Каждый год на заснеженных ветках огромного куста сирени деловито крутились три синички. Куст достигал балкона второго этажа и вплотную примыкал к нашему окну на первом. Прыгая с ветки на ветку и что-то поклевывая, синички заглядывали в окно. Иногда они начинали постукивать клювиками по стеклу, как бы давая понять, что снаружи тоже живые существа. Неуклонность их появления за окном порождала иллюзию их причастности нашей жизни. Еще больше синичек было в другом гигантском кусте сирени, росшем у окон домика напротив. Весной, правда, эти любопытные прелестницы исчезали или, может быть, растворялись в пестрой растительности двора… И потому летней стороны нашей жизни они могли и не знать. Но оставались вездесущие воробьи. Вот уж кто мог знать о нас все – и зимой, и летом.

Крылатые наблюдатели были самыми постоянными обитателями здешних мест. Им были открыты все наши поступки, все происходимые с нами метаморфозы. Если отбросить расхожее представление о птицах, как о существах неразумных, можно предположить, что синицы и воробьи, думаю, были единственными в мире, кто располагал общей картиной изменения нашего места во времени.

Это самое «наше место» представляло собой каре двора между двумя двухэтажными коттеджами, со всех сторон окруженными городской флорой. Устное предание свидетельствует, что в конце двадцатых годов специально для первых советских летчиков-испытателей были выстроены рядом четыре одинаковых кооперативных домика. Строили их то ли немцы, то ли голландцы, что не так уж и важно. В народе же их без обиняков называли «голландскими домиками».

Птицы – и только они одни – имели прекрасную возможность проследить зарождение, расцвет и исчезновение с лица земли одного из московских оазисов – этого случайного порождения истории. А началось все с ликвидации доисторического пласта. Вальяжная, ничем не нарушаемая жизнь пернатых, так удачно и прочно, как им казалось, угнездившихся в полусельском, полудачном районе по соседству с Ипподромом, была к их неудовольствию нарушена сносом одноэтажных деревянных домов – плода индивидуализма и частного капитала. На их месте то ли немцы – то ли голландцы очень споро возвели, как уже было отмечено, четыре двухэтажных, о шести квартирах каждый, домика, чье кооперативное владение более соответствовало духу наступившего нового времени.

Само собой разумеется, птицы не вникали в смысл социально-экономических перемен, их совсем не смутила смена форм собственности – их волновали последствия. И, с точки зрения этих коренных обитателей, результаты оказались не так уж и плохи. Прежние яблоневые да вишневые садочки, исчезновение которых в момент перехода от частной к кооперативной собственности заставило местных пернатых покинуть родные места и, как полагали многие из них, навсегда, были вновь, и очень быстро, возрождены в виде палисадников с сиренью, диким виноградом, золотыми шарами, петуньями, левкоями и прочими пахучими и яркими садовыми прелестями. К тому же была восстановлена яблоневая аллея, внутри которой пролегли маршруты трамваев двадцать третьего и шестнадцатого номеров. Была надежда, что переход к новой форме собственности для птиц оказался совершенно безболезненным.

Вполне возможно, пернатые и не обратили особого внимания на очередную смену форм собственности: из кооперативных голландские домики стали государственными. И управляться они стали домоуправами, что случилось уже в начале тридцатых годов, никоим образом не затронув флористической среды обитания.

Но нет сомнения, что мимо их внимания не могла пройти полная смена двуногих обитателей этого очаровательного зеленого уголка. Ни воробьи, ни синицы, ни даже жившие еще в те времена малиновки не смогли установить, в каком направлении исчез полный состав первых советских летчиков-испытателей, среди которых были даже и легендарные личности. Запомнилось наиболее часто звучавшее в дворовом пространстве имя одного такого героического человека – Экатова. Но, увы, одно только это бесплотное имя.

Их сменили более прогрессивные по своему социальному положению рабочие с того самого авиационного завода, где производились самолеты, испытываемые летчиками, так бесследно исчезнувшими с птичьего горизонта.

Новые поселенцы были лучшими из лучших. Можно сказать, это были сливки авиационного пролетариата – это были стахановцы… Были они людьми чинными, носили костюмы-тройки, а некоторые даже и шляпы, другие – правда, кепки. И жены у них были вполне добропорядочные – еще довольно худощавые и по старой деревенской привычке заматывавшие головы платками. Правда, стахановцы и прочие передовики завода вселялись уже в государственные квартиры и имели дело не с жилтовариществом, а с домоуправом. О судьбе небесных испытателей – их предшественников – не было ни слуху, ни духу, ни разговоров. Новые поселенцы их знать не знали, в глаза не видали, да и вообще не особенно обременяли себя мыслями о тех, кто был до них.

Сохранились во дворе фундаментальные теплые гаражи. В свое время, если верить все тем же сомнительным слухам, всем испытателям были подарены то ли заводом, то ли лично товарищем Сталиным легковые машины «эмки». Сами эти гаражи своей добротностью, большими висячими замками, прочными металлическими выкрашенными суриком дверьми производили внушительное впечатление. Жильцы относились к ним с почтительным уважением, как если бы они были памятниками отечественной истории или архитектуры. Впечатление музей-ности усугублялось их мертвой отстраненностью от остальной жизни двора. Никто не отмыкал огромные замки, не растворялись двери, не въезжали и не выезжали таинственные «эмки». Дворник старательно перемещал речной песочек, покрывавший пространство вокруг гаражей, и следы его метлы сохранялись нетронутыми от дождя до дождя.

Одним летним воскресным днем около гаражей появился мрачный мужчина. Огромным ключом он стал примериваться к замкам и внезапно открыл один из них. Не обращая внимания на подтягивающийся местный молодняк и заполняющиеся, открытые по случаю летнего дня, окна телами более зрелой части жителей голландских домиков, он собственными руками выкатил одну из затворниц, расстелил брезент и неожиданно улегся рядом с машиной. Лежал он долго. Молча что-то щупал пальцами. Заглядывал под днище машины. Какое-то время он еще постоял около машины, походил вокруг…

Потом так же молча свернул брезент и с помощью соседского мальчика вкатил машину обратно в гараж и повесил замок. Если бы не упомянутый соседский мальчик, увлекавшийся в то время фотографией, я была бы уверена, что вся эта молчаливая акция мне приснилась. Ведь молчали все: и главное действующее лицо, и зрители в окнах, и молодняк, да, похоже, и я. Мальчик Юра Голубков в нашем дворе слыл самым решительным сторонником технического прогресса. У него единственного был фотоаппарат, который висел на его шее с раннего утра и до поздней ночи. Известно было также, что Юра сам собирает радиоприемник – своими собственными руками! Пойдя сразу после школы работать все на тот же авиационный завод, он чуть ли не на первую зарплату купил себе мотоцикл с коляской. И во всех Юриных начинаниях я была непременным участником и свидетелем.

На исторической фотографии с «эмкой» можно при определенном напряжении глаз и знании сюжета различить улыбающееся существо с косичками, сидящее на бампере старомодного автомобиля, перед которым растянулся беспородный пес по имени Спат. Все это имеет цвет какао, сильно разбавленного молоком, и композиционно напоминает две наложенные друг на друга фотографии. Тем более, что есть и другие Юрины работы, где соединены воедино два изображения. Так, на одном снимке я в зимнем пальто нараспашку и в шапке с длинными ушами прыгаю на папином кожаном диване, который при ближайшем рассмотрении оказывается обществом в сарафанах и тюбетейках на фоне редких сосен и гамака.

Понятно, что никто не обращал внимания на странный цвет фотографии, на мутность изображения и прочие досадные накладки. Важно было, что «эмки» были реальностью, по крайней мере одна из них. Неразгаданным остался владелец ключа: был ли он сам летчиком-испытателем и, может быть, даже знаменитым Экатовым? Или был он родственником или знакомым владельца «эмки»? Мог он быть и каким-нибудь «уполномоченным», на что намекали друг другу соседи – ведь никто из новопоселенцев в глаза не видел этих самых летчиков-испытателей. На сохранившемся снимке самого героя исторического события – «Раскрытие Гаража» – нет, но есть дитя, ставшее носителем исторической памяти нашего двора.

Надо признаться, что хронограф из меня получился не самый лучший. И память у меня сомнительная, да и осведомленность, особенно в вопросах последовательности и взаимосвязи событий, весьма скудная. И, видимо, поэтому мир моего детства запечатлелся как единое полотно, где батальные или бытовые сцены равны воспринятому в тот момент запаху или растению и где наряду с ними и даже поверх них движутся образы и характеры окружавших меня людей. Ни дать-ни взять – фотография Юры Голубкова – нашего соседа.

В ту пору моей жизни видимый мир открывался мне как данность, не вызывающая сомнений. И потому меня совершенно не удивляло, что в пролетарском единообразии обитателей наших домиков в момент моего осознанного их восприятия имелись странные вкрапления. Сейчас мне, конечно, видно, что все три квартиры второго этажа нашего домика должны были вызывать большие подозрения, с точки зрения пролетарской принадлежности. А тогда – в начале сороковых годов – там находились три таинственных мира, в которые я стремилась проникнуть.

Непосредственно над нами угнездилась семья «полковника энкаведе». Обывательская часть нашего двора ни минуты не сомневалась, что принадлежность к НКВД ставила человека в положение вне всяких сравнений и категорий. Казалось, что и он сам – «полковник энкаведе» – чувствовал себя как бы на пьедестале. Глава семьи Золотов Михаил Сергеевич всем ходом своих дел был отделен от дворовой жизни. Уходил он рано, приходил поздно. Двигался очень прямо, ни на кого не глядя и будто обратив взгляд внутрь себя. Лицо в крупных оспинах, серое, включая глаза и губы; костюм тоже светло-серый. Позднее – серая форма. Соседи, даже полунамеком боящиеся снизить высокий уровень «полковника энкаведе», потихоньку пытались проведать, произнес ли он хоть единое словечко в пределах двора. Ну, естественно, особый интерес вызывал вопрос о способе общения полковника с членами семьи. Увы, и тот и другой вопрос так и остались одной из нераскрытых тайн нашего двора.

А между тем, жена у Михаила Сергеевича была статная красивая сибирячка с веселыми синими глазами, крупными белыми зубами и толстой русой косой вокруг головы. С соседями у нее были легкие улыбчивые отношения, но все больше по поводу развешивания белья на чердаке или выбивания ковров во дворе. С мамой же она вела долгие беседы о цветах. Она рассказывала, какие цветы росли в саду ее родителей где-то в Сибири, а мама ей – о крымской белой акации, о желтом дроке и розах из симферопольского сада ее юности. Нередко по вечерам, в отсутствие мужа, Зинаида Ивановна протягивала через всю квартиру шланг и поливала выращиваемые мамой вокруг дома цветы. В такие вечера благоухание маттиолы, резеды, вербены и табака было особенно мощным. Казалось, будто во влажном вечернем воздухе идет ожесточенная борьба между цветами за овладение дворовым пространством. В воздухе возникала фантастическая симфония запахов, порождавшая странные грезы… Подходили люди с улицы, облокачивались о забор и, закрыв глаза, предавались неожиданному и, можно даже сказать, противоестественному покою и нежности…

Тем временем внутри квартиры «полковника экаведе» назревало «событие». Увлеченная поливом цветов, супруга полковника упускала из виду свою свекровь, чего делать было ни в коем случае нельзя. Эта свекровь была еще одним секретом золотовской семьи. О ней вообще-то не было ничего известно: она не появлялась во дворе, не сидела у окон, ни с кем не разговаривала – даже через дверь – и потому довольно долгое время никто и не подозревал о существовании этого лица в квартире энкаведешника. Впервые, впоследствии регулярно повторявшееся, «событие» произошло, видимо, незадолго до войны – прекрасным летним вечером. Мама и Зинаида Ивановна в четыре руки поливали дальние и ближние подступы к цветам. Соседи и случайные прохожие, привалившись к невысокому заборчику, вытягивали носы и раздували ноздри, стараясь до самых глубин пропитать себя дивными ароматами, а я, демонстрируя начатки эстетизма, следила за бесконечными вензелями, которые выписывали ласточки на фоне гаснущего заката.

Внезапно что-то темное, тяжело обрывая дикий виноград, оплетший стену и терраски обоих этажей, и ломая хрупкие стволы рыжих лилий и бледно-сиреневых ирисов, росших прямо под террасками, опустилось почти у самых моих ног. Это не было ни птицей, ни зверем, это было что-то гораздо большее – что отчасти напоминало человека. Вместо тела на земле распростерлось зимнее пальто с большим котиковым воротником, из которого прямо на меня смотрели два тусклых темных глаза. В них не было страха или страдания, не было интереса или хотя бы любопытства – в них не было ничего. Но они были живыми и в упор неотрывно смотрели на меня. Пальто не двигалось и не подавало признаков жизни. Ужас охватил меня. Дикие вопли и бессвязные крики: «Упало! Упало!!!» – грубо разорвали нарождавшуюся связь природы и человека.

Зинаиду Ивановну в мгновение ока выметнуло на балкон – внизу лежала свекровь и, все так же не мигая, смотрела вверх – теперь уже не на меня, а на сноху. С криком: «Мама! Мама! Что же вы наделали!» – Зинаида Ивановна бросилась вон из квартиры, в то время как моя мама, втайне гордящаяся своим незаконченным медицинским образованием, пыталась привести лежащую в чувство. Оживлять, оказывается, свекровь не требовалось: сознания она не теряла. Как раскрылось позднее, у нее вообще не было сознания – она была «сумасшедшей», что, по понятиям нашего двора, было наивысшим позором.

У свекрови ничего не сломалось, не разбилось и даже не свернулось – она была совершенно целехонькая. И поставленная общими усилиями на ноги, молча и неприязненно смотрела на участливых доброхотов. Горестно приговаривая: «Мама, мама! Зачем же вы так! Что же вам неймется!» – Зинаида Ивановна уводила мертвоглазую старуху домой на второй этаж. И все то время, что происходило «событие», из окна квартиры энкаведешника в небо бил играющий последними лучами солнца фонтан.

К «событию» постепенно привыкли. Как правило, происходило это на закате. Свекровь, выкрав из шкафа зимнее пальто – она была, по рассказам Зинаиды Ивановны, «хитра, как черт» – прокрадывалась на балкон, взбиралась на довольно широкий деревянный парапет и, развернувшись лицом к заходящему солнцу, начинала ритмично раскачиваться. Когда же ее наконец замечали в этой странной позиции, никто не знал, что делать. Пытались хватать сзади, но старуха оказалась агрессивной и сильной. Возникала угроза ее падения вниз безо всякой гарантии благоприятного исхода, как это было при первом полете. Пытались действовать уговорами – она не реагировала. Как-то раз вызвали даже скорую помощь, которая растянула под балконом простыню, пока доктор пошел увещевать упрямицу. Внезапно, плюнув вниз, не дождавшись доктора, мрачная родственница ушла внутрь дома. Поговаривали, что ее стали не то связывать, не то привязывать к ручке двери. Старуха же ухитрялась высвободиться и в урочный час на закате в тяжелом зимнем пальто меланхолично раскачивалась на балконном парапете…

Была на втором этаже нашего дома еще одна квартира, чья непролетарская принадлежность была поистине демонстративной. В ней жили дворяне, о чем было известно положительно всем. Главой семьи был Михаил Петрович Раевский – дворянин, не имевший ни капли пролетарской крови, но обладавший исключительным инженерным талантом, что, надо думать, и послужило пропуском ему и его семье в элитный по тем временам дом. Жена и теща Михаила Петровича происходили из старого и богатого финансового дома, что, естественно, после революции превратило их в «чуждый элемент». Эти сведения свободно обсуждались взрослыми обитателями нашего двора.

Видимо, профессиональные достоинства главы семьи Раевских были действительно высоки и потому до поры до времени к нему снисходили: он имел собственную отдельную трехкомнатную квартиру и высокооплачиваемую работу. Дамы Раевские не только не работали, но и имели возможность содержать домработницу, растить довольно болезненного и избалованного сына, а также холить и лелеять единственную в нашем краю благородную собаку породы колли и по кличке Энди. К тому же теща, именуемая в дворовом быту «старуха Домбровская», частенько наведывалась на Ипподром. В те дни понятие Ипподром, равнозначное слову Бега, для меня имело только географический смысл. Ипподромом замыкалась, да и по сей день замыкается, Беговая Аллея, граничащая с Беговой улицей.

У меня было довольно туманное представление, зачем ходила на Бега старуха Домбровская: то ли для встреч «со своими», на что туманно намекалось во дворе, то ли для неведомых мне игр. Так или иначе, она туда ходила довольно часто, и оттуда же появлялся ее брат – англизированный джентльмен. Брат был явлением для меня столь же экзотическим, как и татарин-старьевщик, – оба ничем не напоминали привычных моему глазу жителей голландских домиков или их родичей.

Так вот. Брат Натальи Семеновны Домбровской – «старухи Домбровской» – отличался ледяным взглядом из-под набрякших век, огромным черным биноклем на шее, коричневым (английским, как уверяла мама) большим кепи на краснолицей голове, кожаными и также коричневыми с высокой шнуровкой башмаками («наверняка, тоже английские», – с легким сомнением предполагала мама) и френчем цвета хаки со множеством карманов, застежек и металлических пуговиц.

Второй упомянутый выше экзотический посетитель обычно появлялся воскресным утром и оглашал наш тихий двор странными монотонными завываниями: «Старье-берьем-тряпки-кости-собираем…». Иногда монолог прерывался свистом, видимо, уже совершенно исчезнувшего музыкального инструмента «уди-уди». При этом меж сухих коричневатых пальцев диковинного существа метался пестрый мячик на тоненькой резинке. Этого старьевщика еще труднее, чем брата «старухи Домбровской», было соединить с окружавшим меня миром. Был он без возраста, невысок, худощав, желтоглаз, на голове имел нечто вроде тюбитейки. Тело же было покрыто бесформенным балахоном неопределенного цвета. Пропев свой призыв, старьевщик останавливался в самом центре двора, в перекрестье бельевых веревок и обводил окна наших домиков одновременно хищным и безразличным взглядом. К окнам припадали бледные лица, но на двор почти никто не выходил. Товар старьевщика привлекал только детей. Поощрять же баловство, каковым считались его пустые игрушки, взрослые не имели намерения. В семьях нашего двора, похоже, мясо съедали прямо с костями, а о тряпках и говорить нечего: каждая шла в дело.

Мне тоже не на что было надеяться: мои родители были убеждены, что старьевщик – «разносчик инфекции», и запрещали всякое общение с ним. Но при первых же звуках его какого-то плоского скрипучего голоса я пулей вылетала во двор и замирала рядом с этим волшебным явлением. В нем все было загадкой. Никто не знал, откуда он появлялся и куда исчезал.

Загадкой был и мешок старьевщика, сквозь холстину которого было не различить его скудное содержимое. Неспешным движением старьевщик запускал руки вглубь мешка и с какой-то странной усмешкой вынимал одной рукой свистульку «уди-уди», другой – яркий мячик из опилок на тоненькой резинке. Когда он вот так усмехался, глядя своими светло-желтыми глазами в мои – расширенные предчувствием чуда – между его тонкими бледными губами внезапно открывалась глухая чернота. Старьевщик улыбался. Делалось страшно и загадочно: что там в этой черноте. Может быть, у старьевщика нет ни одного зуба? А может – он выкрасил все зубы в черный цвет? А вдруг вообще это вовсе не старьевщик, а Джинн из сказки «Алладин и волшебная лампа», которую я как раз читала?

За этими двумя фигурами память непременно выводит на сцену других эпизодических героев, менее загадочных и не таких ярких, но без которых двор моего детства выглядел бы безлюднее.

Чередуясь и никогда не встречаясь, в нашем дворе раздавались хриплые напевы-обещания: «Матрасы-диваны-починяю!», «А вот, кому точить ножи-ножницы!», «Лудить-паять, кастрюли латать!». Это все были люди желанные. Выбегали женщины с ножами и ножницами. Складывали свое добро около точильщика и торопливо возвращались домой – у всех что-то убегало на плитах. Вытаскивались матрасы, вспарывались внутренности, а потом большая цыганская игла живо омолаживала давно отслужившие свое семейные ложа. Синим пламенем шипя, горела горелка, и на глазах изумленных хозяек из двух дырявых кастрюль возникала одна с подшитым, как валенок, днищем.

Наверное, не должна я оставить за пределами памяти и двух монашек. Уверена, что кроме меня и птиц небесных, никто и не впустил в свой глаз это совсем уж потустороннее явление. Их появление было еще более загадочным, чем желтоглазого Джинна. Две хрупкие безликие и бессловесные фигуры в черных балахонах, подвязанных веревками, и в черных по самые брови косынках переходили из одной квартиры в другую. Монашки очень искусно стегали одеяла. Перетряхивали старые, латали, перестегивали. Сухонькие ручки мелкими стежками выводили вензеля и прямые линии на огромном поле маминого двуспального одеяла. Накануне вечером прибежала Васильева: «Вам не надо одеяла починить?» – почему-то шепотом спрашивала у мамы. Семье знкаведешника не предлагали монашек, хотя Зинаида Ивановна и жаловалась маме, что дети выросли из старых одеял: «В продаже нет, а хорошо бы из дедова старого сделать два маленьких». Мама промолчала, а монашки между тем перестегивали одеяла у Юлии Филипповны в нашем доме. Тайна окружала их существование: у них не было дома, они не брали денег – им нужно было немного хлеба и чая, и чтобы они могли, не отрывая рук, выводить вензеля на семейных одеялах, переходя из одного дома в другой.

