, за мшистыми ручьями, в глуши звериной.
Приходи, береди, нашептывай,
Ладь да правь,
Отрекайся, бери, осязай,
Закрывай глаза да открывай душу,
Впускай в нутро свое девичье песни рождающихся трав, сказки катящихся полнолуний, мифы земляных пород, что хранят в колыбелях самоцветы да соль земли…
Приходи, девица, хмельная, бездонная, пряная, точно весна на рассвете распускающихся миров.
Говори, роняй слова свои,
Ворожи заклинания,
Слагай тайное, сплетай явное,
Распускай женское волшебство влагою да зеленью,
Пробуждай сердце мира,
Пробуждай…
Пробуждай.
Когда воздух становится прозрачней поющих льдов и закатные лучи путаются в оленьих рогах,
Она облачается в свою земную суть и уходит оленьими тропами в сердце гор.
Уходит растить южные звезды, нашептывать сказки молодым ветрам – тем самым, что хватают морозный воздух с суровых вершин и расплескивают его где-то над полоской экватора…
Она уходит обнажать свой лютый нрав и девственность хрупких плеч,
Уходит, развешивая мысли, как ненужные лоскуты,
Уходит, пробуждаясь песней дремучей природы,
Уходит…
Она раскидывает созвездия и снежинки, забывает о мирском и правильном,
Обнажается в единственно верное платье,
Роняет густоту волос по плечам,
Закрывает глаза…
И дикие рога коронуют ее древним узором женской тайны,
Первозданно,
Глубинно,
Навеки.
Выберите те материалы для письма, которые наиболее комфортны для вас: блокнот и ручку, альбомный лист и карандаш, скетчбук и фломастер и т. д.
Расположите материалы перед собой.
Закройте глаза.
Выдохните. Вдохните.
Медленно, на выдохе, произнесите: «Моя дикая сказка…»
Повторите несколько раз. Позвольте этой фразе звучать в разной тональности, позвольте себе ощутить звучание этих слов, постепенно погружаясь в размышления: а какая же она, моя дикая сказка?
Почувствуйте, какое продолжение просится в эту историю:
«Моя дикая сказка зарождается…»
«Моя дикая сказка разворачивается…»
«Моя дикая сказка случилась…»
Обратитесь к материалам и запишите свою историю такой, какой она к вам пришла, – позвольте себе писать свободно, долго не раздумывая.
Когда история будет готова, прочитайте свою сказку.
О чем она рассказывает вам?
Что значимого проявилось в вашей дикой сказке?
Какой ресурс и ценность вы обретаете в своей истории?
Эта практика помогает женщине познакомиться, войти, приблизиться, обжиться, расположиться в своем диком лесу как в феминном пространстве, символически отражающем владения Дикой женщины.
Для создания пространства предлагаю выбирать материалы в зависимости от личного отклика и места творчества. Например, в домашних условиях можно использовать бумагу широкого формата или ватман, гуашь, масляную пастель, акрил, акварель. В природных условиях можно обратиться к материалам, находящимся вокруг, – листьям, ветвям, шишкам, плодам, камням и т. д.
И если вы готовы, ощутите: каков ваш дикий лес?
Представьте, как он вырастает пред вами, как шумит, дышит, как расступается пред вами и зовет в свои объятия.
Шагните в свой дикий лес хозяйкой и владычицей,
Шагните в свой дикий лес частью этой природы,
Шагните в лес Дикой женщиной
И создайте, нарисуйте с помощью приготовленных материалов пространство дикого леса.
Когда лес будет создан, спросите себя:
Какой ты приходишь сюда?
Что меняется в тебе, когда ты входишь в лес?
Что меняется в пространстве?
Что здесь тебе знакомо, близко?
Что – ново, неизвестно?
Какие чувства тебя охватывают здесь?
Какую себя ты здесь можешь проявить?
Как ты чувствуешь природу своего леса?
Как твоя дикая душа располагается здесь?
Какой ресурс находит для себя?
Чем ты можешь напитаться здесь?
Наблюдайте и созерцайте свой сотворенный дикий лес столько, сколько вам хочется, – прикасайтесь, находите ответы на вопросы. Поблагодарите свой лес и себя за внимание и время, проведенное наедине с собой.
Вам понадобятся: рулонная крафтовая бумага шириной 80–100 см, малярный скотч, гуашь или акрил, кисти и вода.
Отрежьте кусок бумаги длиной в ваш рост, разместите этот лист на стене – так, чтобы вам удобно было рисовать.
Затем расположитесь перед бумагой, закройте глаза.
Представьте себе образ Дикой женщины: ее глаза, плечи, волосы, фигуру, бедра и ноги.
Ощутите, как она двигается, какой энергией наполнена.
Не спешите открывать глаза – прочувствуйте, дайте проявиться каждой линии и движению.
Как будете готовы, откройте глаза и нарисуйте Дикую женщину такой, какой она предстала перед вами.
