Поездка вышла странной, пожалуй, даже нелепой.

Ему дозарезу нужна была эта женщина. Нечего было и думать о романе. Ситуация была слишком сложна – и не только потому, что она была замужем и любила мужа. Она была совсем другая. Казалось, ей доставляло удовольствие его гостеприимство. Она весело смеялась над его грубоватым юмором, питающимся соками далекого детства. С каким-то, непонятным ему, азартом она занималась его садом и хронически недомогающим огородом. Но едва их беседы начинали приближаться к основным вопросам человеческого бытия, она превращалась в сущего дьявола. Смешно сказать, но он, известный ученый, видный деятель международного движения за освобождение пролетариата от всех форм эксплуатации – вынужден был выслушивать какие-то нелепости. В самые просвещенные семидесятые годы – она категорически настаивала на том, что, смех сказать, Бог создал человека или, что совсем было нелепо, считала, что в стране нет свобод. Слава Богу, это были не тридцатые годы, и глупости насчет отсутствия свобод в стране можно было и не считать криминалом. Мало ли чудаков мололи всякую чушь насчет свободы-несвободы. Им было хорошо – они не несли никакой ответственности за судьбу Отечества. Они как птицы: полетали, посидели, опять полетели.

А каково ему? С каким сердцем, не говоря о совести, может он слушать всю эту галиматью? Ему – положившему свою жизнь на распространение во всемирном масштабе идей коммунистического равенства! И теоретически, и опытным путем уже было доказано, что подчинение личности коллективу есть высшая форма свободы. Свобода – через несвободу! В этом смысл более высокого развития человека! А она не понимает этого! Она же не глупа.

Он – директор крупного института, академик. Он легко оперирует логикой и научной терминологией. Его выступления на международных конгрессах вызывают восхищение коллег. И что же он слышит в ответ на его убедительнейшие выкладки? – «Почему существуют закрытые распределители? Зачем спецателье? Как объяснить закрытые места отдыха? И доступ к мировой литературе только по спискам? Для избранных?»

Она, конечно, права, – все это так… если смотреть снизу, с обывательской позиции. Прогресс – дело очень долгое. Тем более, что он целенаправлен – нового человека вот так сразу не родишь. Те, что руководят людьми, давно подчинили себя интересам общества и, надо думать, имеют право на исключительное к ним отношение… Да и пример новой жизни должен кто-то показывать…

Он сердился – обижался на нее, как мальчик. Она же смеялась над ним. Пожалуй, можно сказать, издевалась – сводила к абсурду его доводы. Разумный компромисс обычно достигался благодаря присутствию ее мужа. Тоже известного ученого, но иного направления ума. Страсти затихали только после его спокойного и насмешливого вмешательства. До следующей битвы.

В глубине души ему было наплевать на непримиримость их позиций. Разве так важно, во что верит женщина. Да и вообще ее убеждения, считал он, не более чем элемент кокетства, а страсть, с которой она их защищает, – проявление темперамента.

«Эх, закатиться бы с ней в какое-нибудь пустынное местечко… В какой-нибудь стожок на берегу реки… Хорошо бы, чтобы это случилось в теплый июньский денек… Кругом цветы, птицы, а вверху чистое синее небо… Если разгрести свежее душистое сено… К черту бы все разногласия… Мог бы выйти хороший дуэт?»

В последние годы в конце весны, когда выпадали жаркие дни, он приглашал Ирину и Андрея на дачу. Дача была теплая, ухоженная. Он старался проводить на ней все не занятое заграничными поездками время. Даже после долгого отсутствия достаточно было включить отопление, и через час-другой жилой дух наполнял дом.

В тот раз он привез их сам на своей старой «Волге». Старушку постоянно обихаживал возивший его еще на казенной машине в бытность директором Института шофер, ставший после недавней отставки его личным, оплачиваемым из собственного кармана, водителем.

Включили отопление, открыли окна и двери – и в доме завихрились, сплетаясь воедино, два потока: тепла и весенней свежести. Как было меж ними заведено, он стал деловито накрывать на стол в кухне. Она бродила по саду, подбирая с не совсем еще просохшей земли нападавшие за зиму сухие ветки старых яблонь и сосен. Ей не терпелось поскорее разжечь костер и вдохнуть древний аромат человеческого жилья. Дым, идущий от горящих веток и тлеющих листьев, будил в ней неясные чувства. Она погружалась в полусон-полуявь, когда тело утрачивало материальность. Ей казалось, что она сама превращается в дым и плывет над землей.

Его тревожила ее страсть к кострам – ему виделась в этом какая-то неясная угроза. «Зачем вы собираете мусор – не ваше это дело, – ворчал он, – соседи не любят, когда им в окна лезет дым, – добавлял он веский аргумент. – Идемте за стол – все готово».

– Давайте есть под яблонями. Смотрите, уже вылез ваш барвинок, вы только принюхайтесь – это же черносмородиновые почки! С ума можно сойти! Вы как хотите, но я отсюда ни в какой дом не пойду.

Вытащили стол. Перенесли все из кухни. Это «все» было не таким и скудным. Непременная горячая картошка, селедочка, разная рыбка, ветчина и прочая гастрономия заполнили стол и специально для того вынесенные скамейки. Все трое с интересом и уважением относились к водке, но в тот раз был коньяк.

Привезли родственники его военного друга из Армении. Друг весь год перемогался, переходя от одного недуга к другому, а к весне совсем сдал. Понимал, что не приедет отметить День Победы, как делал это все послевоенные годы.

Поначалу их было шестеро. И вот теперь, кажется, он остался один. Нет, конечно, девятого мая он не будет один. Он соберет здесь под яблонями других своих друзей, с которыми его соединили военные дороги. Самых же близких, увы, не будет.

Он чувствовал, что подошел к краю горизонта. Он знал, что неизбежное рядом. Мысли о смерти оживлялись всякий раз, как приходило новое известие об уходе из жизни кого-нибудь их тех, с кем связала его война. Сама по себе смерть не страшила его – неприятно было постепенное втягивание в союз с нею. Возникало чувство, как будто власть переходила в ее железные руки. Надо сказать большое спасибо отцу с матерью: оставили в наследство отменное здоровье. Жизнь, конечно, прошлась по нему своими историческими сапогами. Но выжил. И даже не утратил интереса не только к ней – к жизни, но и к таким скоропортящимся продуктам ее, как женщины или красота в разных рукотворных формах.

«По-видимому, у этой женщины нет проблем. Откуда берется этот беззаботный смех?» – хмуро взглядывая на нее, думал он.

– Коньяк-то вы будете пить – обычно вы предпочитаете водку… Если хотите, можем начать с нее, – недовольно и как-будто упрекая ее, начал он. – Не можете обслужить двоих мужчин – давно бы уже разложили закуску по тарелкам, – продолжал ворчать, сам выкладывая из кастрюли горячую пахучую картошку. В своем доме он никого не подпускал ни к плите, ни к сервировке, ни к раздаче приготовленных им блюд.

– Друзья, – раздался голос мужа, – мы зря тратим время – к чему пустые слова – рюмки наполнены. За здоровье нашего друга и гостеприимного хозяина! Ура!

И немедленно выпили – это из незабвенного труда Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки».

– Э-э-э, Андрей Викентьич, дело так не пойдет: манкируете армянским коньячком… Что? Может нехорош? Знаю, знаю – вы человек тонкий… – оживился он, вновь наполняя рюмки. – Можете не объяснять – прекрасно и сам понимаю, что такой напиток грешно под картошку с огурцом… а вы и не закусывайте. Согласитесь, коньячок-то действительно армянский – одним духом его будешь сыт.

Солнце заливало их майским жаром. Безлистные ветви старой яблони, под которой шла неспешная трапеза двух мужчин и одной женщины, не давали тени. Накопленный огонь армянского солнца из бутылки и жар подмосковного неба освежали поблекшие от времени и московской жизни краски на лицах трех немолодых горожан. И куда-то уходили годы и усталость. Тела их, как прежде, чувствовали свою гибкость и легкость. Мысли обретали стройность и определенность. Все было достижимо. И жизнь вновь казалась прекрасной и обнадеживающе бесконечной.

– На днях получил приглашение от Комитета Ветеранов принять участие в торжествах по случаю освобождения нашего Севера – прошло ровно полвека, – продолжил он рассказ о войне, тема которой неизменно возникала во время их встреч. – Подписано самыми высокими чинами. Предполагается чуть ли не всенародное участие в различных военизированных мероприятиях. Комитет и городские власти при этом оплачивают ветеранам все расходы. Выделяется специально под эту акцию вагон СВ, лучшая гостиница в городе, «Икарусы» для экскурсий, еда в ресторанах, подарки, фейерверки и прочая дребедень… Из тех, с кем я действительно воевал на севере, не осталось в живых никого – встречаться мне в общем-то не с кем. Но там сохранилось место, где стояла моя батарея… Я уже два раза пытался найти его – безуспешно. Трудно представить, что оно осталось: там все сильно изменилось… но, наверное, следует попытаться еще раз —…до шестидесятой годовщины и я не доживу… – говорил он, а голос его от радостного сомнения по поводу реальности пышных торжеств сделал поворот к печальной уверенности в конечности земного пути.

– Странно. Совет Ветеранов прекрасно знает, что я давным-давно овдовел, а приглашение прислали «с супругой»… или думают, что я женился, да не поставил их в известность… Хм! А почему бы и нет! Ирина Яковлевна, поехали со мной! Вы в этих местах бывали? – Ну вот, видите! Ведь второго такого случая не будет.

– А как вы себе мыслите мою роль? Ни по какому пункту я не подхожу на роль супруги ветерана. Это должна быть солидная дородная женщина, обремененная заботами о супруге, его болезнях… должна во всех подробностях знать его жизнь… А я? Во-первых, легкомысленна. Во-вторых, слабо представляю вашу жизнь и ваши болезни… Ну, какая из меня жена боевого командира? Нет, это смешно…

– Можно ведь быть одной из последних жен. И совсем не обязательно быть дородной и знать все мои болезни… Да их у меня не так и много. Подумайте: условия идеальные – мне, как Герою, положен номер «люкс» – считайте, это два номера. На меня можете не смотреть вовсе… Кто еще предложит вам условия почти полной свободы для поездки на Север? Какая фирма? Да притом и денег не возьмет? А насчет почти полной свободы, а не абсолютной, говорю потому, что, естественно, придется ездить всем вместе – в одном автобусе… Соглашайтесь! Что вам мешает?

– И, вправду, заманчиво. На юге бывала, среднюю полосу худо-бедно знаю, а вот на севере нашей необъятной Родины не довелось бывать… Как-то слишком уж благостно все выглядит. Да и неожиданно…

– Что там неожиданного… поездка будет еще только в ноябре. У вас целых полгода на раздумья. Вас что – супруг не пустит? Андрей Викентьич, что-то я не знал, что вы тиран. Почему жену не хотите пустить побывать в краю вечных сумерек? Это непередаваемое ощущение. Ирина Яковлевна не простит вам этого.

– О чем речь – женщина такой же человек, как и мужчина. Так что Ирина вполне свободна в своих решениях и передвижениях. Не было случая, чтобы я хоть как-то воспротивился ее прихотям. Да если бы даже я попытался им помешать, она все равно сделала бы по-своему.

– Да, характера ей не занимать – это я давно заметил, – со странным выражением констатировал он. – Ладно, вы размышляйте, а пока отдадим должное дарам солнечной Армении… да ешьте-ешьте! Что вы все как птичка клюете! Даже в лучших домах Филадельфии и Лондона коньяк не брезгуют закусывать семгой…

– Нет армянского коньяка в этой вашей Филадельфии, да и в Лондоне тоже… Слава Богу, у нас в Малаховке еще можно его попивать, – попыталась она умерить его хлебосольство.

– А что пьют и чем закусывают на Кубе – о вас ведь известно, что вы чуть ли не из ближайших друзей Фиделя? Или им действительно взбрело в голову ввести сухой закон? – неожиданно обнаружил интерес к питейной теме Андрей Викентьич.

– Сухой-не сухой, но разумное нормирование там Кастро ввел – иначе при их темпераменте сахарный тростник не было бы кому рубить. Там очень хорош местный ром да текила, которую пьет вся Латинская Америка. Благо, этой агавы, из которой ее гонят, как в Малаховке сныти… А вообще-то и на Кубе, и в других странах, крепкие напитки пьют вне всякой еды и ничем не закусывают. Вина – да. Пьют с едой, но тут нужно разбираться, что с чем нужно пить: к чему белое, к чему красное… но я в этом деле не мастак. Будете смеяться, но я до двадцати лет вообще не знал вкуса алкоголя, даже пива. Как раз после севера и попробовал. Представляете, мороз под сорок градусов, всем телом вмерзаешь в базальт, лежишь, как «рекрут на смотру». Поземка, как металлическими стружками, сечет лицо и даже тело, сквозь ватник – дежурный солдат ползком доставляет причитающийся стакан спирта. И, думаете, что я делаю? Прошу парня обменять на шоколадку… Господи, какой же я был невинный…

– Слава Богу, хоть с этим недостатком разделались вовремя.

– Ирина Яковлевна, а вы – ужасная язва… Нет, чтобы посочувствовать – дикие условия: сверху огонь, снизу лед… Чувствуете: под вашим благотворным влиянием и я скоро стану поэтом… В утешение вам скажу, что пить, и притом спирт, начал в госпитале – после первого ранения… И потом уже мог пить все, но предпочитаю спирт, а в вашем деликатном обществе – водку… Коньяк – это деликатес. Честно вам признаюсь, если бы не спирт, то и не знаю, как бы выжили те, что выжили – кто пережил войну там, под открытым огнем…

– Друзья, давайте выпьем, знаете за что – за вашу юность, Генрих Людвигович. Как бы мы ни пытались смазать – снизить – героизм тех, кто тогда был моложе наших детей… как бы ни ёрничали по поводу войны… я имею в виду не нас лично, но тех, кто не знал войны, кому она видится плохой литературой, – невозможно ни разумом, ни чувством понять, как те, на глазах которых, как снопы, огонь валил тех, у кого несколько минут назад были лица, глаза – они что-то тебе говорили, как они могли дальше рваться вперед… и потом дальше воевать… и не сойти с ума, – вступил молчавший Андрей Викентьич.

– Ис ума сходили, и истерики были, и в бега ударялись, и с собой кончали, – все было… но, в основном, в самом начале, когда совсем молодые, необстрелянные были. Конечно, если с глузду съехал, то подчистую списывали… и, пожалуйста, родственнички, если находились, получайте – и никаких Героев, никаких спецобеспечений. С передовой во время атаки тоже не уклонишься – замыкающие ребята из особого отдела тебя поправят, и братскую могилу тебе обеспечат… так что вперед – и ни шагу назад…

– Но вы-то как смогли пройти весь этот ад и не то что сохранить ясность ума, но совершить головокружительную карьеру? Что вас вело? – Ирина испытующе смотрела ему в лицо. Ей хотелось уловить тот момент, когда высота подвига сольется с будничностью действия и, как она надеялась, возникнет реальность момента. И она сможет понять, что такое ежеминутный героизм – как можно постоянно быть готовым умереть и одновременно биться за жизнь.

– Мне повезло: я начал с Финской. Меня призвали сразу после школы и определили в войска ПВО, но стрелять почти не из чего было и пришлось поработать пехотой… Думаю, что в Финскую меня спас мой ангел-хранитель…

– Вы разве верующий – вы же известный марксист-ленинец… Ваш ангел и близко не мог приблизиться к смердящей атеизмом душе, – не могла удержаться эта язва.

– Спасибо маме – я крещён, и ангел-хранитель не имел права оставить без защиты крещёную душу… Да я думаю, что и везло мне. Вот Финскую прошел… Поморозился – само собой – потом растаял, как видите… Зато к Отечественной был уже обстрелян со всех сторон, к смерти привык, в двадцать лет был почти ветеран. И под северным небом выжил чудом… или ангел-хранитель смерть отгонял… Ну, что? За ангела-хранителя? Ура!

Он увидел, как она медленно до конца выпила весь коньяк – обычно она пила частями. И сколько бы он ни понуждал ее следовать установленному от века порядку – пить до дна – она, упирая на свои эстетические пристрастия – мол, когда до дна, вкуса не чувствуешь – пила постепенно небольшими глотками. Что, надо сказать, бесило его – он чувствовал в этом непонятную обиду себе.

Весна вокруг была совсем молодая. И Ирине казалось, что и они еще совсем молоды, возможно, даже ровесники… Вот, только ей никак не удавалось уловить его героическую суть. Она смотрела, как он режет крупными кусками розовое сало – «без сала – стол не стол» – как он, одев передник, проворно движется между домом и накрытым под яблоней столом. Все яблони в его саду были старые, с перекрученными стволами, с ветвями, висящими чуть не до земли. Он категорически не хотел ничего обрезать, ничего менять. Все должно было быть таким, как при его незабвенной Юлии Францевне. Была в этом запущенном и одновременно живом саду удивительная прелесть. Когда-то здесь был сосновый лес, теперь под разными углами на участке доживали свой век одинокие сосны. Мощные молодые и нахальные клены стремились вытеснить их и всю остальную растительность. Единственно, что он пытался приводить ежегодно в божеский вид, была малина. Но она тоже как-то удивительно быстро дичала и по экспансивности соперничала с древовидной крапивой.

В нем, видимо, говорила кровь очень далеких предков. Как первый землепашец, он каждую весну лопатой перекапывал свою неплодовитую землю и высаживал рассаду: непременно огурцов и помидоров. Он сеял редис, салат, сажал кабачки, патиссоны и прочий овощ. Несмотря на невероятную заботу о своих зеленых питомцах, к концу лета на пожелтевших плетях, почему-то вьющихся на подпорках, огурцов и помидоров, висели одинокие скрюченные дети неблагодарной земли и заботливого землепашца. Вместо зелени в едином строю жесткой щеткой желтел спиралевидный укроп, сухостойный чеснок и петрушка типа заячьей капусты, подпираемые мощными зелеными стволами лебеды, конского щавеля и вездесущей крапивы. Он щадил всех – он не мог бороться с жизнью.

Она смотрела на причудливо изогнутые стволы яблонь, с которых в иные годы, мешая спать, сыпался яблочный дождь, синева стволов которых растворялась в золотистом воздухе утомленного долгим солнцестоянием дня. Это был краткий миг в круговороте природы, когда все на земле так чисто, так ярко и так погружено в золотой воздух голубой весны, когда зелень еще только угадывается. И все так отчетливо и так неопределенно. И жизнь кажется необъятной и бесконечной.

Сколько раз она писала в этом саду, стоя у мольберта – предельно освобожденная от обременительных одежд. А он никак не мог сосредоточиться над очередной монографией, сидя в своей мансарде, не в силах отвести взгляда от этой бесстыдницы. Он не подозревал, что художникам нужна свобода тела. Вообще ему за его богатую разными событиями жизнь не доводилось наблюдать так близко художника за работой. Тем более художницу. И тем более такую свободолюбивую. В Европе, да и в обеих Америках, на улицах крупных городов всегда стояли и сидели у мольбертов художники. Он воспринимал их скорее как часть городского пейзажа, чем как конкретных живых творцов прекрасного.

С этой все было не так. Она работала одна, у него в саду. То, что она делала, всегда было непохоже на то, что он привык считать красотой. К тому же она совсем не пользовалась кистями и писала, как она называла свою работу, специальным ножиком, от одного названия которого у него холодело под ложечкой. Не сразу выучив неведомое слово – это он-то, знаток почти всех европейских языков – он с каким-то даже сладострастием вворачивал его всякий раз, когда речь заходила о ней.

– Ну, что Ирина Яковлевна? За мастихин? Почему сегодня не захватили свой этюдник? Вижу-вижу: уже чешутся руки очередную селедку изобразить на пленэре? Не думайте: пленэр я и до вас знал – все-таки об импрессионистах наслышан и в Кэ-д-Орсэ не один раз побывал… Чуете, какая культурная основа… Перед вами не просто вояка или, скажем, академик, а культурный представитель трудовой интеллигенции…

– Кстати, почему бы нам с вами не поработать? – оживилась художница.

– Да ну, тоже выбрали натуру… Вы кого помоложе рисуйте или, там, свои натюрморты… это интересно и для музеев и для истории, – брюзгливо заворчал он, пытаясь скрыть охватившее его смущение, о котором он давным-давно позабыл.

– Послушайте, именно для истории и следует писать вас – в мундире и при всех регалиях… Вы же обладатель уникальных наград… Давайте в следующий приезд здесь под яблонями и напишем ваш парадный портрет. Да, да, я знаю, чего вы боитесь – моего блудливого мастихина. Всегда-то он вносит в мои работы отсебятину, а уж портреты вообще редко когда ублажают натуру. Но вы же эстет, вы выше обывательского взгляда на искусство. Да к тому же вы – Герой! Вам ли бояться моего мастихина! А? Рискнете?

– Ну-ну, не так темпераментно… Надо обдумать… как-нибудь потом, может, я буду лучше выглядеть…

Он давно чувствовал себя неважно, но не считал нужным осведомлять об этом друзей и знакомых. Ему хотелось видеть себя тем молодым лейтенантом, каким он появился в Москве после войны. Вот тогда бы его написать… Это бы стоило сохранять для потомства… А сейчас – что уж там… Тем более, ее лукавый мастихин не делал снисхождения никому.

В возникшей паузе стали слышны птичьи голоса, стук по железу – недалеко чинили крышу; где-то вдали лихорадочно бухали по чему-то деревянному, – звуки в весеннем воздухе плыли, как птицы – казалось, их можно было разглядывать. И в этом благостном покое раздался мягкий неторопливый голос ее мужа: «Художница пачкала красками траву…». И, когда прозвучало: «я вздрогну, я сдамся…», он, смеясь, пробурчал: «Давно уж сдался…».

– Андрей Викентьич, вы потрясающе читаете стихи… какая память прекрасная. Я когда-то Асеевым Николаем увлекался… считал его лучшим поэтом. Ну, этот ваш любимец – Маяковский, который задрав штаны, бежал за комсомолом, не вызывал у меня добрых чувств. Так – шантрапа. А это кто? Не из их ли породы?.

– Это – Пастернак – он совсем из другой породы. Да и Маяковский не родня Есенину. Это Есенин штаны задирал, а Владимир Владимирович без всякой натуги пел «аллилуйя» новому строю. Уж это-то вы должны помнить?: «И я, как весну человечества, рожденную в трудах и в бою, пою мое отечество, республику мою» – Это вам тоже не «Шаганэ ты моя, Шага-нэ…». Они с Маяковским – не близнецы и даже не братья. Но я с вами согласен, Асеев хороший поэт, – как-то мягко и недемонстративно выкладывал мелкими порциями свои неисчерпаемые знания Андрей Викентьич. Он очевидно превосходил и свою жену, и их друга обширностью знаний практически во всех сферах человеческой деятельности. Но обнаруживал это каким-то не обидным для других способом. Собеседникам же казалось, что все это давно всем известно, хотя услышали они об этом сию минуту и именно от него.

– «Солнце низэнько, вечер близэнько…», – неожиданно тихонько пропела Ирина Яковлевна, – не пора ли, братцы, и в Москву. Как ни долог весенний день, а темень все-таки грядет, да и на дорогах будет черт-те что твориться…

– На посошок… на посошок! – взбодрился хозяин.

– Коньяком как будто не пьют отвальную.

– А мы выпьем – создадим прецедент, – весело засмеялся он, радуясь легкости, с которой ему удалось преодолеть словесный порог в виде «прецедента». «Знать, есть еще порох в пороховницах», – подумалось ему, а вслух он победно воскликнул: «Еще Польска не сгинэла!».

Интересно, поедет она с ним или не решится, – вертелось у него в голове, пока они, вопреки всем европейским обычаям и правилам хорошего тона, с неожиданной живостью завершали трапезу остывшей картошкой и солеными огурцами.

– Андрей Викеньтьич, ну так как мы с вами поладим? Отпускаете со мной жену в вольное плавание? Всего на недельку? Может, на условиях краткосрочной аренды сдадите? Верну в целости-сохранности – в каком виде сдали, в таком получите… Ну, как?

Он ужасно нервничал – ему позарез нужно было, чтобы она поехала. Рассчитывать ему было не на что. Он это знал. Ему просто хотелось, чтобы она поехала в то место, где он был молод. Где вместо уже пережитого будущего был розовый туман. Тогда в этом будущем для нее не было места: она еще не осуществилась. Теперь же ему хотелось примерить ее нынешнюю к нему тогдашнему. Он и сам понимал, что все это глупость, блажь.

Судя по выражению лица, она понимала нелепость затеи. И вдруг сказала:

– Поехали. За неделю, думаю, мой дом не развалится… А об арендной плате поговорим позднее. Да, вот хоть бы натурщиком поработаете. Ну-ну, не пугайтесь – в форме…

– Вы это серьезно?

– Вполне.

– А вы что скажете, Андрей Викеньтьич?

– Решение женщины – закон для джентльмена. А уж вы позаботьтесь, чтобы ваша поездка прошла без ненужных осложнений.

– Да вы сами посмотрите приглашение: все оплачено уже Советом Ветеранов, подписано мэром. Лучшая гостиница – номер «люкс» – для Героев войны… Да плюс академик, да плюс – личный друг председателя Совета ветеранов, да плюс не первый раз приезжаю на ветеранские встречи… В поезде выделен для ветеранов специальный вагон – литерный… По городу и к местам боевой славы – на «Икарусе». Все предусмотрено. Я знаю тамошних вождей – очень ответственные люди… Да и готовились они к этой встрече чуть не три года. За это время списки участников настолько сократились, что они нас смогут одной черной икрой кормить, – оживленно зачастил он. До конца все-таки он не мог поверить, что она решится.

И как последний аргумент он выпустил убедительнейший снаряд:

– Почему, черт возьми, все, что вам причитается как моей супруге, – читайте: «…с супругой»… должно пропасть? Это же пойдет всей этой мелкой сволочи, что вертится около ветеранского движения. А они не то что пороху, дыма костра не нюхали.

– Бог с ней, с этой сволочью – это необходимый элемент социальной жизни… Вспомните крокодила, на голове которого превосходно проводит жизнь крошечная птичка, чистящая ему зубы после обеда – да вам это более знакомо… Этот симбиоз наблюдается, кажется, в Южной Америке.

– Поезжайте и меньше всего думайте об этой ерунде, – разумно завершил созревшее решение Андрей Викентьич.

За неделю до отъезда он позвонил Ирине. В прошедшие месяцы они не виделись, поскольку сразу после их весеннего гулянья с коньяком он уехал не то в Чили, не то в Перу – для получения ему одному полагающегося ордена за особые заслуги перед этой страной. На обратном пути заглянул на Кубу – по личному приглашению Рауля – брата Фиделя. Он должен был, как один из ближайших друзей, освятить своим присутствием очередную годовщину молодежного движения. Лет десять назад такая поездка наполнила бы его энтузиазмом. Он с восторгом бы метался по молодежным собраниям, скандировал бы бодрые призывы и здравицы, обменивался бы наиболее подвижными частями туалета, пел бы с ними песни, плясал бы на всех перекрестках с черноглазыми обманщицами… Ушло время беззаботной веры. Все-таки он был специалист. Прекрасно понимал беспочвенность нынешнего ликования, да и бесконечные разглагольствования Фиделя давно не содержали для него ничего интересного. Но он не мог отказать старому другу Раулю.

Даже с Раулем трудно было говорить напрямую, а Фидель вообще постоянно носился, как метеор, окутанный звездной пылью своей гигантской свиты. Но у него были и более серьезные дела. Ради них он, собственно, и объезжал регулярно под разными предлогами Латиноамериканский континент и Кубу. В этот раз он перенес все свои встречи в провинцию, на побережье. Местные конфиденты тоже не очень-то его радовали: всюду протыри, всюду недоимки, всюду ощущаются промашки. И нельзя сказать, чтобы так уж сильно все это было заметно, но ему – старому опытному волку, более тридцати лет пасшему свое невидимое миру стадо, было ясно, что загон дает слабину, а стадо надо обновлять.

В Москву вернулся в скверном расположении. Казалось, что внезапно стали отказывать все детали организма. А если еще и она откажется от поездки, вообще будет тоска. И он решил, что в этом случае заляжет в госпиталь на «капитальный ремонт».

К телефону подошла сама Ирина. Сказала, что, как и было договорено, они с Андреем поддерживали жилой дух в Малаховке. Не дожидаясь его вопроса, Ирина спросила, что с поездкой. Гора свалилась с плеч.

– Что-что, – забрюзжал он как обычно, когда бывал особенно взволнован. – вы уже внесены во все списки, билеты у меня на руках. Вам следует только собрать свои вещички и не забыть паспорт в последний момент.

– Господи, я же совсем запамятовала, что в гостинице непременно потребуется паспорт, да и в поезде, возможно… у меня же другая фамилия. И штамп о браке с гоподином Скумбриеви-чем…

– С каким еще Скумбриевичем? Вы что – разве за это время развелись? – не понял он в первую минуту. – Да кому там ваш штамп интересен. Там генералы так уж точно будут со своими боевыми подругами. Совет Ветеранов исходит из этого…

– Но гостиница – не Совет Ветеранов, там иной взгляд на внебрачные связи – не поощряют.

– Это вас не должно касаться – я беру на себя. Притом, помните, нам забронирован номер «люкс», то есть минимум две отдельные комнаты. Проблем не будет. В случае чего, добрая купюра побьет любой штамп.

Вагон, как и обещалось, оказался литерным; купе – двуспальным и, судя по немногочисленности пассажиров, остальные купе также были на двоих. Чистота, тишина – просто рай на колесах.

Отъезд был вечерний. И потому, еще не перестали мелькать лоскутные одеяла подмосковных дачных кооперативов, обитатели литерного вагона потянулись к проводникам за чаем. Генрих Людвигович и его спутница также вместе начали подготовку к вечерней трапезе. Основательность Генриха Людвиговича оделила их и буженинкой, и колбаской, и ветчиной, ну и, конечно, добрым куском сала. Ирина Яковлевна подкинула разные домашние разности, от чего из купе потянуло духом домашнего очага. Ирина, сердясь на своего спутника, что вместо того, чтобы элегантно посидеть в вагоне-ресторане, раскидывается эта походная скатерть-самобранка, упорно смотрела в приоткрытую дверь купе на безнадежно унылые пейзажи ноябрьской России.

Всякий идущий за чаем, естественно, чуял призывный запах пирожков и котлет и ненавязчиво осведомлялся, в каком полку служили обитатели купе. Вскоре выяснилось, что действительно, кроме ветеранов, в вагоне нет иных пассажиров. Ирина радостно приглашала заглядывающих присоединиться к их столу. И вот уже все сидят, тесно прижавшись друг к другу, пьют неизвестно чью водку, потом коньяк. Возбужденно пытаются разыскать знакомых. Перебивая и не слушая других, торопятся поведать свою военную и послевоенную судьбу. Тут же выплескиваются обращенные неведомо к кому накопившиеся обиды. И сразу же, по укоренившейся традиции, общество делится на два непримиримых лагеря: за партию и за прогресс. За прогресс, правда, выясняется, ратует одна Ирина; все остальные в той или иной степени – надежды возлагают на коммунистов.

«Совсем из виду упустила: ветераны все жуткие “комуня-ки”, даже если и не состоят в партии», – тоскливо думает она. Ей не хочется фальшивить, не хочется и обижать этих удивительно наивных людей. Но и соглашаться с их детским невежеством невозможно. Она старается не включаться в их шумное обсуждение преимуществ жизни при Сталине. Некоторые, правда, утверждают, что, не убери таинственные силы великого справедливца, безвременно покинувшего этот мир – Андропова Юрия Владимировича, – не пришлось бы теперь переживать тяжелые времена. У женщин-ветеранов свои претензии – и почему-то особенно суровые к Хрущеву.

Обе женщины, присоединившиеся к общей трапезе в их купе, с первого же взгляда почувствовали недоверие к Ирине. Разве может эта фифочка – из лексикона их юности – быть настоящей женой ветерана? Да и на офицерскую жену не похожа. Взгляд другой и обличье совсем иное. Разве такая может, как они, траншеи рыть, раненых на себе таскать? А сейчас землю копать, семью до третьего поколения едой обеспечивать и внуков тетешкать. Рядом с ней они вдруг почувствовали свою женскую ущербность. Хоть и были на них лучшие крепдешиновые блузки и пиджаки, как монистами увешанные орденами и медалями. Но фигуры, конечно, даже отдаленно не напоминали те сильные и гибкие тела, что своею молодостью мостили дорогу к общей победе.

Ирина тоже остро чувствовала свою отчужденность, свою им противопоставленность. Ей даже казалось, что в том, что женственность покинула их, есть ее вина. Она корила себя за легкомыслие, за очередную абсурдную выходку. Ей было стыдно, что она мистифицирует чистых доверчивых людей, обман по отношению к которым представлялся ей особенно мерзким.

А он гордился ею и, не подозревая о ее душевных муках, рассказывал, какая она прекрасная хозяйка, какой талантливый художник. Внезапно атмосфера в купе изменилась. То, что она художник, всем все объяснило.

Женщины испытали облегчение: все-таки она не просто боевая подруга мирного времени – она из волшебных сфер искусства.

Мужчины ощутили приступ зависти к такому удачливому герою – все-то плывет ему в руки: и академик, и директор, и в Москве по коммуналкам не мыкался, да вот и женщина какая попалась. Говорят, правда, что художницы легкомысленны и часто меняют мужей. Вдруг и на сей раз ему повезет – даст спокойно дожить.

Отголоски всех этих смутно ворочающихся соображений каким-то образом доходили до Ирины, и ей становилось смешно и горько: «И так нехорошо, и эдак скверно».

Она почувствовала внезапное ослабление напряжения в купе. Как цветы после грозы, на глазах стали раскрываться лица ветеранов, исчезла нетерпимость. И всем захотелось пить за красоту – неведомо какую – за художников и потом, само собой, за любовь. И не было уже меж ними «ни эллина, ни иудея», – все были молоды, и все хотели любить и быть любимыми.

Генрих Людвигович тоже хотел быть любимым. Тем более что под боком сидела его благоверная, которая по долгу службы должна была выражать ему нежные, но сильные чувства. Держа в одной руке стакан, а другую, освободив от бутерброда с котлетой – «Вы почувствовали, как она готовит?» – направил прямехонько ей за спину, чтобы на законных правах собственника приобнять ее. А она, вместо того, чтобы, как подобает верной супруге, нежно прилечь на его мужественное плечо, с веселым смехом пропела: «Я свою Наталию обниму за талию, а пониже ни-ни-ни – только в выходные дни».

Присутствующие еще больше расслабились, стали смеяться и подшучивать над его неудавшейся попыткой.

– Что? В строгости держит супруга? – спросил бравый генерал, поменявший, правда, свои брюки с лампасами на тренировки тотчас как вошел в вагон.

Ночью он никак не мог заснуть. Ему было душно, жарко, хотя вентилятор исправно освежал купе прохладой. Казалось неправдоподобным, что рядом – протяни руку и дотронешься – лежит женщина, о которой он даже думать себе не хотел позволять – разве что иногда, в минуты полного ослабления воли.

– Ирина Яковлевна, вы спите? Вы чего молчите?

Она действительно молчала, и было неясно, то ли действительно спит, то ли делает вид – не хочет разговаривать.

Проворочавшись до утра и ворча про себя, что нечего ей было ехать, раз не хочет иметь с ним дела, он утешил себя тем, что женщина она странная – непредсказуемая и, кто знает, чем может обернуться их поездка.

На вокзале их, похоже, никто не встречал. Стоя под ледяным взглядом низкого неестественно белого солнца и косыми струями мокрого, неизвестно откуда берущегося, снега, ветераны растеряно вертели головами в надежде увидеть кого-нибудь из встречающих. Подошедший вскоре отставной генерал из местного Совета ветеранов был в замешательстве – он совершенно не был уполномочен определять их ближайшую судьбу.

Уже одно это Генриху Людвиговичу чрезвычайно не понравилось: «Как всегда, никто ни за что не отвечает… Даже встретить не могли».

Кое-кто из ветеранов уже поговаривал о Доме колхозника. У некоторых были здесь военные друзья и можно было попытаться им дозвониться.

– Товарищи, за мной – в Центральную гостиницу, – раздался командирский голос Генриха Людвиговича – командовать парадом буду я, – со смехом закончил он. И прямо по шпалам, через пути двинулся в известном ему направлении. Привычные к походным неожиданностям младшие по званию двинулись за ним. Оба экс-генерала – один местный, другой московский – неуверенно замыкали процессию.