И монашки, и прочие мастера реанимации семейного старья, хоть и неожиданные и необычные фигуры для дворовой повседневности, все-таки были связаны с нашей жизнью, с самой ее плотью. Старухин же брат и старьевщик были явлением совсем иного мира – нематериального. Они доносили эхо той смутно угадываемой мной жизни, куда стремилось проникнуть мое воображение. Увы, даже воображение не могло меня приблизить к этим людям: и старухин брат, и старьевщик, и я были несоприкасаемы ни в одной точке. Только время могло соединить в моей памяти на фоне ясного воскресного утра серый, даже под ярким солнечным светом, балахон старьевщика, его рысьи глаза, черную усмешку, запах пыли, металла и еще чего-то, чем, видимо, пахла «инфекция», и отстраненного вида мужчину, по диагонали пересекающего наш двор. Это, неспешно передвигая мягко поскрипывающие кожей упругие ноги и распространяя удивительный запах трубочного табака, который он достает из круглого кожаного кисета и разминает пальцами, набивая трубку, идет после бегов к сестре «старухин брат».

Ну вот. А за «старухиным братом» опять выплывают из памяти и сама «старуха», и ее дочь, и муж дочери, – вся дворянская семья, занесенная в лётный кооператив сумасшедшим ветром пролетарской революции. Моему выходу на сцену нашего двора предшествовало полное его очищение от первооснователей псевдоголландского рая и укоренение в нем пролетарского слоя. Тем очевиднее стало несходство Раевских с прочими его обитателями, их исключительность и, пожалуй, даже потусторонность.

Походка, одежда, манеры, то, как они смотрели на людей, как улыбка раздвигала их губы, – все обличало в них совсем другую породу. В нашем дворе похожих на них не было. Было, правда, нечто подобное им в соседнем с нами «большом» (пятиэтажном и пятиподъездном) доме. Круглый год в окне первого этажа этого дома можно было видеть грузную фигуру в профиль, сидящую в высоком кресле с прямой спинкой – позднее я узнала, что это было «вольтеровское» кресло. Фигура называлась «графиней», о которой было известно, что она «страдает астмой». И «графиня», и «астма» были слова из категории «дворяне», «курительная трубка» и «английский френч»…

Была у «графини» даже не домработница, а приживалка. Что придавало ей еще одно редкостное свойство – «аристократизм». В этом в общем-то не было ничего хорошего. «Подумаешь, аристократ – убрать за собой не может», – говаривала мама по поводу разложенных повсюду папиных бумаг.

Жгучий интерес обитателей нашего двора вызывал источник существования обеих женщин. Из соседнего дома доходили сообщения о «несметных» богатствах «графини», которые приживалка, якобы, «закладывает в ломбард». Поскольку все, что касалось «графини», выражалось совершенно непонятными словами, можно было предположить, что «ломбард» – это нечто вроде шкафа или, быть может, ящика: туда она «закладывала», а оттуда вынимала свои «средства существования». А так ли это было или иначе, толком никто ничего не знал, а видели ежедневно повторяющуюся картину. Приживалка – изможденная женщина монашеского вида – с утра до вечера носит огромные надутые – домой и сдутые – из дому «кислородные подушки». Во дворе поговаривали, что нынешняя жизнь настолько не по вкусу «графине», что она даже дышать этим воздухом не хочет. Вообще же существовало мнение, что «все аристократы имеют астму» и что, по правде сказать, это не болезнь, а признак изнеженности. Невозможность приблизиться к «графине», рассмотреть ее, почувствовать ее запахи делала ее нематериальной, превращала в абстракцию, присутствие которой у окна искусственно поддерживалось приживалкой с помощью упругих подушек с подозрительными шлангами.

Раевские же жили среди нас и были вполне доступны для восприятия всеми органами человеческих чувств, что ни на йоту не приближало их к нам. Взять хотя бы их одежду. Вот «старуха» – Наталия Семеновна – пересекает двор, держа на длинном поводке всю играющую оттенками белого и золотистого цвета степенно вышагивающую Энди, направляясь в сторону Беговой Аллеи. В жаркие летние дни на Наталии Семеновне легкие развевающиеся одежды: длинная юбка, газовый шарф. На голове маленькая шляпка с вуалью. «Сестра из Парижа прислала», – останавливаясь около мамы, сообщает она по-французски. На ногах туфли «на венском каблуке». Красивые белые руки неизменно в перчатках – гипюровых или лайковых.

Много позже, когда у Наталии Семеновны не было, возможно, даже варежек, она совершенно серьезно уверяла меня, что «порядочная девица просто права не имеет выходить из дому без перчаток».

Зимой Наталия Семеновна ходила в длинной до пят рыжей лисьей шубе, в бледно-голубой фетровой шляпке котелком с фазаньими, по словам мамы, перышками и высоких бежевых фетровых ботах также на «венском каблуке».

В нашем дворе только мама еще носила шляпку, да и то исключительно зимой, как, впрочем, и фетровые боты. Могу даже предположить, что эти самые боты и у Наталии Семеновны, и у мамы были из одного какого-нибудь отечественного источника. Вроде малопонятного «Красного треугольника». Шляпки же совершенно определенно были из разных. Пожалуй, они были даже похожи – на маминой также были перышки – да вот родства между ними не чувствовалось – между шляпками.

Совсем уж нездешней выглядела дочь Наталии Семеновны – Наталия Сергеевна. Во дворе она почти не появлялась: в магазины ходила домработница, общество соседей ее не интересовало. В моей памяти она запечатлелась идущей под руку с мужем. Иногда их сопровождала Энди. В этой вечной картине они никуда не спешат – двигаются только улыбающиеся губы и ноги.

В отличие от своей матери, Наталия Сергеевна, кажется, предпочитала «английский стиль». Она носила строгие «английские» костюмы, шляпки-шапочки без полей, с вуалью или без, в зависимости от сезона. В одном из моих воспоминаний Наталия Сергеевна движется бок-о-бок с мужем в светлом летящем одеянии чуть не с кружевным зонтиком в руке, обтянутой белой перчаткой. Дворовое общество было убеждено в «заграничном» происхождении нарядов обеих женщин: «парижские родственники шлют – сразу видно».

Были, правда, и такие, кто полагал, что и у самих Раевских «кое-что сохранилось от прежней роскоши – могут позволить себе и торгсин». «Торгсин… торгсин»… – еще одна легенда моего детства. И затерялся этот «торгсин» среди прочего абсурда вроде ОСОАВИАХИМа, НКВД и полпреда.

На мой взгляд, Наталию Сергеевну нисколько не портила чуть тяжеловатая нижняя часть тела, что, как и слегка навыкате яркие серые («рыбьи») глаза, прямо-таки вменялись ей в вину пристрастной дворовой критикой. Ума не приложу, как можно было не видеть, что вся она как будто перетекает из тяжелого узла пепельных волос, оттягивающих назад и без того высоко поднятую голову на красивой белой шее, через покатые плечи в расширяющийся книзу торс и округлые бедра.

Высокий, подтянутый, с твердым взглядом глубоких синих глаз Михаил Петрович в семейном дуэте, казалось, олицетворял уверенность и надежность. Проход этой пары по двору рождал в душе смутные, но сладостные фантазии – нечто, чему не было еще названия, но что было до слез желанным. В туманных грезах мне виделся мой проход через двор об руку с Михаилом Петровичем… Но я еще совсем маленькая, а Михаил Петрович уже совсем большой… и у меня никогда не будет таких волос и таких глаз, как у Наталии Сергеевны…

Представить, что вместо Михаила Петровича рядом со мной идет кто-то другой, пусть даже очень на него похожий, я не могла, да и не хотела. Кто? Кто еще мог сказать мне, выбирающей камешки из намытого дождем песочка на пересекающей весь двор пешеходной дорожке: «Доброе утро, мадемуазель?» – никто. Нет ни у кого в мире таких серьезных, таких добрых, таких синих глаз. Нет таких темных волос, причесанных на «английский» косой пробор, такой сильной и мягкой руки, которой он бережно подносит к своим губам мою протянутую для поцелуя руку.

Разве может кто-нибудь из известных мне мужчин – родственников или соседей – вот так, как взрослую даму, уважительно пригласить к себе домой: «Не хотите ли Вы нас проведать?». И где еще – в каком доме могли вынуть из кофейного сервиза, стоящего в красивом шкафчике, чашечку и подарить под одобрение обеих женщин. «Пусть у Натали будет память о нас», – улыбается Наталия Семеновна, передавая мне зеленый в белых горохах тонкий фарфоровый стаканчик с плоским блюдечком.

Красота дома, предметов, его наполнявших, приветливость и красота людей, в нем живших, – все привлекало меня к нему и рождало образ то ли навсегда ушедшего, то ли возможного будущего моего существования. Правда, будущее в таком виде вряд ли могло случиться… А как же хотелось, чтобы оно было именно таким… и чтобы рядом всегда был Михаил Петрович…

Ах, птицы – вездесущие, все видевшие птицы, неужели из-за вашей неприязни к дамским шляпкам с перышками рухнул этот сказочный дом? Исчезли старинные книги из застекленных шкафов, а потом и сами шкафы? Куда-то подевались прозрачные чашечки с дивными цветочками? Исчез тонкий, едва уловимый аромат, прежде присущий этому дому и его обитателям? Даже уникальный житель здешних пролетарско-обывательских мест – собака Энди породы колли – растворилась в небытии.

Кажется, весной сорок третьего года Михаила Петровича Раевского «забрали». Узнала об этом я, придя из школы домой. Кроме этого страшного слова никто не мог мне ничего сказать. Что такое мог сделать Михаил Петрович? Почему его непременно надо было «забирать»? Да и куда? Зачем? Надолго ли? Все это были пустые вопросы – ответа на них не было. В качестве все ставящего на свои места действия Раевских «уплотнили» – подселили в одну из трех комнат семью работника НКВД…

Глава этого нового семейства помнится как-то неотчетливо. Уходил и приходил затемно. Мерещится что-то сутулое с висящей головой, с шаркающими длинными ногами. Больше ничего. Его сынишка, когда они подселились, был еще мал и всегда соплив. С возрастом почти идеально повторил облик отца. Поскольку большую часть своего детства это дитя провело, стоя у крыльца нашего дома, имелась возможность проследить все стадии развития нового экземпляра человеческой породы. Общее мнение жильцов было категоричным и неутешительным – слабоумный.

Его матушка – Валентина Уманова – стала основным действующим лицом на нашей дворовой сцене. Повязав в любое время года шарфом вечно больные уши своего отпрыска, она отправлялась по квартирам. Дитя, держа в руках – по сезону – совочек или деревянную лопатку, уныло стояло, пока мать, наконец, не уводила его домой. За него можно было не беспокоиться: он ни разу не отошел от крыльца.

По словам Валентины, гигантской, как бы отлитой из чугуна бабы, с удивительно мелкой головкой, ее тело страдало от всех известных и еще не открытых болезней. Собственно, болезни и служили поводом для бесконечного, на полдня, сидения этой особы в чьей-нибудь квартире. «Старуха Домбровская» – ближайшая возможная собеседница – на дух ее не переносила и безо всяких околичностей не пускала на свою половину. Почти все женщины нашего дома во время войны работали. С неработавшей же мамой Валентине было о чем поговорить: у мамы было тяжелое нарушение обмена. И со словами: «А вот я слышала…», – Валентина намертво усаживалась в нашей кухне.

Шло время. Валентина все больше наливалась дурными соками и раздавалась вширь. Казалось, что она пожирала вокруг себя все живое, обнаруживая при этом в своем организме все новые и новые болезни. Ее супруг и сын, также все более поедаемые недугами, чахли и заметно сникали. Болезни сделались гордостью семьи. Славы же и сочувствия они Умановым не принесли.

После ареста Михаила Петровича начался трагический период жизни Раевских. Хочешь-не-хочешь, надо было жить, надо было растить мальчика, надо было ждать мужа. Наталию Сергеевну уверяли, что муж «на поселении», что было заведомой ложью – он погиб в тюрьме вскоре после ареста. Получившая в свое время высшее образование, но никогда не работавшая, Наталия Сергеевна пошла на завод. Двор теперь пересекала совсем другая женщина. В сером ватнике и таком же повязанном вокруг головы платке, согнутая, с опущенной головой, с ничего не видящими глазами, с трудом переставляя безобразно распухшие ноги, возвращалась она поздно вечером домой.

Ее мать – «старуха Домбровская» – теперь, заходя к маме, больше не пыталась говорить по-французски. Прежде такие красивые унизанные кольцами руки «старухи» сделались скрюченными и красными. Начала трястись голова. Последние же годы ее жизни были совсем ужасными. Чувствуя нарастание своей немощи, Наталия Семеновна предпринимала разные попытки самой лишить себя жизни. Поначалу газ казался ей самым верным способом самоубийства. Однако бдительная Валентина, пуще всего боявшаяся, что в первую очередь пострадает именно она и ее семейство, не раз пресекала злонамеренные действия «старухи». До нас доходили отзвуки диких скандалов, устраиваемых супругой ответственного подселенца. Поговаривали, что и руки она прикладывала к несчастной. И тогда Наталия Семеновна избрала более нейтральный по отношению к соседям способ освобождения от не выносимого больше бремени жизни. Она стала делать попытки выброситься из окна на площадке второго этажа, выходившего на козырек над подъездом дома. Само расположение этого окна осложняло осуществление плана и, подчас, лишало ее решимости. Но она с молчаливым упорством пыталась повторить трагический опыт своей предшественницы – матери энкаведешника из соседней с ними квартиры.

Можно было видеть, как Наталия Семеновна в вытертой до мездры, так памятной мне, рыжей лисьей шубе с растрепанными седыми волосами стоит в раме подъездного окна и, как бы пробуя ногой воду, пытается нащупать скат за окном. Двумя руками она цепко держится за рамы, но свое почти невесомое тело с нависающей над подъездом тощей ногой в обвисшем коричневом чулке «в резиночку» она как транспарант выгнула навстречу пустоте. И опять, как и тогда с матерью энкаведешника, кто-то пытается отвлечь ее внимание сзади, кто-то хватает ее за полы, кто-то бежит вызывать «скорую»… Чаще всего ее вылавливает дочь. Наталия Сергеевна безнадежно устала, в ней не чувствуется даже страха перед возможной катастрофой. Тихим голосом она монотонно повторяет, вяло удерживая полы бывшей шубы: «Мама, слезайте. Хватит. Постояли, посмотрели – и домой пора». Иногда уговоры длились довольно долго, так что все собравшиеся у подъезда любопытствующие успевали разойтись. Иногда же «старуха» резко оборачивалась и падала на руки дочери, едва успевавшей схватить ее. Увы, разум стал оставлять Наталию Семеновну.

Обычно исключительно сдержанная ее дочь как-то сказала маме: «Уж лучше бы она («старуха») наконец выбросилась».

Наталия Семеновна так и не смогла довести свой ужасный план до конца. Ушла она из жизни в предписанный ей судьбою срок после того, как окончательно лишилась рассудка. Ее неподвижное высохшее тело очень долго не хотело отпускать измученную душу.

Была в нашем доме на втором этаже еще одна квартира. Пытаясь представить себе семью Засецких, живших в этой квартире, я понимаю, что моей памяти не за что зацепиться. Мои органы чувств не сохранили ни запахов, ни звуков, ни цвета, связанных с членами этой, ставшей для меня еще одной загадкой, семьи. Супругов можно было увидеть только по вечерам, когда они, хотя и порознь, но, как бы повторяя друг друга, торопливо семенили домой. Невыразительно одетые во что-то серо-коричневое, с опущенными глазами, они, как мне казалось, старались раствориться в сумерках. И, если бы не их раненный во время войны сын, вряд ли мне вообще удалось бы выудить их из моего детства.

К слову сказать, и сын их из-за бесцветности и беззвучности почти неотделим от прочих дворовых теней. Только когда мне уже в конце войны приходилось сталкиваться с ним – уже раненым – я смогла рассмотреть его болезненно полное, бледное лицо, застенчивый взгляд близоруких глаз через большие очки, начавшие редеть светлые волосы, его нескладно расширявшуюся книзу фигуру. Он ходил с палочкой, сильно хромая. Он еще не начал работать – приходил в себя после ранения. И это был уже не Шурик Засецкий, а инвалид Великой Отечественной Войны, что, по крайней мере в моих глазах, делало его Героем. Восхищение и сострадание будили мое воображение, которое наделяло Шурика замечательным мужеством. Удивляло и сердило циничное отношение наших соседей к его ранению, к тому, что он вообще остался жив. В репликах за его спиной слышалась неприязнь. Как будто Шурик в чем-то сильно провинился перед соседями – и рана еще слабая кара за его вину…

Неоправданное, на мой взгляд, озлобление наших, как мне всегда казалось, добрых соседей было со всех сторон необъяснимо. И Шурик, и его родители были тишайшими людьми, не обидевшими никого из известных мне жителей Беговой. Шурик, несмотря на заметные еще в школьные годы физические слабости, тотчас после выпускного вечера ушел на фронт. Родители его ни на один день не покидали военной Москвы, дежурили во время ночных бомбардировок на крыше нашего дома – ловили «зажигалки». Казалось бы, честь им и хвала! Так нет же…

Был в нашем доме и другой инвалид Великой Отечественной Войны. Его также не любили. Но нелюбовь эта была совсем другого свойства.

Вспоминая Засецких и нашего соседа по этажу инвалида Никанора Петровича Пасенкова, я понимаю, что почти ничего не знаю, и не знала тогда, о прежней жизни обитателей этих расположенных друг под другом квартир. Ну, Засецкие, по крайней мере, жили в нашем доме еще с довоенных времен. Но почему и как они оказались членами кооператива лечиков-испытателей?

Пасенковы же свалились как снег на голову. С их появлением наш дом утратил выделявшую его прежде специфическую породистость, державшуюся на дворянстве Раевских и пролетарской чистоте Лысовых – наших довоенных соседей-визави.

В самый разгар войны почти одновременно произошли в нашем доме два иторических события: был арестован Михаил Петрович Раевский и как бы высшею волею вселен в Лысовскую квартиру Никанор Петрович Пасенков с супругой и тремя разновозрастными девицами.

Михаила Петровича Раевского забирали рано утром, так что соседи могли и не знать. Впрочем, если и знали, то помалкивали. Никанора же вселяли белым днем у всех на виду. Домоуправ, неулыбчивый человек в белых ладных фетровых бурках, недрогнувшей рукой сбил сургучную печать с дверной ручки Лысовской квартиры, отодрал полоску бумаги, пересекавшую дверь и косяк, где по-печатному было выведено что-то казенное: не то «опечатано», не то «опломбировано». Так безо всякого сопротивления рухнула волшебная «бронь», вера в которую была безусловной. Верили мои родители, когда за спиной уезжавшей с детьми в эвакуацию мамы тот же самый управдом опечатывал дверь нашей пустой квартиры.

Верил наш тогдашний сосед – передовой рабочий, гордость соседнего авиационного завода, Лысов Павел Никитич. Вместе со своим пятнадцатилетним сыном с первых дней войны он перешел на круглосуточную работу – я его больше никогда не видела. Верила жена Пал Никитича тетя Настя. Когда в экстренном порядке завод перебрасывали в Куйбышев, она, подхватив дочь и швейную машинку, оставила весь свой пролетарский скарб под защитой наложенной домоуправом «брони».

Проснувшаяся в тете Насте крестьянская недоверчивость все-таки слегка колебала нашу общую безоговорочную веру в «бронь» в том смысле, что от воров вряд ли она защитит. «Пломбы-то спереди прилепили, а на балкон любой заходи – как-никак первый этаж…». Была, конечно, вполне реальная опасность, что в дом попадет бомба. Но уж если Бог милует, и пронесет бомбы мимо, то вернутся Лысовы домой – в подаренную Пал Никитичу заводом квартиру. В неизбежность победы Пал Никитич Лысов верил свято, а уж в пломбы тем более.

Лысовская квартира была действительно их семейным богатством – их знаком отличия. Это было свидетельство признания исключительных заслуг главы семейства Лысова Павла Никитича. Интересно, знал ли Пал Никитич что-нибудь о прежних жильцах своей квартиры – а, может, и для него срывали пломбы? И что не жилось этим летчикам в своих кооперативных квартирках – столько загадок оставили для меня… А уж сколько хлопот домоуправу…

Так или иначе, пломбы слетали с квартирных дверей в нашем доме, как воробьи с крыши, и в который раз убеждали самонадеянных квартиросъемщиков в неизменности одной из самых тривиальных истин: человек предполагает, а Судьба в образе управдома располагает.