Завершив рисунок, понаблюдайте:
Что изменилось вокруг?
Что изменилось в вас?
Что принесла с собой Дикая женщина?
Каким смыслом, цветом, какой энергией она наполнила пространство?
Прикоснитесь к ней, познакомьтесь:
Какова ваша Дикая женщина?
О чем она пришла вам напомнить?
Что рассказать?
Посмотрите на нее как на свое отражение:
Какую дикость, природность, чувственность вы видите в себе?
Какую себя наблюдаете в образе Дикой женщины?
Глядя на нее произнесите и продолжите:
«Дикая женщина проявляется во мне…»
«Моя первозданность ощущается как…»
«Я смотрю в свою дикую женскую природу и вижу себя…»
Вам понадобятся: гуашь или акрил (важно, чтобы краски были не сухие), кисти, вырезанный круглый шаблон для мандалы (из бумаги формата А3 или А4) или круглый холст, крафтовая или иная бумага для подложки.
Мандала – это рисунок в круге, символизирующий мир, Вселенную, целостность нашей души и природы.
И в этой практике я предлагаю вам рассмотреть в пространстве мандалы грани своей дикой первозданной женственности.
Расположите перед собой материалы.
Включите приятную музыку.
Прежде чем пуститься в творчество, ответьте для себя на вопросы:
Как вы понимаете дикую женственность?
Дикая первозданная женственность – что это для вас?
Как вы видите, чувствуете в себе первозданность, дикую женскую природу?
Представьте, что этот круг, расположенный перед вами, вмещает все грани вашей дикой души, вашей естественной природной женственности.
Представьте цвета, линии, формы и образы, отдайтесь творческому потоку.
И, как будете готовы, переходите к сотворению мандалы.
Возможно, вам захочется рисовать пальцами, ладонями, смешивать цвета, создать единый образ или несколько различных образов – творите так, как чувствуете.
Пусть в дикой мандале проявится ваша женственная природа.
Когда завершите, дайте себе время – рассмотрите мандалу или, наоборот, отойдите от нее и вернитесь некоторое время спустя.
Спросите себя:
Что вы чувствуете сейчас?
Как ощущаете свое тело?
Что сейчас вы думаете о своей дикой первозданности?
Как сейчас ощущаете природную женственность в себе?
В завершение напишите для себя сказку или напутствие, которое начинается со слов: «Первозданная женственность проявляется во мне и моей жизни…»
Эта практика предлагает создать свою дикую карту как символическое прикосновение к граням архетипа Дикой женщины.
Для сотворения личной карты потребуются: гелевые ручки белого, золотого или серебряного цветов, кусок черного картона формата А5.
Ощутите себя Дикой женщиной, подвигайтесь, позвучите, положите ладонь на вашу будущую карту – на черный картон.
Обратитесь к Дикой женщине в себе, дайте ей проявиться.
Обведите ладонь, поставьте ручку в центр получившегося контура и услышьте, какие слова говорит вам проявляющаяся Дикарка.
Дайте ей свободу – словам, символам, линиям.
Заполните ладонь фразами, узорами, словами.
Когда закончите, прикоснитесь своей ладонью к ладони вашей внутренней дикой сущности.
Что она говорит вам?
Какой силой питает?
Как проявляется?
Подышите. Напитайтесь.
В завершение дикого путешествия скажем так.
Нет никаких запределий, нехоженых троп и недоступных созвездий.
Нет молчания, дна, обреченности и невозврата.
Каждая девочка – космос, в котором галактики меняют узор от дуновения огненного ветра.
Каждая девушка – стихия, превращающая прах в танец жизни.
Каждая женщина – густой синий сумрак, прячущий в своих складках бусины да сережки, кружевные чулки да рисованные открытки.
Каждая женщина носит в себе бисер бескрайних пустынь, глубину обнимающих океанов, солнечную прохладу лесов, зной степных ветров да иглы морозных северных шпилей.
Каждая женщина носит в себе хрупкую девочку, распутную любовницу, мудрую старуху.
Каждая женщина знает секреты приручения белых медведей да звездных волков.
Шепчет заклятия, которые силой расцветают в душах любимых мужчин, детей, близких.
Прядет крепкие нити, по которым находятся созвучные души и бегут значимые слова.
Любит.
Каждая женщина носит в себе любовь – и укрывает ею, укутывает, баюкает, делится, наполняет, дышит, вдохновляет…
Каждая женщина.
Любая из нас.
Психолог, арт-терапевт, сказочница, действительный член Арт-терапевтической ассоциации
Процессуальный
арт-терапевт и художник
Мария Ислас,
психотерапевт, хранительница древнемексиканских традиций, основатель Instityto Macual
Елена Галкина,
аналитический психолог, руководитель МОП «Психология феминного»
Иван Щербаков,
основатель и руководитель студии BIT. Barbers&Tattoo
Место для сказки дикой женщины
Место для сказки дикой женщины
Место для сказки дикой женщины
Место для сказки дикой женщины