В предназначенной для них Центральной гостинице совсем уж никто не предполагал их увидеть.

– А о том, что город завтра будет праздновать юбилей своей боевой славы, вы слышали? Об этом-то хоть вы знаете? Или в городе нет радио, телевидения, закрылись газеты? – гремел его голос у окошка главного администратора – похожей на песочные часы блондинки.

– Пожалуйста, успокойтесь, товарищ генерал, у нас все работает, – успокоительно заворковали песочные часы, – как раз из-за этого в гостинице нет ни одного свободного номера – все скупила финская туркомпания – они заранее договорились с нами… им очень хочется посмотреть на наши торжества… Да и вы сами увидите, как мы подготовились, – ласково выпевала северная красавица.

– Что значит «заранее»? Полгода тому назад всем нам и лично мне были разосланы приглашения с указанием конкретного места проживания – и именно в вашей гостинице… вот полюбуйтесь! – нелюбезно гремел его командирско-директорский голос.

В ходе перепалки выйдя из своего административного укрытия, хозяйка местного рая, не глядя на протягиваемые убедительнейшие бумаги за подписями городских властей, и прежде всего самого мэра, поддев мягкой белой рукой с превосходным алым маникюром руку в рукаве от куртки-болоньи того, кого она на всякий случай называла «товарищ генерал», ненасильственными движениями оттесняла его от менее почтенных ветеранов.

– Товарищ генерал, финны еще в момент договора оплатили все наличными – долларами, – шептала она владельцу куртки-болоньи (и это генерал?!), – да-да, здесь тоже нельзя валютой, но мы же сразу на счет города положили – как раз на организацию праздника и пошли… Да вы не тревожьтесь: у нас превосходный Дом колхозника в ближнем пригороде, да и по квартирам в два счета разместим… Вас ведь немного? Сколько душ-то всего?

– Где телефон? – просипел он вне себя. Торжественная поездка на глазах превращалась в фарс. Ему уже на все было наплевать. Будь он один, он бы с этой стервой не стал тратить время и прямо с вокзала поехал бы к своему другу Ивану Федотовичу. У него, правда, жена была очень плоха, но его одного он бы с радостью принял… Но все осложнялось присутствием Ирины, и он продолжал командовать парадом.

Вскоре появились представители городских властей. Кое-кто из Совета ветеранов. У подъезда раздувал пары автобус, водитель которого периодически заглядывал в вестибюль с таким видом, как-будто ожидание длится уже не первый час.

Подавленные нелюбезностью приема гости устало двинулись вон из негостеприимной Центральной и тотчас с шутками-прибаутками были помещены в горячившийся автобус, и под предводительством одного из местной администрации и не очень молодой девицы в смушковой кубанке двинулись к новому пристанищу.

Приветившее их на вокзале солнце давно уступило место глухой, как камера-обскура, ночи без единой звезды на небе и без единого фонаря по дороге. Видимо, водитель был ас – вел свой корабль как по маслу.

Приют оказался турбазой для зимних видов спорта – иных видов, надо думать, из-за отсутствия лета, в этом краю и не было. Местные жители в ней не нуждались, и турбаза полностью была отдаваема на откуп финнам, проводившим здесь с пятницы по понедельник прицельное истребление русской водки.

Хотя и не без досадных недоразумений ветеранов скорехонько рассовали по слабоосвещенным номерам. Раздали пакеты с программой торжеств и памятной информацией. И сообщили, что завтра утром их покормят горячим завтраком на турбазе, а дальше они поступят в теплые объятия организаторов юбилея.

Ветераны были немолоды, голодны и замерзли. Одной болезненного вида паре достался неотапливаемый угловой номер без горячей воды в душе. Ирина, и так переживавшая события этого дня, случайно услышав, как тяжело опирающийся на палку мужчина тихо говорил супруге: «Мы в этом номере до утра не доживем…», – решительно подошла к стойке дежурного и жестко сказала: «Немедленно поменяйте номер этим людям».

– Да нет у нас больше номеров – видите, сколько финнов понаехало – их тоже надо устраивать, а половина номеров не отапливается, – попыталась отбояриться вялая особа в накинутом на плечи теплом пальто и уже виденной шапке-кубанке. Однако, взглянув на продолжавшую говорить ветераншу (какая-то сомнительная – уж больно шустра… не по годам), отобрала у еще не успевшего вселиться в номер финна ключи и повела устраивать обиженную пару.

– Да вы – настоящая генеральша, а еще сомневались, что не похожи на супругу героя… Идеальная пара – вы не находите? – весело подтрунивал он над Ириной, когда уже в номере они разбирали свои вещи.

– Увы, вы – всего только полковник, так что не по чину я выступаю, – смеялась она, зная, как его коробит это «товарищ генерал».

– Полковник. Да и тот по случаю, – заметил он.

– Как это звание может быть по случаю?.

– А вот так. Меня в Кремле должен был награждать за особые заслуги Леонид Ильич. К этому времени я уже был и член-корр, и директор института и все такое, да и не мальчик, а всего-то майор. Решили, что Хозяину такой расклад может не понравиться – он любил, чтобы все было высоко. Ну, там в министерстве покумекали и решили, не мелочась, представить меня к полковнику, чтобы все в лучшем виде получилось.

– И получилось?

– Еще как! Брежнева слеза прошибла: каких, мол, орлов мы вырастили! И науку, мол, всю превзошел, и политику в руках держит, и Родину защищает по сей день… Одним словом, было за что выпить.

Он вынул из чемодана темно-синий габардиновый пиджак (такой материи давно уже не было в обиходе), на обоих бортах которого навеки приросли разного вида и достоинства знаки воинской славы. Где-то на уровне второй пуговицы красовалась большая экзотическая, почти морская, звезда.

– Ох, – вдруг всполошился он, – ах я старый дурак – забыл свежую звезду взять – ее на шею одевают, поверх всех прочих орденов… специально летом ездил получать! Ах, как глупо!

– Вы и так неотразимы – мало у кого подобная коллекция найдется… но, что и говорить, с висячей звездой вы бы были много импозантнее… а теперь, позвольте полюбопытствовать – не собрать ли нам наших вагонных знакомых и не поужинать, чем Бог послал?

Как бы угадав ее мысли, в дверь уже деликатно постукивала обласканная ею супружеская пара с бутылкой своей – елабуж-ской – водки, с банкой тушенки, огурчиками домашнего посола и прочей незатейливой снедью.

Настоящий генерал – их вагонный спутник – показал высокий класс подготовки к торжествам и преподнес для общего пользования бутылку молдавского коньяка «Белый аист» и банку сардин, в которой, как известно, умещается максимум четыре мелких или три солидных сардинки. Их же собралось уже семеро. И как-то так всем хватило.

Его восхищало ее умение моментально, почти на пустом месте, организовать домашний очаг. Она все делала быстро, ловко и так естественно, будто и впрямь это был хорошо обустроенный, привычный, ее собственный дом. Расположившись на двух супротивных узких железных, и оттого холодных, койках, они начали трапезу с елабужской, закусив ее салом, с которым Генрих Людвигович не расставался ни при каких обстоятельствах. После елабужской – спасибо ей: чуть-чуть оттаяли – перешли к «Столичной», перемежая ее «Белым аистом».

Нелепое начало этого дня, бурно обсуждавшееся до и во время елабужской, постепенно было отодвинуто в недра памяти как раз вытащенными из нее военными воспоминаниями. Всем стало тепло, уютно, и, хоть и пили не чокаясь за не вернувшихся и ушедших уже после войны, даже весело. Генерал, служивший по интендантскому ведомству и собственно в военных действиях не замеченный, все порывался рассказывать анекдоты из быта таможенников, к которым он перешел, выйдя в отставку.

Но головы уже разгорячились, языки развязались, – общество зазвучало нестройным оркестром. Вот тихая свирель одной из женщин завела: «Помню, ползу это я, а сверху пульки, так и порхают, так и посвистывают… и вижу – лежит он… это мой Вася был…». На нее накладывается трубный глас минометчика – для которого звуки перестали быть слышимыми еще в сорок третьем, но он их видел по лицам: «Я, как меня комиссовали, уехал домой за Волгу, да и стал пчел разводить. Так и живем там с моей Катериной Степановной… пропал бы я без нее», – и слезы уже готовы были пролиться из его ясных голубых глаз.

– Ирина Яковлевна, берите своего генерала, да и приезжайте к нам в Малую Ендову… у нас там лодка своя, рыбалка, какой-никакой огородишко, дом чистый.

При этих словах минометчик вздрогнул, вспомнив, видимо, турбазовский холодный номер, от которого их освободила приветливая генеральша.

Темы разнообразились внуками – меньше детьми, прошлыми ветеранскими встречами. И сквозь всю эту разноголосицу неутомимо продолжал пробиваться фагот бывшего интенданта: «У нас на таможне случай был. Один дипломат – известный такой – вез попугая. Все документы оформил, все чин-по-чину… когда с клетки платок скинули, тот возьми и заори: пиастры, пиастры…».

– Товарищи, вы не забыли, что за нами автобус придет в восемь и вернемся поздно вечером! Всем спать! – решительно скомандовал Генрих Людвигович.

– Ирина Яковлевна, идите в душ, а я все тут уберу.

– Ни за что – не генеральское это дело убирать за гостями.

– А что вы всех наприглашали? Вот уж неугомонная… Посидели бы вдвоем… тихо-мирно поужинали… Эскадрон целый запустили… Здесь и двоим-то не разойтись…

– Как так не разойтись? Разве это не номер «люкс» с двумя спальнями, гостиной, раздельным санузлом и телевизором? Где телевизор? Не видно что-то.

– Ирина Яковлевна, не терзайте душу, и так мерзко… Завтра в Совете все им выскажу… Вам действительно телевизор нужен? Я мигом у этих красавиц, дежурных, отберу…

– Похоже, генерал от усталости утратил чувство юмора… Давайте спать – завтра и впрямь вставать уж точно до зари… Спокойной ночи, мон женераль.

Черным, как гуталин, утром и таким же жирным от жидкого света пригостиничных фонарей, они нехотя выходили под липкий и вялый снегопад. Их ждал сюрприз. Вместо теплого «Икаруса» с развеселым водителем перед ними обнаружились два военных вездехода с трапами вместо удобных автобусных подножек и уж, естественно, безо всякого подогрева… Н-да! Чем дальше – тем удобней!

Оказавшиеся поблизости их вчерашние гиды – представитель городских властей с неуловимым взглядом и посланец местных ветеранов – казак-девица в смушковой кубанке – моментально разъяснили дело. Туда, куда их повезут, нет дорог – никакой «Икарус» не выдержит: высота плюс жидкая грязь поверх голого базальта.

Делать нечего. Пришлось забираться в армейскую боевую машину, куда солдаты взлетали джигитами, а ветераны – при поддержке молодых бойцов-водителей – по трое, а то и вчетвером загружали поначалу дам, а уж потом и мужчин. Позднее, когда спуск и подъем по вертикальной железной лесенке превратились по ходу их перемещения в рутину, начались шутки-прибаутки и даже нечто вроде заигрываний. Хотя дамы решительно были против.

– Не кантовать! – командовал генерал от интендантства, подсаживая с двумя бойцами болезненно-тяжелую супругу минометчика, приводя в дикое смущение молодую воинскую смену.

– Примите товар под расписку, – балагурил неутомимый интендант, когда с многими предосторожностями поднимали бывшего юнгу, а ныне цветовода-любителя из-под Тулы с выраженными симптомами паркинсонизма.

Оба генерала – они так и шли в одном звании – как правило, первыми браво вылетали из бронемашин – как по своему неведению называла их Ирина Яковлевна – и последними, наотрез отказавшись от помощи юных воинов, подтягивались, как на перекладине, в узкий дверной проем вездехода.

Юбилейное торжество началось с того, что их привезли в школу в центре города, ученики которой, от мала до велика, занимались розысками безымянных могил и установлением имен погибших. В школе за несколько лет поисков собрался богатый материал, и сам собой возник музей воинской славы.

Накануне, прочитав «план мероприятий» и увидев там первым пунктом посещение школьного музея, Ирина пришла в отчаяние: «Господи, что же это за мука. Эта фальшь, бессмыслица… Зачем все эти торжественные линейки? Клятвы? Горны?»

Школа оказалась большим светлым зданием, залитым в момент их появления неожиданно ярким солнечным светом. Чудеса, да и только! Минуту назад буквально продирались сквозь мглу – и, вот, пожалуйста, сияние!

Стены музея были увешаны картами боев, схемами боевых действий различных родов войск, списками найденных и воевавших в этих местах и… Стоп! Да это ж они – ветераны – молодые, белозубые, с полным комплектом рук и ног! А это их друзья – те, кто оставил эту неприютную землю по причинам, от них не зависящим.

Ирина невольно отступила назад. Ветераны, как-то вдруг подтянувшись и став плечом к плечу, молча смотрели на фотографии и читали списки, а по их лицам текли слезы. Стояла полная тишина. Учителя и школьники молчали, опустив головы. Завуч и директриса, не ожидавшие ничего подобного, не знали, как дальше дирижировать многократно отрепетированным спектаклем.

Болело сердце, слезы откровенно заливали габардиновый иконостас, голос сел, но он твердо сказал: «Спасибо! От всего сердца спасибо… за нас… и за них… они не зря погибли».

Их пытались напоить чаем в директорском кабинете, им хотели рассказать историю школы и музея. Посидев из вежливости за прелестно накрытым столом и ни к чему не притронувшись, они с отсутствующим видом дали провести себя по школе и вывести к спасительному вездеходу. Там они наконец смогли отдаться своим чувствам.

Для Ирины это было первое серьезное прикосновение к войне в этой, как предполагалось, праздничной поездке. Ее генерал сидел с каменным лицом, сквозь которое она увидела внезапно его – того, что был на школьной фотографии. Образ неудержимо двоился. Вот – он ветеран в своей неказистой куртке с дурацкой вязаной шапочкой на голове, почти не покрытой волосами, брюзгливо выговаривающий ей: «Почему вы всем готовы помочь, а на меня ноль внимания?» – И вот, он тут же рядом – молодой, темноволосый, в гимнастерке – насмешливо улыбается, будто знает наперед, что от него никому не уйти.

Вездеход, делая замысловатые петли, забирается под самое небо. Оно опять налилось свинцом и почти навалилось на задранную вверх кабину. Кажется, еще один поворот колеса этой многоножки, и весь комплект ветеранов с примкнувшей к ним лжесупругой, крутясь и переворачиваясь, полетит вниз – к сереющему далеко внизу морскому заливу. Их везут в самую потаенную воинскую часть – в центр ракетного управления. Ветераны оживают. В их вездеходе собрались те, кто защищал северное небо – войска ПВО.

Странная аббревиатура, в которой нельзя уловить ничего героического. Ничего, чем можно поразить женское сердце. Скажем, морская пехота или авиация, даже саперы – за сто верст здесь пахнет опасностью, смертельным риском. А противовоздушная оборона – это как? Воздух высоко – а оборона низко?

– Потом – все потом сами увидите. Поймете и оцените это самое ПВО, – с трудом отходя от музейного шока, говорит ей Генрих Людвигович.

Двое бравых офицеров проводят гостей сквозь всю хорошо упрятанную в скале часть – от солдатского сортира, в котором была уже отчаянная нужда, до командного пункта, где находится таинственная кнопка ракетного удара. Ветеранскую депутацию представляют молодым ясноглазым полковникам – владельцам ключей от северной границы. У них от ветеранов секретов нет. Им демонстрируют пульт управления, светящиеся выползающие из стены схемы расположения объектов поражения на дальних и ближних рубежах. Ветераны понимающе кивают головами, цокают языками, щупают ручки, оглаживают компьютеры, – кажется, будто выбирают коней на ярмарке.

Да нет – они просто ничего не понимают: им можно действительно показывать все – они стерильно невежественны в смысле современной техники. Их руки помнили только пулеметы да зенитки. Да и тех было маловато. Тут среди них есть один снайпер, который из винтовки подстреливал немецких летчиков – когда они на бреющем полете пролетали над вмерзшими в базальт пэвэошниками – для куражу или чтобы точнее отбомбиться. Так ведь он тоже ПВО.

Генриху не по себе. Он не привык к тому, что кто-то знает то, чего он не знает. Он остро ощущает свою несовременность. Там, в Москве, он – первый человек. Во всех вопросах мировой политики он чувствует себя как рыба в воде. Его уверенность в себе абсолютна. Но здесь. Ему кажется, что любезные хозяева – бравые полковники – в душе подсмеиваются над ним и как бы снисходят к славным и вполне безвредным пришельцам из другой эпохи.

Ирина ужасно боится, что он сейчас сорвется и допустит какую-нибудь бестактность по отношению к этим милым хорошо воспитанным военным. Понятно, что визит ветеранов для них – вежливый реверанс в сторону городских властей.

Ветеранов потчуют роскошным обедом с коньяком, водками, шампанским, икрой и прочими атрибутами встречи на высоком уровне – ну, не на самом… Офицеры – хозяева кнопки – поскольку при исполнении, пьют минеральную воду. Ветераны, в большинстве своем ослабленные сильными переживаниями и физическими неудобствами, потребляют напитки с малым энтузиазмом. Держат же стол и пьют во славу всех присутствующих и отсутствующих давешние бравые офицеры, что проводили их по лабиринту самого секретного бункера. Тут и торжественный момент в память о невернувшихся, и бодрые не без остроумия здравицы, и шутки, и намеки… И сумели-таки павший дух предшествующего поколения почти довести до уровня нынешнего – немного не дотянули из-за валидола.

Возвращались в кромешной тьме. И было совершенно все равно, метет ли начавшаяся днем пурга или опять растаяло дождем. Пели «Синенький скромный платочек» и прочие песни их военной юности. Генрих пел со всеми, крепко приобняв в непроглядной серости вездехода почему-то переставшую сопротивляться Ирину. Она тоже тихонько подмурлыкивала. И такое было в несущемся на всех парах боевом вездеходе ностальгическое умиротворение, что, право, можно было подумать, будто возвращаются из добрых гостей подгулявшие обыватели.

На турбазе их ждал еще один роскошный ужин при свечах и с танцами. Свечи, правда, не входили в обязательную программу – тяжелый снегопад порвал провода, но получилось даже романтичнее. Танцы вышли чистые обжиманцы. Со все возраставшим удивлением Ирина наблюдала, как переодевшиеся в орденоносные костюмы ветераны, будто скинув все послевоенные годы, не жалея сил и своих немолодых сердец, отплясывают танго и фокстроты, которые лихо наяривают специально приглашенные баянисты. Им свет ни к чему – они наизусть знали эти мотивчики со времен своего детства.

Скучавший за крайним столиком врач, в конце концов, пошел по рукам; то одному танцору, то другому вкалывая соответствующее случаю спасительное снадобье.

Утро следующего дня началось с легкого военного парада и прохода по центральной площади приехавших на торжества ветеранов, за которыми тянулся нестройный, но полноводный поток горожан. Город был расцвечен гвоздиками, которые, как им сообщили, специально были выращены местными оранжереями к этому дню. Им торжественно подносили гвоздики не то юные ленинцы, не то юные воины. Горожане беспрепятственно подходили к ветеранам и дарили им цветы, совсем не заботясь о роли одариваемого в национальной истории. Высокий рост и мрачноватый вид Генриха привели к тому, что у него образовался огромный алый букет, который он передарил Ирине. Когда поток ветеранов, щедро разбавленный горожанами всех возрастов, достиг монумента боевой славы, из-за постоянно плохой видимости как бы парящего над городом, она положила цветы поверх сияющего на свежевыпавшем снегу ковра – из гвоздик, – сотканного теми, кто прошел до них.

Опять повалил тяжелый сырой снег, перемежавшийся внезапными сильными порывами ветра, для которого одежда приехавших из более умеренных краев ветеранов не представляла серьезной преграды к телу. Сквозь круговерть ветра и снега долетали обрывки пустых и бестактных речей местных чиновников. Внизу видно было, как едва различимые контуры кораблей тщатся образовать парадный строй. Там – в заливе – набирал силу шторм.

Генрих все больше мрачнел: «Зачем эти дундуки тянут куцего за хвост? Не видят что ли, что люди промерзли насквозь? И несут эту чушь… ничего не понимают… им бы только перед начальством повертеться…».

«Дундуки» действительно тянули резину и старались как можно дольше продержаться на импровизированной трибуне – ведь такой случай нескоро выпадет. Да и «дундук» может кануть в небытие.

Невдалеке без головного убора, как, впрочем, в подражание ему, и «дундуки», стоял депутат – видный политический деятель. Его слава и авторитет в подопечном краю были безграничны. Каждому «дундуку» до сердечного спазма хотелось, чтобы он выделил его, впустил в свою память и в случае чего поддержал своей белой холеной рукой. Прошедший превосходную школу европейского воспитания, депутат прикрывал свое равнодушнопренебрежительное отношение к местному чиновничеству добродушными манерами.

Генрих понял, в чем дело, только когда разглядел в толпе знакомое по московской жизни лицо депутата. Сделалось еще гаже – провинция с детской непосредственностью демонстрировала то, что столица пыталась завуалировать.

– Ирина Яковлевна, пошли вниз… Вы простудитесь… у вас нос уже посинел…

Ирина давно не чувствовала ни рук, ни ног. Тело напоминало вибрирующий кристалл – еще немного, и у нее, как у сказочного мальчика Кая, сердце превратится в ледышку.

Он стал лихорадочно растирать ей руки, лицо, спину… Обмотал своим старым кашне ее шею и плечи. Пытался снять свою куртку… Она, едва шевеля губами, прошептала: «Два трупа – больше, чем один».

– Ну-ну, какие еще трупы, – пробурчал он, прижимая ее к своему свитеру и деловито укутывая дрожащую спину растянутыми полами видавшей виды куртки.

– Сейчас я вас отогрею… Эх, жаль нет с нами ни водки, ни коньяка. И как это я опростоволосился? Знал же, что будет собачий холод, и не взял фляжку.

Фляжка обнаружилась у запасливого интенданта, а ныне таможенника. В рот потекла мягкая огненная струя. Выходило, что в этот раз она не замерзнет.

Чуть только она остановилась, чтобы передохнуть, Генрих, приговаривая: «Еще неизвестно, что эти интенданты крадут на базах», – вытянул фляжку из ее одеревеневших рук и жадно припал к живительному источнику.

– Ничего, ничего – пить можно! Добрый коньячок хранится на таможенных складах!

– Да не брал я на базе… сам покупал, – с обидой отбивался от незаслуженного обвинения один генерал от другого – лжегенерала.

– Так я вам и поверю, что вы будете покупать превосходный «Наполеон»… по превосходной цене, когда в ваших руках непроходимый таможенный кордон? А? Хвалю за хороший вкус… но и я «Наполеон» от «Трех звездочек» мытищенского розлива отличу».

Они спустились вниз к подножию каменной славы и стали разыскивать среди множества выделенных городом автобусов свой. Кто-то окликнул их. Они увидели знакомых пэвэошников, не выдержавших испытания словом, и отогревавшихся в теперь уже действительно комфортабельных автобусах.

Вновь стало совсем темно: то ли из-за того, что день кончился, то ли потому, что опять с моря пришли тяжелые снежные тучи. Они сели на переднее сидение, и Генрих продолжал укутывать ее полой куртки, безбожно прижимая Ирину к своему боку. За ними оказалась та маленькая смешная женщина, с которой Генрих Людвигович познакомил Ирину еще в мемориальной школе.

Женщина была местная и, похоже, ее знали все: и горожане, и гости. Ирине она показалась ужасно нелепой: дикая синтетическая шубейка («по талону получила», – со счастливой улыбкой сообщила она); сбитая на затылок кубанка («Мода у них, что ли, такая», – мелькнуло у Ирины); какие-то детские – мальчиковые, как говорили в иринином детстве – полуботиночки («тоже по ветеранскому талону – других не было, а у меня ножка маленькая, когда-то будет мой размер… да и талон пропасть может»); на голове мелкий перманентик – волосы золотисто-русые; курносый носик и смеющийся рот, в котором прыгающие, как клавиши под рукой эстрадного куплетиста, белые зубки. Разве скажешь, что это – ветеран Великой Отечественной? Да никогда!

Ирина и не поверила. А Мария, или, как ее все называли, Маша, так и тянулась к этой необычной женщине. Маше и Генрих Людвигович чрезвычайно нравился, но для нее он был великоват – во всех смыслах. Она без всяких расспросов рассказывала всю свою жизнь сразу: и про войну, и про дочку, и про внучку. Отошедшей от обледенения Ирине хотелось спать, а из-за спины, как весенний ручей по камням, прыгали слова:

– Нинка совсем глупая… родила Вальку… город меня знает… дали отдельную из трех комнат с ванной… эту шкафину так с Нинкой и тащили… а где их возьмешь, мужиков-то… Вальке, конечным делом, все достали… где по ветеранскому… где по блату… не хуже других была на линейке… уж больно бант всем понравился… георгин да и только…

«О чем это она? Какие георгины в ноябре… на севере?» – тягуче размышляла Ирина, с трудом выплывая из сна.

– …разве ж такая у нас молодость была… колготки, чуть что, на выброс… всю войну проносила свои в резиночку… штопала я хорошо… а тут майор и говорит: кончай санитарить – пойдешь в зенитчицы… а мне и лучше: чем раненых на горбе таскать, лучше уж чушки эти – снаряды – подавать… все одно на передовой… так в снаряде уж точно знаешь, сколько весу, а раненые все, как каменные… иных и с места не стронешь…

Что-то вывело Ирину из блаженной дремоты – что-то в словах маленькой смешной Маши – «В ней, наверное, и полутора метров не будет – в этой Дюймовочке. Как же она раненых таскала? Интересно, сколько весит артиллерийский снаряд? Она же совсем не старая – а уже давно бабушка…».

– Маша, а сколько вам лет было, когда вы начали все это таскать? – окончательно проснувшись, спросила Ирина.

– Да я уж взрослая была – шестнадцать исполнилось… Со мной девчонки были из ФЗУ, так некоторым и четырнадцати не было… я сама детдомовская.

– Как же это вас, таких маленьких, на передовую пустили?

– Ой, смешная вы, Ирина Яковлевна… Знаете, где передовая была – да совсем рядом с городом, а в городе никого и не было – все ушли, кто куда мог. Магазины не работали, училище мое медицинское стало госпиталем… только потому и выжила, что там паек давали… А девчонки – фэзэушницы – как из города все ушли, прямо к зенитчикам подались… снаряды на тягаче подвозить… У зенитчиков лучше всего было… там у них рядом со складом барак был теплый – после смены можно было поспать и даже помыться, если мужики на передовой были…

– Почему же ты в госпитале не осталась: как ни тяжело, но все-таки не так страшно, как под открытым небом?

– Конечно, в госпитале поспокойнее было, да только совсем некому было на передовую ползать. Ребята давным-давно все были мобилизованы, многих побило сразу же… Сами видели, какая у нас земля неуступчивая – не укроешься… Город немцы почти весь спалили сразу же с первыми бомбардировками. Они зажигалками, как дождем нас поливали… думали, все уйдут, город им и достанется. Не получилось… Так что, кроме как на передовую, и податься некуда было.

– Девчата, вы, конечно, хорошо воркуете, а мы между тем подъезжаем, – проговорил Генрих, внимательно слушавший Машин рассказ. Он помнил этих, похожих на бесформенные кули, вечно чумазых девчонок, волокущих что-нибудь на горбе то на передовую, то обратно. Но с Машей тогда не встречался и вообще не очень задумывался о судьбе ей подобных – его волновали настоящие девушки, а не эта мелкота.

Автобус остановился перед самым крупным в городе рестораном. До конца не пришедшие в себя после Кургана Славы, с трудом передвигая ноги, ветераны потянулись в вестибюль. И тотчас угодили в жар гостеприимства городских властей, руководителей ветеранского движения и ресторанной администрации. Совершенно не знающие светского этикета, ветераны – преимущественно люди полей, лесов и небольших населенных пунктов – норовили незаметно прошмыгнуть в отдаленные уголки роскошного ресторанного зала. Затолкав за спины свои курточки, они собирались быстренько удовлетвориться тем, что уже изобильно красовалось на столах. Но они забыли, что сегодня был Их День – День ВЕТЕРАНОВ. Зато об этом помнили власти всех рангов и калибров – тем более, что с минуты на минуту ожидалось прибытие основного действующего лица – их депутата!

И ветеранам тотчас было оказано уважение. Красавицы официантки выхватывали из рук подавленных обходительностью почетных гостей их видавшие виды покровы и с многословными извинениями развешивали на прихотливо расставленных меж столов вешалках. Настойчиво советовали воспользоваться ресторанными местами общего пользования – лучшими в городе, как с полным знанием дела уверяли услужливые девицы. Ветеранам очень хотелось посетить именно эти заповедные места, но по скромности своей и в соответствии с провинциальными законами поведения, они не имели права вот так открыто – перед всем честным народом – обнаруживать человеческие слабости… Пока один, совсем истомившийся, не рванул отчаянно в сторону, куда так заманчиво помахивали кисейными рукавами ресторанные барышни. Лед тронулся – плотина прорвалась…

В моментально опустевший зал легкой походкой, в живописном окружении натурально – то есть природно – веселых и в пределах нормы оживленно беседующих людей, впорхнул депутат, так естественно – не путать с натурально – украсивший это историческое торжество. Увы, некому было троекратно прокричать «ура» знаменитому гостю, а по существу хозяину праздника – некому было даже приветливо подняться. Лучше в едином порыве! Мало, слишком мало очевидцев наблюдало пролет по залу валькирий, если пользоваться литературными уже найденными образами! Отсутствующие так никогда и не узнали, чего они лишились, поддавшись своей невинной слабости.

Роскошная трапеза своим продолжением имела официальный прием и концерт в городском театре. Всем был хорош концерт. Только получилась как будто некоторая неувязочка. Ну зачем нужно было обязательно выскакивать шармантной Маше Распутиной – такой тощенькой, такой голенькой – перед этой обмундиренной тяжелой старостью?

Надо сказать, в фойе было гораздо лучше. И совсем не скучно. Среди чуть привядших березовых стволов самым обычным – чтобы не сказать натуральным – образом притаились самые настоящие солдатские палатки, в которые с дружеской силой затаскивали развеселые девицы в кокошниках и сарафанах всех появляющихся мужчин. А в палатке никак было не уклониться от доброй чарки водки и котелка гречневой каши – отведайте-ка солдатских буден! Спасибо, что хоть щами не потчевали. Это после славного ресторанного пиршества!

Депутат веселился от души. Прямо-таки «Фигаро здесь – Фигаро там». И с ветераншами-то он отплясывает, крепко ухватившись за неуловимую талию. И в шалаши, то бишь палатки, он с сарафанными девицами запрыгивает. Да ведь и ветеранов никто как он приветствовал задушевным словом.

Ирине было скверно – неловко за всех этих немолодых усталых людей. Она с тоской думала, что на турбазе их ждет еще один акт праздничного представления. В программе предуведомлялось, что «будет джаз-оркестр и танцы до утра». Ей было откровенно скучно. Она считала, что можно было ограничиться рестораном и потом просто гулять по городу, который так и остался для нее незнакомым. Генрих же Людвигович, напротив, считал, что чашу удовольствий следует пить до дна. И потому, когда автобус привез их к усиленно освещенным – в связи с праздничным днем – дверям их приюта, он потребовал, чтобы они вместе со всеми спустились в зал, где уже гремела музыка и сияли крахмальной белизной и стеклом накрытые столики – выбирай любой! Пей! Гуляй! Однова живем! Все едино – такое в их жизни больше не повторится!

И тут приключилось то, чего, видимо, добивались общими усилиями устроители концерта и Маша Распутина. Буквально какой-то час назад в поникших ветеранских телах можно было увидеть только одно желание – спать. А теперь бывшие военные – и в форме, и без оной – отплясывали с юной страстью «Риориту» и непременное «Утомленное солнце», «Амурски волны» и «На сопках Манчжурии»… Как будто прокрутили назад машину времени и теперь – в начале сороковых – они – еще не генералы и даже не капитаны – пляшут с девушками из медсанбата, зенитчицами – с теми, кого они любили и кого они видели сейчас перед собой.

Ирине казалось, что она присутствует при каком-то массовом умопомрачении – им же нельзя так бесноваться – это кончится плохо. Но пары все ускоряют бег, рты смеются, глаза сияют и, едва не перекрывая гром джаз-оркестра, как официально было названо это шумовое оформление, звенят медали… «Эти люди еще не знают, что будет старость, но они помнят, какой была их юность… они не видят себя – в этом блаженство момента…», – думала Ирина, пытаясь увидеть танцующих их собственными глазами.

– Ирина Яковлевна, а почему мы не танцуем?

– Не знаю – вы не приглашаете.

Батюшки, да и с ним то же произошло. Ее твердо держали крепкие молодые руки и вертели ею как хотели. По моде сороковых Генрих Людвигович, плотно присовокупив даму к своему телу, при поворотах как бы пропускал ее меж ног…

Когда они легли спать, Генрих опять завел свою песню.

– Ирина Яковлевна, вы не спите? Почему вы молчите? Я же знаю, что вы еще не заснули… Неужели вам совсем не жаль меня? Вы совсем меня не любите?

– Генрих Людвигович, вы даже представить не можете, как разрываете мне сердце… я вас очень люблю, только вам не понять этого… я не могу вместе с вами вернуться в сороковые… Вы можете, а я нет.

– Ирина! Так вы любите меня! Идите ко мне!

– Я же сказала, что вы меня не поймете… Не надо ничего лишнего. Спокойной ночи, мон женераль… или колонель… Вы в любом звании хороши.

– Ирина, это бесчеловечно… Зачем вы согласились ехать со мной?

– Вот и я думаю, зачем… хотя ответ я знаю, но вам он ни к чему.

Утром, довольно поздно, поджидавший перед турбазой «Икарус» отвез всех гостей в центр, где предполагались разнообразные мероприятия. Но Ирина и Генрих Людвигович, которые покидали город ветеранского праздника вечером, прихватив свои пожитки, отправились домой к Маше, с которой сговорились накануне.

Маша жила в новом районе в отдаленной части города. Они довольно долго добирались троллейбусом, а потом пешком. Город на Ирину произвел удручающее впечатление. Под тяжелым небом унылые однотипные дома – когда-то розового или голубого цвета – а теперь грязно-серые. Более чем скромно одетые люди с серыми лицами. Единственный, по-видимому, признак достатка – уже отмеченные ею смушковые кубанки на редких женских головах.

Маша уже ждала их. На покрытом многострадальной клеенкой столе перламутрово переливалась подозрительная жидкость в графинчике от общепита. Укутанная чьим-то вязаным шарфом кастрюля с картошкой терпеливо ожидала их прихода. Около графинчика кособочились три мутновато-зеленые рюмочки – надо думать, греховный плод местного стеклодувного производства.

Широким жестом Генрих Людвигович выставил бутылку армянского коньяка «Три звезды» местного розлива и разную рыбную и мясную гастрономию – прикупленное по дороге.

– Значит, так: начнем с коньяка, как с напитка более деликатного, чем водка… Маша, это что у тебя в графине? Водка?

– Водка, водка… мне ли не знать – сама и делала, – радостно подтвердила Генрихову гипотезу Маша.

– А там видно будет, к чему перейдем – нам же торопиться надо… Ты-то пойдешь с нами? Обещала. Без тебя трудновато нам будет.

– Как это не пойду – обязательно пойду… мне с вами интересно побыть…

– Маша, а где у тебя руки-ноги моют?

– А вот – за дверью: чего надо сами найдете.

Вся Машина квартирка была шедевром конструктивной минимизации, а то, что именовалось совмещенным санузлом, превосходило все возможные фантазии. На площади никак не больше двух метров расположилась укороченная – как будто полусидячая, но, скорее всего, все-таки лежачая – ванна. В общем, для Маши, видимо, не имели значения размеры ванны. При ее росте она вполне могла там если не плавать, то уж блаженно растянуться… если бы вместо Маши или ее незнакомой им дочери не наслаждалась современнейшими бытовыми условиями свежесобранная картошка. Зажатый между хлипкой картонной стенкой и боком ванны унитаз вряд ли принял бы на себя объемы какого-нибудь уважаемого гражданина. Скажем, известного всем Виктора Степановича или даже певицы Надежды Бабкиной.

«Уж не для Маши ли специально конструировали эту квартирку-особнячок?» – подумалось Ирине.