Видно, крепко молилась там – на Волге – тетя Настя. Уцелел наш дом в бомбежках, да не уцелело ее гнездо. Домоуправ распорядился им по-своему: разместил там семейство, видимо, не менее ценного, чем Пал Никитич Лысов, человека.

На мой взгляд, у вновь вселенного Никанора Петровича Пасенкова было даже и некоторое преимущество перед Пал Никитичем Лысовым. Новопоселенец был инвалидом войны – у него отсутствовала часть ноги. Пал же Никитич и после войны не имел видимых физических недостатков, как, впрочем, и боевых наград. Да ведь и у Никанора грудь была свободна от знаков отличия. Сам Пал Никитич так ни разу и не зашел в наш дом по возвращении завода в Москву. Тетя Настя же забежала в надежде забрать хоть какой скарб. Тогда и поведала маме об их жизни в старом волжском городе Самаре, а ныне Куйбышеве. Сообщила, что здесь им дали «временное» жилье в заводской коммуналке – за отсутствием свободных квартир.

От замены Лысовых Пасенковыми больше всех страдала я. Ну, каково было мне пережить эту замену, когда вместо дяди Паши из квартиры напротив выходил совсем непохожий на него чужой человек. И этот человек не мог стать моим другом ни при каких обстоятельствах.

Павел Никитич Лысов – для меня дядя Паша – был моим личным другом. К нашей дружбе мы оба относились очень серьезно, вызывая добродушные улыбки соседей и благоговение дядипашиного семейства. Перед нашей дружбой отступали на задний план все семейные дела и обязанности Лысовых. Когда дядя Паша, идя после работы неспешной походкой уважающего себя человека, замечал меня играющей во дворе нашего дома, он непременно останавливался, по-товарищески здоровался за руку, перебрасывался парой фраз о моем житье-бытье и приглашал «зайти в гости». Вместе мы шли испрашивать маминого разрешения. Мама, конечно, тоже гордилась нашей с дядей Пашей дружбой. Тем не менее, всегда сомневалась, не нарушит ли мой визит семейный порядок в лысовском доме: не даст дяде Паше толком отдохнуть после работы или, еще того хуже, Витька и Любка – дети Лысовых – перестанут учить уроки. Дядя Паша уверял маму, что мой приход – праздник для всей семьи, и все будет в полном порядке. Устранив все реальные и мнимые препятствия, мой друг вел меня к себе «на полчасика».

В доме Лысовых я чувствовала себя королевой. Немедленно Витька посылался «в угловой за пирожным для Ташеньки», то есть для меня. Любка тщательно вытирала приносимый специально для моего визита из кухни высокий табурет. Меня торжественно усаживали пред дядипашиным радиоприемником – у нас дома был только репродуктор – черная бумажная тарелка на стене. Деликатная попытка тети Насти накормить дядю Пашу обедом отметалась твердо, хотя и уважительно: «Погоди, мать, со своим обедом. Сама видишь, гость у нас. Неси пирожное – сейчас приемник включу…» Так выглядела наша с дядей Пашей дружба.

И вот, вместо моего друга и его семьи, где никто никому не сказал «дурака», в супротивной квартире, где на тех же местах стояли вещи прежних жильцов, поселились совсем другие люди.

Дядя Паша смотрел на мир серьезно и уверенно. Никанор на мир не смотрел совсем. Когда же он неожиданно взглядывал на вас, то как будто белая молния вылетала из-под его век.

Дядя Паша, здороваясь с соседями, приподнимал над головой серую шляпу и слегка кланялся, при этом никак не жертвуя собственным достоинством. Никанор же шляпы не имел вовсе и, кажется, никогда ни с кем не здоровался. Похоже, что ни он, ни с ним никто по собственной воле не разговаривал. Ну, мои родители, естественно, здоровались со всеми жителями окрестных мест. И, надо думать, Никанор, как и мне, буркал им в ответ что-то нечленораздельное. В нашей семье считалось, что «знакомых первым приветствует тот, кто более воспитан». Что-что, а представление о воспитании в нашей семье было отчетливое.

Хотя тетя Настя и смотрела снизу вверх на своего супруга и, казалось, полностью растворялась в его воле, дядя Паша не злоупотреблял своею властью и оказывал ей всяческое уважение. Сына и дочь не бил, попусту не бранил, но держал в должной строгости.

Никанорова жена – Анна Федоровна – ни в чем не походила на тетю Настю. Была она сплошной колышащейся массой белого тела, на котором с трудом отыскивались щелочки глаз с застывшим в них отсутствием выражения. Возможно, именно обилие плоти постоянно провоцировало Никанора на избиение своей безответной супруги. Пришло бы когда-нибудь в голову дяде Паше вот так под самой нашей дверью охаживать костылем сухонькое тело тети Насти? Нет. Конечно, нет. Не пришло бы. Хотя бы потому, что дядя Паша не пил даже по революционным праздникам пусть и самого легкого вина, не говоря уже о водке.

Если бы кто видел никаноров взгляд, то понял бы, что страсть бушевала в нем всегда. Только для ее выхода требовалось очищающее действие алкоголя. Не знаю, приносила ли Анна Федоровна из своей фабрики-кухни, где она работала поварихой, водку, или они добывали ее в торговой системе. Соседи же подозревали самое страшное – супруги варят самогон. Ясно одно – Никанор не страдал от недостатка этого продукта даже в самые суровые времена.

Надо заметить, что пьяный буянящий человек в военные годы и первые послевоенные был еще диковинкой в нашем тихом заповеднике на Беговой. И потому мой папа абсолютно не сомневался, что веское слово настоящего партийца способно обуздать любого «хулигана», как именовал он нашего соседа. Жизнь оказалась грубее и сложнее. На истошные вопли побиваемой костылем или отстегнутым от ноги протезом верной спутницы Никанора мы были вынуждены реагировать, независимо от времени суток и состояния маминого здоровья. Мы – это наша квартира, перед входной дверью которой и разыгрывалось действо.

Обычно Никанор настигал свою жертву в момент, когда она, не выдержав внутриквартирных побоев, пыталась то ли убежать, то ли призвать на помощь, и открывала дверь своего узилища. Будь бедная женщина не так обильна телом, может быть, ее маневр и удался бы. Но бока не успевали проскочить в узкий дверной проем, а непослушные столбы ног перевалить через порожек, как, подобно тигру, одним ловким прыжком ее настигало жилистое тело супруга. За нашей дверью раздавался звук падающего матраса. Слышался полузадушенный вопль: «Помогите! Убивают!». Это был знак папе выходить на сцену. Однако дверь почти не открывалась – в нее головой упиралась несчастная беглянка. Не обращая внимания на папины увещевания сквозь узенькую щелку, мол, не стыдно ли так обращаться с женщиной, а также на его резоны «какой пример вы подаете своим детям», Никанор продолжал экзекуцию, хрипя и кидая в пространство туманные угрозы в адрес поверженной. «Убью, курва! Ты у меня узнаешь, проститутка…». Поначалу пугающе-непонятные слова постепенно становились привычными, хотя смысл их открылся мне гораздо позже.

Преподав урок дидактики, Никанор хмуро удалялся в недра своей крепости. Ни папины нравоучительные беседы, ни попытки урезонить «драчуна и хулигана» с помощью милиции ни к чему не приводили. Спектакль продолжался.

Есть одна неясность в образе Никанора. Участковый милиционер после первого же посещения места драматических событий сказал папе, чтобы милицию больше не тревожили и улаживали дело самостоятельно. А еще лучше, если бы вообще не вмешивались в чужие семейные дела.

«Какие же это семейные дела, когда весь дом не может спать? И кто же, как не милиция, должен перевоспитывать отсталые элементы?» – кипятился папа. «Нет, с такими людьми коммунизм не построишь», – добавлял он с горечью, – «вот Пал Никитич – другое дело…». Так ведь где же он? Пал Никитич?

Память, так цепко сохраняющая образ Никанора, возвращает меня к третьей квартире на нашем этаже – к квартире, где жил тот самый Юра, благодаря которому у меня есть хоть какие-то подтверждения моим мемориям. В этой квартире, находившейся под Раевскими с добавленной к ним Валентиной, кроме Юры, жили его младшая сестра и мать. В какой-то момент к ним также подселили необщительную даму со строгим лицом. Для меня она осталась статистом дальнего плана, а вот кем она была для семьи Голубковых, можно только гадать. У Юлии Филипповны на моей памяти уже не было мужа при двух довольно взрослых детях. Сама она работала на заводе, хотя, по всему было видно, что не потомственный она пролетарий. Была в этой женщине неочевидная прелесть: тихий ласковый голос, сдержанные манеры, доброжелательность. В нашей семье она считалась «интеллигентной женщиной».

Мне ужасно нравилось бывать у нее. Когда к нам приходили гости и мама посылала меня к Юлии Филипповне взять недостающие тарелки, ножи, вилки, я, по словам мамы, надолго «застревала» там. У Юлии Филипповны имелся светлый буфет со стеклянными дверцами, внутри которого хранились большие расписанные ирисами тарелки. В буфетных ящиках лежали серебряные столовые приборы – также очень крупные. «Еще бабушкины», – говорила Юлия Филипповна. С буфетом соседствовали два книжных шкафа с такими книгами, которых я тогда не видела ни в одном доме. Оттуда мне вынимались тома академических изданий Пушкина, Гоголя, Шекспира. Когда я заболевала, то просила маму взять у Юлии Филипповны какую-нибудь из этих книг – а болела я во время войны часто и подолгу. И «Синюю птицу» Метерлинка мне показала Юлия Филипповна, вместе со своими детьми прихватив меня в Художественный театр. Весь спектакль я сидела на коленях по очереди у всех троих, не чувствуя ни неудобств, ни холода театра военного времени.

Вот и кажется мне, что не своею волею покинул муж Юлии Филипповны свой дом, свою милую семью, и что не с неба свалилась к ним дама с непроницаемым лицом. И уж безо всяких догадок ясно, что готовилась Юлия Филипповна не для заводской жизни.

Да! А кто же был муж Юлии Филипповны? Может, он был летчиком-испытателем и членом строительного кооператива? Не знаю. А, может быть, и для него в свое время сбивал домоуправ печати с квартиры испарившегося летчика? Не ведаю.

Так вот и получается, что обитатели нашего дома приходили ниоткуда, уходили в никуда, заполняя квартиры как вода полые сосуды… И только птицы могли видеть их земные пути, и только воля домоуправа отворяла двери, сбивая пломбы для одних и накладывая бронь для других.

Вечер летнего дня. Солнце опустилось совсем низко – его почти не видно за нашим двухэтажным домом. Только что прошел сильный дождь. Сыро и сверху, и снизу. Я стою под кустами желтой акации, мощной стеной ограждающей садик противоположного нашему голландского домика. Видимо, день был жаркий, потому что воздух быстро наполняется ароматом обсыхающих садовых цветов акации. Перебивая поднимающееся от земли благоухание, сверху льется торжествующий запах сирени, гигантский куст которой почти достигает крыши. Сквозь толстые перекрученные ветви старых акациевых кустов мне видно, как сверкают в последних солнечных лучах остатки дождя, фонтанными брызгами летящие вокруг сиреневого куста. Это многочисленные птицы, оживившиеся после ненастья, то ли устраиваются на ночлег, то ли сзывают многочисленную родню на ужин.

Завороженная звуками, запахами, чистыми красками природы, я стою по колено в мокрой траве, а сверху на волосы, лицо, сарафан прохладным душем стекает с листьев влага… Я рву желтые цветочки акации и высасываю из них сладкий сок.

«Ты что делаешь! Вот я тебе сейчас задам!» – внезапно разрывает предвечернюю тишину грубый бабий крик. Видно, как из окна первого этажа, выходящего в сад, вылезает мужеподобная баба в головном платке и с метлой в руке. Я срываюсь с места и прячусь за дровяным сараем. Выглядываю – никто за мной не гонится. Гигантскими скачками пересекает двор какой-то парень, теряя на бегу ветки лиловой сирени. А я-то думала, Горелиха опять меня гоняет от акации – она просто не выносит, когда кто-нибудь приближается к границам ее владения.

Горелиха – это одно из действующих лиц второго акта спектакля моего детства под названием «Жизнь». Второй акт в основном относится к дому напротив. Из его предвоенных героев память сохранила только тетю и племянника со второго этажа да их соседку по площадке Васильеву Анну Ильиничну, сменившую за годы войны амплуа замужней женщины на роль вдовы.

Гореловы занимали одну из трех нижних квартир. Семья из пяти человек – родители и трое сыновей-погодков – была чистопробной пролетарской. Завод для них всех был второй матерью: там они работали, там же получили и квартиру, отобранную у сомнительных летчиков-испытателей. Все члены этой фамилии были людьми не совсем ясными. До поры, до времени о них вообще нельзя было сказать ничего определенного. Все трое сыновей были гораздо старше меня, очень рано стали работать на заводе. Родители, как и их дети, не проявляли никакого интереса к дворовой жизни. Даже когда появлялись умельцы «матрасы-диваны-починяю» или «точить-ножи-ножницы», никто не выбегал из их квартиры и не выносил для реанимации домашний скарб. Только Горелиха – безымянная супруга пролетария Горелова – мрачно выставляла в открытом окне свою костистую полуфигуру.

Во время войны Гореловы уехали, как и Лысовы, с заводом и во дворе стали заметны после ее окончания. Печально, но факт: следует признать, что «пролетарское нутро Гореловых оказалось с гнильцой», как мудро прозревал мой папа. Правда, проявилось это не сразу. Ну, нелюбезные люди. Ну, не хотят здороваться… Конечно, ничего в этом хорошего нет, но и дурного еще не видно. А вот оказывается, надо было видеть: за дурными манерами скрывалась «моральная неустойчивость». Сначала изредка и как бы по определенным поводам замечен был старший Горелов под хмельком. Потом чаще и уже безо всякого повода. Потом сыновья стали зигзагами пересекать двор. А уж потом и вообще черт знает что стало твориться в этой семье. Летом из открытых окон неслись дикие крики. И куда там Никанору с его узко адресными сентенциями и домашними орудиями наказания. У Гореловых происходили настоящие рукопашные бои с применением холодного оружия. «Милиция! Милиция! Убивают! Ножами режут! Отца родного хотят убить!» – орала Горелиха в форточку.

Естественно, милиция так ни разу и не появилась. Да и вызывал ли ее кто-нибудь…

Папа в домашних беседах корил Горелова-отца за плохое воспитание детей, хотя во главу угла ставил подозреваемое им кулацкое прошлое главы семьи. Да и супруга, по его мнению, совсем не занималась детьми… У папы даже, чего прежде вовсе не было, появился едва заметный скепсис в отношении рабочих: «Вот что значит эвакуация – пороха не нюхали. Совсем распустили их во время войны».

Определенная удаленность гореловского дома несколько ослабляла для обитателей нашего дома остроту ответственности за последствия происходящих в нем событий и допускала переход от активного вмешательства к разумному созерцанию. И потому папа не делал попыток словом погасить страсти, и драка в гореловской семье с большими или меньшими издержками к утру затихала.

В противоположной гореловской на первом этаже этого коттеджа была квартира, обитатели которой также стали героями второго акта. Появилась семья Стецюр, помнится, не то в сорок третьем, не то в сорок четвертом году. По виду это были еще более невыразительные и потаенные люди, чем их соседи Гореловы. Никто о них толком ничего не знал. Само собой разумеется, что вселились они в «бронированную» квартиру: эвакуированные с заводом рабочие в Москву еще не возвращались, а папаша Стецюра, судя по всему, был лицом ответственным.

Что-то никак не получается у меня вывести этих новых пришельцев на передний план. Только и запомнились угрюмые карие глаза близких мне по возрасту сыновей. Увидев впервые их во дворе, я обрадовалась: наконец будет с кем дружить. Мечта не сбылась – дружба не получилась. При первом же нашем совместном дворовом гулянии старший из братьев, Виктор, обнаружил замашки заправского кавалера. Не оцененные мной должным образом попытки завоевать мое сердце с помощью обжиманий и прочих пионерлагерных глупостей свели на нет костыли и отсутствие одной ноги, поначалу поднимавшее его в моих глазах до уровня Героя. Сообщив мне под большим секретом, что Витька подорвался на мине или снаряде, точно не помню, где-то в прифронтовом городке, в котором их отец работал в энкаведе, о чем я почему-то не должна была рассказывать даже родителям, братья исчерпали все темы, интересные для обеих сторон. Витька перешел на фривольные и малопонятные рассказы из жизни мальчиков, относимых в нашем доме к категории «шпана». Младший же Борька стал кривляться, дергать меня за косы, горланить дурацкие припевки вроде «тили-тили-тесто-жених-и-невеста…». Какая уж тут может быть дружба! Да и Витька никакой не герой.

Слово я сдержала – родителям ничего не рассказала. Но они, как и все остальные жители наших домиков, и без меня прекрасно знали, чем занимается папаша Стецюра. Второго рандеву уже не случилось. Все Стецюры оптом стали для меня несимпатичными, но неизбежными фигурами, перемещавшимися по нашему двору.

В одной из квартир первого этажа этого дома жили враги. Нет, они не были «врагами народа», о которых известно, что их забирают, сажают и расстреливают. Нет, это были мои личные враги. На самом деле их следовало бы считать врагами нашей семьи, но из-за отсутствия выражаемого вслух точного определения семейного отношения к Бровкиным, можно было предположить, что родители не видят ничего сверхъестественного в их поведении. Но для меня их преступление было очевидным: они присвоили подарок бабушки – наши с сестрой тарелочки, висевшие на стене рядом с черным репродуктором. Но это полдела – они еще украли моего плюшевого мишку-муфточку, буквально накануне войны подаренную мне младшим папиным братом – выпускником артиллерийского училища. Дядя Володя пробыл у нас всего несколько часов между поездами. Его направили куда-то на запад. Был он весел, белозуб, синеглаз – больше я ни его, ни муфточки никогда не видела…

И вот как все произошло. В первые же дни войны папа ушел добровольцем на фронт. Маму с детьми эвакуировали на Урал. Последнее, что мы помнили, налегке покидая дом, как домоуправ «опечатывает» нашу квартиру. Я упрашивала маму разрешить мне взять с собой муфточку, набитую собранными во дворе осколками снарядов. Мама категорически отказала.

Ушедшего на фронт папу направили на какие-то курсы подготовки офицеров. В ходе обучения выяснилось, что он не годен к строевой службе. Тогда его определили руководить эшелонами, отправляемыми на передовую. В конце сорок первого года он возвращается в Москву и – что за оказия – квартира занята. В квартире со всеми нашими удобствами угнездилось небольшое, но зловредное семейство Бровкиных. Собственно, с нашей квартиры и начался так успешно впоследствии развившийся в нашем дворе способ решения жилищного вопроса. Переводят такого Бровкина, скажем, в Москву. Он не москвич и вообще горожанин в первом поколении. Нужна жилплощадь. Так вон же ее сколько пустует! Ах, «бронь»? Ну так что! Как повесили, так и снимем. То ли вернуться эти эвакуированные, то ли нет, а тут необходимейшие люди без жилья маются.

Так все и пошло. Папа оказался одним из немногих, кому удалось отстоять свою квартиру. Бровкины же время пребывания в нашей квартире понапрасну не тратили: все, что можно было унести на себе, унесли. Благо, тащить было недалеко – в соседнем доме тоже были квартиры «под бронью». На этот раз отбить свое жилище прежним владельцам не удалось.

Всякий раз, встречаясь с кем-нибудь из ненавистного мне семейства, я переживала страшные муки: здороваться или не здороваться. Воспитанная девочка должна здороваться со всеми, но искренняя девочка не должна кривить душой. И потому я пулей пролетала мимо, а внутри меня все кричало: «Отдай муфточку, гадина!».

Не без душевного трепета поднимаюсь я на второй этаж дома-визави. Когда-то до войны в угловой квартире – вернее, в одной из двух ее комнат – жили тетя и племянник. Племянник был моим ровесником, и звали его Стасик, а тетю – Пава. Диковинные имена для нашего дворового заповедника. Стасик, Станислав – что-то нездешнее, может быть даже «заграничное», мнилось мне в этом имени. Да и Пава в качестве женского имени представлялось странным. Вряд ли о тете Паве у Пушкина было в «Царе Салтане»: «А сама-то величава, выступает будто пава…». Что-то мало похоже это на Стасикову тетю. Она, уж если так говорить, скорее на ходулях шагает, а не выступает. Был до войны в соседнем дворе, где «графиня», один человек – ходил на ходулях – таких длинных палках с перекладиной для ног.

И мне, и маме чрезвычайно хотелось, чтобы мы со Стасиком вместе играли. Мама считала и тетю, и племянника выходцами из «интеллигентной среды». И даже больше – из поляков. Одно это могло взволновать мою романтическую душу. Мне не доводилось видеть еще ни одного иностранца. В самом Стасике, как и в его имени, было действительно нечто иноплеменное. Да ведь и на каком языке они разговаривают? А вдруг по-польски? Как быть тогда?

Несмотря на множество подобных вопросов и на видимую нерасположенность тети Павы крепить дружеские связи с ближними и дальними соседями, мое знакомство со Стасиком представлялось вполне реальным. Стасик был во дворе моим единственным ровесником – с кем же мне тогда и играть, как не с ним.

По воскресным дням тетя Пава выходила со Стасиком во двор погулять. Выглядело это таким образом. Тетя Пава, жестко распрямив спину и надев большие очки, читала книгу, стоя в непосредственной близости от своего подъезда. Стасик, сияя синими очами и мытыми розовыми щеками, с косым пробором в густых волосах, в чистенькой курточке и с большим бантом под подбородком также стоял, держа спину параллельно стене, рядом с тетей Павой. В руках он держал иногда самолетик, а в другой раз воздушный шарик. Ни тот, ни другая не двигались.

Освещенная ярким утренним солнцем неподвижная пара у стены противоположного дома вызывала в мамином сердце сострадание к «несчастному мальчику, у которого и так печальное детство… растет без родителей…». И мама начинала выпроваживать меня во двор: «Пойди поиграй со Стасиком – ему же совсем не с кем поговорить». Мне и самой очень хотелось поговорить со Стасиком. В голову, правда, не приходило, о чем бы это можно было с ним разговаривать. К тому же и сомневалась я, умеет ли он играть в «классики» или «салочки» – ведь он поляк. А, может быть, он и не поймет меня… Сомнения терзали мою алчущую знакомства с иномирянином душу. Наконец, выставленная мамой во двор, подхожу к тете Паве.

«Здравствуйте. Можно мне поиграть со Стасиком?». Холодно оглядев меня поверх очков, тетя Пава милостиво позволяет. «Только убедительно прошу не бегать, не прыгать и от меня не отходить». А что же тогда делать?

«Ты ходишь в детский сад?» – спрашиваю я Стасика. «Да», – слишком кратко и безо всякой интонации отвечает он. «А почему же я тебя там не вижу?» – «Я хожу в специальный детский сад».

Меня возят на машине в детский сад, который, как я полагаю, один для всех детей. Но, кажется, Стасику хочется развеять мое невежество, и он с выраженным превосходством говорит: «Это интернат для детей работников Коминтерна…». Он даже не успевает договорить фразу, как бдительная тетя Пава хватает племянника за руку: «Стасик, нам давно пора домой. До свидания, девочка».

Обиженная я бегу домой и со слезами пеняю маме: «Зачем ты меня заставила идти играть со своим Стасиком… Он не умеет играть… И тетка его злая… И вообще они не хотят со мной дружить. Никогда больше не пойду к их дому…». Утешая, мама дает мне понять, что в жизни этой семьи есть тайна, которая разъяснится, когда я подрасту. Коминтерн, конечно, разъяснился. Еще в школе – на уроках истории. А вот со Стасиковыми родителями так и осталась полная неясность.

Как и мы, тетя и племянник уехали во время войны из Москвы и так и не вернулись больше в свою комнату. Однако Стасик меня не забывал, как выяснилось много позже, когда он окончил Архитектурный институт, а я университет. Как-то в начале осени он, без всяких предуведомлений, позвонил по нашему еще довоенному номеру и предложил встретиться во дворе между нашими домами.

Признаться, я тоже нет-нет да и вспоминала красивого неподвижного мальчика из моего детства. Почему-то была уверена, что без тетки мы смогли бы найти о чем поговорить и, кто знает, может быть, стали бы даже друзьями.

Ожидая часа встречи, я волновалась – все пыталась представить облик Стасика, как будем здороваться: за руку или легким кивком головы… Вспоминались дворовые пересуды, будто бы тетя Пава не разрешала Стасику ни до чего дотрагиваться, чтобы не заразиться. Таким ли послушным он остался…

Мне не приходило в голову ни одно разумное объяснение, зачем он хочет меня видеть – что я ему? В глубине души пыталась пустить корни обольстительная мысль, что Стасик увидел меня в «Огоньке». На большой фотографии во всю страницу была изображена группа девушек, в живописных позах пишущих письмо в дружественную Болгарию. Кто-то сидел в профиль, две девушки – обладательницы лучших в школе кос – по воле известного всей стране огоньковского фотографа Тункеля демонстрировали свои юные спины в коричнево-черной форме. Группа состояла исключительно из отличниц и хорошисток – претенденток на медали. Одним словом, сливки десятого класса «А». Меня же немолодой тучный Тункель явно выделял – посадил в самом центре. Почти неделю ежедневно мы – избранницы – оставались после уроков в школе и часами отрабатывали композицию. Наконец, все! Вышел номер «Огонька» с нашей фотографией. И пришла слава… казалось, все проходящее воинскую службу мужское население Советского Союза впало в любовное неистовство… Но это уже другой сюжет и здесь ему не место.

После исторического снимка прошло пять лет. Уж, казалось бы, можно было и раньше позвонить, если фотография так вскружила голову тетиному племяннику… Мелькнула совсем дикая мысль: а что, если Стасик сознательно держал все эти годы себя в руках, чтобы явиться ко мне независимым человеком с дипломом… и упасть на колени с предложением руки и сердца…

И вот в урочный час воскресного осеннего вечера мы со Стасиком сошлись под тусклым фонарем, едва освещавшим наш ставший таким маленьким двор. Возникшее с самого начала напряжение придавало неестественность нашему поведению. Стасик был хвастлив и заносчив – я насмешлива до саркастичности. Он хвастал своим отличным дипломом, победой его проекта на конкурсе молодых архитекторов. Козырял именами лауреатов – то ли его учителей, то ли поклонников его таланта. Мне было неловко слушать и тем более отвечать в таком же духе. Мне хотелось расспросить его о родителях, о тетке, а он пытался заставить меня оценить оригинальность его проекта – а там и оценивать-то, на мой взгляд, было нечего. В рассеяном свете висящей высоко на столбе слабой лампочки он торжественно демонстрировал любительскую фотографию своего проекта – два неравных луча на плоской тарелке – памятник кому-то или чему-то.

Прощаясь, я попросила Стасика передать привет тете Паве…

Давно пора было вернуться к другим обитателям квартиры, в которой до войны жили тетя и племянник, да захлестнули сантименты. Ну, вот и возвращаемся.

Другими же обитателями были художник и его жена. Правда, о них я узнала позднее, хотя и была эта пара из первооснователей лётного кооператива. Возможно, так бы и разошлись наши дороги, не приключись эта бесконечная, безнадежная война с «немецко-фашистскими захватчиками».

Первые картины с участием Антонины Викторовны в жизни нашей семьи относятся к зиме сорок второго-сорок третьего года. К началу зимы стал совершенно очевиден неуспех нашей попытки вырастить поросят. Подаренные маминым крестным отцом еще ранней весной два поросенка оказались непригодными для полноценного откорма, то ли вследствие отсутствия нужных знаний и опыта, то ли в результате моего над ними опекунства. Так или иначе, но к зиме вместо жирненьких боровков, как обещал дядя Митя – мамин крестный, мы имели двух полудиких вертлявых и тощих скотов, похожих на гончих псов. Мало того, что не сбывались расчеты родителей на создание доброго запаса мяса и сала – иными словами, рушилась надежда хоть самую малость подкормить худосочных своих детей – но им в самой категорической форме следовало решить, что делать с плодами эксперимента. С величайшим трудом добываемое в заводской фабрике-кухне прокормление для наших питомцев не шло впрок. Поросята на глазах утрачивали чуть набранную за лето легкую мясистость – едва ли заметную стороннему наблюдателю. Продать? Так кто же купит таких задохликов? Да и кто из нас сможет их продать? Нет, это не решение вопроса. Так значит убить? Заколоть? Ну, будет хоть что-то мясное – кости, шкурка, да и мясо кое-где местами имеется… Кстати вспомнилось, что у Елены Молоховец в ее поваренной книге еще дореволюционного издания есть рецепт превосходного горохового супа с участием свиной шкурки. Что уж там говорить о хрящиках, ушках, рыльце, без которых даже и думать нечего приготовлять добрый студень.

К слову сказать, вспомнила о Елене Молоховец наша соседка Антонина Викторовна, у которой еще с более приятных для нее времен имелись знаменитые «Советы молодой хозяйке». Вот и считайте, что эти самые «Советы» и решили судьбу моих питомцев. Ах, не знала Елена Молоховец, какую трагическую роль сыграет она в жизни незадачливой советской свинарки…

Итак, их надо было заколоть! Но кто? Кто это сделает? Невозможно было представить папу, всаживающего кинжал в извивающегося беззащитного порося. О маме и говорить нечего. Антонина Викторовна вроде бы была согласна попытаться – у нее и ножи подходящие имелись. И как будто помнилось ей, как надо держать поросенка, куда ткнуть ножом, чтобы разом покончить с несчастным.

После первой неудачной попытки, когда с большим трудом удалось отловить разбегавшихся поросят, было решено призвать самого дарителя дядю Митю – человека кулацкой закваски – по утверждению папы. Дядя Митя не посрамил чести «настоящего хозяина». Одно порося было принесено в жертву плотским вожделениям, другое – возвращено в живом виде самому дарителю и убийце.

Это был один из самых трагических моментов моей жизни. Предсмертный визг закалываемого, алая кровь на белом снегу перед сараем, в котором бешено метался и, как казалось, еще более истерично визжал предчувствующий собственную смерть брат умерщвляемого… И мой вой в подушку от невозможности ничего изменить в этом мире.

А тут как раз и новый год. Антонина Викторовна сноровисто помогла маме управиться с тушкой, наварила холодца, насолила сала – откуда что взялось. При свете керосиновой лампы под энтузиазм репродуктора за тяжелым дубовым столом в минутной расслабленности вокруг долгожданной жертвы расселись ее несостоявшиеся палачи. Видно на славу удался холодец, да и сало оказалось не таким жестким, как предсказывала мама, раз уж так разрезвились пирующие, что пустились в пляс. Вернее сказать, плясала одна Антонина Викторовна. Уверяя всех, что из «этой промерзлой бандуры не вытянуть и звука», мама села за пианино и, постепенно оживляясь сама и подогревая его своим темпераментом, стала наигрывать незнакомую мне мелодию, которую напевала ей Антонина Викторовна. Это была цыганочка. Певунья же, притопнув полной ножкой, повела плечами, изогнула руки лебедиными шеями и закружилась в буйном вихре. И нет уже больше алчного убийцы, только и думающего, как бы превратить несчастных поросят в мясо. Вьется передо мной прекрасная бабочка, вся струясь от головы к ногам каким-то особым страстным трепетом. Как же она красива! Какие искры высекает танец из ее круглых темно-вишневых глаз…

Печеная картошка была единственным моим угощением на этом странном новогоднем пиру – плоть невинно убиенного моего подопечного взывала к отмщению, но… Но вместо ненависти моя душа наполнилась восхищением и благодарностью. Да, да, самой решительной благодарностью – то, что дала мне в ту ночь Антонина Викторовна, не было похоже ни на что из прежней моей очень краткой жизни. Я не знала, как назвать пережитое мною. Я чувствовала, что это подхватывает и уносит меня ввысь и волнует предчувствием ошеломляющего счастья…

Тоска и радость жизни владели душой и телом этой женщины. Стало видно, что она молода и хороша собой, что играют в ней чувства, которым нет выхода и нет забвения.

С удивительной непосредственностью Антонина Викторовна рассказывала о своем дворянстве, об орловском доме своих родителей, где она провела детство и юность. Думаю, что такой откровенностью она одаривала только наш дом. Что-то не заметно было мало-мальски близких отношений между орловской дворянкой и пролетарско-обывательским обществом ее соседей. Прихоть ли это памяти или действительно мне довелось побывать лишь однажды в комнате Антонины Викторовны, сейчас это неважно.

Была эта комната заполнена самыми неожиданными предметами. Хозяином, как мне показалось, очень тесного пространства выглядела ножная швейная машина, заваленная кусками брезента цвета хаки и лоскутами тончайшей материи разных нежнейших оттенков – именовалось это то ли шифон, то ли маркизет, то ли чем-то еще более французским. Как раз эти видимые несовместимости позволяли орловской дворянке выжить в, казалось бы, смертельной ситуации. Рукавицы из брезента, которые она шила как «надомница» для какого-то военного предприятия, давали ей рабочую карточку, что снимало с нее всякие подозрения в социальной неполноценности. Из деликатной материи нежнейших цветов шились блузочки и шемизетки, бывшие в цене у женщин, окружавших комсостав Красной армии. Это был реальный доход. Заказчицы платили кто чем: кто деньгами, а кто и натурой. Каждая из дам имела свой источник жизненных благ, и все они различались степенью приближенности к нему – источнику. А потому и водились у Антонины Викторовны диковинные по военному времени разности: от спичек и сахара до американских консервов и кофейных зерен. Ну, о кофе потом. Сначала же о положении нашей соседки, которое было поистине ужасно. Если судить о нем по законам военного времени. Ее муж был немец, что было сообщено ею самою в то единственное посещение или в другие, смытые временем из памяти. Мы-то как раз и воевали с немцами. Правда, он был «немец Поволжья», что для меня только запутывало все дело. Слава Богу, он, по словам Антонины Викторовны, ушел добровольцем на фронт чуть не на второй день войны. Что и было удостоверено райвоенкоматом – чудовищное двусмысленное слово.

Выходило, что, будучи от природы врагом своего отечества, муж Антонины Викторовны бросился его защищать. Что, впрочем, в глазах самой Антонины Викторовны отнюдь не делало его героем. Напротив, она была убеждена, что, если он не перекинулся на немецкую сторону, то был последним дураком. С другой же стороны, выходило, что в случае смены отечества он вполне мог считаться даже и подлецом, потому как бросил на произвол судьбы Антонину Викторовну. Не моему бедному уму было разобраться в этих дьявольских хитросплетениях. До того момента мне было ясно: немец – фашист – враг. «Папа, бей немца!» – надо думать, и их жен? А Антонина Викторовна ходит регулярно в военкомат и получает один и тот же ответ, что нет его в списках ни живых, ни мертвых. И в солдатском пособии ей не отказано. Значит, нет его и среди врагов…

В коллекции фотографий, заполнивших стены наряду с тарелочками, литографиями и старинными вышивками бисером и серебряной нитью, была и Котикова. Котик – Яков Тарле – супруг Антонины Викторовны смотрел молодым серьезным мужчиной с довольно длинными волосами. По-видимому, светлоглазый блондин. Мне никак не удавалось представить его фашистом или вообще убийцей…

В какой-то момент мы с Антониной Викторовной добрались до самой темной части ее однокомнатного мира. «Ты ведь не видела Котиковых картин. Он художник», – сообщает она, отдергивая нечто вроде покрывала. А там… А там было то, что Антонина Викторовна назвала картиной. Это было довольно большое полотно. Мне кажется, и тогда я не очень отчетливо разглядела все детали картины, кроме одной. Да это и не деталь, а центр – классического, как теперь бы я определила увиденное, натюрморта. На меня в упор смотрел ярко-оранжевый на белом фоне глаз яичницы в черном ободе сковороды. Глаз был требовательным и страстным. Он притягивал, он пускал сердце вскачь, он пытал душу и слепил глаза… В то время мне незнаком был вкус яичницы, я забыла даже вид и цвет живых яиц – меня не затронули чувственные ассоциации. Я погибала от красоты. Этот цвет, источающий страсть, и странные запахи в комнате, оплетали меня, отрывали от пола, от стен жилища художника и его жены, делали все нереальным, ненужным… Только цвет и запахи… «Чем это так странно пахнет?» – опускаясь на землю, спрашиваю у Антонины Викторовны. «Ну, тут разные запахи. Это скипидар, а это», – снимая с керосинки серебряный кофейник, говорит она, – «пахнет кофе». Боже мой, как все это далеко и как остро пахнет скипидаром и закипающим кофе ярко-оранжевая на белом яичница в черном ободе сковороды…

Котик – замечательный художник Яков Тар ле – так и не вернулся.

А Антонина Викторовна вскоре съехалась со своей внезапно отыскавшейся племянницей и совершенно исчезла с горизонта дворовой жизни.

После Антонины Викторовны и Котика так не хочется обращаться к миру обыденной жизни. Однако же без упоминания еще двух оставшихся квартир не только неполной оказалась бы наблюдавшаяся птицами картина моего детства, но обнаружились бы существенные купюры в разыгранном там и тогда спектакле «Жизнь».

На одном этаже с Антониной Викторовной в квартире слева жили, кажется, две женщины и два мальчика существенно старше меня. Они были единственной семьей, на чьей квартире сохранилась «бронь» до их возвращения из эвакуации. Кто они – и были ли они связаны с авиаторами или заводскими пролетариями – совершенно не представляю. Кроме того, что вот, мол, «Смолины вернулись в свою квартиру», до меня не дошло ни слова об этих людях. Но не своею волею эта фамилия навсегда сделалась для меня знаком непереносимого страдания. Все произошло так быстро и запомнилось так отчетливо, что даже прошедшее немалое время не в состоянии было хоть на йоту сместить или затуманить неправдоподобно-реальную картину.

Вдоль Беговой ходил трамвай – шестнадцатый и двадцать третий номера. Трамвайные рельсы, как коварный поток, отделяли наши голландские домики от моей школы и стадиона Юных пионеров, игравшего важную роль в моей детской жизни.

В тот день, как обычно, я пережидала, когда пройдет, кажется, «двадцать третий». Он был еще довольно далеко, но набирал скорость, И когда он вот так дребезжа и ускоряя ход, почти поравнялся с нашим домом, с подножки первого вагона спрыгнул светловолосый мальчик, в котором еще издали я узнала одного из братьев Смолиных. Вот он на моих глазах сначала висит на поручне, едва касаясь одной ногой подножки – вот он делает легкий прыжок вперед и… дикий крик, скрежет тормозов, звон сыплющихся стекол… и мертвая тишина – для меня.

Ни сойти с места, ни закрыть глаза я не могу. Я все вижу, но ничего не слышу и ничего не понимаю. Сбегаются люди. Кто-то, пробегая мимо меня, бросает: «Перестань орать, девочка». Не понимаю, о чем это он… Выбежавшая на шум Юлия Филипповна обнимает меня, говорит что-то, гладит по голове, ведет домой – я продолжаю вопить. Я не плачу – я только ору в голос: «Аа… ааа… ааа…», – не затихая ни на миг. В маминых глазах мечутся ужас и радость – там не ее ребенок… Она пытается привести меня в чувство, подставив под нос пузырек нашатырного спирта. Старается усадить, дать попить – впустую. Я стою, прислонившись к стенке коридора-прихожей, и вою. И каждую минуту вижу: вот светловолосый мальчик упруго выгнулся на подножке, вот – прыжок, как цирковой полет, легко и свободно, и вот – под колесами второго вагона что-то бесформенное… и крик, крик… И так без конца.

Потом он ходил на костылях. Как у Никанора, у него не было части ноги. Мне не было его жалко, мне было жутко. При одном имени мною овладевало нечто, что я так и не смогла тогда перевести на язык человеческих чувств – мне было противоестественно.

Совсем иное дело последняя – третья квартира второго этажа все того же супротивного домика. Проживала там вдова Васильева Анна Ильинична, мужа которой поглотила война, оставив ее с двумя детьми и с отдельной квартирой.

Анна Ильинична билась, как рыба об лед. Была она женщиной рыхлой и как бы ни к чему не приспособленной. Болезни и малые дети не позволяли ей работать в отдалении от дома. По мере своих слабых сил она понемножку портняжила: тому перешьет, этому перелицует, но, по маминому глубокому убеждению, всем «портачила». Мне таким вот образом было перепортачено пальто из папиного «вышедшего в тираж» путейского пиджака. Какие же муки я претерпела! Сколько примерок вынесла: то рукав не клеится, то пола висит, то спина «горбом стоит»… И конца этим примеркам не видно… А от Анны Ильиничны, от ее толстого живота, обтянутого замусоленным байковым халатом, идет такой тяжкий, такой выворачивающий наизнанку дух, что хоть святых выноси. Тут и немытая чугунная раковина, и селедочные очистки, и серое «хозяйственное» мыло… И не отвернуться: всё-то она, зажав меня между толстыми ногами, колет булавками, лезущими прямо из ее рта – и как только она их не глотает…

Оживлялась моя мучительница лишь при появлении бродячих чудодеев. Едва раздавался зазывный клич «матрасы-диваны-починяю» или, скажем, «точить-ножи-ножницы», Анна Ильинична тут как тут – первая вылетала. Она-то точно никакие вещи не выбрасывала. Все они были у Анны Ильиничны перекроенные, перелицованные, подшитые и подклепанные… и продолжали верой и правдой служить. С детьми только ей не повезло. Как она их ни шпыняла, ни бранила, а все ерунда получилась. Как будто лебеду окучивала в огороде вместо доброго овоща. Дочка со временем увлеклась «случайными связями с мужчинами», как однажды сообщила мама. Сын же, вернувшись из армии, стал себе жить-поживать и мамашины денежки, тяжким трудом заработанные, проживать. А потом и совсем с панталыку сбился – с опухшей физиономией ходил по соседям, добирая недостающее «до бутылки».