– Н-да, и такую трущобу дали женщине, не за страх, а за совесть пестовавшей любимый город… Она после войны на вагоноремонтном заводе сорок лет оттрубила за эту, с позволения сказать, квартиру. Да и то, дали только потому, что Совет ветеранов во все инстанции письма слал – чуть не в Москве решался вопрос, – сердито говорил ей Генрих Людвигович, пока они поджидали замешкавшуюся Машу.

Еще в Москве Генрих Людвигович сказал Ирине, что главная цель нынешней поездки – найти место расположения его батареи.

– Я должен найти свой окоп, собственными руками вырубленный в этом чертовом базальте. В котором я чуть не год пролежал и в котором был ранен. Не знаю как, но я должен его найти – это мой последний шанс.

Втроем они долго выбирались из города, пересаживаясь с троллейбуса на автобус. Генрих сознательно не хотел брать такси – ему надо было вспомнить город ногами. Он чувствовал, что они сами выведут, куда надо.

Поначалу его ноги привели их к школе, где тогда был Дом офицера, куда они в увольнительные ходили на танцы и который при первых же налетах немцы разбомбили до основания.

Потом ноги стали колесить по заросшим в рост человека бурьяном и карликовыми яблонями тропам, разъезжающимся под ногами, между редкими пятиэтажками, объединенными общим названием «Веселый городок». День перевалил на вторую половину и было похоже, что без перехода надвигается ночь. Уже трудно было ориентироваться в мелколесье, а Генрих настойчиво все пытал Машу: «Где речка? Здесь где-то должна быть речка. Где она? Маша, ты не помнишь?»

Маша ничего не помнила и ничего не видела. Она не была в этом краю сто лет. Последний раз поднималась к «Веселому городку», когда на старом кладбище хоронили одного из ее бывших однополчан. Но и тогда она не доходила до речки.

– Мы тогда и пили из нее, и мылись в ней, и стирали. Мы же как раз над ней стояли. Эти кусточки нас спасали: вроде бы и маскировка небольшая была… а зимой, когда скат леденел, не давали нам в нее скатываться, – говорил вполголоса, как будто самому себе, вышагивающий впереди них Генрих Людвигович.

Снежная каша пополам с глиной превратила его городские полуботинки в громоздкие лапти. Отчаявшиеся женщины с трудом тащились за ним тяжелым обозом.

– Постойте вот на этом бугре, да не лезьте в лужу – пройду туда – за кусты, – бросил он им, ускорив шаг – как бы почуяв что-то.

Довольно долго они стояли, безнадежно глядя вослед ушедшему. Давно затих шум кустов, сквозь которые продирался Генрих Людвигович. Холод, как давеча на Вершине Славы, начал медленно подступать к сердцу. Внезапно тяжелые – наполненные сырым снегом – тучи как-будто разорвала мощная невидимая рука, и весь унылый, неразборчивый во мгле, пейзаж в мгновение ока залило расплавленное серебро северного солнца. Острыми лучами оно било под веки. Стало невозможно смотреть туда, куда ушел этот упорный человек.

Вдруг тишину пронзили странные крики. Поначалу они не поняли и даже испугались.

– Эврика! Эврика! Я нашел его! Я нашел… Ура-а-а!!! – гремело за кустами, приближаясь к женщинам.

– Я все-таки его нашел! – закричал он в каком-то упоении и прижал к себе обеих женщин сразу.

Вчера на Ваганьковском кладбище специальная похоронная бригада отдала полагающиеся ему по статусу последние воинские почести. Молодые, замерзшие на ноябрьском морозце, солдаты проводили его, четко печатая шаг, до могилы, а потом из винтовок стреляли в пустое небо.

Народу пришло очень много. Хоронил университет. Хоронила кафедра, после заседания которой он умер, не дойдя нескольких шагов до своего кабинета. Хоронила Академия. Хоронили многочисленные ученики. Плакали родственники. Пришли проститься с ним тайно и явно любившие его и любимые им женщины. Не было только тех, с кем он соединил свою молодость.

В самом центре Москвы в Богословском переулке косили на газонах траву Небрежными кучками лежала сурепка вперемешку со стебельками пастушьей сумки, зеленой мохнатенькой ромашки, гусиного лука. Было жарко. Парило перед дождем. Скошенная подвявшая трава испускала острый аромат. Прежде летом так пахли московские дворы. Это запах моего детства.

В памяти всплывают картины бесконечных солнечных дней. Вот я стою под кустом акации, срываю недозревшие лопатки, с наслаждением высасываю сладковатый сок из довольно жесткой плоти… Все время прислушиваюсь и оглядываюсь – в любую минуту может выскочить кто-нибудь из скандального семейства Гореловых, саду которых принадлежат акациевые кусты. Внезапно полуденную тишину разрывает крик соседских девчонок сестер Пасенковых: «Наташка! Твои свиньи убежали!!!».

Это лето сорок третьего года. Как-то весной мамин крестный отец дядя Митя привез из бывшего тогда селом Кунцева двух крохотных поросят.

Дядя Митя стоял несколько особняком в ряду ближнего окружения нашей семьи: и не родственник, и не приятель. Никто не называл его крестным отцом: обычно говорили просто крестный. Совсем не понимая смысла этого слова, я тем не менее чувствовала в нем что-то связывающее мою маму и дядю Митю. Мне казалось, что это слово дает ему какое-то право на нее. Совсем по-отечески он называл маму дочкой или Марийкой. Ему непременно надо было во всех подробностях знать, кто из детей болел, что сказала районная врачиха по поводу гланд, как с дровами, есть ли у нас замазка, чтобы «законопатить» окна… Это не было пустой дотошностью. По мере возможности он стремился заменить маме умерших родителей.

Появлялся дядя Митя всегда неожиданно и, как правило, днем. Зимой он сидел на кухне в валенках с галошами и коричневой меховой безрукавке. Летом – в сапогах и все в той же безрукавке. Был дядя Митя, как говорила мама, хохол. Статный, белозубый, с коротким черным чубом, со смеющимися карими глазами и небольшой щеточкой усов над жесткой линией рта, он имел единственный недостаток – у него отсутствовал большой палец на левой руке. По маминым рассказам он сам отстрелил его перед «империалистической» (войной), «чтобы ему молодому хлопцу не быть на ней убиту, да и другого ненароком не убить». Получалось так, что дядя Митя поступил тогда, в то несуществующее для меня время, очень хорошо – он не хотел никого убивать. Но при этом чувствовалось как бы и некоторое осуждение: вроде бы это было не совсем разумно, поскольку он не предусмотрел возможного своего участия в праведных войнах. Он сам говорил, что «списан подчистую» и имел потому законное право спустя тридцать лет уклоняться от защиты отечества. Во всяком случае папа, получивший в бедро пулю в последовавшей за империалистической «гражданской» войне, в которой неучастие дяди Мити было уже вполне очевидным, не одобрял его посещений и встречался с ним в исключительных случаях. Из-за этого визиты маминого крестного имели несколько сомнительный привкус. Сам же дядя Митя по праву дублера покойных маминых родителей выполнял свои обязанности в довольно экзотической форме. После свалившихся на нашу голову поросят дядя Митя осчастливливал нас козлятами, цыплятами, кроликами… Но с ними связаны другие, не столь драматичные переживания. И они, если случится, послужат другому сюжету.

Итак. У дяди Мити опоросилась свинья. Принесенные им поросята были самыми слабыми, никак не могли пробиться к материнским сосцам и, по словам маминого крестного, их надо было откармливать искусственно либо «забить». Дядя Митя пожалел поросят, пожалел нас и принес их едва попискивающих своей крестнице. В свинопасы определили меня. Какое-то время, пока не окрепли, поросята жили вместе с нами. Молока не было, сосок тоже, и я кое-как поила их с ложки остатками нашей еды, разболтанной в воде. Потом в дровяном сарае напротив дома им было устроено нечто вроде хлева с корытцем для корма. Вскоре однако выяснилось, что мои подопечные не едят, а как-то странно высасывают жидкость, оставляя гущу. Приехавший навестить нас и поросят дядя Митя определил, что у последних не в меру быстро растут клыки, что не позволяет им жевать. После этого в семье долго обсуждалась проблема подпиливания клыков, но так ничего и не решили: никто не брался провести эту операцию. Тем временем сосущие поросята превратились в тощих юрких длинноногих свинок с хитрыми глазками и вольнолюбивыми наклонностями. Они наловчились выбираться на волю, прорывая ходы под стеной сарая. И вот тут начиналось самое страшное: с бешеной скоростью они пролетали через двор и уносились в сторону Ипподрома. Во время войны он почти весь зарастал прекрасной сочной травой и выглядел вполне как деревенский луг. Мы совсем не боялись, что поросята попадут под машину, да и заблудиться им в общем-то негде было. Более реальной была угроза похищения поросят – их могли перехватить лихие мальчишки со Скаковой улицы. Выручало то, что поросята всегда вырывались с пронзительным визгом. Кто-нибудь непременно успевал оповестить нас об их очередном побеге. Начинались гонки, нередко осложнявшиеся тем, что поросята разделялись. Смысл погони состоял не в том, чтобы поймать беглецов – об этом нечего было и думать. Нужно было во что бы то ни стало повернуть их бег вспять. Это было ужасно сложное и, я бы сказала, хитроумное дело, для которого требовались молниеносная реакция и быстрые ноги. Тешу себя надеждой, что живы еще старожилы этих московских краев, которые помнят, как с неумолчным визгом неслась в сторону бегового круга парочка исключительно тощих и быстроногих поросят, а за ними с таким же непрекращающимся воплем, набирая скорость, летела стайка таких же тощих девчонок.

Со временем у нас определилась своя стратегия захвата. При сближении с беглецами мы рассыпались и старались обойти их с тыла, образуя нечто вроде подковы. Надо сказать, что поросята отличались исключительным проворством и хитростью, и нам требовались большая выносливость и терпение для проведения задуманного маневра. Несколько раз, сами того не подозревая, нам помогли мальчишки со Скаковой. О них было известно, что они «настоящие головорезы». При появлении на их территории поросят «головорезы» с гиканьем бросались ловить их. Даже если им удавалось ухватить одного из парочки, это еще не было победой. Юркое существо проскакивало буквально между пальцами и начинало метаться по полю, уходя от «головорезов со Скаковой» и от нас, что крайне осложняло наши действия. Тем не менее, ребята, как и мы, не оставляли надежды догнать беглецов и заходили, скажем, с левого края, мы же, поняв маневр, перекрывали правый фланг. Гонки по беговому полю могли длиться бесконечно, пока нам не удавалось перехватить инициативу и заставить поросят соединиться в беге. И тогда с победным кличем «ура…а…а» мы гнали их в родные Пенаты и водворяли в сарай. Ну и бегала же я в те дни! Иной раз удавалось даже обогнать кого-нибудь их моих подопечных. Помню один такой случай. Во все ускоряющемся беге я ухитрилась обогнать беглеца и, зайдя ему анфас, бросилась на него сверху и моментально ухватила передние лапы. И вот, дрожа и задыхаясь, я тащу свой трофей, крепко держа поросенка за передние лапы, а он упирается, визжит, и пена течет из несмыкающихся челюстей.

Очевидное нежелание поросят вести соответствующий их природе размеренный образ жизни требовал постоянного моего присутствия дома, что было невозможно и невыносимо. Была надежда, что если в течение дня прогуливать их в какой-нибудь контролируемой форме, поросята утратят интерес к побегам. Довоенные садики давно уж лишились своих заборов и были превращены в огороды – в пределах двора не было ни одного огороженного пространства. Проще говоря, во дворе не было загона для нашего «скота». Кому-то пришла блестящая идея прогуливать поросят на манер собачек на поводке. Из-за отсутствия такового делались множественные попытки использовать куски веревки и даже отцовский ремень. Но веревочная петля либо душила несчастного, либо позволяла, не будучи сильно затянутой, выдернуть остроухую головку и умчаться от своих мучителей.

Не оправдал себя и брючный ремень. Поскольку в наличии имелся всего один экземпляр ремня, было решено выгуливать поросят поодиночке. Мы просверлили дополнительные дырки, и я уже видела себя, ведущей в ошейнике поросенка, мирно пощипывающего дворовую травку. Но, «покой нам только снится». Все с самого начала пошло наперекосяк: с большим трудом нам вчетвером (трое сестер Пасенковых и я) удалось нацепить на поросячью шею ременную петлю. Дальше хуже. Как только сестры оставили меня один-на-один с вконец разнервничавшимся свободолюбцем, он со страшной силой рванулся вперед и петля затянулась. Дикий визг, хрип, конвульсии… Чуть ослабила петлю – опять рывок – и я лечу на землю, а поросенок – в бега…

Была сделана попытка привязывать их веревками к специально вбитым в стену сарая крюкам – пустое! Рвали веревки и уходили… Все лето прошло в охоте на поросят. В конце концов они стали неотъемлемой частью моей жизни. Пожалуй, я испытывала к этим существам вполне материнские чувства. Мне нравились их нежные розовые пятачки и жесткие спирали хвостиков. Их тощие бока вызывали жалость. Но как же я страдала от их упорного желания сбежать.

Между тем вокруг моих подопечных начали сгущаться тучи. Все чаще и чаще в разговорах родителей стали слышаться туманно-прозрачные фразы: «Пора что-то делать…», «Не в коня корм…», «Да, но кто… и как?», «А ты подумал, чем…». Одним осенним вечером загадочная беседа велась с участием Антонины Викторовны, соседки из парного нашему дому коттеджа. «У меня есть прекрасный топорик и ножи остались еще от бабки. Превосходная сталь… наточим…». – «Но кто сможет это сделать: никто не умеет… Михаил? Так он молоток толком держать не умеет – не то что топор… У него вообще руки не из того места выросли… типичный интеллигент…», шептала мама, нелестно отзываясь о своем муже. Разговор происходил за столом с керосиновой лампой в тот редкий вечер, когда папа был дома. Соседка решительно сказала: «Надо попытаться – я помню, как у нас дома повар сам закалывал кабанчика перед Рождеством…». После долгих взаимных уговоров было решено обоих незадачливых бегунов лишить жизни в первый же день, когда папа снова будет дома.

Если говорить всерьез, то у несчастных действительно не было никаких оснований для продолжения жизни. Пойло, приносимое сестрой с фабрики-кухни, суфле – другая разновидность пойла (предназначавшегося, правда, для людей, но из-за абсолютной несъедобности отдаваемое поросятам), добываемое мною, и бесконечнный сбор травы с участием сестер Пасенковых во дворе и на Ипподроме вместо ожидаемого привеса приводили ко все большему отощанию наших скотов. При этом с возрастом они набирали резвость, а их хитроумию можно было только дивиться. Да и я, как свинопас, явно сдавала позиции. Школа и ранняя темнота не давали возможности держать их под постоянным наблюдением. Реальной угрозой становился их безвозвратный побег. Случись такое, произошла бы сущая трагедия: при всей худобе «что-то да должно было быть на их костях» – говорила мама. Голод глухого сорок третьего года вынуждал взрослых постоянно думать о пропитании и пускать в ход все пригодное для еды, а уж на это «что-то» вообще возлагались большие надежды.

Воскресным зимним днем все участники заговора собрались в глубине двора у дровяных сараев. Порешить бедолаг должен был папа. Поросята же, как будто проведав о страшном приговоре, истошно визжали и в конце концов сбежали. Ну, по снегу им было далеко не уйти – заговорщики довольно быстро их изловили, но запал пропал, решимость испарилась. Похоже было, что они – взрослые – даже рады такому исходу дела. И тогда было положено призвать дядю Митю. Все согласились, что он вполне годится на роль закалывателя: тут ведь не надо было крепко держать левой рукой ружье во время выстрела. «Как-то он справляется со своими поросятами. Митя сам говорит, что только свинина их и спасает», – говорила мама. «А помнишь, как в прошлом году он приносил сало… это ж от его кабанчика», – добавляет она, обращаясь к отцу. «Да уж конечно – колоть не стрелять», – ехидно замечает папа.

Дядя Митя был потомственный крестьянин, что, однако, усердно скрывал под формой железнодорожника. Для папы же он оставался кулаком, а потому «классово-чуждым элементом», что, в свою очередь, означало, что убийство для него дело привычное – тем более скотины. Классовое чутье не подвело отца – дядя Митя не положил охулки на руку и накануне нового тысяча девятьсот сорок четвертого года один из слабых сих был принесен в жертву, не скажу чревоугодию, но скорее чревоподдержанию. Все у тех же дровяных сараев разыгралась первая осознанная мною трагедия моего детства. Страшная картина: белый снег залит удивительно красной кровью, поросенок вопит, люди кричат: «Держи его за ноги!» «Заходи справа!» «Да перехвати же ты свои руки!» Вершитель поросячьей судьбы дядя Митя потный с выбившимся из под серого треуха чубом стоит в ватнике с ножом в поднятой руке, другой страясь плотно прижать к себе извивающегося в смертельном страхе остроухого и отрозубого поросенка. Все это я увидела в долю секунды…

С того момента, как до меня дошло, что судьба поросят решена окончательно и бесповоротно, я не находила себе места. Умоляла отдать поросят хоть кому-нибудь. Соглашалась в следующее лето пасти их на нашем дворе, «но чтобы поводок был настоящий…». Когда была сделана первая попытка привести приговор в исполнение, лежа ничком на диване и зажав уши, я выла в голос, стараясь таким образом отделиться от внешнего мира и ничего не видеть и не слышать. В то же самое время мои заткнутые уши старались уловить звуки, по которым можно было бы понять, что все кончилось… Однако расправа затянулась. Я устала от собственного крика и слез, пришлось прервать истерику. Вокруг стояли смеющиеся взрослые: «На войне людей убивают, а ты из-за каких-то паршивых поросят плачешь», – говорила оказавшаяся на тот случай у нас проездом на фронт подруга родителей – военный врач. Мне было невыносимо смотреть, как они оживленно обсуждали свой «афронт», как говаривал папа, называя так любую неудачу. Как закусывали они американской тушенкой из пайка военного врача привезенный ею же спирт. Так и не разделились во времени для меня тушенка и поросячий предсмертный визг.

Во время второй более успешной акции я вовсе отсутствовала. Как только появился дядя Митя, выскочила из дома и пошла бродить по дальним предместьям двора. На злу беду, как и в первом случае, действие затянулось. И, когда уже в довольно густых сумерках я возвращалась домой, полагая, что все давно закончилось, в мои глаза ударила картина убийства. Да такая яркая и подробная, будто кругом было полно фонарей. Я закрыла глаза, бросилась в подъезд, но поздно – моментальная фотография была сделана на века.

Взрослые после заклания еще долго возились с тушкой, опаливая ее над костром и разделывая под руководством дяди Мити и при самом активном участии соседки Антонины Викторовны. Ей пришла в голову мысль сварить студень к новогоднему столу и испечь «рождественский пирог» из ржаного теста со свининой. Все были возбуждены, готовили припасы: что-то замораживали, что-то солили. Особенно ликовала мама, надеявшаяся подкормить вконец отощавших и вечно болеющих детей. К великому огорчению моих родителей меня нельзя было заставить даже прикоснуться к тому, что получилось из поросенка.

Второго мученика забрал дядя Митя, говоря что «обломает поросяти клыки и к Пасхе докормит до кондиции». Кажется, ему это удалось. Помнится, мы с мамой весной на Пасху ели сваренный тетей Варей (супругой маминого крестного) студень. То есть ела мама, а я топталась под редкими соснами, росшими вокруг дома в тогдашней деревне Кунцево.

Всякий раз, как в моей памяти всплывают поросята – темношерстные, голенастые с вечно свисающими слюнями из несмыкающихся ртов – «такие зачучверенные» (как на украинский манер выражалась мама) – рядом с ними появляется фигура «соседки их другого дома» Антонины Викторовны Тарле. С ней в большей степени, чем с другими взрослыми участниками заговора, связано чувство ужаса перед убийством. Даже не дядя Митя – он был мужчина, о нем давным-давно был известно, что ему «все равно, что траву косить, что кабанчика забить». А именно она – наша соседка – поразила меня новыми возможностями женской натуры. Она говорила и действовала бесстрашно, в ее лице не было заметно сомнения или брезгливости ни при обсуждении, ни в момент действия. Ее внутренняя устойчивость особенно бросалась в глаза при сравнении с испуганным выражением маминого лица, появлявшимся, как только возникала поросячья тема. Если б не эта женщина, врядли бы мои родители сумели так рачительно распорядиться дядимитиным подарком. Она же превратила трагическое действо в обыденый случай: «Ну, достали мяса – что же теперь его не есть? А если бы на рынке купили? Это просто счастье, что из такого некудышнего поросенка столько всего получилось». Не знаю, действительно ли она была столь крепкой духом, или чувствовала, кому-то надо быть решительным…

Собственно заклание поросяти, как мне кажется, и послужило прологом дружеских отношений между моими родителями и Антониной Викторовной Тарле – соседкой «из другого дома». Когда она появилась в нашем дворе, я не знаю, но все то время, что она жила в соседнем доме, сохранялась тесная связь нашей семьи с этой одинокой женщиной.

Происходила Антонина Викторовна, по ее словам, из орловских дворян, о чем говорила безо всякого смущения. В те годы открытое признание своего непролетарского происхождения не сулило ничего хорошего. Да в общем и не было ничего хорошего в ее жизни. Хотя следует признать, что и не самая горькая доля выпала ей. Была она женой фронтовика, работала надомницей – получала где-то на Башиловке куски брезента для шитья руковиц – значит могла расчитывать на продоволь-ственую карточку, тем самым была признана равноправной советской гражданкой. Но мне и в голову не могло придти равнять ее с кем-нибудь из соседских женщин. Скажем, жила на втором этаже ее дома, рядом с нею, Васильева Анна Наумовна. Тоже жена фронтовика, надомница, растившая двоих детей. Так же, как и Антонина Викторовна, подрабатывавшая портняжным делом. Так их даже ставить рядом нельзя. У Антонины Викторовны было несколько полноватое, но очень ладное и гибкое тело, белое овальное лицо с большими карими глазами в темных ресницах, над которыми ровными дугами рисовались блестящие черные брови – предмет особого моего интереса. Темные гладкие расчесанные на прямой пробор волосы были собраны низко на шее во внушительный пучок. В маленьких розовых ушах висели золотые сережки с удивительно переливающимися сиреневыми камушками. В нашем дворе никто больше не носил серег. У нее был мягкий низкий голос, которым она пела не слышанные мной до той поры романсы.

Помню ту новогоднюю ночь, когда подкрепленные плотью свежеубиенного поросяти взрослые бурно веселились. Света не было. Керосиновая лампа вначале стояла не столе, позднее ее переставили на пианино. Из-за длинных теней вся картина этой ночи представляется таинственной. Мама играла на пианино, все пели. А потом Антонина Викторовна одна пела романсы: что-то про тройку, про неведомых ямщиков, про горячую любовь… Все было для меня внове: и музыка, и слова, и чувства… Под конец, совсем уж разойдясь, буквально на пятачке (из-за тесноты единственной отапливаемой комнаты), Антонина Викторовна стала выплясывать «цыганочку». Мама, сперва не очень уверенно подбиравшая незатейливый мотив, постепенно набирала темп, а Антонина Викторовна все быстрее и быстрее кружилась в фантастическом танце. При этом вся она как бы переливалась, плавно изгибаясь, то поводя плечами, то как бы пуская по ним мелкую дрожащую волну. Общий восторг. Все хлопают. А Антонина Викторовна, смеясь и сверкая веселыми белыми зубами, говорит, что в Орле она танцевала цыганочку на столе, после чего мужчины поднимали ее на руки и стоя пили шампанское… Представить это было просто невозможно, хотя бы потому, что мне не пришлось не только попробовать, но и бутылки из-под шампанского увидеть. Однако, как мне показалось, на родителей милое откровение нашей соседки произвело несколько озадачивающее впечатление. Позднее при неоднократном обсуждении событий той волшебной ночи, выпавшей моим родителям в самый беспросветный период войны, можно было слышать фразы вроде той, что «а Антонина-то Викторовна оказывается женщина с изюминкой…», произносимых с загадочной улыбкой, понятной только собеседникам. К счастью для меня, это никак не отразилось на взаимном расположении соседей.

От Антонины Викторовны исходил удивительно приятный теплый дух. Мне кажется, это был естественный запах ее тела. Ну можно ли было говорить о каком бы то ни было равенстве между нею и ее соседкой Анной Наумовной Васильевой – женщиной с мучнисто-белым плоским лицом, с почти незаметными глазками и такими же белыми, как бы сырыми, руками. От ее толстого живота, обтянутого замусоленным передником, шел устойчивый запах селедки, которую моют холодной водой в чугунной раковине.

В комнате Антонины Виктровны, которая и была ее нынешним домом, стоял редкий для военного времени запах кофе, который она молола на ручной деревянной мельнице, а потом варила в большом серебряном кофейнике на керосинке. Она уверяла, что может спокойно обойтись без еды, но без кофе не проживет и дня. Вся комната была заполнена дивными предметами: ножная зингеровская швейная машинка на затейливой чугунной подставке вечно завалена невиданной красоты лоскутами. «Остатки прежней роскоши», – говорила Антонина Викторовна, мастерившая загадочные, но модные одно время, шемизетки, блузочки и прочие диковинки, никак не напоминавшие ватники москвичек тех военных лет. Рядом стопки однопалых руковиц цвета хаки и обрезки брезента. Вполне можно было согласиться с уверениями Антонины Викторовны, что «до войны она была первой модницей и кокеткой». Но, увы, довоенные наряды красавицы-соседки сейчас переделывались для богинь военного времени. Эфемерные изделия ее сильных белых рук превращались в ходе многостороннего обмена в так любимый ею кофе. А брезентовые руковицы были честным оправданием ее рабочей карточки.

Плотно прижавшись друг к другу, стояли в ее комнате темнобокие шкафчики, комоды, этажерки, столики, на которых вперемежку соседствовали фарфоровые чашки, хрустальные графины, сковородки, кухонные ножи, шляпки, шкурки каких-то дореволюционных зверей… На одной из стен висел прекрасный, как мне казалось, ковер, каскадом спускавшийся на ложе, именуемое тахтой. У нас не было тахты, да, кажется, и ковра тоже – были кровати, раскладушки, папин кожаный диван, всю войну простоявший в неотапливаемой и потому необитаемой комнате, а тахты не было. Оставшиеся между предметами мебели пустоты на стенах были заполнены многочисленными фотографиями в красивых рамках. Антонина Викторовна говорила: «Это наш дом в Орле», «Это мои родители – к счастью уже умерли» (непонятна была радость по поводу смерти родителей). «А это моя сестра с мужем – счастливые – успели удрать» – опять загадка: от кого удрать? Зачем? И куда? Но деликатно молчу, вопросов не задаю – мама учила, что невежливо спрашивать человека, если он сам не рассказывает. «А вот смотри – это мой муж… Бросил меня здесь одну…». На фотографии строгие черты, высокий лоб, задумчивые глаза – молодой очень красивый мужчина. Меня что-то тревожит в его лице, да и подстрижен не так: и не «полька», и не «бокс». Светлые волосы свободно спадают чуть не до плеч. Он художник. До войны он писал картины. Повсюду стоят и лежат его кисти, специальные ножи, бутылочки и баночки с чем-то жидким или густым. Мне боязно даже дотронуться до этих волшебных предметов… Но запах! Какой божественный запах… «Так пахнет скипидар», говорит Антонина Викторовна. «Котик держал в нем свои кисти (мужа звали Яковом). Сейчас уже все высохло, остался один запах…». Рядом с входной дверью в углу комнаты выгорожено крохотное пространство, где до войны была не то кухня, не то ателье художника. Там на темной стене висит единственное полотно мужа Антонины Викторовны. Это большой натюрморт: на деревянной доске или столе стоит сковорода с яичницей-глазуньей. На переднем плане кухонный нож с деревянным черенком, в глубине картины складки ткани и, кажется, бутыль – но это уж совсем невозможно рассмотреть. Почему-то мне неловко долго глядеть на полотно, но и оторваться я не могу. Оранжевый круг желтка кажется заходящим солнцем в морозный день. От картины идут странные звенящие волны света…

До войны я была в том возрасте, когда детей не кормят глазуньями, а потом не стало яиц и вообще не до глазуний было. Только-только стали «давать» по карточкам американский яичный порошок, в лучшем случае пригодный для омлета. Появление реальной глазуньи в моей жизни было настолько нереально, что не возникало даже желания ощутить ее собственными органами чувств. У нее не было вкуса и запаха, невозможно было представить ее плотность или мягкость. Это была прекрасная абстракция, игра цвета. Мое наслаждение было лишено плотского вожделения. Возможно, это был уникальный случай, когда почти осязаемое изображение жизненных реалий превращалось в абстрактный цветовой импульс, вызывавший ликование духа. Поистине можно сказать, что это было чистое наслаждение чистым искусством.

Слегка посмеиваясь, Антонина Викторовна говорила: «Смотри, смотри – вот все, что он мне оставил… Ну, на антресолях еще есть кое-что, но врядли мы сможем добраться до этих работ до его возвращения… Да и без света ничего не увидишь…». И я смотрела, смотрела… Старалась под любым предлогом заглянуть к Антонине Викторовне и, несмотря на почти непроницаемую тьму в том углу, продолжала неотрывно смотреть на волшебное полотно. Я мечтала о встрече с художником, о том, как мы будем дружить. Он будет рисовать, а я смотреть и вдыхать волнующий запах скипидара. Тогда я не знала, что еще более волнующим для меня окажется запах масляных красок.

Между тем, из случайных фраз и отдельных слов бесед Антонины Викторовны с моими родителями в моем воображении лепился не очень привлекательный образ ее мужа. Она ставила ему в вину, что он не воспользовался, якобы, имевшейся возможностью и не уехал с ней за границу еще до войны. Она упрекала отсутствующего мужа в том, что вместо того, чтобы постараться получить бронь: «Почему-то Кукрыниксы не воюют», он мотается по окопам…». Или, скажем, выправить «белый билет»: «У Якова с детства была слабая грудь». Можно было, в чем она была убеждена, в конце-концов устроиться военным корреспондентом. «Так нет – в первый же день помчался в военкомат – а теперь ищи ветра в поле…» Было ясно, что он «совсем не думал о жене», бросил ее одинокую на произвол судьбы. Мне не была понятна причина ее обиды на мужа: даже если он был совсем больной, с его стороны было особенно благородно поспешить на фронт. Поминался в те минуты и дальновидный дядя Митя. Да что толку во всех этих «если бы», не знала я того, что знали, но о чем не говорили, взрослые – Яков Тарле был немцем, и судьба его была предрешена. А Антонина Викторовна продолжала плодить свои химерические обиды – одну чуднее другой. Как, к примеру, можно было объяснить такую фразу: «Я его знаю! В первом же бою он сдался немцам и давно уже разгуливает по Берлину… А я здесь совсем одна…». Помимо жалости к себе самой была в ее бредовых мыслях слабая надежда на то, что немецкое происхождение мужа поможет ему «уйти от этой треклятой жизни». Она открыто не любила «эту» жизнь и в глубине души, думаю, подозревала, что не выбраться мужу-немцу из советской мясорубки. Но ей некого было больше винить в том, что, как ей казалось, незадалась жизнь. Она была на излете молодости, красива, наивна – ей хотелось танцевать, привлекать внимание «настоящих мужчин», а не «этих дворников», ей хотелось жить.

Всю войну от Якова не было вестей. Антонина Викторовна продолжала надеяться и ждать. Родители деликатно помалкивали. Что-то такое было известно об «интернировании» советских немцев, но с какой целью никто не знал. Закончилась война и, казалось, все живые вернулись домой. «Ни вдова, ни мужняя жена», – с тоской говорила о себе Антонина Викторовна, услышав об очередном запоздалом возвращении «с войны». Она все еще ждала чуда. Но чуда не было – Яков Тарле не возвращался.

Правда, до Антонины Викторовны доходили какие-то странные слухи. То будто бы кто-то видел Якова в звключении среди пленных немцев… Но власти никак не ставили об этом в известность его супругу, да и вообще не трогали ее. То будто бы твердо было известно, что он погиб, защищая свое неласковое отечество. Но тогда вдова должна была бы получить «похоронку». Так и этого не было. Она терпеливо ходила в военкомат, но ее Яков нигде не числился: ни среди живых, ни среди мертвых. Ее же не оставляла надежда: «Ох, чует мое сердце, сбежал мерзавец… Ну, дай Бог ему счастья…». Это было последнее утешение. Пусть без нее, но он перехитрил «эту проклятую власть».

Мне так и не довелось увидеть больше ни одной работы Якова Тарле. Вскоре после войны Антонина Викторовна обнаружила в Москве свою племянницу и съехалась с ней, обменяв ее и свою комнаты на отдельную квартиру. Она покинула наш двор первая, еще не ведая, что произойдет общее переселение всех жильцов в связи со сносом «голландских домиков» и строительством на этом месте огромного многоэтажного дома. Гиганта, съевшего заодно с коттеджами кусты акации и сирени, проточный песочек дорожки, по диагонали пересекавшей двор, сурепку, пастушью сумку и все прочие цветы и травы, покрывавшие землю нашего двора. Съедены были и дровяные сараи – место обитания моих незабвенных поросят. Увы, все что возбуждало мои детские чувства и озадачивало разум, утратило материальность и само собой было вынесено в запасники памяти. Правда, остались два удивительных резных дубовых стула: один стоит в доме моей сестры, другой у меня. Это подарок Антонины Викторовны. Да еще, когда косят в солнечный полдень сборный сорняк в реликтовых московских двориках, сжимается сердце, пелена опускается на глаза… И мелькают перед глазами с визгом несущиеся поросята, пляшет цыганочку веселая красавица и яичница на полотне волнует воображение предчувствием нескончаемого счастья.

«Спасите! Помогите! Убивают! Ааа… ааа…», – разрывает тишину зимнего вечера то ли крик, то ли вой. Раздается глухой тяжелый звук – что-то падает совсем рядом с нашей дверью. Вой и крики о помощи продолжаются, но в более низкой тональности: кажется, что голос идет из-под цементного пола в нашем парадном (так именовался вестибюль-прихожая). К мольбам и рыданиям присоединяются невнятные угрозы, напоминающие рычание. Слышатся ритмичные удары: как будто палкой выбивают матрас – звук тупого удара мгновенно гаснет в чем-то плотном и мягком.

Комната, в которой я делаю уроки, на первом этаже и имеет общую стену с этим парадным. События развиваются за входной дверью нашей квартиры, в непосредственной близости от которой я нахожусь.

Меня подбрасывает и сметает со стула. В мгновение ока долетаю до входной двери и столбенею. Совершенно отчетливо мужской голос безо всякой опаски орет: «Сволочь! Сука! Проститутка! Убью! Задушу, б….!». Хрипы, рычание, возня… Ясно – убийца приканчивает свою жертву. Картина мгновенно представилась мне во всех деталях: за нашей дверью какой-то садист душит поваленную им жерству. Но она еще жива, еще дышит, слышны последние хрипы и стоны. Ужас парализует меня. Я не могу сдвинуться с места, не могу издать нн единого звука. В мозгу лихорадочно пульсирует одна-единственная мысль: «Надо вызвать милицию, надо вызвать милицию, надо вызвать…».

Родители дома, но нас разделяет кухня и еще одна комната, и звуки смертельной схватки им не слышны. Но, видно, еще очень тесная связь скрепляет мамино и мое сердце. Она внезапно выбегает в наш коридор-прихожую и с ужасом бросается ко мне, трясет за плечи: «Деточка, что? Что с тобой?». Я же все так же безгласна и неподвижна. До мамы вдруг доходят звуки дикой борьбы за дверью. Она обхватывае меня и пытается увести – но ноги мои не могут оторваться от земли. Едва слышным голосом мне удается выдавить из себя: «Он убил ее… Надо вызвать милицию-ю-ю-ю…». Со мной начинается истерика, которую ни мне, ни маме никак не удается остановить. Мама в панике начинает звать отца: «Миша! Миша! Милицию! Скорую помощь! Там человека убили!».

Наконец, появляется встревоженный отец, который не столько услышал, сколько почувствовал мамины призывы. Отец ведет себя более хладнокровно. Видимо, что-то ему подсказывает, что мы не совсем точны в оценке ситуации. Он пытается открыть входную дверь – она не поддается: какая-то тяжесть не позволяет сделать даже небольшую щелочку. Тем не менее отцу удается различить голоса и понять, кто жерва, а кто палач. «Никанор Петрович! Прекратите безобразие, иначе придется вызвать милицию!», – суровым голосом говорит папа в дверь. В ответ молчание. Потом слабый голос жертвы неуверенно простаныва-ет: «Убил окаянный… Совсем убил». «Никанор Петрович! Последний раз говорю: ведите себя прилично!», – папа признанный советский интеллигент, убежден в благотворном действии слова. «У, сука, я тебе припомню…», – глухо бормочет упомянутый Никанор Петрович и, стуча деревянным костылем по цементному полу, ретируется в свою квартиру напротив нашей.