А ведь была уважаемая пролетарская семья. Мать своим примером старалась приохотить детей к общеполезной жизни, к честному труду. Ничего не получилось. Может, действительно, если согласиться с папиным предположением, в наших дворовых пролетариях бродила злосчастная «кулацкая закваска». Бог его знает.

Да, может быть, еще птицы знают что-нибудь на этот счет. Нечего и говорить, что для птиц обзор был, не в пример мне, гораздо больше. Даже жившие в сиреневом кусте много чего могли порассказать: и о соседней с нами аналогичной паре голландских домиков, и о том, почему там женщины – почти все безмужние и бездетные – были такими яростными защитницами своих акациевых палисадничков. Еще и не тронешь ничего – только-только начнешь красться к их заповедникам – а уж изо всех окон несется: «Иди на свой двор! Что у вас там места мало!» И как они все видят и слышат?

Хотелось бы мне кое-что разузнать и об отсутствующих мужчинах этой пары «голландцев». Почему их называли «врагами народа» – неужели все разом враги? Как же это им удалось? Впрочем, это уже не моя «Жизнь» – это соседний театр драмы и, возможно, комедии.

В начале семидесятых годов жители всех четырех коттеджей были расселены. Бывший некогда реальностью кооператив летчиков-испытателей, превращенный в миф в ходе окончательной победы государственной собственности, перестал существовать – исчез бесследно… Как будто и не было никакого кооператива, не было самих «испытателей», не было даже и тех, для кого спелыми грушами опадали «брони» и «печати» на чужих дверях, – все это выдумка лукавого времени.

Экскаваторы счистили подчистую садики, кустики, деревья и прочую зеленую дребедень, заполнявшую пространство дворов. Всех оставшихся в живых обитателей переместили в отдельные, по желанию, взаимно удаленные, квартиры. Рассечены были уродливые организмы коммуналок, являвших собой симбиоз жертв и палачей, живых людей и насекомых-паразитов. Все зажили обособленной жизнью. И никто теперь не узнает, кто на кого доносил, кто кого погубил; кто кого любил и кто ненавидел. Ушел в небытие целый мир – мир моего детства. Мир полный открытиями, но в еще большей степени загадками.

Покинули места моего детства и птицы – и нет ответчиков на мои вопросы.

Для конца мая было слишком жарко. Поговаривали о плюс тридцати по Цельсию. Тело требовало чистой воды и наготы. Предпочтительно на берегу какого-нибудь тихого малоизвестного водоема. Мечты устремлялись вслед за телом. Мысли также вертелись вокруг прелести сельской жизни в случае летней жары. Однако тотчас память вытаскивала всю благоухающе-звучащую гамму сомнительных сельских преимуществ перед городскими. Скажем, воздух – несомненно здоровее – и есть реальная возможность насладиться благоуханием присущих родному Подмосковью растений. Или звуки – тут и спорить не о чем – птичий щебет – это вам не урчание и рычание не иссякающего ни на мгновенье машинного потока. И уж, конечно, куда как далеко соловью – с его из века в век повторяющимися трелями – до многозвучного беспредела ночной сигнализации.

Все так, но как быть с местными обитателями? Ведь нога человека ступала везде. Особенно в Подмосковье. А человек, увы, не только звучит, о чем поведал современникам классик, но и действует, что известно уже из исторического и личного опыта.

В воображении кружились картины глухих еловых лесов на подступах к Щелыкову – поместью великого русского драматурга Островского – с заросшей речушкой и прихотливо разбросанными лимонно-желтыми бочагами вокруг. Ржаное поле, окаймленное иссиня-синей грядой васильков. Высокое небо цвета васильков с беспрестанно клубящимися облаками, а под ним – далеко внизу – на самой земле – под заборами и по канавам небрежно валяется человеческий фактор – как точно и справедливо оценил своих подданных первый и единственный советский президент. Фактор пьян и утром, и вечером, и днем, и ночью. В промежутках же алкает рубля и звучит.

Нет, нет, ни за какие коврижки не уговорите меня вновь припасть к лону природы. Нет, не для меня цветут щелыковские васильки, не для меня кувыркаются в небе над ржаным полем жаворонки. Прости, Щелыково!

Ну, так может быть, Пушкино? «В сто сорок солнц закат пылал, в июнь катилось лето…». Как раз там, где Пушкино горбилось Акуловой горою, стоял двухэтажный особнячок, принадлежавший преуспевшему во времена оны одному ныне безвестному художнику. В этом заросшем неплодовой растительностью краю провела Ирина минувшее лето. Пожалуй, только эта вконец одичавшая, бывшая некогда цветущим садом, растительность между забором и домом продолжала настаивать на своем дачном предназначении.

Какая же там замечательная была пыль – одно солнце, и то с большим трудом, можно было увидеть… Что уж говорить об оставшихся ста тридцати девяти из поминаемых поэтом ста сорока – виденных им всего-то восемьдесят лет назад.

Не-е-е-т! «Туда я больше не ездок», – мрачным рефреном врывались в мечты некстати припомнившиеся страдания Чацкого. Ну, так куда же? Не на юг же, с его полным набором бытовых неудобств. А ехать надо было непременно. К сердцу подступал роман… Но не тот, что первым приходит на ум. Нет – совсем иной. Тот, что пригвождает тело к столу, а душу отпускает в вольное плавание, чтобы не мешала лепиться словам в затейливые домики фраз.

Где найти этот оазис без дымовой завесы цивилизации и, по возможности, без человеческого фактора. Где этот рай?

Да. И чтобы из окна или с какой-нибудь захудалой терраски можно было видеть что-то садово-луговое, цветущее…

Позвонила подруга: «Послушай, наши общие знакомые в смятении – у Феоктиста довольно большая выставка в Люксембурге, а им не с кем оставить Прайса… Там какие-то осложнения с их постоянной домработницей. В городе она еще соглашается выгуливать пса, а на дачу ни в какую не хочет ехать… Ну и для вас, мне кажется, после такого ужасного года и колебаться нечего. Ехать, все равно пока Андрей не будет нормально ходить, далеко вы не сможете… А поблизости лучше места не найти… Ему там будет просто замечательно… Ты помнишь их дачу – там такие старые широкие ступеньки… Мне кажется, даже с его ногой нетрудно подниматься. Вы не бывали на Матрешиных осенних фестивалях?»

– Нет – не доводилось бывать.

– Ой, это такое дивное место… Очень известное: там почти все русские художники работали. Одна Серебрянка чего стоит: чистая, прозрачная, белый песочек… Если надо – кустики, если не надо – лежи, загорай.

– Нет, кустики не нужны. Ты лучше скажи, что за дом.

– Огромный участок – кажется, гектар, а, может, и больше… Старые дубы, никаких полезных культур… трава… и на ней три дома. Один – большой, двухэтажный – отца-основателя всего поселения. Второй – Феоктиста – тоже двухэтажный, но поскромнее, и третий – сына Феоктиста, то есть внука основателя. Основатель последние годы не живет на даче, внук почти не бывает там – родители с ним в глубокой ссоре… Так что вы будете одни – ты ведь с Андреем поедешь?

– Извини за прозаизм, но где там удобства?

– И ты еще спрашиваешь! Да в Москве не у всех все вместе встретишь. Электричество, газ, душ и все такое прочее, как у тебя дома. Но самое главное – телефон! И во всех трех домах!

– Выглядит заманчиво, но далековато… Сдается мне, прелесть этого места в полном отрыве от цивилизации – значит, продукты возить из Москвы… У Феоктиста машина, а каково мне одной без Андрея таскать их на себе…

– Ничего подобного! Цивилизация, к счастью, действительно не проникла глубоко в эти земли, но что тебе пару километров пройтись пешочком – ты же известная любительница пеших прогулок.

– Кажется, ты меня убедила – звони Матреше: пусть перезвонит – будем договариваться.

Матреша в молодости блистала неземной красотой, предназначалась для актерской жизни и даже вступила на подмостки. Но потом то ли они были не по ней, то ли она не по ним… Одним словом, к моменту переговоров состояла в светских дамах с сильным домохозяйским уклоном, что позволяло ей с успехом играть роль супруги маститого художника. Феоктист к этому времени почти вплотную придвинулся к вершинам официально признаваемой славы – к статусу академика.

– Ой, послушай, как я рада: мне Леля сказала, что ты хочешь пожить у нас! Там дивно! А разве вы с Андреем не бывали на нашей даче? Не может быть! С Прайсом никаких забот… он прелесть… Феоктист без него минуты прожить не может. Ты помнишь – да я вам рассказывала, как должны были немцы приехать – где-то, не то в Нюрнберге, не то в Бремене, готовили его выставку – а я напекла уйму пирожков… совсем крохотулечных – на один укус. Я потом в Париже на Феоктистовой выставке таких наделала, только с сыром, а те были с мясом. Да, так этот паршивец – Прайс – пока мы в гостиной версаль разводили, съел все до единого. Уж сколько раз ему было говорено, чтобы со стола ничего не тянул… И вот, пожалуйста, все подчистую. Когда я увидела пустое блюдо, чуть в обморок не упала, а немцы, похоже, не поверили, что одна собака – даже и охотничья – может проглотить не менее полусотни пирожков. А Прайс чувствует, что нашкодил, под стол залез… У нас там сейчас сороконожка стоит… Мы теперь все-все переставили… Помнишь комодик – не тот, что у нас в столовой стоял, а другой – тетушка Леонида мне завещала… всего месяц, как умерла… Феоктист хотел его поводком отшлепать – ужасно рассердился – такой пассаж с хорошо воспитанной собакой… он как раз рассказывал немцам о деликатности Прайса, о его почти человеческом поведении… а там – под столом – сплошные ножки, и Прайс между ними забился – одни глаза страдальчески мерцают – и вытащить его из-под стола невозможно… И смех – и грех. Хорошо еще, я, на всякий случай, расстегай с рыбой успела испечь – все не знали, сколько их будет…

– Погоди! У нас же не было породистых собак. Наш Филя не в счет – вульгарный метис с дурными наклонностями. Ведь у охотничьих собак особый режим питания. Помнится, им нельзя давать трубчатых костей или что-то в таком роде. У них вечно чего-то в организме нехватает.

– О еде не думай: Феоктист уже заготовил несколько упаковок собачьего питания. Будь с ним построже. Смотри, чтобы со стола не ел – подальше все от краев отодвигай… но вообще он очень послушный… Такая лапочка… не знаю, как мы без него будем…

– Надеюсь, обойдется без смертельного исхода – ведь вы его ежегодно оставляете с кем-нибудь.

– У нас есть прелестная женщина, с которой Прайс прекрасно остается, когда нас нет. Всегда такая скромная, а в этом году она такие деньги запросила – просто ужас. Она, видимо, считает нас миллионерами. А откуда у нас деньги? Все эти выставки – сплошные расходы: того прими, этому сделай подарок… Потом, все эти приемы – тут ведь джинсами и свитером не обойдешься… Все приемы на моих плечах – вернее, на моих руках – экономлю каждый шиллинг, каждый франк; изворачиваюсь, как могу. Все только диву даются: до чего же вкусно… никто не хочет в ресторан идти… Только мы появляемся, так сразу и требуют «пирожки»… мол, мадам Матрона, когда будут ваши чудные пти-пирожки… Только они нас и спасают. Я ей говорю, мол, Лариса Иванна, побойтесь Бога, сами видите – бьюсь, как рыба: ничего лишнего себе позволить не могу… Сама себе шью… Феоктисту, правда, не сошьешь… Один смокинг чего стоит… а сколько мы вложили в тетушкину мебель красного дерева… обширнейшая реставрация… да еще и реставраторов надо было найти… Представляешь, что она заявила: с вашим Прайсом я лишаюсь летнего отдыха и, что, мол, у вас в центре жизнь вдвое дороже, чем у нее в Бирюлеве-Товарном. Ну, не цинизм ли? Да, когда бы она в центре-то бывала, если бы не мы – так бы и померла в своем Товарном, воображая, что это и есть столица… И потом, в прежние годы мы приезжали, уезжали, какое-то время дома были, на даче несколько раз за лето сидели… А в этом году получается, что из Германии прямиком во Францию, а оттуда в Штаты – там давно уже Феоктиста ждут. Да, а до этого две недели в Люксембурге… Нельзя же, чтобы дача все лето пустовала, да и Прайсу лучше на природе побыть – в этом году Феоктист так и не выбрался с ним на весеннюю тягу…

В воскресенье впятером, включая хозяев и Прайса, Ирина с Андреем отправились на дачу.

День был превосходный. Весна догуливала последние денечки. Все, что должно было вот-вот распуститься, находилось в стадии наивысшего набухания или натяжения. Еще черная земля была подернута легким флером цвета тепличного салата. Леса, со всех сторон подступавшие к прекрасной шоссейной дороге, светились той же нежнейшей салатовой дымкой. Если говорить серьезно, цвета, как такового, не было – был зелено-желтый туман – намек на цвет. От этого казалось, что воздух дрожит от радостного возбуждения, что вся природа состоит из жидкого золота и немолчного пенья птиц в огромном пустом пространстве. Блаженная истома сулила душевный покой и исполнение всех мечтаний и надежд.

Дорога поднималась отлого вверх, и одновременно в плавном хороводе отодвигались вдаль, к горизонту, оживающие стены лесов, и открывался удивительный вид – вдаль и вширь.

В какой-то момент стало видно, что дорога уже не устремляется стрелой вверх, а плавными изгибами спускается к реке. Открылся белоснежный храм, издавна известный святыми мучениками и наставниками, доведенный боголюбивой паствой до уровня хозяйственной постройки – не менее полувека там была машинно-тракторная станция – а ныне с неведомо откуда взявшейся страстью восстанавливаемый вновь возлюбившими Господа потомками этой самой паствы.

Покой и гармония – то, к чему стремится душа в земной жизни, были налицо. Белое творение рук человеческих в торжественном упоении сливалось с природой – «этим весьма респектабельным установлением», по глубокомысленному определению Домби-старшего.

Озирая окрест как бы распахнувшимися очами безбрежно высокое пространство, Ирина думала о том, что возникающее в душе чувство не поддается выражению. Как сублимировать это ощущение вечности, заполняющее безграничность окружающего тебя пространства, в абстрактное полотно или тем более в работу минималиста?

Ей показалось, что нечто подобное она ощутила от одной из ранних работ Кандинского – там пространство по горизонтали пересекал поезд. И как будто тоже была определенная гармоничность в соединении движения новой цивилизации и статичности вечной природы. Но нет-нет – это совсем не то.

Подумалось, что, возможно, «Сон Урсулы» ее любимого Карпаччо с выходами для глаза к очень дальней перспективе возбуждает чувство близкое возникающему от плывущего по обеим сторонам шоссе пейзажа. Да нет. И это, пожалуй, не то. Чрезмерно загруженный подробностями задний план ослаблял, как казалось Ирине, ожидаемую гармонию живописного шедевра.

Даже божественные фрески Фра Анжелико не могли вызвать того предчувствия абсолютной красоты, которое возникло у Ирины в этом мало примечательном месте российской равнины.

Вспомнилась Флоренция, монастырь Сан Марко с фреской «Благовещения» в самом начале коридора верхнего этажа, где на террасе среди колонн Архангел Гавриил сообщает Марие весть, в которой скептики сомневаются и по сей день. На фреске нет ни равнины, ни простора, даже неба не видно, да и само пространство как будто зажато сверху аркадой… Откуда же тогда это чувство гармонии, устойчивого единения горнего и земного? Непонятно. Ирина не находила ответа, но отчетливо помнила, что именно перед этим «Благовещением» испытала она то же чувство умиротворения, которое сейчас поглотило всю ее.

Неожиданно в сияющем просторе возникла сине-зеленая вытянувшаяся в две струны пара, под которой далеко внизу Витебск стремился раствориться в эфире. Апофеоз гармонии, покоя. Но ведь это семнадцатый год! Выходит, состояние души не зависит от хода истории? По-видимому, в этом и заключается смысл гениальности, думала Ирина.

«Ему дано было почувствовать высшую гармонию и суметь облечь ее в линию и цвет. Возможно, так и есть… Но как это соединить с внешним хаосом? С общим умопомрачением? С условностью жизни и безусловностью смерти? А у него покой и умиротворение!»

Мысли Ирины давно унеслись за пределы видимого. В уме вертелись все те же вопросы: как целостность зримого в живописи превратилась в символы значимого? Или псевдозначимого? Как целое распалось на бессвязные молекулы и атомы? Почему под именем художников могут лицедействовать недоучившиеся химики-технологи, концептуалисты, штрих-пунктирщики или так называемые минималисты, в который раз на новенького выбрасывающие пустой квадрат, а что уж и говорить…

– Вот видишь магазин «Молоко»? Я каждую среду рано утром, когда мы здесь живем, езжу сюда за свежим творогом, да и молоко тут превосходное… К обеду все раскупают… Обрати на это место внимание… На рынке все раза в три дороже, – разорвал цепь Ирининых размышлений глуховатый голос Феоктиста.

Похоже, она не уловила начала того, что должно было служить введением в освоение окружающего дачу пространства. Значит, и сама дача скоро должна быть.

Действительно, вокруг не было ни леса, ни безбрежного простора. С обеих сторон шоссе плотно обступили неопределенного вида строения – не то дома, не то хаты – с пыльными садочками вокруг, с торчащими в них умирающими соснами, с картофельными полянами, вынесенными рачительными домохозяевами за заборы и плетни, почти вплотную к шоссе. Машина пересекала местный административно-культурный центр.

Из-за хаток-пятиэтажек вырастал, закрывая остатки пыльного горизонта, серый идол-головач типа кентавра: гигантская голова, плечи, дальше нечто неразборчивое, уходящее в земную твердь.

– Я здесь купила дивные чашки… хотела для дачи, а потом в Москву забрала… на каждый день… Никакого теткиного Гарднера не хватит. Когда вы приходили, его еще не было – прелестный голубой с незабудками, – журчал Матрешин мягкий голос.

Они проезжали мимо торгового центра, который, если бы не огромная надпись, вполне мог быть принят за местное пенитенциарное заведение. Серебристая голова Ильича мрачно посматривала на беспорядочно мятущееся местное и пришлое население.

– Что-то не верится, что это поселок художников… Скорее, это похоже на лепрозорий для слепо-глухо-немых, – мрачно изрекла Ирина.

– Во-первых, это еще не дачная часть – это местный административный центр. Видишь, напротив торгового центра райком партии – бывший… Сейчас все здание поделили деловые активисты… А если ты имеешь в виду памятник, так сама ведь знаешь, что Ильич был канонизирован в нескольких утвержденных вариантах и по разнарядке спускался в зависимости от значимости населенного пункта… – с полной серьезностью давал пояснения законопослушный Феоктист, с глубоким почтением относящийся ко всем формам власти.

– Полагаю, им еще повезло – им досталась верхняя часть вождя? – с усмешкой заметил Андрей.

То, что именуется коротким словом дача, оказалось огромным, по старым московским понятиям, участком со сложным рельефом, соединившим возвышенности и овраги и даже крутой спуск к не различимой в гуще прошлогодних зарослей древовидной крапивы реке. По разным сторонам участка, не теснясь, расположились три двухэтажных дома сельской архитектуры. На открытом возвышении стоял большой барский особняк, как его видели советские архитекторы. Дом выглядел крепким, добротным жилищем с застекленными террасами и витражами, в котором, казалось, неспешно протекала обстоятельная жизнь весьма преуспевшего художника.

Позднее Ирине довелось побывать и внутри обиталища отца-основателя творческого рода и всего поселка – прибежища самой передовой части советских художников. Все там свидетельствовало о барственных привычках хозяев, об их тяге к эстетизму. Вполне советский интерьер был декорирован элементами отвергнутого революцией старого быта. Это было распространенное среди тогдашней художественной элиты соединение нефункциональных козлоногих столиков из гостиных девятнадцатого века, буфетов стиля «модерн» и тяжеловесных деревянных крестьянских лавок. Такой, или подобный, набор непременно венчался одной-двумя деревянными резными, иногда расписными, прялками, которые как масонские знаки свидетельствовали об объединяющей их владельцев любви к русскому – именно к этому – и ни к какому иному – народу И вместе с тем как бы разбавляли крепкий дух собственности легким вольным духом художественной иррациональности.

Недалеко от жилища патриарха рос гигантский дуб – возможный свидетель движения различных временных пластов исторического и бытового масштаба. По рассказам наследников родоначальник череды талантов любил сиживать на скамье, и поныне стоящей под этим дубом, и наблюдать метаморфозы природы. Он знал, что заслужил на это право.

Несколько в стороне – на склоне описанного холма – стоял еще один двухэтажный дом совсем свежей постройки, предназначенный дедом внуку – также не лишенному творческих устремлений. Ирине, частенько приходившейся потом бывать в этом тереме, чувствовалось в нем не совсем уютно из-за чрезмерной, как ей казалось, плотности комнатной атмосферы. Про себя она окрестила его «домом смердов».

Ну, да самое непредвиденно-неприятное оказалось не дом и его дух. Рухнули семейные узы. По крайней мере на тот момент, когда появились там Ирина с Андреем. Однако это, как будто, не должно было их касаться. Как специально уведомил их приятель – хозяин третьей дачи и одновременно отец внука великого деда, – появление обитателей дома смердов предстоящим летом не ожидалось.

Третий дом – их приятеля Феоктиста и его супруги Матреши – где предстояло жить, коий следовало сторожить и в котором Ирина очень надеялась написать бродивший в ней роман, как она именовала то, во что должна была вылиться беспрестанная работа памяти и воображения, – находился на супротивном конце поместья, как раз лицом ко входу в фамильное владение.

Множащееся с годами количество наследников и соответственно обиталищ, как ни странно, не сопровождалось земельным переделом и созданием новых индивидуальных проходов к домам. Как было установлено еще основателем поместья, проехать можно было исключительно через большие деревянные ворота, запором для которых служила грубо ошкуренная осинка, а пройти – через прилепившуюся к воротам узенькую калитку, запиравшуюся на внутренний шпингалет.

Все эти обстоятельства сыграли впоследствии определенную роль в затворнически-буколической, как она предполагалась, жизни Ирины и Андрея.

Перво-наперво, как только открыли дом, еще не проснувшийся после зимней спячки, начался его осмотр с особо пристальным вниманием к мемориальным деталям. Спору нет, жилище было обустроено на славу. Был тут и камин, про который в московском свете шестидесятых годов ходили слухи и легенды. И понятно: в те времена камин был редким деликатесом. Это сейчас, чуть сколотился капиталец, так и камин на семнадцатом, или каком ином, этаже. На крыше бассейн, а в квартире – совсем уж нечто дивное – джакузи… Но тогда еще и в голову подобное не приходило и водоемы сооружали по старинке на открытом пространстве.

Кстати, и отец-основатель тоже в свое время предпринял попытку организовать посреди надела пруд с золотистыми карпами, лебедями и прибрежными голубыми ирисами… Огромный котлован, поросший мелколесьем, и затопленный гниловатой весенней водой, свидетельствовал о серьезных землеустроительных намерениях патриарха, совершенно обесценивая народническую линию, демонстрируемую прялками и прочими подобными элементами убранства дома.

– Ребята, смотрите – видите эти чудные зеленые плитки… Как-то после «Арагви» мы бродили по ночной Москве… С нами еще были Гена, Андрюша, Сашка… Какой черт занес нас на Солянку? Где-то там в глубине, в одном из переулков сносили дом, и стояла под луной одна стена от печки-голландки, покрытая этими самыми плитками, – голосом народной сказительницы завела Матреша рассказ, не предвещавший близкого конца.

– Я кричу: это ж как раз для нашего камина – он же у нас совсем голый… А ни у кого ничего такого, чем можно отбить или отковырять, нет… Но уже азарт… Все веселые – после-то ресторана… Кто стал колотить тут же валявшимися кирпичами – кто гвоздями ковырять… А я умоляю: не портьте вещь, – в упоении от сладостного воспоминания юности выводила Матреша.

– Естественно, в основном черепки откалывались, но и несколько штучек целых получилось – вот, видите: эта и вот эта и там еще внизу несколько плиток, – с гордостью коллекционера, демонстрирующего самые редкие экземпляры, заливалась Матреша. – Вы думаете, я смирилась – ничего подобного. На следующее утро потащила Алку. Взяли молотки, ножи и явились. А там уже бульдозерист свой ковш под нашу стенку пристраивает – хорошо успели… Орем в два голоса: миленький, голубчик, не трогай – все плитки разобьешь… Он – молодой, кудрявый – смеется: ну, чего вы, девки, в этом хламе (он, конечно, покрепче выразился), потеряли… А мы: нам плитки нужны… Это просто счастье, что успели, – с веселым ужасом в который раз переживала Матреша свою победу над временем.

– Представляете, приди мы на пять минут позже, и все – сравняли бы с землей эту красоту. А при дневном свете мы увидели, что там был по зеленому орнамент выведен… Видите: вот эти – цвета кофе со сливками… Кажется, будто с топлеными. Парень говорит: отойдите, девчата, счас все в лучшем виде устроим. Раз – и так легонько подтолкнул ковшом стенку – она и рассыпалась, – сияя счастьем, продолжала Матреша.

– Мы набили сумки – а они, черти, тяжелые – там же еще куски глины налипли… Уж как дотащили до такси, и сказать невозможно. Таксист смеется: что, девки, на памятник себе стали заготовки делать? Ему смешно, а нам каково было потом до лифта тащить, – постепенно впадая в не раз уже пережитую по этому поводу жалость к себе, с затаенной обидой говорила героиня. Обида относилась к Феоктисту, который вместо того, чтобы идти с «девчатами» на отбойные работы, поехал к какому-то художнику, с которым, Бог знает когда договорился о встрече. Мог бы и передоговориться…

– А кто, скажите на милость, отвозил на дачу эти сокровища? Кто прилеплял их к камину? Кто на себе приволок с Севера еще шесть потрясающих плиток? Заметьте, не на машине, а на себе – в рюкзаке, – как бы в укор жене вступил в повествование Феоктист, явно считавший, что его лепта дорогого стоит. – Жаль, нельзя дать вам подержать, взвесить такую штучку – поняли бы, что значит на собственном горбу нетленку таскать… Я их на пожарище собирал… А потом дома оттирал, отмывал… Это, конечно, не в счет, – выговаривал обиженный супруг.

Дом был осмотрен. Обстоятельная Матреша разъяснила Ирине все тонкости своего домоводства. Можно было расслабиться.

– Сама видишь, жизнь у тебя будет райская. Телефон есть: звони – не хочу, а к тебе… если сама пожелаешь. Душ прекрасный. Обратила внимание, как продуманно сделан сток… А какой кафель… чешский. А канализация? Видела ли ты где-нибудь на дачах такую вещь? Это спасибо свекру – чуть ли не через Совет Министров выбил, – журчала Матреша, перебирая и как бы ощущая всеми органами чувств уникальные бытовые достоинства своего владения.

«Какая она все-таки красивая… Эти огромные черные глаза, будто истомленные нежностью и безграничной любовью… Эти до сих пор свежие яркие губы, а за ними… Боже мой, за ними россыпь перлов, не тронутых временем… Нет, нет, постой-ка, в самой глубине какое-то мерцание… Ага – золотой зубик… Так это только добавляет сияния ее лику…», – подводила итог своим наблюдениям Ирина.

Несколько умягченная временем и деторождением Матреша – такая женственная, такая теплая – сидела в прелестнонебрежной позе на крылечке террасы и курила, неспешно со вкусом затягиваясь дорогой сигаретой. Мужчины бродили по еще не окрепшей земле, обсуждая прелести весенней охоты. Феоктист сетовал, что и эта весна не принесет ему радости уединенного бродяжничества по окрестным лугам и болотам.

– Понимаешь, рядом только Прайс… и никого больше… только Прайс.

И такая глубинная тоска была в его словах, что Андрею показалось, что дело не в одной только охотничьей страсти.

– Вот так сидеть бы всю жизнь, никуда не торопиться… Смотреть вдаль или наблюдать, как на твоих глазах раздвигаются лепестки крокусов, – с ленивой мечтательностью тянула Матреша, неотрывно следя за странными действиями своей приятельницы.

Еще когда они ехали из Москвы, Ирина напрягала всю свою волю, чтобы не слышать мерного рокота дамы-патронессы, каковой, видимо, ощущала себя Матреша. Это было ее обычное состояние – привычное поведение. Именно здесь таилась причина редкого общения двух ехавших на дачу пар. Ирина физически не могла приблизиться к тому озеру, в котором так вольготно плавала Матреша.

Матреша, в свою очередь, в душе осуждала приятелей за отсутствие светскости и никак не могла найти нужный тон в общении с ними. И, будучи, по ее глубокому убеждению, женщиной светской, демонстрировала свое благорасположение, тонко намекая, что никогда не даст почувствовать разницу в их положении.

Когда благодушное воркование Матреши плавно перешло от любовного перебирания прелестей оставляемой на чужие (еще неизвестно, насколько умелые) руки дачи к волнующим воспоминаниям о посещаемых ею в разное время и в разных местах мирового пространства супермаркетах, Ирина, стоявшая напротив, прислонясь к березе, внезапно нагнулась и, уже больше не разгибаясь, стала собирать нападавший за межсезонье валежник. Она старательно сортировала ветки по величине и по породной принадлежности: сосновые – одна кучка, березовые – другая. Большие ветви относила к дровяному сараю, малые – накапливала недалеко от террасы.

Пораженная молчаливой методичностью действий приятельницы – к тому же совершенно не вызываемых обстоятельствами – курильщица прервала поток вещания и с возраставшим удивлением наблюдала за ее странным поведением.

– Ты любишь трудиться? – в озарении воскликнула Матреша.

«Батюшки, да она еще и идиотка!» – пронеслось в Иринином мозгу.

– Тебе нравиться работать? Зачем собирать ветки – они все равно будут сыпаться с деревьев… Зачем заниматься бессмысленным делом? – с возраставшей неприязнью приступала с вопросами разумная Матреша.

– Да, я люблю трудиться! Как ты называешь любое физическое шевеление, – неожиданно для самой себя выпалила извращенка.

«Самое лучшее было бы немедленно вернуться в Москву», – крутилось в помраченном Иринином мозгу.

«Да уедет же она когда-нибудь… Ясно, что любую заграницу она предпочтет несравненным прелестям своего дачного гнездышка», – вконец вдруг озлобилась Ирина.

Пришли мужчины. Обследование отцова поместья, обещавшего в недалеком будущем сделаться собственностью сына, вызвало в животах у них острое чувство голода, а в душах – умиротворение.

Голод на природе – чувство совсем особого рода. Это не просто потребность в еде, это – голод всего организма – всех его самомалейших частиц. Как будто проснулось что-то первичное, чистое, определенное, что связано с не покрытой асфальтом землей, с не заполненным тяжкой химией воздухом, с ясными цветами неба и пробивающейся растительности. Казалось, что и принакрывшее всех четверых своим покрывалом умиротворение проистекало из того же источника. Разыгравшийся аппетит обесценил прочие страсти и как бы уравнял их в общевидовой принадлежности к homo sapiens.

Возможно, у хозяев были и иные причины душевного покоя: все-таки они ощущали свою принадлежность к подвиду собственников. И притом, собственников исключительно роскошного по тем временам поместья.

К счастью, гостям неведома была их подвидовая принадлежность. И потому они вполне беззаботно ощущали братство людей на физиологическом уровне.

Трапезовать устроились на заливаемой обнадеживающе долгим весенним солнцем террасе. Знаменитое на всю Москву (в известных границах) Матрешино сациви соседствовало с Ирининым винегретом и холодным ростбифом. Прямолинейная самоуверенность «Московской» несколько смягчалась неочевидным благородством «Слынчев Бряга».

– Из Болгарии привезли – это вам не московский вариант, – с гордостью бережливого хозяина, у которого всегда найдется, подо что закусить, мечтательно промурлыкал Феоктист.

Когда же это они были в Болгарии? Дай Бог памяти – кажется, лет пять тому. В узких кругах московского бомонда ходила легенда о Матрешиной юбке, сшитой из павловопосадских шалей ее собственными ручками и сведшей, по словам самой мастерицы, с ума Златни Пясцы. Европейские дамы – что уж и говорить об отечественных – были раздавлены, унижены – было достигнуто полное торжество Венеры, то бишь несравненной Матреши.

Само собой разумеется, и за портняжный шедевр пили.

– Но, заметьте, какова идея! Каков вкус! И за какие деньги! Смешно! – упоенно восклицала затейница.

Нега и размягченность постепенно стали окутывать прежде не очень стройный квартет. Уже и Ирина звонко хохотала. И уже корила себя за свою вздорность.

«Ну почему все обязательно должны “любить трудиться”? Почему? Почему не должно быть и созерцателей и обаятельных потребителей?» – расслабляла узду нетерпимости несостоявшаяся, по-видимому, героиня социалистического труда.

«Ну, любит она тряпки – ну и что! Но она же и детей вырастила сама – жизнь на них положила… Сценой пожертвовала».

– Давайте выпьем за детей! И ваши, и наши взрослые, самостоятельные. Разве стал бы я для себя мотаться по этим заграницам с выставками, с мастер-классами! Да, сидел бы я здесь и бродил с Прайсом окрест… Мне ничего не надо… Я уже всего достиг… Но деньги! Ванюше в Париж надо подбросить. Жена француженка – сами понимаете – не будет себе юбки шить. А Костя – талант, но слаб… Кругом интриги, подсиживания – никак не пробьется к первым ролям, – раскрывал семейные тайны отбросивший обычную сдержанность Феоктист.

По тропинке, вьющейся от калитки вдоль видимого с террасы забора, двигалась четверка разнополых людей, сосредоточенно смотрящих себе под ноги. Никто из них ни разу не поднял глаз, не повернул головы в сторону дома, не кивнул, не махнул рукой…

Но что же хозяева? Что их гости – будущие поселенцы? Временные. Что они? Стали кричать: Стой! Кто идет?

Или напротив того: Привет! Почему не зайдете?

Ничего подобного. Куда девалась вальяжность поз и живость речей.

Явление квадриги – без коней – ускоряющей свой бег под прицелом четырех пар глаз (о количестве бегущие могли только догадываться), произвело на сидящих на террасе впечатление подобное тому, каковое на праведную жену Лота оказало разрушение Содома за ее спиной – они остолбенели. Двигались только глаза. Сначала раздвинулись до возможных пределов веки, а потом можно было видеть синхронное движение зрачков, как бы приклеившихся к проносящейся четверке.

«Кто эти люди? Почему они идут через вашу землю?» – первой очнулась от морока Ирина.

– Вы знаете их? Как они вообще могли проникнуть сюда?

– Ха! Знаем ли мы их? Знаем! И еще как знаем! – в непонятном остервенении воскликнула Матреша. – Это наши дети! Сын с невесткой и дочкой, да с собственной тещей.

– Разве это дети – это сволочи, – попытался прикрыть расхожей шуткой внезапно обнажившуюся семейную драму глава семейства.

– Я же специально предупреждала, что сегодня мы будем на даче – что они могут приехать в любой другой день… И вообще, когда мы уедем из Москвы… И потом, что за поведение… Видят же, что здесь люди… Даже «здрасьте» не сказали! Разве этому я их учила! Жизнь загубила! Сцену бросила! Меня ведь и в «Современник» звали, и к Плучеку, и в кино – итальянцы предлагали… У Коли была роль… специально для меня. Все бросила – только бы людьми стали, – не то поносила неучтивых великовозрастных малюток, не то сожалела о былом материнском бескорыстии вполне возможная звезда сцены.

– Что произошло? Всем известно, что вы – идеальная семья, – не выдержала Ирина. Ей до смерти не хотелось погружаться в уже различимую пучину семейных разногласий. Ясно, как день, что обсуждай – не обсуждай – результат будет один и тот же. Старо это все: отцы и дети. Но завеса снята – они свидетели действа, именуемого «семейная драма».

– Нет, это немыслимо… Из-за какого-то барахла устраивать скандалы… Чуть ли не в суд хочет обращаться… Умерла моя любимая тетушка Леонида… да-да! Та самая… Что была звездой немого кино. Я за ней, как за малым ребенком, ухаживала. Кашку варила, горшки выносила, мыла, причесывала… Устраивала ей праздники… Подружек ее приглашала… пока живы были. Ясно было, что все ее имущество переходит ко мне… Включая ужасно запущенную квартиру… Не могла же я при лежачей больной затевать ремонт. Хорошо еще при жизни успела часть антиквариата домой перевезти – меня познакомили с прекрасным реставратором… И в общем, не так и дорого…

– Матреша, при чем здесь антиквариат, реставратор?

– Дело в том, что, пока мы возились с моргом, похоронами, этот наглец – наш сын – успел забрать из теткиного дома все драгоценности… А вы знаете, кто побывал у нее в любовниках? Генералы, министры – это все шушера по сравнению с теми, чьи имена я до сих пор боюсь произносить. У нее даже были бриллианты царских дипломатов. Его цинизм дошел до того, что считает теткину квартиру своим наследством… Трясет какими-то бумагами… Уверяет, что она составила на его имя завещание, – голубые глаза Феоктиста совсем выцвели от гнева, губы побелели и подергивались.

– Сам бы он до этого не додумался – это все козни его разлюбезной тещи, – выпустила свой заряд Матреша. – Это Ираида Самсоновна со своей Люсьенкой нашего олуха настропалили… Я давно чувствовала, что она что-то замышляет: все Люсьенку гоняла к тетке. Мол, что все Матрена Илларионовна разрывается – и к тетушке, и дом, и приемы, и Феоктисту помочь, и с Прайсом гулять. Съездила бы – почитала бы тетушке что-нибудь из Мопассана… Тетушка, помнится, очень его уважала… А Люсьенка, не будь дура, хватала свою прелестную Тапочку… Видите ли, мало в роду экзотики… Одна Леонида чего стоит, а тут еще Агриппина… Кошмар! Эти шлюшки все и обделали, – от Матреши шел дым.

– Ни слова не проронили… А эта старая дура – Леонида – сначала милой внученьке бриллианты передала… А какая она, к черту, внучка, если мне она никакая не тетка, а всего лишь подруга матери! Вот и верь после этого людям! Да что там людям – родным детям нет веры!

Почему Матрешу не хватил удар, осталось загадкой. Она исходила бесслезной нелюбовью. К мнимой тетке, к сыну, к этой вечно обманывающей ее жизни.

– Да зачем вам вообще нужна теткина квартира? Вы с ней хлопот не оберетесь. Права у всех хлипкие… Подумайте сами, сколько одной только бумаги нужно будет собрать, чтобы доказать, что Леонида именно вам хотела оставить свою собственность, – попытался Андрей внести разумное начало в бушующие родительские страсти.

– Боже мой! Да нам вдвоем вообще ничего не нужно! Мы же о детях печемся… Но должна же быть справедливость. Ванюша сидит безработный в Париже. Сюда семью привезти не может – жить негде… Нет, конечно, несколько дней можно и у нас – в его комнате…

У Константиновой тещи распрекрасная квартирка недалеко от Кремля – и живут-то они душа в душу. Чего лучше! Так, нет – ему, видите ли, для дочурки нужно… А будущей невесте – этой распрекрасной Тапочке – всего тринадцать лет! И что вы думаете они придумали – сдавать теткину квартиру! На приданое моей милой внученьке копить! А! Каково! А бриллианты Леонидины для чего? Для разлюбезной Люсьенки? Пока я жива, номер у них не пройдет!»

– Вы понимаете, что получается: у Константина будут две прекрасные трехкомнатные квартиры, плюс бриллианты… А, может, и еще кое-что… Мы ведь не следили, что они от Леониды тащили. Матреша такая доверчивая… А Ираида – это настоящий вампир… Это же Институт Марксизма-Ленинизма – она этим марксистам французский язык преподавала… В Париж, видите ли, марксисты собирались… Это все ее козни! И Константин тоже хорош: родного брата хочет обездолить – где ему жить? Если с семьей? Негде! Может прикажете у брата снимать? Я ему прямо сказал: или ты отказываешься от Леонидиного имущества, или ты мне не сын! И знаете, что мне он ответил? Мол, вы и так меня за родного сына не держите – все своему Ванечке подсовываете, а меня готовы до нитки обобрать! Вот на кого Матреша угробила свою жизнь! Ну, и выгнал его из дому и сказал: ты мне не сын – я тебе не отец!

Ужас боролся с омерзением в душе не предвидевшей таких инфернальных страстей Ирины. Более мудрый и спокойный Андрей заметил:

– Ребята, что-то вы слишком горячитесь. Нужно ли при жизни так окончательно решать отношения с родными. У вас у всех еще такая долгая жизнь впереди… особенно, учитывая наследственное долголетие. Хотите вы того – или не хотите, все равно вынуждены будете встречаться, разговаривать и в который раз делить имущество. Не могу поверить, что ты, Феоктист, всерьез так думаешь. Ну, наговорили друг другу ерунды – ну, позовите их, хоть сейчас. Выпьем вместе, посмеемся над собственной глупостью и трезво оценим по достоинству теткину шутку… Это же подарок от лукавого. Похоже, Леонида из бесовского племени была… И теперь смеется над вами.

– Что ты такое говоришь! Это мне был подарок небес! Выстраданный! Вымоленный! Клянусь Богом, мне знаки были… Насчет квартиры, – истово крестясь, полыхнула новой вспышкой страсти Матреша.