Глухо матерясь, пытается закрыть за собою дверь, но это невозможно. Между нашими квартирами, головой упираясь в нашу закрытую дверь, а ногами в их открытую, простерлось мощное тело его благоверной супруги Анны Федоровны. Кряхтя и стеная, супруга с трудом поднимается. Наконец можно открыть нашу дверь и обозреть поле битвы. В подъезде темновато – свет идет только из нашей двери – тем не менее можно разглядеть кровавые пятна на лице Анины Федоровны. Мама приносит перекись и йод – хочет оказать первую помощь при ушибах. Папа настаивает на вызове милиции: «Он же вас изувечил и должен понести наказание за свое хулиганство…». Совершенно неожиданно тело Анны Федоровны начинает оседать и становится очевидным, что она хочет пасть перед папой на колени: «Христом-Богом молю! Не зовите милицию! Не надо! Он убьет меня!». «Да ведь и так он вас может до смерти забить», – говорит папа. «Не-е! Он меня любит. Это он только попугать меня хочет». «Но какой пример он детям подает! Ведь ваши дочери все это видят и слышат. Как они будут потом относиться к родителям?».

Вопрос кажется Анне Фкдоровне диким и чем-то даже пугает ее. «Нет-нет, они ничего не видят, они учатся… Не надо никуда звонить… Он любит меня», – поспешно бормочет Анна Федоровна, которую с большим трудом вернули в вертикальное положение мои родители. Она горячо отказывается от медицинской помощи и стремится как можно быстрее освободиться от своих благодетелей и пронырнуть в свою квартиру. Стороны расходятся. Отец повторяет с некоторым удивлением: «Странная женщина – Никанор настоящий хулиган». Мама пытается привести меня в чувство и сделать вид, что нет и не было никакой драмы, а только пустой анекдот. За все время действия я так и не сдвинулась с места, разве что рыдания сменились тяжелой икотой.

Семейство Пасенковых появилось в нашем доме сравнительно недавно – возможно, в конце сорок третьего – начале сорок четвертого года. Состояло оно из пяти человек: главы семейства Никанора Петровича, его супруги Анны Федоровны и трех девиц разного возраста. По самоназванию они были Катька, Нинка и Зинка. Старшей из них в момент появления было, видимо, лет двенадцать, средней – лет девять, и младшей между шестью и семью годами.

Казалось, не было никаких оснований для появления в нашем доме новой семьи. Квартира напротив нас стояла опечатанная с лета сорок первого года, когда вместе с «тридцатым заводом» (там делали самолеты) был эвакуирован в далекий Куйбышев наш сосед Лысов Пал Никитич. Был он весьма уважаемым работником этого завода, который и гарантировал сохранность его жилья до возвращения домой.

Однако Никанор Петрович, видимо, был еще более уважаемым членом общества, раз власти сочли возможным не только выдать ему ордер, но и сбить печати с пустующей квартиры. Новый жилец оказался худощавым неулыбчивым военным, единственным недостатком которого, на первый взгляд, было отсутствие части ноги до колена. Правда, кроме гимнастерки и галифе ничто не выдавало его воинскую принадлежность. Он не носил никаких знаков – ни различия, ни отличия. Не было у него ни фуражки, ни пилотки. Пожалуй, только широкий солдатский пояс, да хорошие, как говорили, «хромовые» сапоги могли служить дополнительным свидетельством в пользу его армейской прошлой или нынешней службы. Ну, да все это очень сомнително. Сама не раз видела на Ваганьковском рынке инвалидов, торгующих всей этой воинской амуницией.

Н-да… Следует упомянуть, что сапог-то у Никанора Петровича было не два, а всего один. Вместо второго сапога, а вместе с тем и ноги был у нашего нового соседа деревянный протез в виде большой бутылки, который немилосердно скрипел при ходьбе. Этот скрип оживлял в моей памяти еще свежую сказку о медведе, где была такая относившаяся к нему фраза: «Скурлы-скурлы на липовой ноге». Точно так же скрипела никанорова нога.

Иногда липовая нога отсутствовала – было известно, что она пристегивается – и Никанор Петрович ходил на костылях с подколотой к поясу брючиной. И костыли, и липовая нога играли заметную роль в жизни семьи Пасенковых, да и для нас были небезразличны. Ибо, помимо их прямой роли как средств передвижения, они служили инструментами активного воспитания и наказания членов никаноровой фамилии. У нас, как очевидцев и невольных участников борьбы Никанора Петровича за чистоту дел и помыслов своей супруги, создавалось впечатление, что липовая нога была более сподручным инструментом – ей он орудовал как-то ловчее. Похоже, что и действовала она доходчивее и убедительнее. Во всяком случае супруга быстрее затихала. При работе же костылем возникало множество проблем. Во-первых, не было должного размаха. Во-вторых, из-за мощных форм супруги костылем сразу было трудно достигнуть требуемого места поражения. Удар выходил неприцельным, скользящим, как бы щадящим, что лишь растягивало время экзекуции и порождало лишний шум.

По характеру звуков и призывов за нашей дверью – ибо это цементное пространство между нашими двумя квартирами стало местом активного действия Никанора Петровича – было ясно, каким орудием он пользуется. В случае деревянной ноги надо было принимать срочные меры спасения – прицельный удар мог наконец поразить уязвимое местечко. Не раз мы звонили в милицию. Но она довольно скоро перестала реагировать на наши сообщения. «Это безобразие, – горячился папа, – милиция обязана бороться с хулиганством, а они даже не приезжают… он совсем распоясался… ему в тюрьме место, а его даже на трое суток не забирают…».

Напрасно отец пытался найти управу на главу пасенковской фамилии у властей. Может, знали они, что Никанор Петрович не бытовой хулиган, а кое-что посущественнее. Во всяком случае, еще когда милиционеры приезжали по нашим вызовам, выходили они от «хулигана» быстро и как бы несколько пристыженные. «Ну что вы ломитесь в открытую дверь, – говорил наш участковый, – вас ведь он не трогает, да и с ней обращается несмертельно. А уж в их семейные дела вы не встревайте».

Мы бы и рады не встревать, так ведь были периоды, что жить было просто невозможно. Когда Никанор Петрович действовал костылем, то-есть не на поражение, мы всей семьей навалившись на дверь, пытались сдвинуть воющую Анну Федоровну в сторону ее собственной квартиры. И тогда в образовавшейся бреши начинал действовать папа. Сначала со своей территории, постепенно выдвигаясь на нейтральную, он настигал уклоняющегося от нотаций «хулигана» на его собственной территории. Сцена пустела, зрители могли расходится. Кроме нас, однако, никаких зрителей больше и не было. Интересный при этом факт обнаруживался. Чем бы ни охаживал Никанор Петрович свою разлюбезную супругу, какие бы стоны и вопли она не издавала, ни за одной дверью не было слышно ни единого шороха. Никакого бестактного любопытства не было. А между тем, в перерывах между семейными акциями, в отсутствие самих скандальных героев их поведение активно обсуждалось обитателями нашего двора. Все единдушно сходились во мнении, что «по Никанору тюрьма плачет, что этого бандита даже милиция боится, что для него и законов-то нет, а что Анна Федоровна – дура – и так ей и нужно…».

Папа, имевший давно устоявшееся реноме истинного коммуниста-ленинца, хотел он того или не хотел, вынужден был находиться на передовой линии огня. В данном случае передовая пролегала прямо за нашей дверью…

Не знаю, уж чем и объяснить, что Никанор (как он именовался заглазно) ни словом, ни взглядом не обидел никого из нашей семьи. Вообще он не вступал в какие-либо отношения с соседями. Мне кажется, он даже не здоровался.

Пожалуй, здесь самое место представить портрет этого человека. Никанор Петрович Пасенков был среднего роста, худощав – можно даже сказать жилист, темнорус, лицом бел. В лице все было как-будто узкое: глаза, рот, лоб. Но была в этом лице и какая-то молниеносность: из-под летящих бровей внезапно сверкали светлые глаза, так же внезапно раздвигались бледные губы, за которыми обнаруживался полный набор мелких острых зубов. Это быстрое движение губ никак нельзя было считать улыбкой – это была ни к кому не относящаяся ухмылка в пространство. У него были жилистые руки с длинными тонкими пальцами, которыми он как-то особенно ловко держал костыли. Когда же он ходил на липовой ноге, то поражала почти кошачья ловкость и гибкость его движений. Но это, так сказать, портрет героя в раме, статуарный портрет. В зависимости от того, выходил ли Никанор Петрович из дома или возвращался в него, менялся и облик его и характер движения.

Служил ли где или работал на какой ответственной работе наш сосед, понять было невозможно. Уходил из дома он в разное время, хотя, как правило, в дневное. Возвращался тоже в разное время, а длительность его отсутствия была совсем уж непредсказуемой. Бывали случаи, что делал он две-три ходки в день, но редко. Во время своих выходов не был он замечен ни у одного распивочного места в ближайшей округе. Также никто не видел его пользующимся шестнадцатым или двадцать третьим номерами трамваев, остановка которых была как раз напротив нашего дома. Стремительно пересекающий небольшое пространство нашего двора Никанор Петрович имел вид очень озабоченного, чрезвычайно спешащего делового человека: его прямые волосы, влажным косым крылом чуть прикрывали нахмуренный лоб. Взгляд был сосредоточен и устремлен долу. Белая рубашка с отложным воротничком, если было жарко, или гимнастерка были тщательно заправлены под ремень. Начищенный сапог блестел, как асфальт после дождя. Все говорило о том, что срочное дело, по которому так торопился наш сосед, было наиответственнейшим.

Естественно, все были заинтригованны праздничной деловитостью Никанора Петровича – всем было любопытно узнать, что ж это за цель, к которой совершает он свои марш-броски. Рядили-гадали. И так, и эдак прикидывали. А понять, так ничего и не поняли. Тем более, что возвращался он, как правило, в одном и том же виде: буйная голова болталась, как подсолнух созревший, чуб трепался на ветру, рубаха выползала из-под ремня.

Зимнее возвращение отличалось сбитой на затылок серой солдатской ушанкой, распахнутым ватником и сильно обнаженной шеей под незастегнутой гимнастеркой. И зимой, и летом из его болтающейся головы неслось невнятное бормотание, перемежающееся иногда явственно различимым матом. Но, как уже было отмечено, все это не имело видимого адресата и не затрагивало напрямую ничью честь.

Никанор Петрович с великим трудом преодолевал две плоские и очень широкие ступеньки нашего крыльца, открывал своим ключом квартиру и… дальше начиналось воспитание супруги.

Загадкой оставалась и вина его терпеливой Анны Федоровны. Тело этой великомученницы, как мощным панцирем, было покрыто толстым слоем жира. Маленькая голова, едва прикрытая тусклыми волосами, как бы истекала нежнейшим жиром. Глаза терялись во всем этом изобилии, так что и цвета их никто не видел. В отличие от своего супруга, казавшегося почти что щеголем – по пути «туда», Анна Федоровна выглядела монашкой. Что-то не то темносерое, не то темнокоричневое упаковывало во все сезоны ее грешную плоть. Двигалась она вперевалку – торопливость была ей вовсе не свойственна. Предположить в ней коварство, хитрость и тем более склонность к блудодейству, на чем особо настаивал в своих поучительных выволочках Никанор Петрович, было просто немыслимо.

Если полагаться на внешние наблюдения, то вся жизнь Анны Федоровны Пасенковой была направлена на добывание корма для семьи. Именно с этой целью она устроилась на фабрику-кухню того самого авиационного завода, где работал прежний жилец занятой ими квартиры. Уходила Анна Федоровна на работу ни свет-ни заря и возвращалась затемно. Конечно ее утренний проход выпадал из-под моего наблюдения – завод работал круглосуточно, а первая смена начиналась в восемь утра. Зато вечернее возвращение вполне было доступно для обозрения. Тяжело переваливаясь, к подъезду приближалась темная фигура, по обеим сторонам которой висели огромные клеенчатые кошелки. При определенном напряжении зрения можно было различить контуры разнокалиберных кастрюлек, мисок и неизменного бидона. Если же в этот момент оказаться в тесной близости от Анны Федоровны, то можно было почувствовать запах заправленных жареным луком столовских щей и еще чего-то более солидного, что вполне могло иметь отношение к мясу.

С дочерьми Никанора Петровича и Анны Федоровны отношения у меня были самые приблизительные. Не совпадали мы с ними почти по всем статьям. Из трех разновозрастных сестер ни одна не была мне ровесницей. Все трое не проявляли никакого интереса ни к дворовой, ни к какой иной жизни: книг не читали и не намеревались читать их когда-нибудь. «А зачем это нужно? Чего надо мы и так узнаем», – говорила старшая Катерина (по дворовому Катька). Городские игры были им неведомы: ни в «штандар», ни в «классики», ни даже в пряталки они не играли. Говорить было с ними совсем не о чем – им же вообще запрещено было разговаривать «на улице». Чаще других заводила со мной беседы Катька, которая почему-то считала нашу семью очень богатой и важной, отчего проявляла зависть и подобострастие. Мне было просто противно, когда она вдруг масляно суживала глаза и тягучим голосом тянула: «Да-а, а вы вон как живете… У вас даже пианино есть…». Мне же ужасно хотелось посмотреть, что там у них есть. Да не очень-то они были гостеприимны. Пожалуй, раза два-три мне удалось побывать в их доме.

Мой интерес подогревался тем, что в нынешней их квартире жил мой довоенный друг дядя Паша Лысов, в гостях у которого я нередко бывала. И тогда у дяди Паши были, на мой взгляд, уникальные ценности: радиоприемник и стоящий всегда на нем бронзовый бюст Ленина. Попав впервые после эвакуации Лысовых в их квартиру, я растерялась – почти все вещи были те же и на тех же местах. По-прежнему гордостью большой комнаты был громоздкий серый шифоньер, рядом с которым широко расставила тонкие ножки супружеская железная кровать, Даже подзоры на ней были тетинастины. Вдоль двух других стен жались две железные кровати поуже, на которых на моей памяти спали дети дяди Паши – Витька и Любка. Посреди комнаты тяжеловесный квадратный стол Лысовых, покрытый их же клеенкой, убедительно доказывал незыблемость земного существования. Взгляд мой убедился в наличии в красном углу колченогого канцелярского столика, прежде покрытого кумачем, на котором до войны и стоял драгоценный приемник с бронзовым Ильичем наверху. Да, стол тоже был. Но был он теперь наг, сер и не нес на себе священных свидетельств высокого пролетарского духа дядипашиной семьи. Не было больше жизненного центра. И обнажились нищета и убожество жизни прежних и нынешних обитателей квартиры. «Как же они будут жить, когда дядя Паша вернется из эвакуации? С чем же они останутся?», – вертелось у меня в голове. Вслух, правда, ни о чем таком трех сестер не спрашивала.

Я помнила, как собиралась тетя Настя в эвакуацию. С первых дней войны завод перешел на круглосуточную работу, и дядя Паша, прихватив пятнадцатилетнего Витьку, переселился в цех. Где-то в конце июня – начале июля сорок первого года примчался Витька и потребовал, чтобы мать немедленно собралась и шла к заводу вместе с Любкой: через два часа завод грузится на машины и едет на вокзал, далее в Куйбышев. Тетя Настя, заливаясь слезами, пришла к нам проститься и все повторяла: «Ну что же мы с Любкой можем утащить? Вот – швейную машинку, да кое-что из одежонки… Паша говорит, что скоро вернемся… Ой, не верю я… Чует мое сердце, не вернемся мы сюда…».

Предчувствие не обмануло тетю Настю: война тянулась еще целых четыре года. Завод почти целиком перебазировался в Куйбышев. Оставшаяся в Москве часть и стала прежним, а может быть, и более мощным предприятием, которому потребовалось возвращение квалифицированных мастеров, бывших москвичей. Семья Лысовых вернулась, но жить ей пришлось в другом месте, где я уже не бывала. Сразу по приезде тетя Настя зашла к нам. Выглядела подавленной и растерянной. Она поняла, что не видать ей своего имущества – этого нищенского скарба, с трудом собранного за всю жизнь и составлявшего все их богатство. Надо было начинать жизнь заново на пустом месте.

Как же так? Почему? Ведь квартира была опечатана – сама видела, висели на двери три сургучные пломбы с печатями. Да и завод с полной уверенностью давал гарантии неприкосновенности их жилища. Ведь Павел Никитич Лысов был не просто квалифицированным мастером – он был гордостью завода. Это был пролетарий самой чистой пробы. Пал Никитич отдавал всего себя созданию советских самолетов, за что и был неоднократно отмечен партией и правительством. Был он орденоносцем. Одним в числе очень немногих – по моему убеждению единственный – был удостоин чести получить в подарок новейший ламповый приемник и бронзовый бюст Вождя.

С дядипашиным радиоприемником, о котором все говорили «ламповый», связан совершенно самостоятельный кусок моей довоенной жизни. Надо знать, что до войны такие приемники были большой редкостью, а в пределах моих знакомых таковых не было довольно долго еще после окончания войны. У всех в домах висели черные тарелки, работавшие с шести утра до полуночи, и которые почему-то не выключались. Совсем другое дело был ламповый приемник дяди Паши – там были ручки, от поворота которых менялись звуки и шумы внутри волшебного ящика. Еще удивительнее было то, что можно было заставить это радио замолчать, не выдергивая вилку из розетки. Действительно, это было чудо.

Вот идет дядя Паша по двору спокойной размеренной походкой славно поработавшего человека, уверенного, что дома ждет его тарелка мясных щей и заслуженный отдых с радиоприемником. Завидев меня на песочной куче, дядя Паша степенно здоровается и приглашает в гости. Об руку со мной он входит в квартиру и с порога начинает командовать: «Мать, сходи к соседям – скажи, что дочка у нас в гостях». Дядя Паша знает, что мне без разрешения не позволяют «ходить в гости». «Витька, пулей в угловой – купи пирожное, да самое лучшее, с кремом». «Любка, ну-ка оботри стул, да подложи подушку – Наточке жестко сидеть». Семья мечется, желая как лучше и быстрее выполнить волю главы. Тетя Настя уже вернулась из квартиры напротив с разрешением «побыть не больше тридцати минут» и мается оттого, что стынут любимые дядипашины щи с говядиной, до которых он не дотронется, пока не будет по всем правилам отпразднован мой визит. Дело в том, что мы с дядей Пашей друзья, о чем неоднократно и он, и я ставим в известность окружающих и друг друга. Приход Наточки в гости к Лысовым всегда сопровождается прздничной торжественностью и непременным пирожным или, в худшем случае, шоколадной конфетой. Ни дяде Паше, ни тете Насте в голову не приходит покупать подобные лакомства своим детям. И к ламповому красавцу они тоже не имеют право прикасаться. Даже пыль с него стирает только тетя Настя.

Наступает блаженный миг. Дядя Паша поварачивает ручку, внутри аппарата что-то потрескивает, поблескивает, шуршит разными голосами и звуками – передо мною живое существо. Я замерла и вся вытянулась в сторону волшебной машины. Дядя Паша доволен. Чуть прищурив глаза и поглаживя большим и указательным пальцами снизу вверх два столбика седоватых коротких усов, удовлетворенно, добродушно улыбается. Сеанс окончен, да и отпущенные тридцать минут прошли. Надо идти домой. Но на блюдечке передо мной лежит давно принесенное Витькой пирожное. И что с ним делать? Я не люблю сладкого, но мне совсем не хочется отказом обижать дядю Пашу. Мне бы лучше разделить его на кусочки и угощать других. Да нет. Дядя Паша, все так же тепло улыбаясь, но уже и с легким удивлением посматривает то на меня, то на пирожное. «Родители разрешили тебе съесть пирожное», – от порога свидетельствует тетя Настя. Делать нечего. Стараясь не жевать, поедаю лакомство, долженствующее быть кульминационной точкой во встрече двух друзей. Тетя Настя растрогана до слез – она тоже любит меня, хотя и не считает своим другом. Такое позволено только нам с дядей Пашей. Витька и Любка наблюдают сцену с чистым любопытством – в их глазах нет ни зависти, ни упрека. Сдается мне, они не знали вкуса пирожного.

И вот теперь в той квартире, где мною было пережито самое высокое и чистое чувство дружбы, оказался драчун и грубиян. Он пользуется вещами моего друга, спит на его постели, ест из их посуды… Почему? Почему? Почему хулиган и почти что убийца оказался главнее «настояшего пролетария». Но нет ответа. Сколько не вспоминай, сколько не думай, все равно не могу найти в Никаноре ничего такого, за что можно было бы к нему так хорошо относиться, что взять и отдать дядипашину квартиру.

Ведь этот «узурпатор» (так в исключительных случаях папа относился к Никанору) и «девок своих в божьем страхе держал», по словаи мамы. Чтобы он их бил, видеть не видела. Зато помню испуганное лицо Катьки, когда она, надо думать, по невозможности удержать внутри себя, рассказывала, как отец заставил ее ложкой с пола собрать пролитые щи. «Только молчи! Никому не говори!», – заклинала она меня. А я представляла себе белое в гневе лицо ее отца, заострившийся хрящеватый нос с трепещущими ноздрями и сильную руку с длинными пальцами, которою он, ухватив Катьку за косы, тыкал лицом в щи на полу. Ну, конечно, он фронтовик, как, правда, с некоторым сомнением говорили о нем соседи. Фронтовики все нервные.

С другой стороны, дядя Паша и его повзрослевший за годы войны сын Витька почти всю войну провели в глубоком тылу, что вполне могло затуманить светлый образ преданного отечеству пролетария. Конечно, он работал день и ночь. Но на фронте умирали – умирали день и ночь… Нет, нет! что-то не так в этих рассуждениях. Что-то, видимо, есть еще более важное, что определяет цену человека…

Вспоминаю, что в пределах нашего дворового сообщества был еще один фронтовик. Даже странно, что на двенадцать квартир набралось всего трое пригодных для участия в войне мужчин. Один из них художник-немец, так и не дошедший до театра военных действий. Другой – загадочный фронтовик Никанор Петрович Пасенков – человек неопределенных занятий. Третий же – сосед наш по дому со второго этажа Шурик Засецкий. Увы, я не знаю его полного имени, не помню, как звали его родителей. Вообще практически ничего не знаю, кроме того, что он ушел на фронт тотчас после школьных выпускных экзаменов и вернулся перед самым концом войны, хромающим и опирающимся на палку.

Сам Шурик и его родители были людьми до такой степени скромными, что их трудно было различить или тем более заметить. Жили они тихо, одевались невыразительно. Служили родители в каких то скромных местах на самых малых должностях. Никто им не завидовал, но и уважения особого соседи к ним не питали. Как-то незаметно уходили они на работу и возвращались с нее. Шурик с утра до вечера учил уроки и отличался только болезненной полнотой, да тем, что носил очень сильные очки. Родители долгое время не имели от него никаких вестей. Они похудели, постарели, но вынужденные отвечать на любопытствующие вопросы соседок, в конце концов до некоторой степени даже сблизились со своим дворовым окружением.

Ходили слухи, что они из бывших, потому так и сторонятся людей. Да кто может сказать, так это или не так.

В конце войны пришло из госпиталя письмо от Шурика, в котором он сообщал, что вскоре будет демобилизован и приедет домой. Собственно, известно это было от самой матери Шурика, которая с сияющими глазами при встречах рассказывала соседям, забывая, что она говорила об этом вчера и позавчера. Но она была счастлива и совсем не думала о смешном положении, в которое, якобы, ставила себя. Почему-то соседей это не только забавляло, но и служило основанием для пренебрежительного к ним отношения. Когда же Шурик вернулся домой, соседи вообще как с цепи сорвались. Заглазно его называли трусом, с двусмысленными ухмылками говорили, что он «драпал» от немцев. «Ну, как же не драпал. Драпал-драпал… Да вы посмотрите, как он хромает… Ему же пуля сзади штаны пробила…». А герой этих пересудов ходил еще более располневший, еще более близорукий, не ведая, что плетут с непонятным сладострастием соседи, с которыми он здоровался только столкнувшись носом к носу. Это тоже ставилось ему в вину. «Хам! Жаль, что раной отделался…». Он ни с кем не дрался, не ссорился, ничего не требовал – он просто живой вернулся с войны.

Мне было ужасно жалко Шурика – он выглядел таким беззащитным, таким больным. Я недоумевала, почему соседям так не нравится его хромота. Ведь на самом деле никто не знал, что с ним произошло… А если он был в окружении, думалось мне, пуля могла прилететь с любой стороны… И вообще, мало ли что может приключиться на войне… И почему все убеждены, что Никанор потерял полноги в бою, а, может, он под поезд попал или в канаву свалился… В душу закрадывалось еще более страшное сомнение: может быть, Никанор и не военный совсем? Ведь погоны он не носит… Ну, тогда, кто же он?

Что-то мне подсказывало, что ни родители, ни соседи не дадут мне ответа на этот вопрос. Как, впрочем, не найти мне ответа и на другой мучивший меня вопрос – почему Никанор оказался главнее дяди Паши.

Всякий раз проезжая по Беговой и глядя на то место, где некогда разыгрывались эти драматические события моего детства, я возвращаюсь к мысли, почему в общем-то добрые и отзывчивые наши соседи позволяли себе заглазно так издеваться над беззащитным Шуриком и быть столь деликатными в отношениях с бешеным Никанором? И думается мне, что, глумясь над Шуриком, они давали выход затаенной ненависти, предназначенной совсем другому, тому, кого они боялись, в ком инстинктивно прозревали настоящую власть. Им было страшно…

Воскресенье. Сажусь в 31-й троллейбус. И ехать-то совсем ничего – три остановки и метро Пушкинская. Обычно иду пешком, но сегодня тороплюсь. Да и скользко очень. Троллейбус как всегда по воскресеньям почти пуст. Только напротив дверей в оживленной беседе лицом друг к другу устроились двое: весьма крупный мужчина с неприязненным выражением лица и мелкая женская фигура без цвета и возраста. Дама плотно упакована в набор разнокалиберных одежд, притянутых к телу солдатским ремнем. Похоже – из бомжей.

Облик мужчины наводит на мысль, что до пенсии был он партийным работником – не самого высокого ранга. Обижен на время. Накопившиеся на этот счет соображения он обрушивает на голову своей случайной собеседницы.

– Испортили такую налаженную жизнь… Все было… Каждый знал свое место… А теперь что? Называется демократия! Новое время!

Особую неприязнь критикующего вызывают, Бог знает откуда расплодившиеся, банки. Горячится он, можно сказать, до чрезвычайности.

– Обдирают нас банки, – трубно гудит он в лицо своей визави. – Переводят наши денежки за границу, а нам заявляют, что, мол, разорились… А ведь какие доходы сулили.

Женщина – с лицом настолько стертым, что на нем ни глаз, ни носа, ни рта не сыщешь – обеими руками цепко держит туго набитые тряпичные кошелки. Удостоенная неожиданно для себя самой такой ответственной беседы, пытается быть вполне светской. Показывает всем своим видом, что и мы, мол, не лыком шиты – и мы кое в чем понимание имеем. И до нас волны мировых катаклизмов докатываются… Вскидывая птичью головку в беспрестанно сваливающейся на глаза затрепанной бейсболке и дико жеманясь, в свою очередь, одаривает посланного случаем конфидента свежим соображением.

– У нас вообще все плохо – вот и лодка потонула… Еще и название у ней такое, как будто птичье…

Беспардонность банков совсем не взволновала ее.

Пенсионер же, напротив – ярился все более. Раздражало его все.

– Носятся с этим «Курском», а что последние деньги у народа отняли, это их не касается.

– А я вам скажу: вчера в телевизоре хоронят одного из лодки… Там еще один генерал или адмирал выступает, – выбрасывает свой козырь дама. Вот вам и бомжиха! Где же это она телевизор смотрела?

– Не было там никакого адмирала, – небрежно прерывает ее гневливый джентльмен, – я вам скажу одно: с банками надо кончать. Банкиров расстрелять… всех до единого… решение уже принято.

– А я вам говорю: был там генерал… еще дочка говорит: что это ты там смотришь?

Так! А дочка-то откуда взялась?

– Есть еще ответственные товарищи, – тянет свою нить обличитель, – знают, что делать, как спасать народ…

– А генерал еще так важно и говорит: мол, такой случай вышел, – все более гневаясь на непонятливость собеседника, сердится дама, – а у них, может, семья распалась… кормильца нет. Кто ответит? А там жена, детки… – В голосе гражданки дрожит слеза.

Как и даму, но несколько по другому поводу, благородный гнев переполняет сердце и борца с несправедливостью. И с окончательной решимостью он рубит: «Банки берем, деньги делим… по спискам…»

Заброшенность, одиночество, никому не нужность… И вдруг нужность… Пусть даже в качестве не уклоняющейся физиономии. Только пары глаз на уровне твоих… И фантазии, фантазии…

Разговор этих двух случайных собеседников был примечателен сам по себе. Даже не слыша, не понимая друг друга, они угадывали свою близость, свое равенство. Мне же он был тем более интересен, что торопилась я туда, где неприкаянные, выпавшие из времени души составляли большинство.

Вот уже более десяти лет мне приходится в одном экологически чистом районе Москвы регулярно посещать некое душеспасительное заведение. Лет тридцать тому назад в этом краю доживали свой век ближние подмосковные деревни, да дотлевали остовы некогда богатых усадеб. Сейчас здесь, куда ни кинешь взор, всюду горизонт изрезан частоколом многоэтажных прямоугольников, редко когда прерываемым малорослыми восьмиэтажками. В этом краю нет театров, не бывает концертов или выставок, не прижились даже клубы. Вся культурная жизнь вьется здесь вокруг «Дома Игры» – недавно отстроенного двухэтажного красавца, обильно изукрашенного изображениями карт всех четырех мастей.

Аборигены этих мест могли бы меня дополнить, заявив, что как и в прочих районах столицы, с ролью культурных центров справляются многочисленные торговые заведения. И весьма успешно. Взгляд стороннего наблюдателя отметил бы еще сугубую приверженность обитателей данного края посещению дантистов. Ибо несть числа различным зубоврачебным центрам в этих заповедных местах.

Приют скорбных духом, хоть и расположился внутри плотного кольца жилых вертикалей и вполне доступен для обозрения, самими жителями как бы не замечается. Без опытного проводника, пожалуй, с первого раза и не доберешься до искомых ворот. Проживающие тут то ли действительно не знают, то ли делают вид, что не подозревают о существовании рядом с ними такого, не приведи Господи, заведения.

В то, теперь уже далекое, время, когда мне еще удавалось уговорить Святополка выйти во внутренний двор погулять, можно было видеть в оконных проемах и на тогда еще не превращенных в так называемые лоджии балконах фигуры терпеливых исследователей жизни обитателей, заключенных в замкнутом пространстве корпусов.

В погожие дни там действительно было на что посмотреть. Под деревьями и между кустами в прихотливых позах располагались живые скульптурные группы. По дорожкам и, не взирая на них, совершались все виды перемещений: от ходьбы на месте до гигантских прыжков. А какие вензеля выписывались бегунами! Какие немыслимые столкновения тел происходили в, казалось бы, совершенно свободном пространстве! С высоты какого-нибудь двадцатого этажа склонный к созерцательности жилец вполне мог предположить, что наблюдает движение человекоподобных монад. И притом безо всякого увеличительного стекла.

Вблизи жизнь обитателей находящихся под наблюдением корпусов представлялась более организованной. Неизменным сохранялся дневной распорядок, центральным пунктом которого был, естественно, обед. Запах развозимого по палатам на двухэтажных тележках обеда способствовал организации динамических процессов: неопределенное мотание обретало смысл и цель, лица оживлялись желанием.

По четвергам совершалось общее омовение телес с последующей сменой одеяний. Назвать то, что облекало тела постояльцев этого заведения, одеждой никак не получается. Все части сменяемых туалетов были взаимно несовместимы ни в одном пункте. А о цвете и говорить нечего: регулярные стирки с хлором вели с ним решительнейшую борьбу на поражение. Скажем, если соотносить верх и низ, то здесь наблюдалась устойчивая несоразмерность. У Святополка одно время на высоком узкоплечем теле имелся широкоплечий синий двубортный пиджак с золотыми пуговицами – только на втором, не застегивающемся, ряду – и очень короткие панталоны пижамного происхождения. К борту пиджака был прикручен значок. «Это Звезда Героя Советского Союза», – сообщает Святополк. Пусть будет так. Он все равно не поверит, что это «Знак Почетного железнодорожника», Бог весть, какими ветрами занесенный сюда. Обнаженные лиловые ноги, напоминающие хоккейные клюшки, нередко дополнялись легкими босоножками. Все детали туалетов свободно перемещались во времени и пространстве от тела к телу, образуя причудливые сочетания.

Среда, суббота и воскресенье отводились под контакты с внешним миром, с отклонением только в случае карантина. А карантины эти с такой же регулярностью, как смена времен года, приключались ежегодно, захватывая все пространство предновогодних и послерождественских праздников всех конфессий. Борьба с заразой стояла на первом месте в рабочих планах Центра Милосердия. Что, на мой взгляд, дополнительно свидетельствовало о стабильности жизни его обитателей.

Однако и для нестабильности находилось место. Начать с того, что не щадили этот заповедник даже гражданские страсти. Дивно было узнать, что его обитатели должны принимать участие в выборах. Начало девяностых годов. Выборы. Вопрос стоял ребром: демократы или коммунисты. Больница ходила ходуном. Весь персонал – от старшей сестры до гардеробщицы – готов был жизнь отдать за коммунистов. К тому времени еще действовала партийная организация лечебницы, вожаком которой была старшая медицинская сестра мужского отделения. Что-что, а дисциплина в больнице была тогда идеальная.

Прежде чем появиться в Москве, «старшая» заработала полную «выслугу лет» далеко за Уральским хребтом в пенитенциарных заведениях социалистического общества. В отделении от нее зависело все: и принятие на работу, и увольнение по собственному желанию. Она определяла и характер лечения, устанавливаемого ею совместно с главврачем. Ее слово было законом и для больных, и для здоровых.

Но и снизу, так сказать, из самой гущи душевнобольных поднималась волна горячей любви к коммунистам. Святополк так сразу и объявил без всяких обиняков: «Мы все за коммунистов. Коммунисты должны бороться с демократами». – «А ты разве тоже коммунист?» – неуверенно осведомилась я. – «Нет, но мне сказали, что можно стать коммунистом – если голосовать за них».

Среди помутившихся разумом была большая, если не преобладающая, часть бывших членов партии. Они, видимо, не подозревали, что время способно играть с людьми злые шутки. И потому бестолково метались по коридорам и затевали бурные споры с мнимыми оппонентами. Одним словом, горячились. Но, если правду сказать, им было из-за чего горячиться. Новое время несло с собой совсем иной дух – дух предприимчивости. Тихий «лепрозорий» тоже постепенно стал втягиваться в общий оборот добывания денег.

Подталкиваемая нищетой, дирекция дома скорби пошла на сближение с баптистами, которые ради спасения своих душ и помощи братьям своим обеспечивали ее подопечных кое-какой одежонкой, дополнительным воскресным питанием и легкими мирскими радостями. Баптисты устраивали воскресные праздники с шарадами и презентами, с участием на равных поднадзорных и надзирателей в качестве вокалистов, чтецов-декламаторов и даже танцоров. Одним словом, баптисты несли свет во тьму больничной безысходности, тем привлекая к себе слабых духом. Баптизм выглядел весьма соблазнительным. И тут пошли среди обитателей дома сомнения, колебания: «А, может, лучше стать баптистом?» – В общем, ерунда какая-то.

В день выборов – воскресенье – заведение закрыли для внешних посещений. Можно было наблюдать, как сразу после завтрака сестры в белых накрахмаленных халатах поднимают с железных коек с пролежанными матрасами подопечных, получивших накануне добрую порцию успокоительного, и ведут их вниз – в актовый зал. «Старшая», держа в руке веером их паспорта, по алфавиту выкликает голосователей. Получив с уже проставленными знаками волеизъявления бюллетень, гражданин бесконечно долго выводит забытые буквы своей фамилии. Вот если он не одолеет этот барьер – рука не выведет с детства знакомое слово – тогда прощай выборы! Прощай гражданский долг…

Прошло несколько лет и в больнице, поменявшей статус Интерната на Центр Милосердия, произошли заметные изменения. Сильно поредели ряды страдальцев из коммунистов. Откочевали от Центра Милосердия и баптисты, что поспособствовало умягчению политических нравов и привело к очевидной гомогенизации местного общества. Это, однако, вовсе не означало, что было достигнуто общее единоверие. Язва несогласия развилась на, казалось бы, самой здоровой части больничного организма – на его управляюще-надзирающей части.