«Хоть бы Господа оставила в покое», – подумала Ирина, а вслух сказала:

– Почему бы действительно не позвать нам сюда всю эту зловредную семейку и не обратить их лицом к миру? У нас есть что пить и, тем более, что есть.

– Нет! Нет! Никогда… Не сейчас… У меня мигрень началась. Феоктист, тебе дать валидол? Он ведь после скандала три недели в лежку лежал – подозревали самое худшее. Наш друг Симаков ни на минуту не отходил от его постели, а ведь под его началом клиника, которую тоже нельзя оставлять без присмотра. Сказал, что, к счастью, вовремя уложили, а то бы инфаркта не миновать… Категорически запретил малейшее волнение… Никаких стрессов… А ты говоришь – позвать.

Через два дня Ирина с Андреем уже разместились в доме с изразцами своих чадолюбивых приятелей. И окрестные леса, холмы и долы огласились первыми ритмическими звуками «Любавы». Так поэтично была поименована Иринина пишущая машинка – внебрачное дитя отечественного тяжелого – если судить по весу и габаритам – машиностроения, которая тем не менее услужливо переводила на бумагу любое шевеление мысли.

Роман рвался на волю, слетал с кончиков пальцев. «Любава» чутко улавливала малейшее касание.

Но почему роман? В который раз задавала себе вопрос Ирина. То, чем она была полна, что требовало выражения, совсем не походило на роман. Тогда, что же она пестовала внутри своего организма? Ну, можно ли взрастить роман на такой скудной почве, как алое знамя?

Однажды осенью, естественно, это случилось в ноябре, а именно, седьмого числа, ее поразило совершенно нелепое зрелище. Абсурдность его заключалась в том, что высокий символ эпохи социализма служил средством добывания пропитания, то есть целям, так сказать, физиологическим.

По селу Богородскому – еще совсем недавно бывшему поселением староверов – по его центральной улице – Бойцовой – моталась от магазина к магазину не совсем уже молодая женщина с натуральным красным знаменем.

Ради великого праздника магазины были открыты и даже выбросили трудящимся кой-какой дефицит в виде кроликов и кур в магазине «Мясо» и занесенных диким ветром английских шоколадных конфет «Кэдбери» в булочной. За тем и другим струились очереди из женщин. Мужчины в этот светлый праздник имели полное право отовариваться в водочных очередях. Так сказать, удовлетворение естественных потребностей по половому признаку.

По улице эта женщина несла свою алую хоругвь, как пролетарий на известной картине Кустодиева – на вытянутых вперед руках. Полотнище колебалось в такт ее деловому шагу, и изредка налетавший мокрый ветер разворачивал его во всю длину и тогда можно было увидеть медальный профиль бессмертного вождя и золотом писанные слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». А также и другие – такие или подобные – надписи:

«Победителю социалистического соревнования комсомольско-молодежной бригаде коммунистического труда завода имени первой пятилетки».

В сером тяжелом ноябрьском свете на фоне серых же кирпичных зданий алый шелк метался как пламя и определенно вносил ощущение праздника. Но как-то уж очень локального – как бы съедаемого серостью дня.

Когда женщина входила в магазин – а заходила она во все подряд – она опускала знамя, ловко при этом наматывая шелк на древко, придавая ему горизонтальное положение. Отчего казалось, что она идет в штыковую атаку. Очередь, естественно, шарахалась под угрозой быть пронзенной сияющим наконечником, тем самым подпуская знаменосицу к самому прилавку.

Результатом ее боевого рейда по Богородской глубинке была довольно объемистая авоська, с достоинством несомая ею на древке теперь уже уложенного на плечо штандарта.

Видимо, все дело было в алом цвете, пронзенном золотом литер, осветившим огненным сиянием раннюю пору Ирининой жизни.

Цвет и запах. Цвет и звук. Цвет и вкус. Органолептика! Вот как будет называться то, что она именует романом – собрание ее зафиксированных памятью чувственных переживаний!

Можно, конечно, восхищаться изобретательностью ее ума – в узком кругу родственников и относящихся с приязнью к ней знакомых – но кто же будет покупать, а тем более читать книгу с таким названием? Разве, что студенты-медики.

Как ни вертели они с Андреем это неудобоваримое слово, как ни пытались уйти от него, ничего не вышло. И тогда оставили бесплодную борьбу и назвали роман-сочинение «Органолептика, или возможно полное собрание картин пережитого». И сразу стало легко, и «Органолептика» помчалась как сани с хорошо накатанной горки.

Спасибо Михал Афанасьичу Булгакову Как у него все четко и толково написано: вижу картинку и пишу И не надо ничего придумывать. Знай описывай, что видишь.

Комната. Большая. Около стены стоит гигантская с горой подушек кровать, накрытая, как морской пеной, тюлевым покрывалом. С обеих сторон кровати нечто вроде тумбочек темно-вишневого цвета. На них старинные настольные лампы-ночники с абажурами в виде тюльпанов из матового стекла с плавными выпуклыми разводами. Персикового цвета.

Напротив большое – тоже затюленное – окно. У окна сияющий черный рояль. Над роялем во всю стену огромная картина. Написана масляными красками. На картине бесстыдно голая тетка – не сказать, чтобы худая – преспокойно лежит на чем-то – что не похоже ни на кровать, ни на диван – покрытом пестрым ковром.

За роялем сидит хрупкая девочка с двумя длинными косичками. Девочка неотрывно смотрит на картину. Прежде она никогда не видела раздетых женщин. Даже маму. Ей неловко в упор рассматривать наготу, но она завораживает. И очень красиво: розовое тело, голубая занавеска и красный с синими полосами ковер под телом. Красота неземная. Но очень страшно. Голой нельзя – неприлично.

За спиной девочки отворяется высокая двустворчатая белая дверь. В комнату вкатывается низенькая толстенькая женщина в переднике и с засученными рукавами. Это Вера Моисеевна – учительница музыки. Девочка – Ирина. Два раза в неделю она приходит в эту комнату заниматься музыкой.

Вместе с Верой Моисеевной в комнату с роялем вплывают запахи жареного лука и мокрой селедки – Вера Моисеевна с сестрой Сарой Моисеевной на кухне готовят обед для их общего, в чем были уверены абсолютно все соседи, мужа – очень большого (наверно, один всю кровать занимает) мрачного бритоголового человека.

Вера Моисеевна разрывается на части: ей надо и с девочкой заниматься, и помогать обед готовить. Сара Моисеевна тоже маленькая – ей одной никак не сделать так много еды, чтобы накормить такого большого мужа.

«Почему ты не играешь? Тебе же надо было разобрать два этюда Черни: вот и вот – я тебе отчеркнула.»

От рук Веры Моисеевны пахнет «простым» – хозяйственным – мылом, как керосином. Но это как раз хорошо, вот селедкой – плохо.

«Зачем она на меня наваливается? Дышать совсем нечем – сплошная селедка.»

Селедочный дух перекрывает даже сильный парфюмерный запах, источника которого Ирина не знает. Он тоже ей не нравится.

Вера Моисеевна опять уходит на кухню, в который раз отчеркнув нечистым ногтем маленькой ручки, что играть – «от сих до сих».

Ирина замирает, положив руки на клавиши и уставив глаза на красивую бесстыдницу.

«Завтра среда – надо идти за молоком», – мелькает в голове у Ирины. Она слышит какие-то стуки и даже как будто клики, но не придает этому значения. Она вся в комнате Веры Моисеевны. Пытается определить, что напоминал ей парфюмерный запах будуара. Мешает кухонный поток. И все вместе никак не соединяется с розово – голубой нахалкой (неужели мама не знает, что висит у Веры Моисеевны?) и этюдами Черни.

В калитку давно стучат, а теперь просто тарабанят чем-то тяжелым.

Ирина подходит. Отодвигает засов – перед ней два крепких китайца. Улыбаются и что-то ласково щебечут.

«Так! Начались галлюцинации. Пора делать перерыв. Завтра пойду за молоком. Откуда здесь китайцы?» – как блохи скачут отрывочные мысли в ее усталой голове.

За всю минувшую неделю она не сделала ни одного перерыва. Питались еще московскими припасами.

«Здеся дзивета академика?» – доходит до Ирины вопрос одного из китайцев.

«Нама ву Мосукува дари адуреса. Мы его усеника идз Сан-хай. Мы руски нанимал».

Опомнившись, Ирина ведет представителей некогда очень дружественного государства на террасу, на ходу объясняя, что академик болен, и что лучше его навестить в Москве.

«Мы нудзено его дзивопис смотрел. Мы в Санхай полный зписок его картин дзелал. Мы его идзучай – он академика».

«Увы, ничем помочь не можем. Вот, пожалуйста, его московский адрес. Вот, номер телефона.»

Китайцы кланяются, улыбаются, но уходить явно не собираются. Топчутся. Переминаются с ноги на ногу.

«Вам, наверно, туалет нужен?» – озаряет Ирину.

«Мы мунога часа едзила потом иссе мунога найти… устала…».

Добросердечная Ирина доводит их до Матрешиной гордости – туалета-канализации со всеми прочими атрибутами городской цивилизации. Лихорадочно соображает, чем их можно покормить – почти все было подъедено.

Андрей вскрывает банки «Килек в томате» и «Шпротного паштета», прихваченных на случай атомной войны. Варятся макароны, дотираются на терке остатки сыра. Одним словом, ужин готов.

В этот момент дверь в заборе сама тихонько открывается, и показывается молодой человек в мотоциклетном шлеме и черных кожаных перчатках с крагами. Боже! Да это их сын – опробовал недавно подаренный ему мотоцикл.

Общество оживляется. Выясняется, что еще пара китайцев поджидает первопроходцев где-то на шоссе. Ясно: надо их добрать до кучи. Понятливый сын быстро соображает, где могут тосковать два затерявшихся в российском пространстве китайца. И доставляет их поштучно в имение академика.

Общее ликование. Пир горой. Китайцы с удовольствием пьют водку. Смеются как дети. Обмениваются визитными карточками так, будто в Шанхай наведаться все равно, что на пару часов в Салтыковку. И опять-таки поштучно доставляются на станцию. «Привет дружественному Китаю».

Магазин «Молоко» оказался не менее, чем в трех километрах. Только туда. Да столько же обратно – зачем было говорить, что рядом. Но запасы надо было пополнять – и не только молока.

На небе, видимо, уже было определено, что все пешеходы – грешники. Жарило, как в аду: сверху щедрое солнце, снизу – плавящийся, как шоколад, асфальт. В воздухе висела невыносимая тяжесть. Пока дошли до дачи, небо цвета морской волны покрылось серыми бурунами. Дышать стало совсем нечем. Тут еще на террасу как-то боком стал втягиваться Прайс, распространяя жуткий запах канализации.

«Ага! Значит, не совсем город! Где же она выходит? – А что с этим мерзавцем делать? Батюшки! Да, он под тахту лезет!»

В каком-то безумии Ирина пытается за задние ноги вытянуть все дальше забивающуюся под тахту псину. Прайс огрызается, рычит. Он сильный – одной не вытянуть. И, совсем потеряв рассудок, Ирина перетягивает несчастного пса через всю спину ремнем.

Гремел гром. Полыхали синие молнии. Снаружи бушевала гроза. Прайс благоухал все сильнее. И, воя не то от обиды, не то от испуга, все дальше забивался под тахту. На которой они спали.

Выходило, Прайсово благородство не без изъяна, а Феоктист заверял, что с собакой не может быть никаких проблем…

Все последующие дни их преследовал тягучий запах открытой канализации, смешанный с ароматом сырой псины. Что стало одним из экспонатов Ирининой коллекции.

Утро обычно встречало ясным небом, сиянием солнца, пением птиц и свежестью зелени, хорошо промытой ночным дождиком. Ибо после полудня наползали тучи, исчезало дневное сияние, а ночью совершалось общее омовение земли и неба. И так длилось почти все лето. По временам дождь начинался с утра.

В один из таких насыщенных влагой дней послушная «Любава» пропела гимн грибам.

С утра свет был сер, и небо слилось с пейзажем. Дождя не было, но капли влаги как будто висели в воздухе. Птицы не могли открыть рта. Прайс категорически отказывался выходить из дому. Было очень тепло, и оттого воздух казался еще более влажным – осязаемо тяжелым. И из этой густой как кисель влажности поплыли картинки.

Чистые Пруды. Небольшой, но вполне респектабельный, судя по ценам и вылощенным официантам, ресторан. За столиком на открытой террасе сидят две немолодые европейского вида женщины. Особенно одна – та, что покрупнее и скинула на соседний стул светлую мантильку. Она давным-давно – во времена густого застоя – покинула землю предков. Стала литератором. Но непременно раз в году навещает отечество.

Вторая участница дуэта – Ирина. Им не хотелось есть – им надо было поговорить, побыть вдвоем. И потому они заказали бутылку красного французского вина – выбор парижанки – жюльен из шампиньонов и кофе.

В этот вечер они должны были сидеть в самом центре партера в театре «Современник» и наблюдать за преображением юной цветочницы, превращаемой в светскую даму с невероятно усложнившимся внутренним миром. В поисках цветов для пригласившей их Элизы Дулитл забыли о времени. Опоздали и, не желая стоять у дверей, отправились на бульвар.

«Сюжет нам известен, а Марина и во втором действии будет играть Элизу… Нервничать совершенно не из-за чего. Пошли посидим где-нибудь».

Белоснежные скатерти, чистейшие бокалы, из которых они пили холодный слегка кружащий голову «Нарзан», и свежесть омытой предзакатным дождиком листвы никак не вязались со странными манипуляциями несвежего вида гражданки с кошелкой.

Гражданка, находясь по другую сторону белой же балюстрады, ограждавшей террасу с пока еще немногочисленными посетителями и белоснежной стерильностью, всеми доступными ей способами пыталась привлечь к себе внимание обитателей непринудительного вольера.

Зажав толстую хитрую физиономию между двумя балясинами, настырница что-то пришепетывала и пыталась рукой дотянуться до ближайшей лодыжки расслабившегося посетителя. Воззвать в полный голос к душевной чуткости, а тем более щедрости, по всей видимости миллионеров, гражданка не решалась ввиду близости официантов.

Вздрогнув от щекотки, миллионеры дико оглядывались по сторонам, поджимали ноги, ощупывали карманы, убирали кейсы. Личный контакт деликатной просительницы давал обратный эффект.

Наконец официанты заметили хитроумные маневры, на их взгляд, беспардонной вымогательницы и объяснили ей в доступной форме, что не следует соединять воедино работу одних и отдых других.

Парижанка сидела спиной к балюстраде, вытянув ноги вперед под стол, и потому не ведала о переживаемых Ириной чувствах.

«Кто она: несчастная старуха? Одинокая? Брошенная детьми и забытая близкими? Жертва жестокого рока? Или циничная попрошайка? Что-то не видно в ее лице страдания… ни нынешнего, ни прошлого», – наблюдая тщетные усилия обладательницы кошелки, размышляла Ирина.

«Нет, пожалуй, ее не следует жалеть», – рассудительно успокоила она свою совесть.

Рядом возник официант, похожий на капитана дальнего плавания флота Российской Империи времен первых визитов вежливости в Японию и Китай. Над столиком закружился аромат такой свежести и такой силы, что дамы немедленно прервали беседу и обратили лица к огненным кокотницам.

Покорной «Любаве», увы, так и не удалось пропустить через себя второе отделение, в котором усталый Гафт, не первый раз дивящийся на дело ума и рук своих, лишь движением бровей и змеистого рта своего способен был выразить весь диапазон чувств от любви до ненависти и обратно.

Роман, перескочив через прекрасный вечер на Чистых Прудах, понесся дальше, соединив ароматнейший жюльен из рук капитана Головина – Ирине казалось, что последний именно так и выглядел – с противовоздушными щелями Москвы сорок третьего года. Там в трухе подгнивших бревен, в полутьме траншеи было явлено чудо о жизни.

Еще ничего не видели глаза, а нос уже вбирал незнакомый – нездешний – аромат – чего-то нежного, волнующего, но вместе с тем и земного: сыроватого с привкусом старого дерева. В окружающем мире – военной Москвы – такого запаха не должно было быть.

Внезапно прозревшие в темноте глаза увидели поначалу одно, как ей показалось, гнездо. Затем второе… третье – все кругом было покрыто россыпями дивных созданий. Единственное, куда можно было собрать невиданные сокровища – подол платья – скоро был полон.

В сероватом предвечернем угасании короткого октябрьского дня малютки – от булавочных головок до упитанных подростков – светились молочной белизной. Крупные же экземпляры – на высоких ножках с зонтикоподобными шляпками и коричневой махрой поверху – отливали серебристым атласом, напоминавшим подкладку шубы их верхней соседки.

Самая же большая неожиданность поджидала счастливицу, когда она оттянула тоненьким ноготком нежнейшую подкладочку грибного испода и обнаружила такую розовую, такую невинную и такую радостную грибную плоть, что дыхание ее пресеклось от близости нерукотворной красоты.

В обнажавшемся по мере возрастания исподе крупных зонтиков все оттенки лилового – от дымчато-серебристого до синеватого с глубокой карминной подсветкой – свидетельствовали о чистоте явленного творения.

Вечером того же дня семья малолетней добытчицы лакомилась тушеными грибами с картошкой. Волшебный дух шампиньонов, каковыми оказались принесенные в подоле представители пластинчатых (о чем сообщил Толковый словарь), кружил голову, рождая в воображении картины фантастических пиров, на которых подавали (это уже из книжек) шампанское (что бы это могло быть?) с шампиньонами и черным хлебом – вволю – без карточек.

Итак, осень. Набухший влагой стоячий воздух. Земной и вместе с тем нездешний аромат шампиньонов, выраженный розово-лиловой плотью. И однокоренное шампиньонам шампанское, как знак обретенной в детстве уверенности в торжестве красоты – съедобной!

Но почему цепь ассоциаций – серый влажный день, грибы – привела к далекому военному году? Возможно, потому, что именно тогда было произнесено новое слово – шампиньоны – слово, тотчас соединившееся с цветом и запахом. Это несомненно следует отнести к шедеврам коллекции органолептических восторгов.

Однако, был у того набухающего июньского дня еще один оттенок, который никак не мог определиться, но волновавший чем-то близким и очень земным. Открыв дверь террасы, Ирина предалась созерцанию игры цветовых нюансов серого, в котором стали проглядывать едва уловимые отсветы кадмия. Ого! Кажется, солнышко берет свое!

На террасу влетел Прайс, тоже почуявший приближение вёдра и решившийся наконец прогуляться. Во все стороны летели брызги. В нос ударил резкий запах псины – вполне приемлемый в открытом пространстве. И все вдруг встало на свои места. Исчезло неясное томление – в мокром дне таился еще и запах мокрой псины. Ну, как же можно было забыть об этом! Ведь совсем недавно все это было. В Пушкине.

На даче, которую они снимали в тот год, помимо весьма колоритной хозяйки, имевшей самое твердое намерение отправиться в Москву, где ее, якобы, ждали дела наипервейшей важности, имелась также небольшая гладкошерстая собачка с каким-то экзотическим именем. Кажется, это было имя известной латиноамериканской танцовщицы. Жила она в нелепом шалаше, устроенном мало приспособленой для строительства хозяйкой. Нрав у гладкошерстой был веселый, открытый. Обычно она резвилась на участке, норовя тем не менее улизнуть за его пределы через многочисленные прорехи в старом деревянном заборе.

Самым же любимым занятием резвуньи было слету вскочить на круглый деревянный садовый стол и на задних лапах плясать на нем – естественно, в присутствии зрителей. Что вызывало не вполне натуральный гнев хозяйки и что, в свою очередь, возбуждало танцовщицу.

Вскоре после их появления хозяйка, все откладывающая под разными предлогами свой отъезд, сообщила с деланным удивлением о своих подозрениях относительно резвуньиной невинности. Предположение об утрате этого столь кратковременного в живом мире достояния казалось ей диким, если не кощунственным. Она жила в твердом убеждении, что ее владения совершенно чисты от каких бы то ни было кобелей. Те же особи мужеска пола, что в изобилии бродяжили по Пушкину и окрестностям, ни в коем случае не могли привлечь внимания ее питомицы по причине их неаристократической запаршивленности.

Буквально на следующий день после удивительного открытия сомнительная девственница исчезла. Проницательная владелица разумно предположила, что «эта бесстыдница скрылась под домом, чтобы не похитили ее приплод», в случае если предположение об утрате невинности окажется фактом жизни.

Через несколько дней неясные предположения стали явью. По ночам из-под пола стали доноситься попискивания и возня. Днем сердобольная хозяйка ставила блюдечко с молоком, к которому в должный срок и было вынесено плясуньей довольно многочисленное новое поколение элитных дворняжек.

Коварная дачевладелица, театрально закатывая глаза и демонстрируя все признаки приближающегося сердечнососудистого криза, а, возможно, даже нервного срыва, постоянно исторгала обращенный, якобы, к Богу – на самом деле к хладнокровным дачникам – вопрос: «Что делать?»