Поначалу исподволь, а потом откровеннее и циничнее Интернат или Центр Милосердия, как Вам будет угодно, стал заполняться платной клиентурой – совсем не обязательно такой уж хворой.

Ремонтируясь и хорошея той частью, где находили прибежище оплачиваемые страдальцы, заведение удивительно хитроумно самоуплотнялось в своей старой некоммерческой части. Не все одобряли этот путь обновления, не у всех вызывал он энтузиазм.

Одно дело, когда в палате стоят шесть кроватей, и две из них частенько пустуют. То кто-то «сорвался» и пришлось перевести его на самый верх с особо прочными решетками. А то и естественный конец настигнет обитателя этой тихой заводи. И совсем другое, когда в том же самом пространстве раскидываются тела сначала восьми, затем десяти, а под конец даже дюжины избирателей. Естественно, уже не так просто влететь в палату пышащей здоровьем и праведным гневом медицинской надзирательнице и в мгновение ока перетрясти постели, вышвырнуть содержимое тумбочек и шкафа. В приюте свято блюлась Христова заповедь: «Не собирайте себе сокровища на земле». И вылетали из-под матрасов куски хлеба и алюминиевые ложки, а из тумбочек старательно упакованные в обрывки газет окурки разной степени не-докуренности, пластмассовые стаканчики, некогда наполненные йогуртом или сметаной, а ныне набитые спитым чаем – когда-то навестят родные.

Теперь все не так. Никто не влетает. Никто зычно не кричит: «Кто разрешил книжки читать? Почему домашние тапочки? Почему сигареты в тумбочке?» – А какие это сигареты – смех один – только и годятся на обмен – с теми, к кому совсем уж никто не приходит. Однако за добрый окурок можно выменять кусок-другой сахара.

Лежат одетые в несоразмерные одежды на убитых тяжестью предшественников матрасах двенадцать подопечных Центра Милосердия и то ли спят, то ли тихо распадаются на части под действием умиротворяющих таблеток. А в коридорном телевизоре новый ясноглазый претендент на российское президентство демонстрирует черты истинного политического лидера… Видимо, исходя из какой-то медицинской или дисциплинарной целесообразности, стульев в холе не имеется. И в вялом перемещении перед телевизором колышутся потенциальные граждане, ненавязчиво подгребаемые к экрану медицинским персоналом. Но не чувствуют кандидаты в избиратели мощи лидерского взгляда, не слышат музыки новой логики обращенного к ним слова, не волнует их и партийная принадлежность грядущего президента. Растворились во времени наиболее убежденные ревнители ушедшего строя, а оставшихся уровняли в политических взглядах мощные дозы успокоительных, принятые ими за минувшие годы. Да и персонал не слишком волнует исход выборов в их отдельной избирательной точке. Уж давно все учтено и подсчитано до всякого уяснения сути происходящего.

От входной двери до палаты надо пройти шагов двадцать. Но мне, чтобы преодолеть это пространство, требуется особое мужество и спокойствие. Еще подходя к этажной двери, вижу через стекло привычную картину: стоят застывшие в напряженных позах каменные изваяния – это бессменный авангард встречающих. Ждут, конечно, все. Приходят-не приходят – это не важно. Все равно ждут. Но в авангард выходят сильнейшие и терпеливейшие.

– К вам пришли! К вам пришли! – рвется в коридор весть о моем появлении. К кому пришли? К ним или ко мне? – Это косноязыкий Миша – к нему не приходят. Он блаженно смеется, переживая мой визит как встречу с собственными родными.

– А ко мне прийдут? – тотчас осведомляется он у меня. И я уверенно убеждаю его, что да, прийдут. – А когда? – требовательно вопрошает несчастный. – Сегодня?

Мне бы пролететь мимо – ведь давно знаю, что нельзя смотреть в глаза обитателей этого милосердного заведения. Черт попутал – все-таки взглянула. Теперь стою и, виляя взглядом, пытаюсь неубедительно убедить доверчивую душу в непремен-ности близкого свидания с несуществующими родными.

На обезображенных болезнью и длительным лечением лицах глаза живут своей особой напряженной жизнью. Взгляд в упор, как выстрел в душу. А не ответишь своим взглядом – как откажешь в последней просьбе… Темное пламя мерцает в глазах даже самых блаженных лиц. Один из таких – вечно улыбающийся, с тоненькими струйками прозрачной слюны – Юрочка – уже около меня. Кажется, без него не обходится ни одно посещение. Это небольшое существо – без пола, без возраста, без цвета, без волос – совершенно бескорыстно. Открыв маленький круглый ротик, он с восхищением наблюдает, как посетители одаривают своих подопечных плодами застенной свободы. Как бы не своею волею он оказывается в тесной близости от акта передачи и – непосредственно за этим следующего – акта поедания принесенного. Некоторые, в особо нервном состоянии, безо всяких обиняков дают ему понять, что, мол, поди прочь. Но Юрочка так поглощен созерцанием, что не слышит угроз – не чувствует, что над ним сгущаются тучи. Да как тут уйти, когда перед глазами развертывается волшебная картина появления из пакетов, сумок, банок дивных по виду и запаху разных разностей.

Юрочка один из старейших обитателей этого богоугодного заведения, но нет в хрониках Интерната-Приюта свидетельств интереса к нему из внешнего мира. Правда, когда опекали страдальцев баптисты и устраивались чаепития с раздачей подарков, где между прочим могли встретиться даже шоколадные конфеты, и до Юрочки кое-что доходило. И он мог вкусить от сказочных даров свободного мира. Так что и Юрочка знал вкус лакомств. Естественно, не всех и не в полном объеме… А кто вообще может иметь такие знания в том самом полном объеме…

Вот и другой старинный мой приятель тянет навстречу мне руки – две о семи пальцах. Уж кому-кому, а ему можно все – и объятия и поцелуи – ведь он мой жених. Всякий раз при моем появлении он с сияющими глазами вопрошает: «Моей невестой будешь? Выходи за меня замуж». – «А как же муж? Дети? Как быть с ними?» – смеясь и как будто принимая игру отвечаю я. Но «жених» не считает происходящее игрой. Он серьезен. – «Ты лучше за меня замуж выходи», – настаивает он. Его рот еще хранит память о некогда полном наборе зубов. В губах еще догорает кармин. Обе его руки цепко ухватили мою с явным намерением напечатлеть на ней поцелуй. Но в руках тяжелые сумки, а ноги продолжают тянуть тело, прервавшее под напором жениховского приветствия стремительный полет.

Из сумрачной глубины коридора уже начали подтягиваться вялые тени. И у дверей палаты замаячили фигуры старожилов здешних мест. Как всегда последним появляется Шота. Загадочнейшая личность. Он с достоинством вдвигает в дверь свое плотное ладно скроенное тело. Облачение, естественно, местное. Спокойное умное лицо. Серые внимательные глаза. Никаких признаков безумия, да и лет ему явно недостаточно, чтобы проходить по разряду геронтов. Был он мне представлен в качестве «лучшего друга» и с особым энтузиазмом по поводу его осведомленности в делах Китая и Кореи. Заранее сердясь на возможное неверие в способности своего нового друга, Святополк сердито повторял: «Он знает китайский, он в Китае жил! Он все знает и про Китай, и про Корею! Вот спроси его – спроси… Он и по-китайски может! Шота, скажи что-нибудь по-китайски!».

В первые годы знакомства эта сцена повторялась при каждом моем визите. Обычно Шота, окинув меня мрачноватым взглядом, молча задвигался за спины клубящихся вокруг нас любителей неформальных свиданий.

Никогда не следует обольщаться, что можно иметь окончательное суждение о каком-нибудь, пусть и очевидном, предмете. Казалось бы, что может быть определеннее приюта для страждущих душ – времени здесь, как и зеркал, нет. Порядок задан от века. Все, что выбивается из общего ряда звуком или действием, моментально исчезает в неведомых недрах. Всё и все на своих единожды установленных местах. Почти как в порушенном времени, о котором тосковал троллейбусный революционер. Так мне казалось.

Правда, несколько портила картину бесконечная смена надзирающих лиц. Как не прийдешь, обязательно в качестве дежурной сестры окажется новая добротная молодка в круто накрахмаленной белой униформе с такими же круто завитыми волосами. Их, этих молодок, и не различишь. У одной губки как-будто перламутром переливаются, а у другой вроде бы нет. А, впрочем, может это всего лишь игра коридорной полутьмы. Так и не удалось запомнить, кто из них Мария Степановна, а кто Зинаида Петровна или Маргарита Тимофеевна. А ведь каждая из них была представлена так, будто работает тут спокон веков. Промелькнул даже медбрат Гоша. Также смыт волной белых халатов.

Был случай, правда, из ряда вон выходящий. Очередной белый халат и тугой перманент оказались на своем месте и второй, и третий раз. Алина Шавкатовна была дама хоть куда. И если бы не отсутствие передних зубов… А уж улыбчива она была до удивления. Ее влажноватые глаза, как будто несколько не сфокусированные, постоянно светились радостью, для которой, впрочем, не было поводов.

Позднее выяснилось, когда лучезарной Алины давно уже не было в заведении, что имела она излишнее пристрастие к алкоголю, а попросту к местному спирту. Но «работник она была дельный»: лучше всех в отделении умела приводить в чувство чрезмерно возбуждающихся. Чем же тогда отличались прочие белые халаты?

Хоровод белых халатов среднего звена отразил поверхностное обновление организма. Его же ядро, основу и опору составляли две прочные несменяемые фигуры – это старшая медсестра и главный врач отделения. Тень первой уже мелькнула в начале повествования. Однако Нина Яковлевна не такого калибра фигура, чтобы о ней допустимо было упоминать походя. Эта женщина рождена была полководцем, управителем – с энергией великого диктатора. И Судьба, испытав ее в иных местах, утвердила в достойном ее мощи месте. Положение Нины Яковлевны может быть сравнимо только с ролью земного наместника Верховной Силы. Ибо была она поставлена в то место, где только спокойствие и сила могут поддерживать порядок.

Нина Яковлевна всегда в движении. Реакции ее безупречны. Не обременяя лицо излишними выражениями чувств, она утешает мамашу вновь поступившего пациента и одновременно подписывает лечащему врачу разрешение на получение лекарств, замечая при этом, что развозящие обед сестры нарушили установленный маршрут движения.

– Не нужно устраивать драму на пустом месте. Не вы первая – не вы последняя. В конце концов болеют все… Думаете, я здоровая?

Только совсем уж слепой может поверить ее последнему сообщению – более ясную голову и крепкое тело вряд ли можно найти во всех душевно-исправительных заведениях столицы.

И к лечащему врачу: «Фаина Аркадьевна, я что-то не помню, чтобы мы Сусловой прописывали такие дозы… А Сеничкина здесь причем – ей давно уже все отменили: нет смысла. Она с сентября на витаминах… Как это все понимать?» – «Лида! Анна Петровна! Куда это вы поехали? Вы же не закончили раздачу!» – это в сторону медсестер. И не выпуская из поля своего зрения неутешную родительницу, подает надежду на некую исключительность ее ситуации. Несмотря на типичность ее случая.

– Вашего Адика, как вы его зовете, мы берем под особый контроль. Он будет приходить кушать в мой кабинет. Я лично проконтролирую, что и как он ест. Лишнего не приносите – у нас никто еще не умирал от голода.

В посетительские дни хруст ее сияющего как мартовский снег халата слышен на всех четырех этажах отделения. Над халатом высятся крепко уложенные перманентом фиалкового цвета волосы, открывающие решительный лоб с выведенными дугой бровями, с голубыми в упор смотрящими глазами и очерченные твердой рукой розовые с едва лиловатым оттенком губы. Общий фиалковый колорит головы должен ненавязчиво подчеркнуть тонкость вкуса ее владелицы. Но кто может оценить подобную изысканность? К кому обращен деликатный призыв? Не к подопечным же, право.

Бесстрастный голос, энергичная речь усиливают впечатление силы, исходящей от Нины Яковлевны. И здоровые, и больные прекрасно чувствуют это и предаются ее воле, стараясь при этом ускользнуть от ее всевидящего ока. Однако же, какой страшный контраст являют собой жизнеутверждающее – победительное – сияние «старшей» и бесцветная вялость ее подопечных.

Подстать старшей и менее значимые медицинские фигуры. Дежурные сестры, кои уже поминались, уборщицы, раздатчицы пищи, гардеробщицы, – все отличаются, независимо от возраста, обилием и плотностью тел, здоровым румянцем и прекрасно поставленными командирскими голосами.

Спешу развеять заблуждение, если таковое возникло, по поводу второй опоры Приюта Милосердия. Это не сонм сменяющих одна другую фигур – это доктор Игнат Павлович – главный врач отделения. Естественно, в больничной иерархии он – первый. Он наголову выше медицинского хоровода, ведомого Ниной Яковлевной. И если она божество, то он – верховное божество, и соответственно своему статусу обитает на верхнем этаже. Он, так сказать, засценный дирижер. На переднем же плане все-таки Нина Яковлевна.

Как и прочие труженики Приюта, Игнат Палыч – мужчина вне возраста, добротного покроя и отменного здоровья. Безупречно белый халат плотно облегает массивную фигуру, венчаемую крупной головой, покрытой темными гладкими волосами без малейших признаков седины или, не дай Бог, плешивости. У доктора превосходные крупные белые зубы и круглые черные глаза. При разговоре Игнат Палыч в упор наставляет на собеседника два пистолетных дула лишенных блеска и выражения глаз. Поначалу кажется, что доктор пытливо вглядывается в глубины вашего сознания, что каждый попадающий в поле его зрения становится объектом профессионального исследования. Со временем начинаешь понимать, что глаза Игната Палыча предназначены совсем для другого. Это нечто вроде поглощающе-отражающего устройства, позволяющего сохранять незамутненность внутреннего покоя.

Мои встречи с Игнатом Павловичем случались в комнате старшей сестры, дверь в которую была неизменно открыта. И потому, едва кто-то заходил к ней, возникал Игнат Палыч, кабинет которого был как раз напротив. К себе же Игнат Палыч не приглашал.

Беседы велись самые незатейливые и никак не касавшиеся здоровья моего и их подопечного. Да и о чем было говорить – в интернат попадали люди, относительно которых у врачей была полная ясность. Это та категория граждан, чье будущее было определено раз и навсегда. Точнее, у которых будущего, если честно говорить, и не было.

Почин разговору делала Нина Яковлевна, пеняя мне, что не всякий раз при посещении Святополка заглядываю к ней. – «Так ведь при вашей занятости грех стороннему человеку злоупотреблять вашим гостеприимством. Боюсь, вам и поесть толком не удается… – деликатничаю я. – Конечно, все на ходу, кусками…», – подхватывает тему самопожертвования эта ревнительница системы и порядка.

– А уж какие котлеты сооружает Нина Яковлевна, – вдруг не к месту брякает Игнат Палыч. – Захожу тут как-то к ней домой… дело случилось, а на столе, знаете ли, такая аппетитная горка котлет… и дух стоит… А она удивительной доброты человек. Психолог… Истинный… По глазам моим видит, что хочется мне… да и знает: некому меня вот так-то угостить. Ну и устроила мне праздник. Кажется, на Пасху это было… Как Вы думаете, Нина Яковлевна?

– Ну уж постом я мясо не употребляю… Должны бы и усвоить, Игнат Палыч.

– Должен вам сказать, – совершенно перейдя на домашние темы продолжает Игнат Палыч, – она большая мастерица по части приготовления обедов. Я теперь, как приду, так прямо к Нине Яковлевне, узнать: а что бы это могло быть у нас нынче на обед. Тут на днях уговорил ее пельмени наделать.

Сладостные воспоминания окончательно расслабляют борца с душевными недугами. Тело его, и без того лишенное всякого признака спортивности, как-то мягко обвисает. Чрево начинает распирать крахмальный панцирь халата. Бедра, которым более подходит старинное название лядвеи, раздвигаются как у роженицы. Лепота, да и только.

В иные разы дело все-таки и до Святополка доходило. Как-то под тягостным впечатлением от неуклонного убывания свято-полкова тела я задала им обоим вопрос о причине этого явления. Отчасти ответ был мне ясен, но хотелось услышать профессиональное объяснение.

– Аппетит, знаете ли, не очень хорош у вашего Святополка… Мы уж и дополнительное питание ему предписали: утром яйцо, вечером – стакан молока… С медицинской точки зрения понятно: мы вводим большие дозы лекарств, что притупляет чувство голода… – неспешно излагает Игнат Палыч, сосредоточив самое пристальное внимание на моей переносице.

– Святополк радует нас своей интеллигентностью – он единственный из наших пациентов говорит «спасибо», «пожалуйста», не пользуется нецензурными словами… – вплетает свой смазанный уральский говорок Нина Яковлевна. Даже этот говорок удивительно подходит к ее ладной скроенности.

Непременно следует упомянуть о редкой памяти и Нины Яковлевны, и Игната Павловича. Не было случая, чтобы они забыли или спутали имя хоть кого-то из своих пациентов или их родственников. Как-то при очередном визите в кабинет к Нине Яковлевне я стала расспрашивать об одном «близком друге» Святополка.

– Что-то не видно давно такого человека, у которого был сладостный голос. Он еще пел «Санта Лючия» – его, кажется, все называли Адриано Челентано…

– Ах, этот Василий Кабанов! Ну, его уже похоронили. Он у нас недолго пробыл, но хлопот доставил ужас как много: успел ослепнуть и почти совсем оглох… а все пел. Его тетка Валентина Никаноровна хотела на нас в суд подать. Мол, мы погубили редкий талант. Можете себе представить, какие люди встречаются в жизни. Можно подумать, что она к нам действительно привела Паворотти или Кобзона, на худой конец…

Буквально в то же посещение, когда произошел разговор о достоинствах Святополка, он порадовал меня убедительным опровержением своей интеллигентности, так несомненно диагностированной компетентными специалистами.

Обычно, когда я приходила, тотчас в дверях появлялись его друзья. Это помимо бескорыстных наблюдателей, «женихов» и слабых волею, коих один только вид человека за стеклянной дверью, нажимающего на кнопку звонка, приводил в сильнейшее возбуждение. Передо мной прошла длинная череда друзей Святополка, каждый из которых был представлен как «лучший друг». «Вот – это Коля – мой лучший друг, – с особым чувством говорил Святополк, – ведь правда же, Коля, мы с тобой настоящие друзья? Вчера Коля дал мне докурить свою сигарету… и еще… когда к нему приходила сестра, дал два печенья… в обмен на две твои котлеты… он сказал, что всегда будет со мной делиться».

Обмен не показался мне таким уж справедливым и потому спросила: «А как же Гена, Шота, Аристарх Петрович?» – каждый из них в свой черед был представлен, как «настоящий друг на всю жизнь». Святополк как-то недобро жмется и, не глядя в глаза, проборматывает нечто невнятное: «Ну да, ну да, они друзья… да, конечно…».

Новый друг, видимо, совсем недавно в этом славном заведении: лицо хранит еще следы иных страстей – нет в нем вялой безликости долгожителей здешних мест. Николай строго объявляет: «Мы со Святополком поддерживаем коммунистов… Ну-ка, перечисли им членов политбюро». Святополк светлеет лицом и, весь напрягшись, как перед прыжком с высоты, скороговоркой выкрикивает: «Не подсказывайте! Никто не подсказывает! Я сам… Гейдар Алиевич Алиев, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, Суслов Михаил Андреевич… Нет, так нельзя… Надо по порядку. Никто не подсказывает!».

Еще в бытность свою вольным обывателем Святополк купил огромный красочный плакат – состав членов очередного политбюро. Тогда он поражал перечислением наизусть всех фамилий с именами-отчествами этого красного списка советских лидеров. В его исполнении простое алфавитное перечисление превращалось в торжественное обещание, клятву перед лицом всей страны. Голос Святополка был тверд, глаза сияли. Несколько смущал, правда, гражданский пафос – Святополк никогда не был членом партии.

А между тем «группа друзей» и примкнувших к ним наблюдателей с возраставшим интересом следила за действиями Святополка, ожидая кульминационного момента. Момента, когда наконец будет вынута коробка с горячими котлетами и жареной картошкой, запахи коих давно уже начали волновать присутствующих.

Случилось так, что у одного из «ближайших друзей», а именно у Гены, сдали нервы. Он нарушил ритуал постепенного обнародования полученных благ, смыслом которого была именно постепенность – медленное вынимание отдельных частей приношения, почти благоговейное освобождение их от покровов. Святополк держит пока еще таинственный объект двумя длинными пальцами правой руки, в то время как два пальца левой нежнейшими касаниями размундиривают его.

Было ясно, что до «Беломора», приносимого всегда в отдельном пакете в количестве не менее тридцати пачек, очередь дойдет не скоро. Друг Гена не выдержал:

– Святополк, дай пачку, – прорычал он, оценивая взглядом величину пакета и уже вытягивая в его сторону невероятно худую желтую руку с изысканными пальцами музыканта.

– Пошел на х…! Убери руку, б….! – прогремел голос Святополка.

Вот те раз – вот вам и интеллигентность! Вот вам и устойчивый образ воспитанного человека! Сообщество «друзей» и примкнувших никак не прореагировало на очевидную бестактность. Тем не менее Святополк счел нужным прояснить ситуацию:

– Нечего лезть без очереди… мотай отсюда, пока цел!

– Да-а-а… ты сам обещал… – загугнил пустым ртом Гена, как будто не слишком обидевшись, – говорил, приедут, дам пачку, а теперь…

– Сказано: пошел на х…! – взревел Святополк.

Гена, небрежной шаркающей походкой, каким-то чаплинским манером выбрасывая стопы, с видом любимца подмостков отфланировал в коридор. Как ни в чем не бывало, Святополк продолжал освобождать дары от покровов. Уже освобожденные он беспрестанно переставлял с места на место, то закладывая в ящики тумбочки, при этом меняя порядок внутри тумбочки, затем внезапно его восстанавливая, то раскладывая прямо на постели. Все время что-то пересчитывая и переспрашивая:

– Сколько «Беломора» купила – почему не тридцать пять? Почему не принесла мороженное?

– Так вот же оно.

– Сколько раз было сказано, чтобы покупала только за сорок восемь копеек, – сурово выговаривает он мне. – А где зажигалки? Так трудно купить сразу десяток? – продолжает отчитывать он меня.

– В следующий раз привези учебник германского языка – надо готовиться… Английским больше не хочу заниматься… – безо всякого перехода требует он. И вдруг, совсем уж, как снег на голову:

– Так. Теперь давай доллары.

– Какие доллары? Для чего тебе здесь валюта?

– Ты ничего не понимаешь – я обещал Николаю – это долг чести.

Вот оно в чем дело, а я-то думала, что новый друг действительно из коммунистов… а он, похоже, из вымогателей. Впрочем, чего только не случается от помрачения разума. А, может быть, Николай имеет в виду пополнение партийной кассы?

Наконец все пакеты развернуты. Дары обнажены. Начинается вторая стадия торжества – не менее напряженная, чем первая, но более обнадеживающая. Глазам ожидающих предстало наконец и содержимое вожделенной коробки. Начинается акт благодеяния.

– Николай, тебе целую – две не могу, в другой раз. Но ты помни, что теперь мы в расчете…

– Нет. Не в расчете. Давай еще что-нибудь вместо второй котлеты.

– Можешь поесть немного картошки – только немного… и дам тебе куснуть мороженное… потом, когда сам буду есть.

Николай ловко из нагрудного кармана пижамы вытаскивает алюминиевую ложку и деловито приступает к освоению своей доли.

– А где Гена? Почему его нет с нами? – размягченно вопрошает Святополк, порываясь идти искать его.

Это оказывается излишним – всю финальную часть предыдущей сцены Гена провел в проеме открытой двери, чутко прислушиваясь к палатным звукам. Уже на ходу Гена выуживает из необъятных байковых штанин ложку, сглатывая струящуюся из совершенно лишенного зубов рта слюну.

Друзья и примкнувшие теснее сплотились вокруг благодетеля, имея наготове кто столовую, а кто чайную алюминиевую ложку. Святополк был суров, но, по-видимому, справедлив. По крайней мере таким он себя ощущал.

– Александр, а ты что здесь забыл? Ну-ка пошел…

– Шота, иди сюда, бери половину – нет целую котлету и картошку ешь. Ты мой друг.

– Аристарх Петрович, не стесняйтесь, вам положена целая котлета, я помню, как вы меня угощали колбасой… Такое не забывается!

– Михаил и Василий, возьмите по куску халы и гуляйте!

К застывшему в ступоре от нестерпимого желания вкусить от таких близких и таких недоступных мирских благ Сергею Петровичу Святополк милостиво обращает свою благосклонность, разрешая ему два раза откусить от поедаемой им самим котлеты. Для Святополка она была по счету третьей.

Как правило, конца пиршества мне видеть не доводилось. Святополк, как бы в озарении, внезапно заявлял: «Иди, иди… тебе надо торопиться – у тебя, наверно, ученый совет…».

Давным-давно я имела неосторожность воспользоваться этим предлогом для сокращения бесконечно-тягостного разговора. Святополк тогда развивал идею возможного своего участия в разведках разных стран, для чего ему срочно требовались учебники: хрестоматия по литературе для пятого класса и географический атлас. При этом приобрести их надо было непременно в магазине учебных пособий на улице Горького.

– Ты же знаешь, он совсем рядом с рестораном «Якорь», – нетерпеливо втолковывал мне Святополк, испытывавший явную неприязнь к человеку, не помнящему, где находится всем известный магазин.

Господи, какой «Якорь»? Какой магазин учебных пособий? Где они? Даже старожилы позабыли, что было на улице Горького, ныне Тверской. О чем не подозревают обитатели Приюта.

Со временем слова «тебе надо торопиться» превратились в сигнал к прощанию. И интервал между кличем «к вам пришли» и паролем «тебе надо торопиться» неуклонно сужался.

В конце концов, личное общение свелось к вопросу «принесла? – что, сколько, почему не» и т. д. – и приветственной формуле, напоминавшей о прежних симпатиях и антипатиях Святополка. Святополк приспускает веки и освежает в памяти реестр былых связей. Особое ему спасибо, что хоть немного прикрыл глаза, а то совсем измучишься, пытаясь понять, куда он смотрит. Глаза как раки расползаются по его лицу:

– Передай привет тете Нине… тете Кире… дяде Володе… Борьке… тете Дусе… дяде Вине… хлопцам передай привет… Зинаиде Ивановне… Лидуше… Севе не передавай…

Ах, Боже мой! Да как же передать приветы, когда почти все обласканные его вниманием давненько покинули этот свет. Ну а тем, кто еще топчет эту грешную землю, привет из Приюта Милосердия был бы все равно, что привет из небытия, как если бы он был от путника, бредущего по дороге, в начале которой стоит указатель «На Тот Свет». Пока бродишь по этому свету, кажется, что и не счесть всех дорог, и не думаешь вовсе, что выйдешь на ту – единственную – с которой нет поворотов… А тут – пожалуйста – более десяти лет идут приветы с финишной прямой…

К выходу меня провожает Гена. Полукружия огромных черных армянских глаз источают на меня восточную негу. Долгие годы умиротворяющего лечения не смогли освободить его от любви к женщинам. Привычным жестом подносит мою теперь освободившуюся руку к тому, что, видимо, было некогда огромным чувственным ртом. – «Придешь? Приходи!» – и уже в спину мне: «Владику привет передай!». Какому Владику? Зачем?

Книга была написана, то есть отпечатана самим автором на отечественной машинке в одном-единственном экземпляре, тщательно упакована в картонную папку с тесёмками, завязанными бантиком, что, по-видимому, должно было означать, что дело сделано. Листы рукописи несли печать времени – того лета, когда писался роман, как не очень уверенно про себя автор называл свое детище. Водяные разводы на пожелтевших и как будто пожухших от солнца страницах давали понять, что сочинитель несомненный импрессионист, предпочитающий пленэр всем прочим местам творчества.

В то историческое, для автора, время, казалось, вёдро как-то особенно неожиданно сменялось дождями, а утреннее солнце неспешно освобождало сад и лупиновый луг от густого, как сметана, тумана. Печатная машинка «Любава» – порождение позднего социализма – усердно громыхала тяжелой клавиатурой, отдыхая ночами и теми днями, когда её хозяин предавался другой своей страсти; ей было неведомо, что он служит двум богам: Аполлону – богу искусств и Мнемосине – богине памяти.

Действительно, в то лето неодолимая страсть к искусству живописи несколько была потеснена давно пробивавшейся к внешнему миру потребностью в литературном творчестве. Холст и масло не могли освободить художника от многообразных переживаний иного рода. Слово – одно только оно – позволяло уйти за границы времени и пространства. Сочинительство или, если угодно, литература были тем полем, на котором можно было воздвигнуть памятники как всем своим переживаниям, так и всем тем, кто оставил в душе знак. Во всяком случае, ничто другое, казалось, не было в состоянии освободить душу от бремени разнообразных чувств.

Рукопись была привезена в Москву, домой, где ещё несколько раз прочитана – не без удовольствия – отчасти исправлена и вновь прочно упакована в ту же самую папку с уже несколько размахрившимися тесёмками. Папка лежала перед сочинителем, и с ней надо было что-то делать. Совершенно очевидно – книгу не ждали, мир давно был переполнен уже написанным. Логичнее всего, по мнению автора, было бы отложить папку подальше и постараться забыть о ней.

Казалось бы, дело сделано: терзавшие автора фантазии перекочевали на бумагу и данный себе обет был исполнен. Но покоя на душе всё равно не было. Что-то тревожило и требовало действия. Можно было, следуя установившейся традиции, предлагать написанное разным издательствам. Именно на этом настаивал супруг автора, ибо автор оказался дамой. Супруг же, в свою очередь, оказался единственным читателем «Опуса № 1», как именовалось между ними это дитя мечты и воли.

Однако что же было предлагать – дитя не имело выраженного жанра. На многоэтажной сцене этого удивительного произведения герои появлялись на краткий миг и исчезали навсегда, хотя именно их появление заставляло писавшую руку множить страницы «Опуса». Не было сомнения, что, подобно его героям, автор был случайным гостем в писательском Эдеме – скорее всего ему совсем не следовало рассчитывать на место среди избранных. Его нетрадиционная литературная ориентация, при которой трудно было понять, идёт ли речь о разнообразии человеческих чувств и поступков или о каталоге доступных чувственных переживаний, не оставляла на этот счёт никаких сомнений.

Отчасти утешением могла служить современная литература, где торжествовала совершенная жанровая анархия и языковая раскованность. Именно в непринадлежности сочинения к конкретной форме, казалось, имелась возможность привлечь внимание к новоиспечённому сочинению «Опус № 1».

По слухам, в Москве в это время существовало много издательств, утративших в ходе неожиданного курбета российской истории – прыжка из социализма в капитализм – и деньги, и читателей. Как правило, это были специализированные издательства, стремящиеся удержаться на плаву, пополняя бюджет публикацией непрофильных сочинений.

В одном из первых издательств подобного рода – нечто вроде «Сельхозгиза» – была отмечена «чрезмерная интеллигентность текста». Автору, самолично принесшему своё детище в некогда известный всей стране орган народного просвещения, милой дамой-редактором с растерянным взглядом было сказано, что «сочинение интересно, написано хорошим языком, вызвало интерес у некоторых редакционных работников, но совершенно не соответствует характеру их печатной продукции… И, хотя действительно у них образовался вакуум в работе из-за отсутствия директив и иных руководящих материалов, они надеются на скорое улучшение своих дел…» В конце беседы, ещё раз отметив достоинства прочитанного ею, и ещё рядом сотрудников, «такого интеллигентного сочинения», редакторша смущённо призналась, что подобная публикация им не по плечу.

Автор остро переживал свое первое поражение. Конечно, вакуум вакуумом, но ведь не во всех случаях его предлагают заполнить тонкими наблюдениями и сложными переживаниями. К тому же обиженного сочинителя не покидало ощущение, что его рукопись каким-то образом нанесла ущерб уважаемому прежде издательству, как будто унизило своим несоответствием государственному уровню его публикаций. Одним словом, безответственный посетитель «Сельхозгиза» нанес удар по самолюбию обеих сторон.

Посетовав в душе на тяжёлые времена, на падение интереса к литературе и на собственную бестолковость, автор, тем не менее, решился сделать ещё один шаг. В конце концов, ведь как-то публикуются люди – вон сколько их, безвестных авторов. Прилавки завалены свежей книжной макулатурой… А тут, можно сказать, «интеллигентное» произведение… никому не нужно… а, может быть, оно действительно не нужно?

В издательстве «Оконное цветоводство», возникшем совсем недавно на руинах одного уважаемого военного издательства и, подобно другим новичкам этого бизнеса, привлекающего непрофильные сочинения для пополнения бюджета, как и в первом случае, обратили внимание на несовременную утончённость текста и посоветовали поискать места, где публикуется литература с большим диапазоном тем и направлений.

Если бы знать, где эти места… если бы найти такого издателя, который заинтересовался бы «Опусом № 1»… а как его заинтересуешь, если сам не уверен в необходимости опубликования «Опуса». У автора, естественно, не было и тени сомнения в том, что ему до зарезу нужно было перевести в слова терзавшие его переживания, но нуждалось ли так же категорически остальное человечество в знакомстве с его сочинением – не представлялось столь же бесспорным. И автор принял решение больше никуда не ходить, рукопись не показывать и к технически отсталой «Любаве» больше не прикасаться – а, может, в ней всё дело?

И тогда не подверженный подобным эмоционально– психическим колебаниям супруг взял дело в свои руки. Отставив до поры собственные проблемы, со страстью и терпением философа, радеющего о просвещении человечества, супруг разработал программу действий. Он обзванивал редакции, ездил на встречи с главными – и только с ними – редакторами, таская в рюкзаке увесистую папку с рукописью. Где-то удивлялись, где-то следовал ещё до изложения сути дела категорический отказ, где-то вежливо возвращали рукопись, мгновенно просмотренную наторевшим издательским оком.

В одном из издательств, выпускающем словари и энциклопедии, где, казалось бы, мог возникнуть интерес к предлагаемому сочинению, терпеливо разъяснили, что, по всей видимости, посетитель ещё новичок в деле проталкивания рукописей и, как таковой, ходит не по тем адресам. Путь его лежит прямиком в издательство «Органолептика» – туда и только туда.

Видно, и впрямь «Опус № 1» был никому не нужен. Уж, казалось бы, что и печатать этой самой «Органолептике», как не сочинение чуть ли не о том же предмете. Так нет же! У них, видите ли, совершенно определённая специализация. Можно, конечно, и в художественной форме, но – медицинские проблемы.

Оскорблённые общим непониманием и подавленные очевидной непривлекательностью предлагаемого сочинения, супруги решили прекратить попытки продвижения тонких ощущений и переживаний в читательские ряды и положиться на всё разрешающее время.

И занялся каждый своим делом. Супруг продолжил прерванные совсем не характерными для него действиями литературного агента свои размышления о судьбах человечества. Рассчитывал формулы, выводил кривые развития, анализировал тенденции, но что-то ничего обнадёживающего в волнах истории не виделось. К счастью для всех, он был оптимистом и полагался на победительную силу разума.

Его супруга и автор «Опуса № 1», не только не верящая в победу разума, но даже втайне сомневающаяся в его наличии в качестве руководящего начала у большинства людей, вернулась к мольберту, перед которым, как и прежде, проводила весь световой день. Так бы и жить им и не тужить. Да на злу беду или на доброе начало было у них много друзей, которые пеклись об их благе больше, чем они сами.

Особенно горячо принимала участие в их делах одна их давнишняя приятельница из светских небожительниц. Будучи свободна от всех житейских забот и имея одно только постоянное занятие – ежевечернее посещение мест скопления людей с «именами», она заполняла дневную пустоту благотворительностью. Она одаривала ей как насильственным поцелуем. Просматривая ряды друзей и близких, она вытаскивала из колоды наименее, по её мнению, преуспевших и начинала благотворить.

– Ты совершенно несветский человек! Ну, кто так устраивает вернисажи? – отчитывала она после очередной выставки неудачливую служительницу муз. Благодетельница слыла ассом светской жизни – она знала всех, и все знали её.

– Я скажу, как ты должна была сделать: заранее попросить меня оповестить моих друзей – людей с именами – актеров, режиссеров. Позвать кого-нибудь с телевидения, из газет… Пашку, Толика. Кого-нибудь из посольства…. Потом накануне вечером надо ещё раз напомнить… Я скажу тебе некоторые телефоны и ты сама позвонишь, – голос в трубке звучал уверенно – его обладательница имела большой опыт презентаций и вернисажей – и небезуспешный.

– А почему ты думаешь, что кто-нибудь придёт – ведь это твои знакомые, они понятия не имеют, кто может оказаться под именем очередной твоей подопечной? Притом все они люди деловые – им нужна конкретная заинтересованность, если не материальная, то, на худой конец, способная принести известность… Скажем, какая-нибудь абсурдная акция или, как нынче модно, проект, – старалась поколебать самоуверенность своей приятельницы художница.

– Причем здесь твое имя или твоя живопись? Твое дело организовать интересный фуршет… и потом, когда я скажу Толику, что тобой заинтересовался Пашка, что два культурных атташе извинялись, что несколько запоздают – на это же время якобы назначен ужин в английском посольстве… что будет телевидение, – все примчатся как на крыльях, – без тени колебания парировала стратегически мыслящая подруга.

– Но ведь, Павел, кажется, Николаевич пока ещё даже не подозревает о моем существовании, не то что о моей живописи, – надеялась повернуть разговор в русло привычных и, как ей казалось, реальных отношений между людьми прозябающая в светской безвестности художница.

– Надеюсь, теперь тебе ясно, что ты совершенно дикий – несветский человек… Именно из-за этого и провалилась твоя выставка, – вынесла категорический приговор неумолимая наставница.

Правда была целиком на её стороне. Напрасно художница обольщалась собственной непосредственностью и, как она полагала, умением с достоинством держаться в любом обществе. По мнению её более опытной подруги, этого было совершенно недостаточно, чтобы заинтересовать тех, от кого зависят слава и успех художника. Что-то не видно было вокруг солидных почитателей таланта, способных не только на восхищение, но и на деловые предложения. То есть не то чтобы совсем было пусто, но художница в своей наивности рассчитывала на большее. Да и житейские обстоятельства вынуждали её постоянно задумываться об исчерпаемости материи – вечно нехватало то холста, то красок – что, естественно, приземляло полёт художественного воображения. Как ни крути, а надо было искать новые пути к рыночному успеху. И, как уверяла художницу подруга, наивернейшим путем к искомой цели могло быть проникновение в светское общество.

Совместно приятельницами был разработан, на первый взгляд, блестящий план поэтапного вхождения нового соискателя в светское общество, первой частью которого мог стать ужин в виде хорошо организованного приёма. При этом акция должна была иметь вполне бескорыстный вид, и устроителем должна была выступить опекаемая сторона. Прежде всего, приглашённых следовало поразить роскошью стола. И в развитие сюжета, как бы невзначай, так сказать под сурдинку, ужин должен был сопровождаться ненавязчивой демонстрацией живописных шедевров хозяйки дома. Судя по этому плану, можно было догадаться, что подруга не очень твёрдо была убеждена в высоких достоинствах работ соискательницы, что её действиями руководила, скорее всего, тщеславная мысль о сотворении нового Пигмалиона из такого некачественного материала. Но, в конце концов, важен результат, а не побудительные мотивы. Даже сама художница не могла не признать остроумности задуманного – одно дело смотреть работы очередного анонима и совсем иное – ужинать, поглощая в непринужденной обстановке предлагаемые хозяйкой съедобные и несъедобные шедевры.

В течение недели не менее двух десятков обладателей известных фамилий получили телефонные приглашения и, что самое интересное, с удовольствием их приняли. Всякий раз после очередных телефонных переговоров организаторша считала своим долгом ознакомить художницу с общественным положением приглашаемого и с возможными выгодами от знакомства с ним. Были детально рассмотрены достоинства и недостатки каждого участника подготавливаемого со всей ответственностью события. Были также проанализированы и возможные реакции на картины хозяйки – на фоне талантливого фуршета.

Наконец все детали предстоящего масштабного мероприятия были выяснены, сценарий утвержден и до дня икс оставалась неделя. В этот момент подопечная, представлявшаяся совершенно готовой к вступлению в новую жизнь, позвонила своей неутомимой подруге и заявила, что не желает устраивать никакого приёма. Без обиняков она поставила свою руководительницу перед фактом грубой бестактности – ей, видите ли, не нравится вся эта затея. А где же она была раньше? О чём думала, когда активистка добрых дел тратила фантазию и время на, увы, бесплодные теперь, обольщения? Кажется, лопнул долго и с трудом надуваемый воздушный шар.

Можно было ожидать, что этим и закончится продвижение художницы к славе и рынку. Однако неугомонная благодетельница рассудила иначе и предложила перейти от лобовой атаки к индивидуальному террору. После длительных настойчивых переговоров со строптивицей было достигнуто соглашение о проведении серии милых домашних вечеров с отдельными представителями «света» – что-то вроде камерных диспутов на темы искусства.

Начать предполагалось вечерним приёмом для Любы Бейгл – дамы, известной «всей Москве», по словам наставницы. Правда, ещё раньше было сделано несколько попыток ввести художницу в расширенный круг околобогемных статистов – но совершенно неудачно. Замедленные реакции и бестолковость художницы могли бы хоть кого убедить в неспособности её выйти за рамки своих предвзятостей – но только не её благотворительницу. Не огорчаясь неудачами, она продолжала втягивать подопечную в орбиту светского коловращения. И добилась своего. Постепенно сопротивление ослабевало и ученица, как будто, стала усваивать новые правила игры.

Прежде всего, она забросила всякую работу: «Любава» простаивала, а мольберт служил теперь исключительно для демонстрации старых работ. И художнице стало казаться, что она превращается в куколку, затаившую все её, прежде буйные, чувства и желания. Под панцирем куколки мирно заснули неосуще-ствившийся литератор и робкий закомплексованный художник. Единственными признаками жизни были безвольные следования указаниям наставницы.

Временами куколкин супруг возобновлял разговоры о придании «Опусу № 1» статуса книги и даже позванивал во вновь найденные в интернете издательства. Результатов не было, и эти действия со временем приобрели вполне ритуальный характер. Кроме супруга и немногих близких людей об «Опусе» никто не знал, в том числе и куколкина покровительница, – не ведая о происходящей с художницей метаморфозе, она продолжала подгонять жёсткий кокон затаившейся внутри него куколки под одежды известных ей мотыльков.

На Любу Бейгл, известную «всей Москве», у наставницы были особые виды. Во-первых, Люба обладала широкими связями в мире бизнеса. Во-вторых, она могла привлечь внимание к живописи художницы известных ей работников посольств и дипломатических ведомств. И, в-третьих, на что туманно намекала наставница, Люба могла устраивать выставки в «самых престижных залах и гостиных Москвы». Последняя возможность казалась особенно заманчивой. В то время было модно развешивать картины неизвестных художников в коридорах и холлах офисов, в залах дорогих ресторанов и даже в крупных мебельных магазинах.

Было что-то сомнительное в подобном экспонировании: ведь работы у художника не покупались и даже не арендовались – ему оказывалась милость – возможность быть выставленным. Но художники шли на это, предпочитая несбыточные надежды совершенно бесперспективному хранению работ в мастерской.

Это был период, когда по несколько раз в день голос в телефонной трубке сурово вопрошал: «Ты позвонила Любе? Что она тебе сказала?». В конце концов, день встречи был назначен.

Люба оказалась рыхлой дамой постбальзаковского возраста с истекающими скорбью глазами. Большим сюрпризом явилось наличие при ней супруга – человека, как бы пропущенного через фильтр и потому не имеющего ни плоти, ни лица, ни его выражения. Тем не менее, его присутствие ощущалось благодаря прекрасным манерам и живости застольных реакций.

– Я слышал, что нынче в самых изысканных собраниях допускается вольное обращение со столовыми приборами… На мой взгляд, это придаёт застолью более демократический вид…

– Тем не менее, согласитесь, гораздо приятнее иметь дело с человеком, способным отличить рыбный нож от закусочного…

– Да-да… подобно одному из героев Пруста, заказавшему специальные серебряные щипчики для деликатного обращения с особо хрупкими пирожными…

– Нет-нет, это не «Кукла», не Болеслав Прус…

– Вы совершенно правы: мировая литература столь обширна, что самый страстный любитель чтения не может одолеть и ничтожной её части…

Ну вот, и я туда же со своим «Опусом», – мелькнуло в голове у хозяйки, чувствующей, как лопаются пузыри светской беседы.

Художнице хотелось направить течение беседы в русло более близких ей в данный момент тем: что-нибудь о живописи, о галерейщиках и галереях. Гости же очевидно игнорировали тему искусства и преувеличенно восторгались хозяйкиной кухней – особенное восхищение вызвал фаршированный кролик.

Зато прощание получилось живым, искренним. Все выражали надежду на продолжение знакомства. Целовались. Люба обещала соединить художницу со всеми известными ей владельцами галерей и ценителями живописи. Однако звонки по предложенным Любой телефонным номерам не дали ничего, кроме неприятного ощущения двусмысленности.

Бесконечно продолжая размышлять о своих постоянных неудачах, незадачливая ученица школы светских искусств поняла, что причина в ней самой. Если не лукавить, она совершенно не хотела становиться членом чуждого ей во всех отношениях общества. Её отчужденность была очевидна всем и каждому. Кроме того, укреплению деловых отношений с коллегами по ремеслу препятствовал её агрессивный индивидуализм, что сильно ограничивало её рыночные возможности. В общем, куда ни кинь – всюду клин… Получалось так, что опять-таки права была её руководительница. Как раз ей-то было совершенно ясно, что только постоянная, ни на мгновение не прекращающаяся деятельность ведёт к успеху – в любом деле – даже в завоевании рынка. Одним словом, «толците и отверзется…».

Не раздражаясь и не помня обид, наставница ежедневно подталкивала свою приятельницу к новым акциям. Дело продвинулось так далеко, что регулярно в мастерскую художницы совершались визиты различных галерейщиков. Было это утомительно и, как правило, бессмысленно. Иногда доходило до анекдота. Так один из владельцев галереи, ни разу не повидавшись с художницей и не увидев её работ, установил с ней странные, доверительные телефонные отношения, всякий раз в завершение беседы уславливаясь о следующем звонке. В итоге художница была посвящена в подробности его семейных отношений, завершившихся в конце концов разводом. Предполагалось, что в ходе дальнейших бесед её конфидент будет оповещать художницу о всех перипетиях раздела совместно нажитого имущества и детей. Но тут уж была пущена в ход откровенная ложь и художница сообщила, что она на год покидает отечество.

Не реже одного раза в неделю соискательница приглашалась в Дом Кино или Дом Литераторов. Стоя в распахнутой шубе в фойе очередного дома встречи творцов прекрасного и имея одесную свою совсем подавленную несветскую подругу, наставница стремилась направлять действия последней в нужную сторону.

– Найди Лёлю и поболтай с ней.

– А кто это?

– Я тебя с ней знакомила, весной… в Доме Архитектора…

Действительно – было дело: в вестибюле, как обычно, расцеловавшись с роскошной дамой, наставница, как будто не обращаясь ни к кому в отдельности, сообщает ближнему кругу: «Это моя подруга – знакомьтесь…»

Все согласно кивают головами. Дама скользит невидящим взглядом, игриво целуется с подошедшим драматургом и, подцепив его под руку, влечёт к стайке оживленно щебечущих красавиц… Она-то как раз и была знаменитой актрисой по имени Лёля.

Слабые успехи подопечной даже в самых незатейливых делах не смутили наставницу и, несмотря на некоторые очевидные промахи и вестибюльные неудачи, решено было выпустить недозревшего статиста на паркет гостиной самой руководительницы.

Будучи в разное время представлена хозяйкой многим участникам приёма, ученица вполне могла считаться «своей». С неуверенной улыбкой она пыталась завязать, как ей казалось, непринужденную беседу то с одной, то с другой группой людей. В предваряющих вечер беседах хозяйка пыталась внушить ей, что фуршет самая удобная форма общения людей разной степени знакомства. В том-то и дело, что кроме новой соискательницы все были давно и хорошо знакомы. Она же чувствовала себя чужеродным телом, совершенно не представляя, о чем, например, можно было бы спросить жену известного литератора, стоявшую с той самой Лёлей. Или, как поддержать беседу о грядущих перестановках в министерстве культуры, когда ты внезапно оказываешься в центре кружка оживленных этой темой мужчин. Как ни тщилась она, ей не удавалось ничего добавить к набору баек об отечественном президенте и к анекдотам о думских радетелях о народном благе.

Не было у неё ни новых фактов из жизни звёзд, ни оригинального взгляда на их жизнь… Ничем-то она не могла удивить публику и привлечь к себе благосклонный взгляд изысканного общества. Ощущая свою полную непричастность обряду общения, она совсем, было, решилась по-английски покинуть гостиную своей приятельницы. Почему-то уйти не простившись называлось в том обществе «уйти по-английски».

Её остановил не совсем трезвый, но страстный голос одной из участниц приёма, кажется, журналистки. Молодая особа безапелляционно поносила «этих идиотов, которые, видите ли, грудью защищали демократию…»

Видимо, в кружке, центром которого оказалась журналистка, возникла тема событий августа девяноста первого и октября девяноста третьего годов – по мнению «уходящей по-английски», выдающихся дат отечественной новейшей истории. Куда девались неуверенность и скука, сковывавшие весь вечер протеже хозяйки салона.

– В критические моменты истории гражданин обязан быть на стороне демократии! – гремел голос пробудившейся гражданки. – Сколько можно быть среднестатистическим анонимом, совесть которого растворяется в общем бесчестье!

Журналистка в ужасе замирает. Она не может понять, откуда этот пафос: здесь все «свои» – все за свободу и демократию… Зачем же всё принимать так близко к сердцу. И уж совсем глупо ходить на баррикады… для этого есть молодёжь и, наконец, бездомные…

А новоявленная Пассионария слышит доносящиеся через открытые окна крики: «Танки! Танки идут!». Перед глазами проплывают бронетранспортёры, с трудом протискивающиеся в узких переулках московского центра в августе девяноста первого. Она на кухне слушает «Эхо Москвы», призывающее поддержать защитников Белого Дома. И вот уже она передаёт ещё горячие, остро пахнущие чесноком, котлеты стоящим на помосте людям в монашеском одеянии…

Спровоцированный котлетным духом всплывает совершенно чуждый центру города запах ночных костров. Это уже осень девяноста третьего года. И опять, подхватив с именинного стола что смогли унести её руки, она впервые в жизни перелезает через баррикады, сложенные из ящиков и откуда-то взявшихся ломаных стульев. Под стенами Моссовета, где она оказалась по призыву Гайдара, её заключает в объятия восторженный бородач, пытающийся в братском поцелуе соединить её со свёрнутым российским триколором. Все эти волнующие её запахи, образы, звуки пытаются вырваться наружу… но до удивленной журналистки доходят лишь бессвязные фразы и слова: Белый Дом, Моссовет, баррикады…

– Это же смешно! Вы – интеллигентная дама, не девочка, лазите с бомжами по мусорным кучам, чтобы принести еду, которую, извините, и без вас вполне могли принести…. Дайте мне слово, что вы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не пойдёте защищать сомнительные принципы сомнительных лидеров, – твердила журналистка. – Ну, хотите, я стану перед вами на колени и буду умолять вас – только никуда не ходите…

– Нет-нет и не просите… вот возьму и всё равно пойду, – множила несостоявшаяся светская дама нелепости этого вечера.

Ну что тут скажешь: действительно, выбрано было самое неподходящее место для гражданских откровений, – все разом были поставлены в идиотское положение. И уход получился совсем не «по-английски».

Как ни странно, светские приключения любимицы муз (по крайней мере, двух) на этом не закончились. Наставница, полностью согласившись с неуместностью поведения своей подопечной, не сочла, однако, это достаточным поводом для отторжения соискательницы от участия в жизни, по её убеждению, уже почти завоёванного «света». «Да и мало ли чего приключается в этом самом “свете”, – в качестве всё прощающего утешения говаривала многоопытная подруга, – да и то ли ещё увидим…» И как в воду глядела.

Было открытие очередной выставки художницы. Собралось довольно многочисленное общество друзей, знакомых; в том числе людей, приглашенных наставницей.

– Ты никогда не сделаешь имени на одних родственниках да безвестных друзьях, – в который раз сурово поучала она подопечную. – Я уже пригласила вахтанговцев и кое-кого из дипа-кадемии… всё это нужные и известные люди.

Виновница торжества организовала застолье с обильными горячительными напитками, что, как выяснилось впоследствии, явилось грубейшей ошибкой. И хотя столы были накрыты в соседнем небольшом зале, любители прекрасного как-то быстро стали отвлекаться от живописи и постепенно концентрироваться вокруг вечного эквивалента этого прекрасного. Среди весёлого шума с трудом можно было расслышать славословия и приличествующие случаю тосты. Постепенно столы пустеют, ряды тостующих редеют…. И вдруг:

Мгновенная немота поражает ещё оставшихся за столом. Из дверей втягиваются, вытянув шеи и округлив глаза, ушедшие, было, почитатели живописи и просто знакомые.

– Это кто? Чьи Стихи?

– А кто читает?

– Чудаки! (на букву м)… вашу мать! Вам не дано понять истинной поэзии! Не знать Вячеслава Иванова! – как гром среди ясного неба звучит прекрасный женский голос – это известная актриса из числа гостей, приглашённых наставницей.

Судя по всему, красавица была пьяна. При этом чувствовалось, что ей хорошо – она парила над этим жалким невежественным миром.

Улучив момент, одна из наиболее шокированных дам попыталась вернуть ситуацию в русло благопристойности, предложив всем и сию же минуту выпить за прекрасное искусство.

– Да что ты смыслишь, старая б…, (дама была молода) в искусстве? Ты же не можешь отличить Вячеслава от Георгия! А кто это? Знаешь?

И опять совершенно другой, божественно-приникновенный голос искушает замерших слушателей:

В рядах слушателей замешательство. Вдруг эта хамка издевается над ними – вдруг это не Вячеслав Иванов? Тогда кто?

– Ну, московские чудаки! Узнали? А этого тоже не знаете? – гневно гремит тот же актерский голос:

– Вот уж действительно «жемчужный водомет», – произносит кто-то вполголоса. Слова действуют как удар бича по крупу лошади. На несчастных, поэтически малообразованных участников застолья полились потоки огненной лавы, где сплелись воедино высокая поэзия и низкая брань. Зал опустел. Удивительным образом исчезли наставница и её именитые друзья.

До глубокой ночи продолжалось буйство разгулявшейся звезды. В конце концов, её насильственно доставили домой.

В отношениях приятельниц образовался довольно долгий перерыв. Соискательница не находила в себе сил, чтобы назвать вещи своими именами. Могла ли она сказать филантропической подруге, что та подложила ей порядочную свинью со своей чтицей. Сама же она и рассказывала бесконечные анекдоты из жизни актрисы. И бросить тяжело нетрезвую подругу на попечение художницы – тоже не самый благородный поступок. И потому супругами было принято решение забыть о том, что произошло и по возможности уклоняться от случайных знакомств.

Как-то вечером раздался звонок и, как ни в чем не бывало, подруга, слегка попеняв недоумевающей подопечной, стала расспрашивать о жизни, о работе: что нового написано, да когда ожидаются очередные выставки. Чтобы не бередить ещё свежие раны, художница решила перевести разговор в другую плоскость и необдуманно брякнула, что нынче она работает не маслом (красками), а чернилами.

– И что же ты пишешь? Рассказы? Повести? Или, может быть, замахнулась на роман? А кто читал? Ах, никто…. А где издавать собираешься? Не собираешься? Не хочешь или не можешь? Слушай, я тебе дам телефон моих знакомых – они литагенты. Они уже издали многих наших друзей… Ты им позвони – прямо сейчас. Они всё устроят.

Не придав особого значения пробуждению нового интереса со стороны своей бывшей наставницы, художница намеревалась продолжить лишённую суеты жизнь не известного миру творца живописных и литературных шедевров – таковыми они казались, по крайней мере, ей. И, как и прежде, оказалось, что человек предполагает, а, в данном случае, владелица литагентов располагает.

Ежедневно по телефону опять звучал один и тот же вопрос:

– Ты позвонила?

– Зачем звонить? Это бесполезно…

– А ты позвони – пусть у них лежит, а не у тебя…

– Да ведь есть уже опыт… уж хожено-перехожено по этим издательствам. Зачем втягивать чужих людей…

– А ты позвони – это их профессия, их дело проталкивать рукописи.

– Знаешь, я вообще решила ничего не издавать. Забудь о рукописи и оставь меня и людей в покое…

– Да, учти, если они издадут, то с тебя тридцать процентов гонорара…

Как-то вместо приветствия благотворительница начала телефонный разговор словами:

– Поговори с Ольгой Павловной – договорись о встрече – она заинтересовалась… передаю трубку.

Никакого интереса из разговора с Ольгой Павловной не почувствовалось, но договоренность была достигнута. Действуя по законам детективного жанра, агенты уклонились от личной встречи. Рукопись была передана автором через безвестный киоск, откуда её должны были забрать третьи лица. Не хватало только похищения рукописи или её автора и вполне созревал сюжет для нового сочинения.

В течение года литагенты мужским или женским голосами сообщали автору о перемещении рукописи по территории Москвы – от одного издательства к другому. Однажды возбуждённый женский голос одного из агентов радостно сообщил:

– Берут, но из текста надо будет убрать всю лирическую трепотню – ну, то, что вы имеете в виду как литературную аранжировку. Это элементарно сделать. Да мы вам поможем – в два дня и организуем. А издадут в момент. Это издательство «Свет и воздух» – простаивают они.

– Верните, пожалуйста, рукопись.

– Ну, вот. Уже и обиделись. За публикацию надо бороться. Подумаешь: чуть подредактировали бы… смысл всё равно останется… Не убудет вашей книжечки… Ладно. Не хотите так, поищем другое издательство. Рукопись пусть пока у нас побудет… А то, может, самую малость подбрили бы и, глядишь, малой кровью обошлось… а какое дело сделали бы…

Как-то на оживленном перекрестке в центре города судьба свела незадачливого автора со старинным приятелем. Узнав, что художницей написано нечто литературное, приятель сильно удивился:

– Ты же не писатель, ты – художник. Что тебе в голову взбрело романы писать…. А о чем хоть ты пишешь?

– Понимаешь, меня интересуют разные эфемерности… изменения цвета… человеческие реакции… особенно на запахи, на ароматы, – бессвязно лепетал смущенный автор, со всею очевидностью внезапно представивший себе всю нелепость своей литературной затеи.

Стало неловко, что вполне серьёзно она ведёт речь о какой-то ерунде, имеющей, разве что, домашнее значение. Приятель же, оживившись, задал странный вопрос:

– А про алкогольные ароматы у тебя там ничего нет? Как разные сорта водок пахнут или, того лучше, тёплый самогон? А? Можно как бы невзначай подпустить пару рецептиков – вроде анекдотов… из жизни алкоголиков… А?

«Издевается – надо думать, – обескуражено подумала художница, – а как иначе можно относиться к моей затее…»

Природа ни на миг не сбилась со своего оборотного круга: и ещё одна зима сменилась весной, а потом и летом. Все забыли о возникшем, было, на горизонте новом для мира сочинении. Разве что давно не видевшиеся друзья внезапно озарялись воспоминанием:

– Что? Книжка твоя так и не вышла?

Это вызывало теперь весёлый смех супругов – автора и её верного сопричастника неизвестного сочинения.

Ранней весной приехала из Америки их давнишняя приятельница. Была она историком, родом из России. Написала о Смутном времени в России, и её рукопись находилась в одном из самых престижных издательств. По делам редактирования она довольно регулярно появлялась в Москве. Как о весёлом анекдоте ей было рассказано о рукописи. Узнав, что картонная папка со шнурками по-прежнему в руках литагентов, американская подруга предложила связать самого автора с главным редактором своего издательства. Это совершенно дикое, несуразное предложение немедленно было отвергнуто. Даже на одно малое мгновение невозможно было представить стоящими рядом тома безвестного псевдописателя и, скажем, всемирно известного М. Л. Гаспарова или даже Чхартишвили, сочинения которых в числе прочих именитостей и выходили в этом издательстве. А можно ли было представить себе этого несуществующего автора по соседству с Иосифом Бродским? Никогда! Ни за что!

Тем не менее, подруга позвонила главному редактору и получила согласие на встречу с неведомым автором, но хлебнувший горького опыта автор на связь не вышел.

Навестив в очередной раз столицу по делам Смутного времени, подруга выяснила, что незадачливый сочинитель вёл себя крайне легкомысленно и не ударил пальцем о палец. Подруга ещё раз напомнила в издательстве о лежащей без движения рукописи, а супругам высказала всё, что она думала по поводу их социальной инертности.

– Писать – так мы все горазды, а издавать, так нас нету! Боитесь ответственности! Своими амбициями дорожите! А вдруг что не так! А вдруг опять отвергнут! А кто же будет сеять разумное, доброе, вечное? – обличала она друзей хорошо поставленным голосом бывшего лектора бывшего общества «Знание».

Осталось загадкой, почему она была так уверена, что рукопись содержит именно разумное, притом и вечное, – ведь рукопись она не читала…

Филиппики американской подруги не произвели ровным счётом никакого действия на создателя «Опуса». Супруг же и со-деятель здраво рассудил, чем чёрт не шутит, переправить рукопись в ожидавшее её издательство. Решено было не привлекать к делу опростоволосившихся литагентов. В роли же посредника выпустить знакомую с текстом подругу-журналистку.

Рукопись была передана в руки главного редактора и оставлена для прочтения. И через несколько дней был звонок.

– Приезжайте заключать договор…

Боже! Что тут было! После первых бессмысленных восклицаний:

– Это кто? Я должна приехать?

– Если вы действительно носите фамилию указанного на титуле автора и если вы согласны оставить рукопись у нас, приезжайте.

– А когда можно?

– Да хоть завтра утром – в десять вас устроит? Или позднее?

– Нет-нет! В десять – давайте в десять!

А как, собственно, заключают договоры? Подобного опыта у автора не было до сих пор. И надо же было, как некстати, её опора и надёжа – её супруг угодил в больницу… не с кем даже посоветоваться…. А литагенты? Нет – только не с ними… Их, пожалуй, не мешает предупредить, а то, чего доброго, как раз в этот момент они ведут переговоры…

На литагентов новость произвела ошеломляющее впечатление. После стольких усилий – после того, как они, по их словам, обошли всю Москву, этот безымянный автор умудрился чудесным образом обвести вокруг пальца самого неприступного из всех редакторов… к которому они даже не пытались подступиться.

– Попытайтесь перенести подписание договора хотя бы на следующий день. Необходима консультация с юристом – у вас есть личный юрист? Ах, нету! Слушайте: уговорите дать вам договор денька на два, мы организуем встречу с нашим юристом. Всё детально обсудим… заготовим черновик…

– Мне же сказали приехать, чтобы сразу подписывать договор… Мне кажется неловко просить об отсрочке – как будто есть сомнения в их порядочности.

– Ах, напрасно – напрасно… Ваша неопытность может сослужить вам недобрую службу… Ага! Вот мы как сделаем: вы берёте незаполненный бланк и просите дать вам время для обдумывания условий, а сами бегом к телефону… есть же у них там свободные телефоны… или хоть автомат в коридоре… и звоните быстренько нам на мобильные – у вас ведь есть все наши номера. На всякий случай запишите-ка ещё разок.

– А если скажут: все вопросы давайте сразу и обсудим. Условия договора обычные – чего тут долго думать.

– А вы разыграйте, например, неприятности в животе и скорёхонько к автомату. Послушайте, может, вы у кого-нибудь на денёк позаимствуете мобильный… потом отдадите… Мы бы и свой какой-нибудь вам дали, но мы оба завтра в разных местах мотаться будем. В общем, не робейте – блюдите свой интерес… Не дайте себя обмишулить… И звоните, звоните любому из нас в любой момент.

Из разговора с литагентами автору стало ясно, что подписание договора – дело весьма хитроумное, и что смысл самой акции сводится к тому, чтобы правдами или неправдами каждой из сторон извлечь максимальную выгоду, реальные формы которой написавший пока не представлял. Ясно было как день, что неискушенному человеку ни за что не одолеть умудренного опытом и превосходящего его хитростью хищного асса издательского дела, образ которого слепили всезнающие литагенты.

– В конце концов, мне следует их, – как почему-то во множественном числе именовала главного редактора автор, – благодарить за одно только намерение напечатать меня. До них мой «Опус» никто и всерьез не принимал, а они… – они издают Михал Леоныча Гаспарова – почитай, нашего Данта… и меня… хотят… Нет! Не могу поверить! Вдруг: приеду я завтра, а мне скажут – извините, мы передумали. О каких условиях тут можно говорить – просить об отсрочке… Да не буду я никаким литагентам звонить. Как это они себе представляют: прихожу, здороваюсь, мне показывают договор, хватаюсь за живот, сгребаю бумаги и прямиком в ватерклозет? Так что ли? Меня непременно за сумасшедшую примут.

Позвонил из больницы сгорающий от нетерпения супруг.

– Так и сказали? Чтобы приезжала договор подписывать? Неужели сам главный редактор звонил? Отнесись-ка посерьёзнее к тому, что литагенты тебе говорили – они люди тёртые. Может, действительно попытаешься отсрочить подписание или хотя бы по телефону с ними свяжешься… И не надо ни в какой сортир уходить, а прямо от редактора… извинишься и попросишь разрешения посоветоваться со своими юристами – мол, есть некоторые неясности в отдельных пунктах…

Бедный, сломленный нежданно-негаданно свалившимся на него счастьем, безвольный сочинитель чувствовал, знал, что ни единого совета самого искреннего доброжелателя он просто не в силах выполнить.

Поутру по бескрайним заваленным хлюпающим снегом просторам дальних московских окраин брело совершенно опустошённое существо, именуемое автором. В окружавшем его враждебном, как ему казалось, пространстве, где нельзя было различить улиц, не говоря о переулках, люди, не дослушав обращённого к ним вопроса, с лицами глухонемых, продолжали свой путь из неведомого в незнаемое.

Двое неплохо, для этих мест, одетых мужчин, оживленными лицами и целеустремленностью движения привлекли внимание безнадежно заплутавшего в московских хлябях «литератора». Обращенный к ним вопрос, вполне невинный: «Извините, как пройти к Докучаевским Садам?», – вызвал совершенно удивительную реакцию. Жеманно воздев руки к небу и закатив глаза, тот, что постарше, как читающий революционные стихи поэт, вскинул голову, взметнув надо лбом золотистое крыло волос:

– Ох! Только не это! Только не это! – вскричал он в непонятной капризной истоме и, по-дамски виляя бедрами, засеменил вслед ушедшему вперёд спутнику.

Пахнуло Парижем… по дорожкам Булонского леса пылкий господин де Шарлюс догонял своего неверного возлюбленного Мореля.

Тотчас на душе стало свободно и радостно: всё будет хорошо! Всё будет прекрасно… Я иду подписывать договор! Мой «Опус № 1» будет книгой! Я становлюсь писателем! Как Пруст… почти… Вперед! И никаких сомнений! – гремели колокола в голове утратившего всякое представление о времени и месте действия автора, бредущего по трамвайным путям, перелезающего через цементные завалы и гигантские жестяные трубы…

В течение шести месяцев была проведена работа с редактором, корректором и даже с художником. Художник – необщительный молодой человек – как-то сумрачно пожелал ознакомиться с художественным богатством начинающего литератора. Последнему и самому хотелось показать свои работы – ни в коем случае не для того, чтобы ими иллюстрировать свой «Опус», а в тайной надежде, что это натолкнет мрачного художника на оригинальную идею оформления авторского первенца.

Больше всего не хотелось яркой блестящей обложки – но, кажется, в этом издательстве подобное оформление не практиковалось.

Так вот. Ровно через полгода, как в момент подписания договора об этом уведомил главный редактор, но во что совершенно не поверил автор, из издательства позвонили и сообщили, без лишних слов и ажитации, что книга вышла и можно получить авторские экземпляры, а, впрочем, хоть весь тираж… в счёт авторского гонорара. Буде же кто из близких или знакомых пожелает приобрести прямо сейчас, не дожидаясь поступления книги в магазины, может сделать это на книжной ярмарке. И сообщалось об этом так, как будто это было вполне заурядное событие – и в мире с появлением «Опуса № 1» ничего не изменилось.

Бедный-счастливый автор чувствовал, как земля уходит из-под ног, как душа покидает осевшее тело. Держась обеими руками за телефонную трубку, как за последнюю оставшуюся реальность, автор – отныне именуемый «писатель» – прошептал помертвевшими губами:

– А она красивая?

– Что-что? A-а, красивая ли? Да нам всем она в целом понравилась, – ответила трубка. – А вы разве не видели макет? Странно… с вами должны были обсудить весь макет, оформление… Ну что ж, приезжайте, забирайте, что положено… Заодно и увидите.

Не было сил подняться. Тело будто свинцом налилось и отказывалось выполнять волю помрачённого разума.

Утром выяснилось, что за книгами можно приехать только во второй половине дня, что действительно в счёт гонорара – величина которого супругам представлялась безмерной – можно взять сколько угодно экземпляров… но ноша будет нелегка.

В издательстве почти никого не было: все были на ярмарке. Принесли книги. За прозрачной вакуумной оболочкой были видны две прекрасные птицы и дивные плоды.

И опять, как и накануне вечером, автор испытал шок.

Дрожащие пальцы нетерпеливо пытались сорвать плотное прозрачное покрытие – оно не поддавалось. В страстном желании увидеть своё дитя обнажённым, бедняжка пыталась ногтями и зубами разодрать грубый шов, соединяющий края обёртки, сквозь которую мерцала нездешняя красота. Кто-то подал ножницы – покровы спали. Увиденное превзошло все возможные варианты прекрасного. Плотная обложка была зернисто-матовой. На обеих её сторонах с сохранением всех цветовых нюансов был воспроизведён восхитительный натюрморт итальянской художницы восемнадцатого века.

Боже! Но то, что ожидало супругов внутри книги, вообще превзошло все их фантазии. Там, ловко расчленённые деликатной рукой нелюдима-художника, предваряя отдельные части текста, красовались куски собственных больших композиций любимицы Аполлона.

– Ведь мне что думалось: он только будет иметь их в виду, а он… Как же ему в голову пришло такое… Он волшебник… Придумать такое, – в полном смятении чувств бормотал потрясённый автор.

– Где он? Я хочу видеть этого человека! – почти по-гоголевски восклицал новоиспечённый писатель.

Оставшуюся часть дня супруги не ели, не пили – они восхищённо перебирали страницы такой прекрасной и такой чужой им книги. Их детище, их «Опус № 1» больше не принадлежал им – он вышел на всеобщее обозрение.

– Смотри-смотри – это ведь часть твоего лица… а это Марина… а это Катенька загорает… да тут и Альфа, – любовно лаская страницы, шептал почти обезумевший автор сидящему рядом соавтору его мечты со вторым экземпляром книги в руках… как будто возможны были разночтения…

Так, забыв о времени, предавались упоительному чувству неожиданного свершения терпеливый автор и не менее терпеливый супруг.

Пришло время: куколка лопнула – бабочка выпорхнула.

На просторном, поросшем первой майской зеленью лугу, обнесенном, как средневековая крепость, по кругу жилыми и хозяйственными постройками, пляшут двое. Низкорослый, широкоплечий, обликом напоминающий рыбаков-поморов, молодой мужичок, обметав вокруг головы темно-каштановый чуб и откинув назад тело с поднятыми вверх руками, самозабвенно выплясывал, по некоторым признакам, камаринского. Глаза закрыты, а рот растянут в блаженной улыбке – и то одна его короткая, в широкой штанине нога, то другая упруго коленом вылетала вперед, крепко топая немодным башмаком о землю. А перед ним и почти вплотную к нему, сбросив в порыве танца невесомые босоножки, кружилась молодая хорошо декольтированная дама. Ее па были еще более свободны от канона, чем антраша кавалера. С закрытыми, как и у мужчины, глазами, она делала обольстительные движения телом и особенно руками, то вздымая их к небу, то как-то очень ловким и одновременно вульгарным жестом подхватывая снизу две свои круглые полуобнаженные груди, будто предлагая их в дар кавалеру. Будучи с закрытыми глазами, ее партнер чувствовал призыв и, точно ориентируясь в нелинейном пространстве женского тела, норовил уложить свою буйную голову в межгорье ее грудей, при этом цепко ухватив соблазнительницу за талию и ни на секунду не отвлекаясь от танца.

Для полноты картины нехватало балалайки. Но была гитара, обладатель которой лихорадочно стремился поспеть за ритмом все ускоряющегося движения танцоров. Зрители разместились полукругом, стоя и сидя на скамьях, случайных стульях, табуретах и пришедшихся к месту пеньках.

Дети составляли никак не менее трети зрителей. Были они разных возрастов: от студентов и учеников школ и гимназий до ползунковых ходунков и даже тех, кто мог наблюдать происходящее из материнского чрева. Кроме самых ничтожных возрастом, все с напряженным вниманием следили за танцорами.

От дальнего окоема луга, от окружавших его небольших домов, конюшен, сеновала и еще каких-то хозяйственных строений торопливо спешили замешкавшиеся зрители. Опережая их, трусцой приближались беспородные собаки. Некоторые их собратья уже лежали в первых рядах, а один – самый хладнокровный долгожитель этих мест – мирно раскинулся у ног зрителей, подставив последним лучам заходящего солнца свое кудлатое плешивое брюхо, безбоязненно разбросав все четыре конечности.

От арены действия можно было видеть конюха с мирно стоящей лошадью и двух подсобляющих, несущих на вилах сено. Неподалеку от них, под деревом стоял вольер с кроликами, и один из дворовых мужиков изготовился уносить его на конюшню.

Два чистопородных далматинца – мать и дочь – резвились перед рядами зрителей, несерьезно изображая агрессию. Временами они прерывали свои невинные забавы и, бесцеремонно расталкивая стоящих, сидящих и ползающих, устремлялись к хозяйскому дому, в который раз тщась проникнуть внутрь к накрытому для позднего ужина столу.

По диагонали луг пересекал худощавый мужчина. Он останавливался у каждой движущейся к центру фигуры и с жаром, энергично жестикулируя, как казалось, сообщал нечто важное. Можно было даже предположить, что где-то поблизости приключился пожар. И только отсутствие реакций у тех, к кому он обращался, вселяло надежду, что не все так плохо: что пожар, если он действительно возник, не достиг той кондиции, при которой следует нестись сломя голову. При ближайшем рассмотрении вестник оказался местным чудаком – по живописной неформальности внешнего вида его вполне можно было принять за журналиста или вольного художника.

Все это собрание действующих лиц и статистов живо напоминало картины Брейгеля с изображением сельских услад и мирных увеселений. И, случись в этот момент и в этом месте художник, эта жанровая сцена вполне могла бы найти достойное изображение, подтверждая собою тот факт, что время меняет только моды, а человек остается все тем же легкомысленным существом – по сути своей. Но это так, к слову. Действительно, есть в сельских праздниках нечто от вечности – момент, повторяющийся от века: люди в мирных позах, собаки, кошки – и они были на этом зеленом лугу – лошади, кролики, залитые золотистым светом утомленного майского солнца, и в центре пляшущие со всей откровенностью простонародья мужчина и женщина.

Впоследствии выяснилось, что мужчина – филолог, искусствовед, большой знаток русской живописи. А женщина – собственно, благодаря ей и была увидена эта картина, – именно она и привезла сюда свою приятельницу, исключительно по своей привычке знакомить всех со всеми.

Сегодня день рождения Хозяйки. С утра в большом зале приемов с низким сводчатым потолком, что придает ему вид монастырской трапезной, накрыты сдвинутые в форме узкой подковы столы. Белые скатерти подчеркивают пестроту закусочного разнообразия и вместе с тем подтверждают торжественность момента. В этот день «торжественный момент» тянется с раннего утра до позднего заката. Букеты, букетики и отдельные многозначительные экземпляры мировой флоры образовали в глубине зала огромную благоухающую клумбу.

Хозяйка… но как описать Хозяйку в день ее безоговорочного торжества? Орхидея и экзотическая бабочка соединились в ее облике. Окутанная сиренево-лиловым дымом нездешнего одеяния, сияя сапфировыми очами, Хозяйка струится приветливостью и любовью. Поздравители из дальних и ближних мест текут непрерывным потоком, яркостью лент на подарочных коробках и букетах затмевая цветовую недоговоренность наряда именинницы. Широко распахнув дымчатые крылья-рукава, она готова заключить в объятия каждого нового гостя. Поцелуи почти полностью стерли помаду с ее губ, и теперь они пылают естественной алостью. И всякий видит, что время не властно над этой женщиной.

Прибывающие постепенно заполняют все места вокруг П-образного стола. Пришедшие ранее, не дожидаясь полного сбора – что в высшей степени разумно, учитывая бесконечность поздравительной процессии – отпели уже гимны уму и добродетелям Хозяйки, в то время как стоящие в дверях издают приветственные клики и жаждут первых лобзаний. Потом будет много поцелуев и с Хозяйкой, и друг с другом и даже целование благословляющей десницы. Вообще уровень сердечности изначально был очень высок, тем не менее неуклонно повышался с каждым вновь прибывшим и каждым новым тостом.

Богатое застолье пробуждало лучшие чувства – доброта и услужливость сотрапезников не знали границ. Еще стол не освободился от холодных закусок, а уж понесли горячие пирожки и благоухающие шпикачки. Стали слышаться заботливые голоса:

– Рыбки бы положили себе и колбаски.

– Спасибо, я уже отпробовал и того, и другого.

– А вы в запас возьмите, не ровен час, унесут.

– Пожалуй, водочкой хорошо бы разжиться… Вам хорошо – вы минералочкой пробавляетесь…

– Что же это я – совсем службу не тяну. Думал: дама, так всё красненькое группировал поближе к вам – а вы, сразу видно, женщина ответственная, с серьезными намерениями… В миг сообразим… Левый фланг, перебросьте-ка пару батарей на наш фланг… Будьте любезны, вашу рюмочку.

– Позвольте узнать, почему вы – по всему видно, военный человек – а водочку игнорируете? И простите мне мое любопытство: с какой стороны вы связаны с нашей именинницей?

– Да можно сказать, я для искусства основной человек – заведую всей охраной… А водку избегаю – так врачи не рекомендуют…

– Позвольте, господа, поднять тост за эту женщину! Величайшего ума женщина! Клянусь матерью! Как юрист говорю, гигантского ума! Какие мы с ней делывали дела! И ни разу ничего! Ни синь пороха – комар носу не подточит!

– Геннадий Валерьяныч, вы уж, пожалуйста, наши секреты не выдавайте – не то подумают, Бог знает, что о нас… Вот и Степан Игнатьич уши уже навострил…

– Минуточку внимания! Минуточку вниманий! Дайте слово поэту! Господа, я действительно сочинил поэму в честь нашей замечательной Хозяйки. Со мной и раньше это случалось – у меня особенно хорошо получаются поздравительные стихи, разные застольные рифмы. Как-то я выдал такой экспромт: Не пейте пиво без тарани и лучше делать это в бане, но сто крат лучше дома пить и водку сельдью закусить! Так что тут поднялось! Меня чуть не все каналы на части рвали… Это так, к слову… Ради нашей дорогой именинницы я две ночи не спал – думал, писал и вот, пожалуйста, нашел у Державина… Се блеск! Се слава! Се краса! Как ни бейся, лучше не скажешь. Ура! За Хозяйку! Все пьют до дна!

– Братья и сестры! Вознесем молитву ко Господу за благодатные дары Его! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Аминь! Отче Наш, иже еси на небесех…

При словах «хлеб наш насущный даждь нам днесь» поднявшиеся для благодарственной молитвы гости умиленно стали осматривать несколько оскудевшие столы, но милостям Господним еще не видно было конца. Из дальней двери выплывали все новые и новые подносы с горами пирожков, салатов и дымящихся шпикачек.

В какой-то момент ошую и одесную Хозяйки оказались два добрых молодца с румяными щеками и сияющими глазами в монашеских одеяниях и в соответствующих их одеянию черных бородах. Глядя издали на это неожиданное трио можно было предположить, что совершается перекрестная исповедь или, что, пожалуй, было бы пострашней, назревает заговор. Правда, по здравом размышлении, идею заговора приходилось отбросить в виду постоянного коловращения в этом месте лиц, желающих одновременно получить благословение хотя бы одного из пастырей – лучше бы обоих – и припасть к телу Хозяйки – естественно, в официально установленных для подобной цели местах, как то: щеки, руки, уши. Не всем удавалось получить желаемое сполна, но счастливы были даже те, коим удалось облобызать хотя бы одну из четырех рук.

Раскованность все больше овладевала пирующими, и каждому не терпелось пропеть свою арию, но как-то так получалось, что все сбивались на один лад: «какое огромное сердце бьется в груди этой женщины». Еще один юрист (возможно, их было больше, но не все признались) в своей благодарности впал в полную откровенность и, сдерживая слезы умиления, обнародовал тайну своего освобождения из милиции под поручительство Хозяйки.

– Какое сердце! Какое замечательное сердце у этой женщины! Интересно, что бы вы сказали, если бы вам в три часа ночи позвонили из милиции и спросили бы, кто таков есть называющий себя Семеном Львовичем Дзядом? Нетрезвый, без документов, уверяющий, что он юрист? Оцените великодушие: эта женщина не только не раздражилась, но сказала, что готова приехать и самолично подтвердить исключительную мою добропорядочность и законопослушание. Ну, ей и так, по телефону, поверили. И, когда меня выпустили, опять-таки ни слова, ни полслова… Вот так-то вот – ни упрека, ни намека… А вы говорите, что нет на свете благородных людей… Есть! И еще какое сердце имеют! Все пьем за здоровье Великодушной!

Постепенно восторженные речи и переговоры сотрапезников превращаются в мощный гул, из которого с трудом пробиваются отдельные тосты. Одна представительная дама, возглавляющая известный культурный центр на ближних подступах к границам владений Хозяйки, тщетно пытается быть услышанной. Но на поверхности различаются лишь отдельные слова и рваные куски фраз, образующие нечто туманное, все так же ко-лышащееся вокруг «большого сердца Хозяйки».

Внезапно со стороны открытой террасы распахиваются большие стеклянные двери пиршественного зала и появляется высокая молодайка. Она чрезвычайно возбуждена. Воздев руки горЕ, она сообщает нечто важное, что однако тонет в еще более усилившемся с ее появлением шуме. Она подпрыгивает, совершенно определенно указывает на небо, где что-то происходит или должно произойти. Кое-кто, заинтригованный ее прыжками, пытается выяснить, в чем дело. Выходят на окружающую дом балюстраду, смотрят вверх. На ясном синем небе кое-где плывут легкие облака, да ослепительно сияет солнце. Уже через секунду из глаз легковерных начинают течь слезы. Недоумевающие зрители, не находя ничего приятного в созерцании полуденного майского светила и к тому же обеспокоенные возможной утратой своих мест за все еще исполненным привлекательности праздничным столом, стремятся вернуться в залу. Но им навстречу, набирая полноту, начинает вытекать толпа остававшихся за столами, чье внимание было привлечено массовым задиранием голов на балюстраде.

Заварившаяся в дверях веселая неразбериха усилила праздничное настроение и даже как-будто сблизила в общем-то не очень знакомых людей. Возникло предчувствие чуда. Люди с бокалами, рюмками, стаканами – не оставлять же без присмотра их содержимое – нелепо задирали головы, прикрывая свободной рукой глаза от пронзительных солнечных лучей. Все еще не было известно, что же должно было случиться: то ли зажгутся на небе огненные слова «мене, текел, фарес» и настанет конец света, то ли прольются небольшие, похожие на овечек, облачка молоком и медом – и все сразу станут богатыми и счастливыми. Но небо было все так же упоено собственным сиянием и не подавало на землю знаков о своих намерениях.

Уставшие от напряженного вытягивания, головы стали постепенно опускаться. Обманутые в своих предчувствиях легковерные, как все люди, гости постепенно обратились к земным утехам: кто стал прихлебывать из предусмотрительно сохраненных сосудов напитки, кто вернулся к едва наметившимся беседам с новыми, возможно, небезынтересными людьми. В таких светских собраниях главное – не упустить перспективную связь. Но это, если говорить серьезно, тонкое искусство. Как с первого взгляда понять, кто из этих матрон и девиц (если судить по модной нынче обнаженности животов и бюстов), находящихся в состоянии, прежде именуемом «подшофе», или хитрованов-джентльменов с попорченными временем фигурами и поредевшими шевелюрами, может стать наиполезнейшим человеком в твоем благородном деле поддержания культуры? Тут одного опыта мало – тут нужна интуиция, а скорее всего – умение читать людские мысли по лицам, по случайным оговоркам. Так рассуждала Ирина – одна из недавних знакомых Хозяйки, неприкаянно бродя среди гостей. Возможно, она была одна из немногих, кому новые связи были совершенно не нужны.

Ирина оказалась на этом празднике почти случайно, ничуть не предполагая принять участие в таком пышном торжестве. Ни с кем, кроме Хозяйки да неизвестно куда сгинувшей их общей знакомой, она не была связана даже отдаленными отношениями. Она чувствовала себя сторонним наблюдателем, отстраненно воспринимающим все происходящее, как игру актеров на сцене.

Вот, облокотившись на невысокие перила, мужчина ведет неторопливую беседу с дамой средних лет провинциального вида. Судя по расслабленности поз, можно предположить в них супружескую пару или давнишних коллег. В руках у собеседников фужеры с уже выдохшимся шампанским. Заметив Ирину, бродящую с видом разыскивающего кого-то человека, они улыбками приглашают ее к совместному ожиданию чуда. Длинноногая молодица по-прежнему призывает держать очи горе и не оставлять надежды. Она мечется перед балюстрадой, окруженная горланящими и приплясывающими детьми, вздымает руки вверх и неустанно выкрикивает: «Вот-вот! Сейчас! Смотрите налево – туда, где белое облако! Слышите?! Слышите?! Это оттуда!».

Но никто ничего пока не видит и не слышит. А то, что должно было означать приближение чуда, оказалось ревом пронесшегося по шоссе самосвала с цементом.

Ирина, вежливо улыбнувшись, подходит к любезной паре. Она понимает, что приглашать незнакомого человека к совместному распитию шампанского могут только давно знакомые люди, полностью осведомленные о деловых возможностях друг друга.

– Вы давно были в Тарханах? – Это вопрос мужчины.

– Ав Ясной Поляне? – Это женщина продолжила деликатное прощупывание нового лица.

Почему-то Ирине неловко признаться, что она инородное тело в их культурологическом монолите, хотя и состоящем из разнородных молекул. Ей кажется, скажи она им правду, и эти милые люди обидятся. И, тем не менее, она начинает путано плести что-то о том, что они с Хозяйкой познакомились совсем недавно, но что они тотчас почувствовали взаимное влечение, и что она знает о русских усадьбах только как турист… Интерес, с которым поначалу отнеслись к ней Тарханы и Ясная Поляна, постепенно сменяется вежливым недоумением. Ирина понимает, что совсем запуталась и несет, Бог знает, что…

– И вообще, почему до сих пор нет чуда?

– Зачем ждать чуда – оно вот, рядом с нами! Наша любимая Хозяйка – выпьем же за это чудесное явление! – указывая на возникшую рядом Хозяйку, умело разрядил нелепую ситуацию тот, что из Тархан.

Хозяйка в который раз прижала к своим бледно-лиловым покровам голову Ирины, продолжавшей недоумевать, каким образом она могла оказаться на этом пиру чужих. Хозяйка же аффектированно давала понять, что прижимаемая ею к груди женщина есть самый сердечный, самый близкий друг.

Стоящие поблизости и желавшие тоже быть обласканными Хозяйкой спешили примкнуть к уже образовавшейся группе. Их лица стали наполняться доброжелательной радостью и готовностью так же крепко полюбить, Бог весть откуда, взявшуюся избранницу.

В этот момент уже упомянутая пара далматинцев женского пола, воспользовавшись общим ожиданием чуда, распахнутыми балконными дверьми, одним махом преодолела добрый десяток метров, отделявших их от заветной цели, и самым бесцеремонным образом набросилась на столы. Уже через секунду они с хрустом пожирали горячие сочащиеся ароматным соком колбаски. На какое-то мгновение могло показаться, что гостей выманили на террасу в шутку, что вместо ожидаемого чуда на небе был разыгран веселый номер с собаками. Конечно же, это проделки подпрыгивающей девицы и горланящего молодняка, коего по неведомой причине не допустили к общему пиру.

Все уже были готовы ринуться обратно в трапезную залу и продолжить таким надувательским образом прерванное пиршество, как вновь раздались истошные крики: «Летят! Летят!». И на этот раз действительно, натужно ревя, по небу летело нечто среднее между керосинкой и этажеркой. Из низко летящего аппарата дождем сыпались листовки, выпускаемые рукой в кожаной перчатке с крагами, принадлежащей авиатору в кожаной куртке, в кожаном же шлеме и очках-консервах. Те, кому в числе первых, удалось поймать шаловливо вертящиеся листочки, радостно выкрикивали начертанное поздравление и с восхищением рассматривали картинку.

«С днем рождения, дорогая маманя!» – было написано на одной стороне и улыбающаяся, оказавшаяся усатой, физиономии авиатора в коже и очках-консервах изображена на другой.

Гости были в совершенном восторге. Засидевшиеся было поздравители вертелись и прыгали, стараясь поймать порхавшие, подобно бабочкам, листки – совсем как не приглашенные на пир малолетки. Воздетые к небу головы и руки, клики радости, смех, нелепые хватательные движения – такой, наверное, была картина ловли манны небесной, однажды просыпанной Господом на головы иудеев.

Вернувшееся к столам общество еще долго доедало и допивало приготовленное хлебосольной Хозяйкой угощение, к счастью, вовремя отбитое у далматинцев.

Солнце перевалило за полдень, но оставалось таким же жарким. Редкие легкие облачка, с утра украшавшие небесную лазурь, бесследно испарились. Жар звенел как натянутая струна. Было самое начало мая.

Утомленные долгой трапезой и бурными переживаниями люди несмело стали разбредаться по ближним пределам бескрайнего заповедника, властительницей которого была именинница. В постепенно пустеющей зале одна виновница торжества, как ни в чем не бывало, продолжала одаривать приветливостью припозднившихся поздравителей, среди которых, по непроверенным слухам, были и высокие армейские и милицейские чины. Видимо, одного из них, с букетом экзотических цветов в половину человеческой фигуры, встретила Ирина, спускавшаяся к реке.

Она устроилась на широком пне недавно спиленной сосны, неспешно перебирая новые впечатления. Не то чтобы она была такой уж домоседкой или вовсе чуралась шумных обществ. Жизнь художника – это постоянная смена лиц и знакомств. Неоднократно ей приходилось бывать в ситуации, подобной нынешней, когда она не знала почти никого из присутствующих, кроме, быть может, пригласившего ее на вернисаж художника. Но почему-то не возникало этого неприятного чувства, как будто играешь чужую роль. Ирине показалось, что она нашла ответ: ее не представили, и потому каждый из присутствовавших волен был видеть в ней кого угодно – от важного чиновника до близкой родственницы Хозяйки. Ведь даже имя ее не было названо. По распространенной нынче привычке выражать излишне бурные чувства вместо формального представления, Хозяйка буквально захлебнулась любовью к вновь возникшей гостье, которой оказалась Ирина, причитая глубоким грудным голосом: «Радость моя! Любовь моя! Ты ли это! Ну, наконец-то!».

Гости вполне могли предположить, что после долгих лет встретились разлученные в детстве сестры, но остались в полнейшем неведении относительно имени вновь обретенной. И потому новая гостья растворилась в общем потоке прочих посетителей, воспринявших ее как загадочное инкогнито.

Сидя на теплом пне, Ирина рассуждала о роли светских условностей. В самом деле, в обществе, лишенном сословных границ, вряд ли возможно существование этикета как свода определенных правил поведения. Но в таком случае и собрание свободных от каких бы то ни было условностей людей вряд ли можно считать обществом. Следовательно, и нечего поименовы-вать каждого входящего – это, как если бы стали оповещать об имени-отчестве и фамилии всех входящих в вокзал пассажиров. В конце-то концов, если кто-то кого-то заинтересовал, подойди и спроси: «Как вас зовут и откуда вы прибыли?». У свободных людей все должно быть просто и естественно.

Подобные соображения как будто бы ставили все на свои места, но, увы, совершенно не вязались с представлением Ирины о поведении людей образованных. Смущала двусмысленность устроенного ей приема: то ли это был случай амнезии, то ли… Ирине не хотелось даже додумывать до конца, что бы это значило другое.

В тот момент, когда Ирина пришла к печальному заключению, что вся эта игра в анонима есть чистейшая фальшь, рядом с пнем возникла фигура привезшей ее приятельницы, невесть где пребывавшей все время. «Светик» было ее девичье имя. И так она и шла по жизни под этим лучезарным именем, хотя преодолела уже, считай, половину отмеренного ей пути.

– Поехали в Хряпово – ты ведь там не была. Я тебе рассказывала об этом месте. Если не боишься простудиться, искупаемся в Святом источнике. Там, правда, еще ни один человек не замерз, даже зимой – он ведь Святой… Поехали, пока еще солнце высоко.

До Хряпова долетели в два счета. Все-таки хорошо иметь такую машину, как лендровер, иначе не раз имелась возможность увязнуть в не до конца изживших последствия зимы майских хлябях.

Вся деревня представляла собой десяток почерневших изб, растянувшихся вдоль устремленного вверх шоссе. Около домов растительности почти не было. Разве что за стеклами еще не раскрытых после зимы окон красовались горшки с геранью и «ванькой-мокрым», беспрекословно растущими в темных русских избах. Вдалеке, за погостом, виднелась еще россыпь изб, но жили ли там хряповцы или кто другой, осталось непрояснённым.

Сначала пошли к погосту, расположенному на вершине довольно крутого холма, совсем впритык к избам. Погосту, как и самой деревне, чуть больше ста лет. Славен же он тем, что его первым обитателем стал основатель и владелец обширного поместья, известный художник, дальней родственницей которого, собственно, и являлась отмечавшая с таким размахом день своего рождения Хозяйка. За минувший век одинокая могила обросла многочисленными родными, близкими и дальними душами, покинувшими этот мир, и кладбище постепенно стало сползать по склону холма к реке.

На вершине холма стояла небольшая, но очень изящная церковь – можно сказать, церквушка. Вокруг нее добротно укрытая от непогоды широкой железной крышей тянулась довольно высокая кирпичная ограда, в кладке которой сплелись кирпичи двух последних веков. Неподалеку от церкви, но уже за оградой, было еще одно произведение архитектурного творчества – маленькая часовня – совсем новая, пахнущая свежим деревом. Поставлена она была сравнительно недавно, стараниями одного из депутатов. Надо думать, в надежде на освобождение хоть от малой толики грехов.

От часовни вниз, сквозь деревья, открывался вид на реку, дальние луга и деревни за ней. Людей не было видно. Хотя от реки неслись усиленные резонансом клики радости и смех. На верху холма оказалось ветрено и как будто потягивало дымом. Этот запах не вязался с майским днем. Скорее, его можно было отнести к концу жаркого московского лета, когда после многих дней безоблачной небесной сини и сухого жара город постепенно наполняется едва ощутимым привкусом – как сейчас в Хря-пове – а потом невыносимо горьким запахом гари со стороны Шатурских торфяников.

Дабы не утратить навеянного погостом благостного состояния, решили заглянуть в церквушку – ровесницу кладбища. До недавнего времени она лежала в руинах. По рассказам, ее восстанавливали всем миром, организованным волей сегодняшней именинницы из посещавших эти дивные места туристов, художников, да бродячих музыкантов-песенников. Собственно, сам храм был также создан по желанию и в соответствии с художественными вкусами первооснователя. Было в его облике что-то от избы и терема, поставленных друг на друга. Возведенная же высоко на склоне уходящего к реке откоса, по которому пестрым покрывалом струились могилы, церковь преображалась в глазах смотрящего снизу в праздничный гимн во славу Господа.

Внутри церкви было светло и малолюдно. Прихожан у церкви и так-то мало, и потому служба в ней бывает только по воскресным дням и церковным праздникам. Управляется со всеми церковными делами тот самый батюшка, что первым из двух замеченных за праздничным столом святых отцов явился поздравить «матушку-благодетельницу». Служба в честь дня рождения Хозяйки закончилась рано утром.

На скамье под струящим солнечный свет большим окном сидело несколько человек. Их фигуры почти растворялись в ослепительном свете, и казалось, что в церкви вообще никого нет. Странным показался нечленораздельный звук, принятый поначалу Ириной за тихую молитву. Насторожила механическая монотонность, как будто молитва шла в записи, что в первую минуту можно было оправдать настоятельной потребностью явившихся в коллективном обращении к Высшему, но не рисковавшими совершать это без пастыря. Однако уже через несколько мгновений звуки стали мощнее и четче и уже со всей определенностью можно было понять, что хорошо поставленный дикторской голос со всей гражданской ответственностью обличал «преступную, ибо она антинародна», деятельность фонда Сороса. Первой мыслью Ирины было: «Прощай наука – прощай гранты, закроют Алексееву тему» – и второй: «Так вот нынче чему служат церкви!»

Это вещало радио.

С душевной благостью было покончено. Решили спуститься к Святому источнику – очистить хотя бы тело. Ирина, по наущению приятельницы, трижды входила в ледяную купель и с головой погружалась в прозрачную воду. Она не питала особых надежд на благодатное воздействие святой воды и думала о том, чтобы, по крайней мере, не простудиться. После омовения пошли пить очистительную влагу из источника. Рядом было выгорожено нечто вроде бассейна, из которого черпали воду, но не окунались. На дне его виднелась россыпь шоколадных конфет «Мишка в сосновом бору» и прочего мусора. Иринина приятельница, ни на минуту не задумавшись, нырнула, – глубина оказалась не менее двух метров – и ныряла до тех пор, пока совершенно не очистила дно.

Очистительный подвиг приятельницы поднял настроение. Ирине уже не казалось все таким безнадежным:

– Даст Бог, наука как-нибудь выживет… глядишь, и Алексей сможет продолжить начатое – может ведь найтись даже и депутат, который решится поддержать науку… во славу собственного имени.

Когда вернулись обратно, застали почти все общество около хозяйских палат. В ожидании Хозяйки гости расположились на лужайке, перед крыльцом, устроившись на чем придется. Барды уже щипали гитарные струны и вразнобой напевали мелодии юности. Когда былые ваганты и менестрели с юным энтузиазмом вступали под знамена свободных каменщиков и штукатуров, ведомые неутомимой Хозяйкой восстанавливали и дом, и усадьбу, и церковь, и даже кирпичную ограду вокруг нее, это была их лучшая пора – пора бескорыстной любви к «мамане» и друг к другу.

Наконец, в сопровождении запоздавшего генерала появилась в своем дымчато-сапфировом наряде Хозяйка. И тут-то свершилось главное событие праздника. Оказалось, что в ее честь было подготовлено основательное представление. Перед расположившимися растянутым полукругом зрителями двое из бывших менестрелей-вагантов-трубадуров, а ныне солидных отцов семей и тружеников различных частных и государственных заведений, то соло, то дуэтом возносили хвалу имениннице. Каждый на свой лад, подражая то Высоцкому, то ведущему программу на телевидении о судьбах известных актрис, они безо всякого зазрения совести наложили на Пушкинского «Евгения Онегина» свой высокопарно-циничный текст. Поэтические строфы внезапно прерывались рифмованной неформальной лексикой. Авторы, видимо, посчитали этот прием творческой удачей, поскольку, как им казалось, было достигнуто равновесие между высотой духовного облика героини поэмы и грубостью реальной жизни.

По лицам зрителей видно было, что к непристойностям они привыкли. Хозяйка как будто разделяла общее веселье, лукаво поглядывая на исполнителей и негромко повторяя: «Ах, стервецы! Ах, чертяки! Ишь, что учинили!».

Поэма оказалась в нескольких частях и длилась по ощущению очевидцев никак не менее часа, что несколько снизило ее ценность в глазах зрителей. Малютки начали хныкать, некоторые из них просто заходились в воплях. Мамаши, поначалу пытавшиеся шиканьем и убаюкиванием их утихомирить, вынуждены были в конце концов покинуть концертную площадку, что, в свою очередь, привело к разрушению плотного слушательского пласта. Позднее, однако, им пришлось пожалеть о своей опрометчивости, так как начавшееся затем нечто цыганское в форме половецких плясок, описанных в начале, и гитарно-песенной вакханалии оказалось для них невидимым из-за сомкнувшихся рядов более стойких, а главное, бездетных. Никто не хотел пропускать вперед матерей с грудными детьми и даже совсем немощных стариков и старух, полагая, что им давно пора отправляться на покой.

В общем, несмотря на некоторые неувязки и недовольство определенной части зрителей, праздник удался вполне. Хозяйка была совершенно ублаготворена, хотя и журила дружески авторов гимна за чрезмерную бойкость и гиперболизацию как ее достоинств, так и допущенных при этом лексических вольностей.

Прощаясь с Ириной, она, как и при встрече, горячо обнимала и уговаривала приехать пожить-поработать в этом райском месте. Вопрос, однако, надо было согласовать с мужем художницы. Именуемый в дружеском кругу профессором, Алексей был исследователем в одной эзотерической области, что требовало специальной литературы и возможности сосредоточиться. Предполагаемая жизнь как будто гарантировала тишину и уединение. Материалы можно было привезти с собой. «Дом садовника» стоял на отшибе, на границе с лесом. С другой стороны он был отделен от общей колонии аборигенов старой оранжереей и одичавшим огородом, под который когда-то, давным-давно, было отведено довольно большое пространство. Открывались весьма заманчивые перспективы. Так что предложение было принято, и буквально через неделю мог состояться переезд.

Убедительным аргументом было то, что сам заповедник был создан художником в очень живописном месте, на высоком берегу реки. Его классические русские пейзажи и прежде привлекали художников. И, видимо, флигели, окружавшие дом основателя, были первоначально предназначены для жизни и работы друзей-художников. И в данный момент должен был освободится такой дом, который Хозяйка называла «домом садовника». Дом был пустой и в нем можно было жить, не особенно стесняя себя жесткими сроками. Но тем не менее помня о том, что в середине лета в этом доме должна была поселиться новая смена художников.

После неоднократного перенесения времени приезда Ирина с Алексеем наконец прибыли. Хозяйки не было дома, ключ был у неведомого доктора Лёлика, которого еще надо было найти. По словам местных жителей, доктор должен был находиться в доме у дороги. После бесконечных звонков и стуков пришлось самовольно открыть первую поддавшеюся дверь этого дома. Там в невероятно темной и заставленной массивными вещами комнате, при совершенном отсутствии атмосферы, на экране телевизора в полную мощь своего темперамента резвился Петросян.

Откуда-то из угла раздавалось хихиканье. Многократно и громогласно повторенный вопрос: «Есть кто-нибудь живой» – в конце концов получил ответ. Зажглась настольная лампа и грузная, закутанная в разнокалиберные покровы фигура, не переставая смеяться, поинтересовалась, что нужно. Выяснилось, что доктор Лелик ожидается с минуты на минуту и, естественно, тотчас откроет двери «дома садовника». Вскоре все так и произошло. Появился крепкий мужчина в шортах, неопределенного возраста и гнедой масти, в которую преобразило его тело тяжеловоза местное майское солнце. Он оказался деловит, малословен и заботлив, предложив со всеми проблемами обращаться к нему.

Первым делом надо было выключить отопление, работавшее с предусмотрительностью рачительного хозяйственника, летом ожидающего неизбежных зимних морозов. Потом следовало освоить полученные во временное пользование два этажа довольно нового деревянного дома. В доме было душно, пахло печным дымом и старой одеждой, но побеждал все запахи аромат «освежителя воздуха» под названием «Белая сирень». Он стоял в уголке крошечного пространства-кабины размером шаг на полтора, где деловито сомкнулись унитаз, умывальник и стоячий душ. Освежитель воздуха оказался мощным аллергеном и был немедленно ликвидирован. Телогрейки, сапоги с налипшими комьями грязи и пропотевшие шапки-ушанки были перенесены в тамбур при второй двери, которой, видимо, не пользовались. Уже к вечеру первого дня дом вполне был готов к обитанию.

Однако новые хозяева устроились на террасе. Именно терраса была самым привлекательным местом этого дома. Это было открытое пространство с огромным прямоугольным столом и длинными деревянными лавками по обеим его сторонам. В качестве люстры над столом висело созвездие бутылок из-под шампанского, что сразу же давало понять, что это приют не тихих обывателей, а лихого богемного народа. Что с удовольствием было принято новым жильцами. И потому ни полчища комаров, ни пронзительная холодная сырость – сюрприз раннего лета – не могли загнать их в теплый сухой дом, где призывно мерцал экран вездесущего телевизора. Телевизор был с органическим пороком, который не мог устранить ни доктор Лелик, ни призванный им откуда-то свыше «специалист», и потому на его информацию не следовало особенно полагаться.

Дом стоял на краю несколько прореженного временем смешанного леса, заросшего понизу, как казалось, сплошным ландышевым покровом. Поначалу даже трудно было в мощном ландышевом излучении узнать тот нежнейший аромат, которым можно упиваться, погружая нос в тощий букетик запретных растений, купленный у пугливой бабки в темном переходе.

Начиналась соловьиная пора. В первые моменты робкие и как бы случайные звуки сбивали с толку. Казалось, что сквозь сон про-борматывают отдельные куски мелодий другие птицы, возможно, сойки или дрозды. Внезапно где-то очень далеко кто-то стал пробовать голос, внятно посвистывая и пощелкивая. Потом в другой части леса, как будто за рекой, какой-то ухарь-соловей без сомнения и запинок стал выводить рулады, явно любуясь собственной удалью. Ему ответили сразу несколько певцов, и, наконец, заголосил, загремел весь лес. Последний раз Ирина слышала, конечно, не хор, а соловьиное соло в самом центре Москвы, в крошечном сквере Романова переулка, где в несколько усеченном виде продолжает стоять усадьба крепостной актрисы Параши Жемчуговой, подаренная ей князем Шереметевым в начале XYIII века.

Трудно поверить, что ни пожар Москвы 1812 года, ни громыхание революционных пушек начала XX века, ни немецкие бомбардировки города в 1941 году не смогли изменить сложившиеся за тысячелетия стояния лесов на месте современной столицы места размножения, казалось бы, самых незащищенных обитателей земли.

Слушая соловьев, Ирина с неожиданной ясностью ощутила относительность человеческого времени. И в который раз пыталась ответить себе на вопрос, что есть инстинкт и почему он неуничтожим. Почему, скажем, восемьсот с лишним лет существования Москвы, как свидетельствуют хроники, с бесконечными пожарами, вырубкой лесов, урбанизацией ландшафта, с ядовитыми дождями последнего столетия не смогли окончательно изменить воздушных трасс ничтожно малого по сравнению с человеком земного обитателя? Что влечет беззащитных малюток в городской безвоздушный ад? И почему человек, тот, что именуется «разумным», с таким самозабвением уничтожает лучшую часть своего существования – Природу?

Соловьиное пение навело Ирину на страшную мысль: а что если в какой-то момент истории человек лишится инстинкта? Тогда его будущее безнадежно. Единственным утешением может быть, что соловьи все так же будут ликовать по весне в привычных им местах, когда на земле останутся лишь руины горделивых человеческих построек, а от самих людей – лишь души где-то на небесах…

Утро выдалось удивительно свежее, яркое, какое-то даже сияющее. Трава была покрыта сверкающей росой и, когда Ирина с Алексеем спустились с террасы, им показалось, что их омыла первозданная чистота. При малейшем движении со всех сторон на них дождем сыпались алмазные капли.

– Как ты думаешь, что заставляет птиц преодолевать огромные расстояния, чтобы достигнуть мест, где их уж совсем далекие предки по каким-то неведомым причинам решили выводить птенцов? А потом возвращаться с теми же непредсказуемыми неприятностями туда, где они просто наслаждаются жизнью? – приступила Ирина к соловьиной теме. В их постоянных диалогах Алексею отводилась роль мудрого философа и резонера.

– Инстинкт, что в переводе значит «побудитель», для животных единственный инструмент сохранении и продолжения жизни, он не предполагает колебаний или вариантов. Совсем другое дело с человеком – ему дан разум, дающий свободу выбора, в том числе, он сам может решить: жить ли ему или лишить самому себя этого бесценного дара. У птиц нет подобной альтернативы – они живут до упора. Получается, что человеческий разум вполне может быть источником гибели не только одного человека, но целой цивилизации… Вместе с тем, именно разум может позволить перейти на другой путь развития человечеству, если оно чувствует бесперспективность жизни при данной совокупности условий. Правда, история как будто пока не знала сознательного выхода из тупика с переходом к совершенно иному образу жизни. Как правило, цивилизация, впоследствии оцененная историками, как нежизнеспособная, погибала, так и не вняв голосу инстинкта, через авгуров или прочих прорицателей, дающего знаки приближающейся гибели, – как ему казалось толково все расставил по своим местам Алексей.

В отличие от Ирины он был уверен, что у истории нет альтернативы и, что если человечество обречено, ничто не сможет изменить финал.

Неожиданно для себя они очутились на высоком откосе, заросшем старыми соснами, кустами бересклета и шиповника. Далеко внизу лежал, как ковер на зеленом лугу, большой клин фиолетового поля, расчерченного тонкими лучами зеленых картофельных всходов. По внешнему окоему поле и луг были окружены грядой молодого ракитника, за которым угадывался еще один спуск – к реке. Саму же реку видно не было. Откос так круто уходил вниз, а небо так стремительно рвалось вверх, что захватывало дух, и возможность полета прямо сейчас, сию минуту – представлялась совершенно реальной.

Вместо полета Ирина установила меж соснами этюдник и принялась за дело. И теперь навеки, если ничего не случиться, у всякого глядящего на этот холст будет возникать острая потребность в полете.

На следующий день утром, выйдя на террасу, супруги почувствовали присутствие в воздухе какого-то сильного незнакомого запаха. За домом обнаружился прекрасный зеленый луг и на нем два совсем юных козленка с томными раскосыми очами. Едва была сделана попытка приблизиться к ним, они тотчас жалобно стали звать на помощь. На дальнем краю луга, у дороги, сосредоточенно поедал изумрудную траву обросший свалявшейся шерстью большущий козел по кличке Борька, что выяснилось позднее. Радиация Борькиного аромата была такой сильной, что, несмотря на значительную его удаленность от дома, почти полностью сводила на нет яростное благоухание ландышей. И если бы не вечное изменение ветра да не благодатные ливни, сменявшие время от времени африканскую жару, терраса была бы потеряна для наслаждения прелестями сельской жизни.

Впоследствии капризы природы дали возможность освоить полный набор местных ароматов и запахов. Помимо ландышей и пришедшей им на смену сирени на террасу долетали запахи свежего конского навоза и сена от конюшни; легкий дух большого, но запущенного яблоневого сада; ненавязчивый запах бензина – как привета из города – когда оживала одна из стоявших недалеко от козлиного луга машин кого-нибудь из аборигенов. Можно было со всей уверенностью отметить отсутствие запахов кухни. Супруга высказала предположение, что это место отмечено, видимо, особой благодатью, и жители не нуждаются в удовлетворении плотских потребностей. Естественно, это оказалось всего только наивным домыслом из-за совершенного незнания законов местного быта.

На бескрайних просторах владений Хозяйки действительно не было ни одного торгового заведения и тем более заведений типа общепита: то есть ни ресторанов, ни кафе, ни пивных, ни даже «Крошки-картошки» или Макдоналдса, – ничего, где можно было бы хоть чуть-чуть заморить червячка.

Перед временными поселенцами со всей первобытной грубостью встал вопрос: как выжить при полном отсутствии товара и рыночных отношений в условиях развивающегося капитализма. Можно, конечно, было предположить, что здесь сохранился островок социализма-коммунизма, и тогда должна была действовать какая-никакая распределительная система. Жизнь оказалась гораздо неопределенней и жестче. Из опроса группы лиц, проживающих на местных землях, стало ясно одно, что исходный продукт добывают в магазинах за пределами владений: там торговые отношения как будто существуют, для чего образуют нечто вроде потребительских клубов взаимных услуг с центром вокруг автовладельцев. Эти клубы или товарищества сложились давно и не склонны были расширять границы за счет балласта. Всем ведь было ясно, что раз ваша машина не стоит под липами у конюшни, вблизи козьего луга, то вы и не сможете внести свою лепту в общую справедливую жизнь. Так что уж извиняйте, конечно, товарищи, но не претендуйте на использование наших традиций для ваших случайных целей.

Доктор Лелик, на которого Хозяйкой, как будто, была возложена забота о беспечальном отдыхе супругов, очень толково объяснил, что до ближайшей деревни Ляхово всего километра полтора, если ехать на автомобиле; что там есть сеть магазинов, в которых можно купить все, что нужно для еды. Но не все сразу и не каждый день. Конечно, если двигаться по шоссе еще дальше, то километров через пять будет большой, почти универсам, магазин с большим ассортиментом. Он сам, доктор Лелик, несомненно готов купить друзьям и батон, и пачку масла, но об этом его следует поставить в известность заранее.

Стало ясно, что без освоения Ляховских рыночных возможностей выжить будет крайне трудно. И Ирина решила еле-тать туда живой ногой – подумаешь полтора туда да полтора обратно – и говорить-то не о чем.

Шоссе, прорубленное сквозь принадлежащий Заповеднику лес, шло вверх, то стремительно уходя ввысь, то плавно спускаясь вниз. Весеннее солнце не чувствовало никакой жалости к бредущему по раскаленному шоссе одинокому путнику. Встречных не было. И не у кого было спросить, а где у вас тут, граждане-миряне, хлебом торгуют, хотя пройдено было шоссе и добрая часть деревни. Ощущались размеры села: из нижнего конца верхний совсем не был виден. Но селяне где-то да должны же быть.

Бредя совершенно разбитой сельской улицей, вдоль одной стороны которой тянулись заборы, ограждающие дома с небольшими огородами и совсем скудными палисадниками, а вдоль другой – нечто среднее между полянами и сельскими выгонами, Ирина наконец увидела местное общество. На длинной скамье, именуемой обычно лавочкой, сидело несколько весьма небрежно одетых пышных молодиц в разной стадии плодоношения. Некоторые еще только вступили на тернистый путь материнства, положив руки на едва намеченный или вполне оформившийся в добрый арбуз живот, тогда как другие уже монотонно толкали перед собой коляски, в которых в соответствии со своим начальным возрастом младенцы или спали, или орали, или лежали с заткнутыми соской ртами, или стояли, держась за поднятый верх коляски; или таращились на белый свет особи постарше.

Насупротив молодиц стояли и лузгали семечки добры молодцы, одетые безо всяких претензий и затей в так называемые тренировочные штаны на резинках у щиколотки и на животе и в несвежего вида майки. По той горделивой непринужденности, с какой торчали животы у всех членов местного общества, можно было предположить, что проходит соревнование на лучшее чрево года, в котором приз присуждается независимо от пола и возраста.

Появление пешехода явно оживило общество, хотя и не настолько, чтобы подвигнуть хоть кого-нибудь из них внятно объяснить, где имеет быть местный магазин. Прервав полет семечек из горсти в рот, собрание оторопело и одновременно подозрительно изучало незнакомку, так неуместно нарушившую их безмятежность. Казалось, прежде им не доводилось видеть небеременных или говорящих по-русски женщин. После не единожды повторенного вопроса они, как бы очнувшись от наваждения, вразнобой стали тыкать пальцами куда-то вдаль, повторяя, там… там…

– А долго ли идти?

– Да километра полтора-два…

Да ведь уже пройдено никак не меньше двух километров, хотя речь шла вообще о полутора километрах от усадьбы до магазина, – ахнула Ирина. Но не спорить же с этим народом – у них свой аршин.

Ирина шла мимо двухэтажных строений – длинных, облупленных и полинялых бараков полугородского-полудеревенского вида. Сквозь выдранные с мясом двери чернели мрачные, загаженные внутренности подъездов с искореженными перилами и щербатыми лестницами. Давно утратившие геометрическую четкость, а кое-где и куски стекол, окна давали возможность без помех созерцать ляховцев во всей их незатейливой обыденности. Почти в каждом оконном проеме красовались полуфигуры в разной стадии увядания и телесной неприкрытости. С ляховцами все было ясно: за околицей на лавочке сидела наиболее перспективная часть населения, так сказать, носители ляховского будущего, а по домам, за окнами, отдыхала малопродуктивная часть селян – ляховское прошлое.

Отметив про себя очевидное возрастное размежевание, Ирина подивилась подобию лиц: и там за околицей, и здесь в окошках они были как бы помечены неповоротливостью ума и тяжелой подозрительностью. В любом возрасте ляховцы знали, что новый человек всегда неприятель.

Природа праздновала приход весны. В дальних зарослях бесчинствовали соловьи. Воздух был насыщен ароматами цветущих ландышей, черемухи, нагретой солнцем влажной земли и плавящегося асфальта. Здесь же – в Ляхове – чахлые кусты сирени, желтой акации и еще чего-то беспородного были уже покрыты серой пылью и не торопились раскрывать бутоны и благоухать. Казалось, Ляхово угодило во временной провал, и ляховские островитяне жили то ли в прошлом, то ли в будущем. По наблюдениям Ирины, с прошлым их могло связывать обилие сельской техники времен коллективного хозяйствования, приватизированной в момент его распада. Растащенные по частным усадьбам тракторы, косилки, различного типа прицепы ржавели и рассыпались под окошками своих владельцев, в скудных палисадниках, не будучи используемы в виду отсутствия соответствующих полей. Перед глазами Ирины лежало наглядное пособие по землевладению и землепользованию переходного периода. В ее голове возник естественный вопрос, к какому типу хозяйства может перейти Ляхово с помощью этих металлических скелетов. Ее недоумения разрешились на удивление быстро.

Бредя пустынными ляховскими тропами, Ирина неожиданно вышла к каменному бараку с зарешеченными окнами, на котором горделиво красовалась вывеска «Хороший магазин». Обойдя его со всех сторон и не найдя ни единого отверстия, через которое можно было бы проникнуть внутрь – на всех четырех дверях были крепкие металлические перекладины, скрепленные амбарными замками – Ирина остановилась в полном замешательстве. Нигде не было даже намека на указание времени работы этого прекрасного заведения. На ее лице появилось отмеченное ею выражение ляховских обывателей: подозрительной недоверчивости.

Может, люди из поместья не знают, что в Ляхове давно нет продовольственных магазинов? Они ведь привозят продукты на машинах. Назвали Ляхово просто как ближайший населенный пункт.

Затянувшиеся размышления Ирины наконец были прерваны появлением живого человека. К магазину подходил невысокий, но необыкновенно плотный мужчина с багровой физиономией. Одет он был в форменные брюки с голубыми лампасами и рубашку с короткими рукавами, что позволяло без труда познакомиться с многочисленными и весьма выразительными наколками. На четырех пальцах левой руки синела надпись «НКВД» – по букве на каждом пальце, кроме большого. Плечо было украшено витиевато исполненной характерной для мест заключения, надписью «Не забуду мать родную». Правая же рука была оформлена в виде колец на каждом пальце и перстня на большом и с каким-то сложным орнаментом с орлом, змеями и недоступным для прочтения изречением, пущенным по всему предплечью.

Мужчина с нескрываемым интересом уставился на незнакомку и без стеснения приступил к беседе. На вопрос Ирины, почему закрыт магазин, он охотно объяснил, что сам надеялся «купить у Нинки чего-нибудь из еды, да, видно дает знать вчерашняя гулянка», но, что есть шанс – «Нинка проспится и откроет свой магазин». «Да, да, это ее собственный магазин». Неподалеку, оказывается, есть еще две торговые точки: «Универсам» и «Хлеб». Значит, никто ее не обманывал, и в селе можно было купить насущный хлеб.

В отличие от своих односельчан мужчина проявил живость ума и галантно предложил Ирине обследовать «Универсам» и «Хлеб». С большой охотой бывший сотрудник органов, о чем можно было догадываться по его форменным брюкам, поведал ей, что хотя сам он не местный, но один из самых старых новопоселенцев некогда богатого села. К данному моменту в Ляхове не осталось никого из коренных жителей – все дома куплены людьми несельской ориентации: все они ездят работать в ближние и дальние города и веси. На Иринин вопрос, почему село производит такой запущенный и разрушенный вид, ответил, что ляховцы – в основном из бывших военных – к сельскому труду, и вообще труду, у них тяги нет. А что в подъездах порядка нет, так это школьники шалят: сами знаете, какие теперь дети.

В «Хлебе» хлеба не оказалось, зато было подозрительно дешевое красное вино, несколько бутылок которого и приобрел Иринин гид. В «Универсаме» также не было хлеба и вообще, кроме вялых кочанов капусты да гниющих помидоров на дне деревянного ящика, не было ничего съедобного. С горя Ирина купила пачку стирального порошка – в хозяйстве всегда пригодится.

С тяжелым чувством возвращалась Ирина домой. И Ляхово, и ляховцы произвели на нее самое неблагоприятное впечатление. А хуже всего, что не было хлеба, и никто не мог сказать, когда он может быть и будет ли вообще. Все в этом поселении было зыбким, неприветливым, как будто доживающим последние дни. Разве что ее случайный вожатый твердо смотрел в будущее; разведясь со второй женой, имел намерение жениться на своей соседке, чтобы объединить «обе жилплощади». Это был несомненный знак устойчивости жизни.

Ирина вышла на шоссе. Горячий асфальт, как заросшее болото, поддавался под ногами. Рядом с дорогой, на кочковатом и начавшем зарастать ивняком лугу, паслись две белые стреноженные лошади – мать и дитя. Видимо, побуждаемые внутренними мотивами, они тихонько ржали. Особенно трогательно ржал жеребенок, как будто жаловался на судьбу – на свою стреножен-ность. В непосредственной близости от них догнивали строения, через распахнутые, качающиеся на ржавых петлях, двери которых видны были пустые стойла и кучи прелой соломы. Чуть не до земли съехавшая одним концом вывеска уведомляла, что некогда это был совхоз «Пятилетка».

– Неужели эти двое тоскующих существ все, что осталось от совхоза – подумала Ирина. – Нет. Скорее они могут стать началом новой жизни. Нашелся кто-то из ляховцев, кто почувствовал свою связь с землей, чей интерес не ограничен только поиском заработка. Этому человеку хочется делать нечто разумное, естественное, а не охранять винный склад в Подольске или заправлять бензином машины на ближайшей автозаправке.

В последующие дни на этом, с позволения сказать, лугу можно было наблюдать и других скотов. Но всякий раз числом не более двух. Иногда вместо уже знакомых белых лошадок жевали траву две пегие коровы – но не стреноженные, а привязанные каждая толстой веревкой к глубоко вбитому колу. Задрав головы, коровы страстно мычали и стремились друг к другу, до предела напрягая привязь. Иногда около них с бессмысленным лаем крутились два изумительно беспородных, до уродливости, кобеля. Тогда звучание этого зоологического квартета напоминало о временах, когда на этом лугу, еще не заросшем корявым ивняком, паслись колхозные или совхозные стада или, быть может, даже бродили табуны.

На второй или на третий день жильцы «дома садовника» неожиданно для самих себя вынуждены были срочно вернуться в Москву. Сообщение о смерти их старинного приятеля – возлюбленного их близкой подруги пришло окольным путем, из Киева – спасибо мобильной связи. Хотя с другой стороны, без нее было бы лучше, во всяком случае, спокойнее. Звонил один из их сыновей, которому, в свою очередь, позвонила откуда-то из Европы подруга покойного. В ходе дальнейшего обмена информацией выяснилось, что их приятель повесился. Новость произвела ошеломляющее впечатление.

Конечно, когда жизнь человека завершена, можно разглядеть в ней признаки определенного финала, но пока человек живет и действует, невозможно с определенностью предвидеть, каков будет конец его земного пути.

Была в характере Аркадия – так звали их приятеля – некоторая истеричность, проявляющаяся то в форме неожиданной эксцентричности, то в виде приступов занудства, то в тяжелой меланхолии. Ада – его возлюбленная – совершенно не понимала причин его внезапной переменчивости, полагая, что будучи человеком исключительно тонкой организации, он страдает от непонимания и грубости общества.

– Вы не знаете, он такой талантливый; у него ведь и музыкальное образование, и художественное; он и стихи пишет – только никому не показывает. Он удивительно тонко чувствующий человек. Ему так тяжело жить в современном мире… – говаривала Ада друзьям в отсутствие Аркадия. Да он и сам был уверен в несравнимости собственных достоинств. Адины друзья между собой называли его занудой и не стремились к общению с ним, но терпели его из искренней приязни к его терпеливой подруге.

Много лет тому назад вокруг Ирины образовался дамский кружок из четырех подруг – любительниц калмыцкого чая. Собирались они обычно по воскресеньям, утром. Мужчины туда не то чтобы не допускались, но и не поощрялось их присутствие. Иногда пил с ними чай Алексей, поскольку чаепитие совершалось в их доме. Варили все по очереди, заранее добывая черный плиточный чай и приготовляя соленые ржаные сухарики.

С легкой руки Ирины они сами и их друзья и знакомые называли их чайными подружками. И вот тогда-то, во времена глухого застоя, Ада – одна из чайных подружек – взбалмошная, но удивительно обаятельная, привела в дом Алексея и Ирины своего друга. Сейчас такого верного друга, который много лет жил у своей возлюбленной, назвали бы на американский манер безликим словом «бой-френд». Тогда этот бой-френд показался всем весьма интересным, респектабельным мужчиной. Держался он галантно, целовал дамам ручки, при знакомстве с мужчинами пожимал руку и, как будто, прищелкивал каблуками. Видимо, давало знать благородное происхождение и прошлое морского офицера. В те дни на голове у него была мощная шевелюра, слегка тронутая сединой. А вдоль щек красовались пышные бакенбарды.

Пришел он с гитарой – тогда еще в так называемых интеллигентных домах в ходу было гитарное музицирование. Как будто через силу, исключительно, чтобы не выглядеть капризным, и поддаваясь на Адины уговоры – Аркаш, спой нам что-нибудь, – бывший моряк не спеша раскурил трубку, взял в руки гитару, тронул всей пятерней струны и заговорил. Он говорил что-то невнятное, перебивая сам себя и при этом требуя, чтобы все молчали.

– Нет! Вы меня не перебивайте! Вы послушайте! Иван, помолчи! Что ты можешь знать? Разве ты можешь понять… как это у Окуджавы?.. и птицы ошалелые? А? Это гениально! Это надо почувствовать! Увидеть! Оценить! Это не просто вспорхнули или, там, быстро полетели – это о-ш-а-л-е-л-ы-е! Это сердцем надо пережить! А это? Вы помните, «в затылки наши круглые»… Тут война, конец всему: молодости, любви, а может, и жизни…

– Аркашк, да брось ты – ты сам тоже на войне не был.

– Да, я не был, но мой отец там остался… Это навсегда… Окуджаву нельзя петь просто так, как у нас поют – тут сердце нужно, – в голосе у певца металл, в глазах слезы.

– Да брось ты эту бодягу разводить, спой что-нибудь другое.

– Что значит, что-нибудь другое… Уж не из репертуара ли Кобзона петь? Или, может быть, из Розенбаума? Ладно – слушайте.

Взяв аккорд, бард, не вынимая изо рта трубки, голосом, долженствующим идти из глубины души, начинает речитативом «идет охота на волков, идет охота….» Если бы не знать автора, то можно было бы подумать, что на глазах у присутствовавших рождается новая песня.

– Вот о чем надо петь…да и говорить! А мы все о хлебе насущном… Видите ли, два часа за колбасой простояли – и не досталось… Мыслим мелко… Больших дел не делаем… А где личность? Куда человека загнали? И только он один, Володя Высоцкий, страдал за этого человека! А мы только и глядим, где что дают, да как бы найти очередь поменьше, – еще раз ущипнув гитарные струны, бывший моряк вынимает изо рта трубку и пускается в живописание прелестей флотской службы в славном городе Мурманске. В этот раз голос певца так и не прозвучал в полную мощь. Как, впрочем, и в другие разы.

Была свадьба Адиной дочери. Очень пышная, с многочисленными родственниками, друзьями и иноземными гостями. Сначала торжественное венчание в Большом Вознесении, а потом все гости переместились на чью-то огромную дачу.

После дождя было прохладно и сыро. Стелился низкий белый дым от огромного мангала, на котором с утра жарили барашка.

Аркадий явился туда с гитарой, хотя было известно, что специально из Парижа приглашен ресторанный шансонье – бывший советский эстрадный певец. Кажется, что же еще и нужно. Как полагается, в кустах (в прямом смысле) стоял рояль, на котором какое-то время музицировал некто невидимый. Как-то вдруг к нему присоединился голос, по-видимому, французского шансонье – тоже лившийся из кустов. Потом, когда включили прожектор, предположение подтвердилось.

Аркадий сидел за столиком, прислонив к ноге гитару, как ружье на одной из скульптур в метро на Площади Революции. При первых звуках голоса бывшего соотечественника, он вскочил, прийдя в большое возбуждение.

– Нет! Это не пение! Я бы в тысячу раз лучше спел! Мне надо петь! Пусть он замолчит! Я буду петь! – громогласно бушевал бой-френд матери новобрачной. И только общий шум и пущенный через микрофон сильный голос певца нейтрализовали амбициозные порывы моряка. Он же не хотел никак успокаиваться. Желал непременно «набить морду самозванцу», как он называл, неизвестно почему, любимого еще с советских времен певца. Когда же он, схватив гитару, пытался взгромоздиться на стол, дружкам жениха пришлось в неделикатной форме спустить его на землю и увезти домой.

И вот теперь он висит под потолком. Очень трудно, да просто невозможно, представить висящим человека, которого знал давным-давно, с ним разговаривал, сидел за столом, пил водку, а он взял и, ни с кем не обсуждая, решительно и окончательно поставил точку в тексте своей жизни. И висит.

Обнаружил его старинный приятель. За несколько дней до этого они назначили встречу именно на тот злополучный день. На звонки никто не отвечал. Зная, что Аркадий из-за сломанной ноги не может выйти из дома, приятель решил поехать и узнать в чем дело. И увидел страшное. Он даже на поминках не решился рассказать, что он увидел.

После смерти своей матушки, получив довольно приличное наследство, Аркадий ушел из своего НИИ, где без всякого энтузиазма тянул лямку так называемого научного сотрудника. Чтобы придать смысл своему существованию, он решил заняться переводами, что, как ему казалось, вводило его в разряд интеллектуалов. Но переводы что-то не подворачивались, а друзья вместо того, чтобы всеми силами способствовать их разысканию, безмятежно предавались своей очевидно беспроблемной жизни. Одно это раздражало Аркадия и рождало в душе сомнение в искренности друзей и даже подводило его к возможности усумниться в существовании самой дружбы.

А тут как раз и его верная, терпеливая подруга не захотела отказаться от чрезвычайно заманчивого предложения, заключила долгосрочный контракт – и укатила в Европу. Справедливости ради, следует заметить, что нога у Аркадия тогда еще была целая. Подругу можно было понять: все-таки быть постоянно в роли виноватой не очень-то весело. А именно эту роль и определил Аркадий своей возлюбленной, постоянно попрекая ее отсутствием переводов – хотя она буквально истерзала всех близких и дальних знакомых на этот предмет. Вероломство возлюбленной подтвердило самые мрачные его предположения относительно рода человеческого: даже лучшие его представители не способны на благородные чувства. Одним словом, на земле нет не только дружбы, но и любви.

После отъезда Ады Аркадий почти безвыездно жил в ее не до конца достроенной даче. Понемногу плотничал, столярничал, что-то подправлял и без помех предавался хандре. Мизантропия разъедала его душу. Он перестал общаться с друзьями. Возвращаясь как-то вечером из Москвы на дачу и бредя в сумерках по лесной дороге, он споткнулся и сломал ногу. Нога срослась. Но как-то не так, как надо. Предстояла еще одна довольно тяжелая операция. Но до этого дело не дошло.

На похоронах собралось неожиданно много людей, каждый из которых был свидетелем какого-то куска его жизни. Подавленные нелепостью развязки, люди чувствовали себя неловко. В глубине души почти все корили Аду, но упрекали и самих себя. Хотя как они могли изменить ход событий…

Через несколько дней после похорон и возвращения Ирины и Алексея, в «дом садовника» заглянула залетевшая из Москвы их приятельница. Та самая, что познакомила Ирину с хозяйкой ландышевого царства, милая Светик.

Была она на подъема; рассказывала, что им с Хозяйкой досталась каким-то образом великолепная коллекция сосудов из египетских раскопок. С большим энтузиазмом она показывала снимки этих удивительных предметов и надеялась организовать их выставку в одном из больших залов Москвы. В ажиотаже сообщила, что Хозяйка ждет всех к обеду; сама же она на некоторое время отъедет, но к трем часам непременно будет.

Без всяких отговорок и отсрочек было решено пойти в дом Хозяйки и выпить за ее здравие. Что было вполне естественно при той высокой и бескорыстной любви, что, казалось, охватила всех участников вдруг возникшего этого дружественного кружка. Не ожидая подвоха и полагая, что приглашение исходит от самой Хозяйки, Ирина позвонила ей с целью расспросить, чем она может дополнить обеденное меню. Однако замешательство и прямо-таки обескураженность владелицы заповедника после первого же невинного вопроса, в котором часу ожидается обед, могли бы уже поставить все на свои места. Будучи же в легкомысленном расположении духа, Ирина смеясь предложила помощь в приготовлении обеда, хотя, по ее предположениям, он должен был быть уже готов. На том конце телефонной связи недоуменно и, как ей показалось, сухо заметили, что обойдутся своими силами, а что принести можно все, что угодно, так как обеда, как такового, не будет. Всякого разумного человека уж это-то непременно остановило. Однако Ирина все еще находилась под обаянием бурных чувств любви, проявленных Хозяйкой в день ее рождения.

Недоумевая, чем бы это мог быть вызван внезапный холод в телефонном разговоре, чета обитателей «дома садовника», прихватив кое-что из съестного, явилась к месту предполагаемого обеда. Их встретили немногочисленные хмурые личности, тотчас расползшиеся по другим комнатам. Уводя глаза в сторону, коварная изменница объяснила напряженность ситуации тем, что у одной из ее сводных племянниц в местной больнице лежит с высокой температурой сын – двенадцатилетний отрок. Ну, слава Богу, все и разъяснилось. Конечно, это ужасно, что высокая температура и что мальчик в больнице, но хорошо то, что, причина суровости, по-видимому, не в пришедших не ко времени супругах. Правда, в дальнейших беседах с участием возвратившихся неприветливых родственников несколько прояснился вопрос о трагическом состоянии больного отрока. Оказывается, высокая температура была тому дней семь. Сейчас же он находится в больнице для обследования – тем более, что нет смысла забирать его домой, пока там ремонт.

Несмотря на обильные возлияния, напряженность за столом окончательно не испарилась. Было видно, что хозяйка очень напряжена и крепко держит себя в руках. Весь обратный путь из гостей супруги пытались доискаться причины плохо скрываемой неприязни Хозяйки. Наиболее правдоподобным казалось то, что они заявились без приглашения и, по-видимому, даже без ведома владетельницы поместья. Но не могла же устроить подобный пассаж разлюбезная Светик, всегда подчеркивавшая длительность и теплоту отношения с «маманей». Убедительного объяснения они так и не придумали. Посему решили впредь не поддаваться на провокации: в гости не ходить и, по возможности, с Хозяйкой не встречаться.

Но самым загадочным было то, что Светик так и не появилась.

Что бы ни переживали люди, хладнокровное время ни на секунду не прекращает движения. И вот уже сначала отцвела исключительно буйная благоухающая сирень, осыпались огромные красные маки; лиловые скипетры полевого люпина зашуршали сухими коробочками семян; затихли соловьи. Остался неизменным только мощный козлиный дух, еще, кажется, совсем недавно соперничавший с божественным ароматом ландышей. Одним словом, на глазах исходящая ароматами весна превратилась в сыроватое лето, постепенно наполняющееся дурманящими запахами ирисов и лилий. На солнечных местах уже можно было ощутить ни с чем не сравнимый, какой-то румяный, земляничный дух, старые пни покрылись опятами и вдоль «дома садовника» замелькали шляпы и суковатые палки грибников из многочисленной армии обитателей Заповедника. Все это означало, что Ирине и Алексею пора возвращаться домой.

В эти последние дни жильцы «дома садовника» помимо своей воли были втянуты в коловращение местной жизни. Началось с того, что малютки прежде, подобно сторожевым кораблям, бродившие на дальних подступах к месту обитания Ирины и Алексея, решились пренебречь условностями и родительскими запретами и пересекли границу дозволенного. Их любопытство не могло больше оставаться неудовлетворенным. Что интересного может быть в Борьке? Почему рисуют старого, ничем не примечательного козла, а их не рисуют? И вообще, что это за люди? И почему они не вливаются в общий круг семейно-дружеских отношений?

Детей было пятеро. Все они были братьями и сестрами от семи лет и ниже – жизнерадостными, шумливыми и любопытными, как зверьки. И все они хотели быть нарисованными как «Борька». Времени для серьезной работы уже не оставалось, и потому они были собраны на одном холсте.

Весть о том, что «пишут маслом» портреты детей, моментально распространилась среди взрослых. Случилось то, чего больше всего опасались нелюдимы из «дома садовника». Потянулись родители, бабушки, тетки, и под предлогом освободить художницу от назойливых детей стали вплотную подходить к заповедному дому. Начали завязываться дружеские беседы; возникла идея общего прощального ужина, что и было осуществлено вечером накануне отъезда.

Не успели дети и связанные с ними взрослые покинуть гостеприимную террасу, а хозяева – очистить стол от остатков сырников и картофельных драников, которыми лакомились позировавшие ребятишки, как вновь зашумело и запищало в кустах. На террасу выкатился детский клубок и, перебивая друг друга, торопясь захлебываясь словами, малыши сообщили, что «маманю» разыскивают незнакомые дяди и что, по сведениям, она должна была придти в «дом садовника».

Из кустов появилась группа мужчин, обликом напоминавших российских бизнесменов первого призыва. Возглавлял компанию крупный мужчина бесшабашного вида, лучезарно улыбающийся и сверкающий золотом зубов, перстней и нательного креста, вы-весившегося из расстегнутой рубахи. Он безостановочно говорил, улыбаясь во весь рот, и все более и более одушевляясь.

– Василий Степанович Чудилов – радостно представился он, не давая хозяевам опомниться и втискивая свою довольно вялую пятерню в руку Алексея.

– Меня наша матушка-благодетельница так прямо и зовет: Чудило на букву эм… Так прямо и говорит: Привет, чудило! Ну, вы сами понимаете, как это выходит – она не стесняется. А чего ей стесняться, она меня знает, можно сказать, как облупленного… А я ее как мать родную люблю! Люблю и уважаю! Тут у нас в округе все ее уважают, а она не стесняется, говорит, как топором рубит… а мне это нравится. Чудило! Ха-ха-ха! А я и есть чудило. – Слова лились сплошным потоком.

Ирина пыталась дозвониться до Хозяйки – городской телефон не отвечал, мобильный был отключен. Она решила сходить к ней домой в надежде застать ее беседующей около дома с кем-нибудь из присных. Тщетно. Вернувшись, застала совсем безнадежную картину. Золотоносец, уже будучи сильно навеселе, настоятельно предлагал всем выпить водки. Его спутники – один мрачный амбал и другой, не очень крупный, в шевиотовом костюме, при галстуке, но без лица, доедали драники и сырники, нахваливая и предлагая хозяевам и золотозубому присоединиться к ним, чувствуя себя господами положения.

– Василь Степаныч, Вы бы поели немного, а то с утра пьете и ничего не едите, – уговаривал, видимо, своего босса тот, что амбал. Который при галстуке и без лица во все время действия не издал ни звука. В кустах можно было разглядеть еще одного в костюме. Он наотрез отказывался приблизиться к столу и с небольшими паузами безнадежно повторял:

– Нам давно пора ехать – Прохору Петровичу время лекарство принимать. Вы же знаете, он сердечник, а лекарство дома. Поехали, Василь Степаныч. Христом Богом молю, поехали… – голос его увядал, он на мгновение замолкал и потом вновь из кустов неслось:

– Прохору Петровичу пора лекарство принимать… Он сердечник… – И так до бесконечности. Судя по всему, Прохора Петровича среди них не было. Надо полагать, он оставался в машине и, возможно, уже страдал от сердечного приступа. Но безжалостный «Чудило», продолжая нести околесицу, радостно сообщил, что он, во-первых, поэт, во вторых, что устроил для своей замечательной супруги праздник по случаю месячника их супружеских отношений – и «одел ее во все белое, осыпал цветами и бриллиантами», – в третьих, что его все знают «даже и в Москве» и, наконец, что он приглашает всех живущих в этом доме, то есть Алексея и Ирину, приехать к нему на виллу, «тут недалеко… прямо сейчас и поехали». Он должен – просто обязан – познакомить всех со своей замечательной женой, «она, конечно, не ждет, а он и сделает ей сюрприз».

В потоке слов внезапно замелькали имена отечественных поэтов: Твардовский, Щипачев, Смеляков и некто Онуфриев. Дальше – хуже: он, поэт, «Чудило», начал читать стихи – свои. Преобладала патриотическая тема с вкраплениями любовных элементов.

Поэт стал откровенно раскрывать перед несведущими секреты поэтического мастерства, демонстрировать фрагменты высокой поэзии, как без смущения поименовал он свои вирши. Дело явно шло к оглашению оды во славу Господа.

– Бог нашей матушки Руси/ Явился мне во всей красе, – внезапно взвыл он не своим голосом.

– Взметнулись к небу персты пальцев… – Тут дальше мне не очень нравится, по рифме получается – молитесь миром за китайцев. Но я чего-то не очень люблю их… Может, как-то по-другому срифмуется потом.

А время шло, и можно было предположить, что несчастный сердечник Прохор Петрович уже кончается в судорогах, не получив в нужный час лекарство. И уже давно встали за спиной поэта доевшие детские драники и сырники сопровождающие лица, и уже совсем упавшим голосом из кустов шептал опекун неведомого Прохора Петровича…

Профессор решительно двинулся к тому, кого совершенно справедливо Хозяйка называла «Чудило» на букву эм. С помощью всех мужчин, включая токовавшего в кустах, они поволокли упирающегося, хватающегося за гибкие сиреневые ветки и продолжающего искать рифму к «перстам пальцев» вдохновенного поэта к машине. Кстати, надо полагать, что господин, стоящий около роскошного автомобиля типа «броневик», был он – страдающий сердечным недугом Прохор Петрович. Целехонький, и всем своим видом выражающий последнюю степень неудовольствия. Ну, слава Богу, хоть без смертей обошлось.

Целый день работы с детьми, с учетом подготовки к этому акту в виде приготовления пресловутых сырников и драников, закончившийся нелепейшим посещением дикой компании, подкосил художницу и профессора. Ночь также прошла неспокойно из-за долгих разговоров и переживаний уходящего дня и грядущих проводов.

Особенно тяжело досталось профессору. Он много работал, пытался догнать время, упущенное во время поездки в Москву. К концу отдыха усталость усугубилась предчувствием болезни – которая-таки разразилась тотчас по возвращении домой. Так что на всеобщую встречу-прощание у него уже не было сил. Художница тоже была не в лучшем виде, а о настроении вообще говорить нечего.

Утром в ляховском гастрономе была закуплена вся съедобная наличность, представленная маслом, хлебом да картошкой. По дороге в Ляхово Ирина увидела на куске картона, прикрепленном к столбу, лаконичное объявление: «Молоко творог яйца второй дом от шоссе спросить Дусю» (так в оригинале). В надежде пополнить скудный магазинный ассортимент зашла по указанному адресу – «на деревню к дедушке». Дуся, по-видимому, еще или уже спала – в полдень. Бесцеремонно разбуженная, она хмуро сообщила, что молоко и творог уже раскупили, а за яйцами ей надо идти в курятник, собрать. Откуда и было принесено восемь с половиной теплых еще яиц; с половиной потому, что одно курица «затоптала», то есть расколола.

Вечером следующего дня было всеобщее прощание, переходившее временами в братание. Были все обитатели местных флигелей, включая малюток с ожидающей очередного младенца милой застенчивой мамой, с папой – священником отдаленной епархии, обладателем гитары и приятного баритона, с бабушкой, также прелестной певуньей. Был и бездетный доктор Лелик, приведший свою до той поры не обнаруженную супругу. Она тоже приятно подтягивала тихим голосом. Поначалу робкие, как бы нащупывающие почву, по ходу вечера беседы приняли всеобщий характер. Обнаружился живой интерес к поэзии и было проявлено глубокое знание ее (то есть поэзии) всеми участниками застолья. Было ясно, что поэзия и гитара могут звучать до утра.

Не было только Хозяйки, еще днем сообщившей, что она вынуждена срочно уехать по делам службы в город.

А в общем, прощание получилось славным. Грустно, конечно, было прерывать только-только завязавшиеся отношения. Но такова жизнь.