Вскоре, однако, замещенный другим вопросом: «Кто сделает?» – обращаемый все так же к дачникам, на которых, несмотря на их индифферентность, возлагались большие надежды. Она была так убедительно одинока, так немощна плотью, так утончена чувствами, что всякий, имеющий сердце, просто не мог не взять на себя решение вопроса о судьбе плясуньиного рода.

«Ну, что им стоит – этим здоровым, ясноглазым – взять и утопить всю эту резвящуюся мелкоту», – думала эта невинная душа.

– Андрей Викентьич! Андрюша – позвольте так вас называть – сделайте доброе дело, помогите слабой женщине – освободите меня от кошмара. Там – в углу сада – за кустами бочка с водой стоит… Ну, не смотрите – отвернитесь, да и суньте их поглубже! А! Голубчик?!

А наследников-то было не мало-не много – числом шесть. И все пушистые, синеглазые с белыми кусачими зубками и сверх меры резвые.

«Интересно, как эта ведьма представляла себе утопление щенят? Оптом или в розницу? А на вид, так сама жертвенность – сама любовь к ближнему…».

– Мадам, такое решение вопроса исключается… Вопросы жизни и смерти не в моей компетенции… Но могу дать совет: ищите на эту роль Герасима, – твердо сказал поименованный голубчик.

– Какого Герасима? Почему именно Герасима? У меня нет знакомых мужчин с таким, извините, простонародным именем, – вскинув выщипанные бровки, обиженно вопрошала вдова бывшего деятеля бывшей культуры.

– Надеюсь, Вы читали Тургенева… Ивана Сергеича – «Муму»?

– А-а-а! Это! Как приятно иметь дело с интеллигентными людьми! – пропела, совсем, было, утратившая кураж светская львица былых времен.

– Пожалуй, Вы правы – надо сходить на мебельную фабрику… там есть сторож!

Оказалось, сторож вторую неделю пребывает в запое. Вместо него была приглашена женщина – вохр Раиса. Вохр или вооруженная охрана, как следует толковать эту профессию, оказалась существом среднего пола, под два метра ростом и, на первый взгляд, вполне годилась на роль убийцы несмышленышей, в чем не сомневалась владелица собачьей семейки – большой психолог.

Разочарование и на этот раз постигло поборницу нравственной чистоты, особенно когда она так очевидно оскверняется случайным мезальянсом. Душа у вохр-девицы оказалась ангельской.

– Да, как же можно живое – не нами сотворенное – предавать смерти! Да, как вообще мы можем знать: кому жить, кому помирать?

При этих словах Раисы лицо нежной дамы злобно передернулось: уж не на ее ли смерть намекает эта дылда?

– Крошечек надо добрым людям раздать. Порасспрашивать бы всех надо… Объявления на всех столбах развесить… Пойти в магазины, на фабрики и заводы… наши Пушкинские – найдутся люди-то… Хотя, если так посмотреть, у всех моих знакомых, к примеру, есть собаки. У нас на фабрике две большие собаки и один такой средний щенок – навроде подростка. Дома у нас с мамой – тоже две штуки. У тетки – здоровый мордастый такой пес. Соседи все овчарок держат – все воров боятся… Уж и не знаю, у кого нет собак…

– Может, пойдете на базар, продавать? – вкрадчиво подбросила новую оригинальную идею хозяйка-гуманистка.

– Кто? Я? – женщина-вохр туповато уставилась на говорившую.

– Ну, не одна… еще с кем-нибудь… и не за так. Я сумею тебя отблагодарить. Продавать надо всерьез – за деньги… Все тебе и пойдут.

Присутствующие со все большим интересом внимали пению лукавой собачницы.

– Иринушка! Ах, если бы у меня была такая дочь! Может, уважите старую даму – сопроводите нашу добрую Раечку… Просто рядышком постоите… Чтобы она такой одинокой себя не чувствовала… Собачки-то эти враз и разлетятся. Как увидят таких красавиц, моментально расхватают – и торговаться не будут! Клянусь всеми святыми – успех будет грандиозный! – выпевала коварная обольстительница, которая, несмотря на «старую даму», предпринимала самые решительные меры, чтобы не отвращались от нее взгляды юных и несведущих.

– Раиса, завтра в девять я жду вас здесь, – бестрепетно отчеканила Ирина.

Если кто бывал на Пушкинском рынке – бывшем колхозном – знает, что уже за воротами – то ли входа, то ли выхода – рано поутру по одну сторону выстраивается рядок торгующих комнатными растениями – долговязые герани, алоэ в консервных банках – а насупротив – рядок с домашней живностью: щенята-котята. Более крупные экземпляры флоры и фауны продаются совсем в другом месте.

Утром того достопамятного воскресенья к концу фавнической очереди пристроилась странная парочка. Высоченный мужик (а, может, баба) с мрачным видом поддерживал под руку существо, коего пол было не разобрать. Нечто замотанное в платки, с толстым шарфом на шее, в мужском плаще-балахоне, держало на руках лукошко, полное попискивающих щенков.

Очередь заволновалась. Они тут все не первый день знают друг друга. Товар у них у всех добротный – не подкопаешься. Конечно, дипломов нет, но порода налицо. Кто понимает, сразу видят. А эти откуда? И что это у них там в корзинке?

– Вы нам коммерцию не портьте! Идите себе подобру-поздорову! В другом месте своим добром торгуйте! Нас тут все знают – товар наш тоже ценят, а вы взяли и заявились! Откуда черт вас принес? – забазарила крепкая молодка в тренировочном костюме. Бабий ряд владельцев высокопородных собак одобрительно пошумливал, стараясь одновременно не выпустить из виду возможного покупателя.

– Да мы не конкуренты, – пробурчала та, что с лукошком. А та, что здоровый мужик, неожиданно высоким голосом пролаяла:

– Кто слово скажет – со мной дело будет иметь! Я – вохр!

– Психованные, – прошелестело по собачьему ряду, и он как бы качнулся влево, отделив от своей цельности два инородных тела.

Утро переходило в день, и народ все густел в рыночном пространстве. Парочка молча наблюдала колыханье человеческих волн. Внезапно раздался жизнерадостный клич:

– А вот подходи! А вот налетай! У кого еще нет беспородных щенков! Кому нужен друг на всю жизнь!

Голос был веселый звонкий. Слова странные – неожиданные. Кому в голову придет прямо так и утверждать, что щенки – дворняги. Странно, право. Посмотреть что ли?

И потянулись дети, а за ними взрослые. А нелепое замотанное существо радостно горланило:

– По рублю штука! Но только в добрые руки! Кто не любит собак, отойди!

Народ смеялся, совал рубли, требовал «щеночка». А их-то и было всего шесть штук.

– Финита ля комедиа! – прокричала-прохохотала странная торговка, и парочка исчезла.

Когда Ирина с Раисой мчались домой, обеих била нервная дрожь и разбирал хохот. Физиономии у обеих были пунцовые, пот стекал по всем видимым и невидимым частям тела. Ноги слабели. Бежать становилось невозможно. Идти медленно было невыносимо.

– Как ты здорово учудила про дворняжек, – пытаясь унять дрожь, говорила мужественная охранница.

– А ведь хозяйка-то оказалась права: сизыми соколами разлетелись наши малютки!

Прайс, тонконогая плясунья, ее пушистые голубоглазые дети – запах сырой собачьей шерсти – вот, что заземляло и наполняло плотью коллекционный экземпляр «шампиньоны-шампанское», объединив их, как сводных детей под крышей общих родителей – сырого серого с намеками на просветление дня и насыщенного влагой воздуха – в котором, если и не почувствуется, то уж точно пригрезится розовато-лиловатый аромат аристократического гриба.

Роман набухал, как проплывавший мимо терраски день – влагой, все новыми бесценными сюжетами.

Раздался тихий стук. Кто-то скребся в стекло. «Любава» с неохотой приостановила свое стрекотанье. На крыльце стоял Матрешин сын с женой и дочерью.

– Добрый день. Мы пришли просить прощенья за наше невежливое поведенье в день вашего приезда. Право же, нам очень тяжело, что так вышло. Но… Можно войти?… Нам, видимо, следует внести ясность: всему причиной наши отношения с родителями. Еще раз извините, что вынуждены вовлечь вас в наши семейные не очень приятные отношения. Однако, если этого не сказать, то и впредь вы не будете понимать приступы нашего внезапного хамства. Отец категорически после ссоры запретил нам появляться на даче одновременно с ними. Посудите сами, как же нам не приезжать на нашу собственную – построенную родителями для нас на специально выделенном же для нас дедом участке – дачу У Тапочки начались каникулы, у Ираиды Самсоновны тоже свободное время – причем очень короткое – да и я до начала гастролей могу с ними побыть. Что же – прикажете нам сидеть в душной Москве и гадать: есть родители на даче или уже уехали? А дача пусть пустует? Пусть стоит недоделанная? А время пусть уходит? Наш дом еще достраивать и достраивать… Камин так до ума и не доведен… Обои на втором этаже не поклеены… А как быть Люсьене, у которой свободные дни на неделе вообще непредсказуемы? Что ж ей дома сидеть… одной? Скажите честно, мы очень вас обременим, если будем проходить вдоль забора? Мы будем здороваться – не сомневайтесь, – белозубо рассмеялся Матрешин «ирод».

– Как можно быть против нормальных человеческих отношений? Даже не думайте о нашем присутствии. Видите ли мы с мужем – позвольте вам его представить: Андрей! Выйди к нам на минутку – Андрей Викентьич – а это Константин, Люсьена и их прелестная дочь – Тапочка… Да, так мы приехали сюда специально, чтобы поработать в тиши и уединении… Во всяком случае, в уединении от московских связей. Так что, надеюсь, мы вам никак не будем мешать, а вы нам – тем более.

Через несколько дней «Любавино» стрекотанье вновь было прервано очень милым визитом молодой поросли артистической династии основателей здешнего эдема. Ребята пришли с тортом привезенным из Москвы, вместе с тещей и бутылкой молдавского вина.

– Нам не хотелось бы мешать вашей работе, но мы подумали, что вечер – время, когда даже самые великие труженики позволяют себе отдых. Не сердитесь, пожалуйста, но наши рассказы так заинтересовали Ираиду Самсоновну, что она еще в Москве стала нас умолять, чтобы мы познакомили ее с вами, – в два голоса ворковали «ирод» и «Люсьенка».

Ираида Самсоновна оказалась сухонькой дамой с прической а-ля революционерка времен первого съезда РСДРП, со строгим взглядом и рассудительной речью.

Вскоре начало сказываться магическое действие красного молдавского, и потекли сбивчивые исповедальные рассказы о драматических взаимоотношениях отцов – читай и матерей – с детьми и внуками.

В чистоте сиял с вершины всенародной славы патриарх – он был безгрешен и не ведал о происках своего сына – давно превратившегося в отца собственных детей. А тем более – о происках злокозненной супруги сына, проще говоря, его невестки. Внуки патриарха, то бишь дети злоумышляющих родителей – наследников славы и имущества Саваофа – или почти – отличались безупречностью помыслов и действий и радели исключительно о справедливости и правде.

– Зачем мама заварила весь этот сыр-бор с квартирой тетушки Леониды? Известно же, что Иван никогда не вернется сюда. Он еще до нас перессорился с родителями. Еще тогда отец сказал ему, что не намерен держать в доме нахлебника. У Ивана все время не получалось с работой. Конечно, теперь, когда он женился на своей прелестной француженке, родители из кожи лезут, чтобы восстановить отношения. Причем, исключительно за наш счет. Они внушили бедняге, что это мы лишаем его квартиры, да и наследства теткиного, которое она, якобы, хотела ему оставить… Сами видите, что мы кругом виноваты, и всю родню хотим пустить по миру…

Для Ирины с Андреем настали сложные времена.

– Будем на страже! Будем на страже! – приговаривал Андрей, когда за стеклами терраски появлялась тень кого-нибудь из родственников-супостатов их приятелей. Требовалась большая дипломатическая ловкость, чтобы уклониться от разговоров на болезненную тему. При этом никак нельзя было обнаружить даже намека на предпочтение, отдаваемое той или другой стороне.

С первых дней дачного отдыха у новопоселенцев стали возникать неожиданные бытовые проблемы. Началось с того, что перестал работать телефон. Телефонная связь – эта гордость Матреши и Феоктиста, можно сказать, основная приманка – внезапно безо всякого предупреждения исчезла. Перестала действовать.

Куда идти? К кому обращаться? Естественно, к «молодой семье».

Любезная Ираида Самсоновна – свекровь – взяла на себя нелегкий труд и дозвонилась-таки до местного центра, и пришли, и восстановили хрупкую связующую с миром нить. Увы, это повторялось бесконечно. И всякий раз Ираида Самсоновна, не щадя времени и даже живота своего – ибо приходилось прибегать к ее помощи и днем, и ночью – добивалась своего. При этом Люсьенка не упускала случая всякий раз намекнуть на скаредность старшего поколения.

– Им же давно говорили, что надо позвать мастера и все поменять – так у них вечно нет денег. Сколько здесь живем, всегда их телефон испорчен.

– Они не предупреждали вас об этом? Нет? Это в Матрешином стиле…

Потом настала очередь знаменитой «почти московской» канализации. Затем отказал водопровод. Еще когда только они приехали вместе с Матрешей и Феоктистом на дачные смотрины, иссякающая струйка воды вызвала озабоченность хозяев и гостей.

Феоктист, что-то поковырявший в своей уникальной системе водоснабжения, заверил, что все образуется. Оставшиеся один на один с водовзводной арматурой, к тому же и устроенной крайне неудобно – под самой крышей – дачники вскоре оказались перед лицом угрожающего дефицита воды.

И опять пошли к «молодой семейке». И опять Люсьенка с невинным видом вопрошала:

– Они разве не предупреждали вас, что насосы дают сбой, и водопровод пошаливает. Давным-давно надо было поменять систему. Да-а-а, скуповаты наши родственнички. И что за безответственность подсовывать друзьям дачу с полностью бездействующими системами жизнеобеспечения – и ни колодца, ни скворешника на участке нет… Да, вы не стесняйтесь – приходите к нам. У нас, слава Богу, все действует – Костенька сам за всем следит, – упивалась она очевидным даже и не посвященному во внутриродовые страсти стороннему наблюдателю моральным и бытовым превосходством младшего поколения.

В конце концов рухнуло и электричество, на котором худо-бедно держалась вся остальная цивилизация прославленной дачи. Ну, тут уж молодые, не дожидаясь просьбы, звонили куда надо, мотались по инстанциям – добились. И свет тоже обеспечили. Ну, что бы они делали без этой «ужасной молодой семьи»?

Одним словом, сама жизнь подсказывала, кто чего стоит. Благородство и бескорыстие молодой семьи было налицо. Разве способна была Люсьенка на то, чтобы выманивать правдой и неправдой у умирающей тетки бриллианты? Да еще по наущению исключительно бескорыстной «стервы» Ираиды? Да, никому и в голову такое не придет подумать. Из тех, кто видел человеколюбивое поведение всех членов этой дружной семьи в несчастьях, постигавших совершенно чужих им людей!

К счастью, дачная цивилизация рушилась не вся сразу, а постепенно, всякий раз одаривая новой неожиданностью. Что придавало жизни остроту и напряженность. Никакой расслабленности! Никакой разнеженности! Никаких гамаков!

Возникает вопрос: что же такое цивилизация? В условиях российской дачной местности? Водопровод – работающий от электричества, в свою очередь, зависящего от состояния природы и проводов. Канализация – пустое место без воды – и обрывающаяся в пределах видимости, буде наполнится бачок водою? Газовая плита – требующая неусыпного внимания – ибо баллоны подключал хозяин, что чревато… Телефонная связь? Обрыв кабеля – и выпал человек из жизни. И, наконец, камин – тепло и уют. Рукотворный шедевр! Гордость хозяев!

Как ни обхаживал его Андрей, каких только приемов не применял, что ни делал с дымоходом, с вьюшками, с поддувалом, – дымил, как по заказу! Да, и с дровишками не все заладилось. Феоктист, уезжая, как бы между прочим бросил: мол, вообще дров припасено на несколько лет, но, если что не так, звоните в лесничество – номер телефона в книжке – заказывайте! Привезут! Конечно, и в лесок напротив можно сходить – после бурь там полно валежника.

Поначалу показалось шуткой – если хватит на года, то зачем звонить или в лес ходить. Но случилось все по сказанному. И в лесничество звонили – могли, конечно, могли дровишек подкинуть.

Сначала лесники выберут пригодные для вырубки деревья, потом их повалят, потом – машину уж сами заказывайте, но самое малое трехтонку – и привезут… Как раз к осени вас и обеспечим. Грейтесь, сколько душе угодно.

Так что и в лес ходили, и валежник собирали, и поваленные стволы на дачу волокли. Одним словом, и камин не позволил совсем уж разлакомиться. Не то, чтобы потрескивали за решеткой березовые полешки, а в креслах потягивали горячий глинтвейн утомленные интеллектуальным трудом дачники. Глинтвейн, конечно, удавалось сварить. И даже выпить. Тем более, что из-за ползущего из красавца-камина дыма дверь приходилось держать даже в холод открытой.

Ну, и что же осталось от цивилизации в сельской местности? Да ничего. Осталась борьба за существование. Добывание хлеба насущного со всеми прочими кормовыми добавками – три километра туда и столько же обратно. Добывание тепла и света. К счастью, в местном магазине нашлись так называемые железнодорожные свечи – толстые серо-белые – вставлявшиеся в большие застекленные фонари, с которыми проводники стояли на подножках вагонов дальнего следования, когда паровоз замедлял ход ночью на полустанках. Да, ведь когда же это было? Паровозы? Полустанки? Свечи в фонарях? Кажется, в первую империалистическую? Или и во вторую мировую тоже? Туда и вернулись.

Но это, так сказать, бытовая подкладка жизни. Несбывшиеся мечтания. Тяготы плоти. А что же дух? Неужели сник, подавленный грубостью реальности? Хрупкостью цивилизации?

Ничего подобного с ним не произошло. Он был бодр и волен в своем движении. Его не сковывали условные границы машинной цивилизации, и потому неутомимая «Любава» продолжала строчить одиноким пулеметом в степи. В какой-то момент стало казаться, что пулеметный стрекот будто поддержан дальнобойным орудием. Появилась надежда, что атака не захлебнется и, что массированное наступление одолеет-таки стоячую тишину богоспасаемого поселка – приюта тонких искусств и вдумчивых творцов.

На соседнем участке, когда-то отделенном изящной стеной из высокого штакетника, а ныне могучими – выше забора – древовидными стволами дягиля, вступил в дело отбойный молоток. И, как бы в помощь ему, для более мощного звучания, грянул невидимый хор голосов, оповещавший всех имеющих уши о заваривании тяжелой бытовой склоки у соседей. Ходили слухи, что многочисленные наследники великого скульптора – из придворных великого деспота – давно и безрезультатно делят наследство.

Ну, брань, крик, рыдания, – это понятно. Это и есть зримые формы борьбы за великое наследство великого человека. Но что означает отбойный молоток? Это так и осталось загадкой. И ритмичность его работы не смогли нарушить ни людские страсти, ни природные катаклизмы, приключившиеся в то лето в том месте земли.

Его не смутили ни грозовые раскаты, ни восторженный после дождя щебет местных птиц. Менее категоричная, но столь же неизбежная «Любава» вносила свою лепту в звучавший над творческим поселком гимн во славу вечного движения.

Надо отметить, что дух превозмог и эту злокозненность дачной жизни. «Органолептики», как называли между собой Андрей и Ирина ее порождения ассоциативных чувствований, плодились и множились. Они казались одушевленными – чуть ли не живыми – существами, способными к самостоятельному возникновению и к такому же спонтанному исчезновению. Важно было не упустить их.

Каждый вечер, ложась спать, Ирина с тоской думала о том, что, вот еще одна ночь пройдет в бесплодной борьбе с аллергией. И чем дальше, тем несомненней становилась бесперспективность ее надежд на добротный, освежающий, сон. Сна не было – было перемогание – среднее между засыпанием и постоянным пробуждением. Причиной тому был запах.

Из-под роскошной Матрешиной тахты, напоминавшей египетский саркофаг, тянуло могильной сыростью. Андрей с Ириной тщательнейшим образом обследовали фундамент и многочисленные продухи, – все было как будто в порядке. При Матрешиной обстоятельности трудно было ожидать от нее устройства в супружеской спальне подпола. А между тем, ночь в этом доме пахла погребом. Это был запах из Ирининого детства. Только тогда это был дневной запах.

К тому времени, когда война стала привычной и означала сложившийся образ жизни, и прелестные палисаднички с душистой городской флорой были превращены в картофельные и капустные грядки, обитатели первых этажей стали обзаводиться самодельными подвалами. Был выкопан подпол и в Ирининой квартире. Посреди кухни в полу устроена была дверца с большим металлическим кольцом посредине.

В тот день они с мамой открыли подпол, чтобы набрать картошки из устроенного в виде ларя из неструганных досок загона. Дело было в конце весны – начале лета, и картошки почти не осталось. Маленькая ловкая Ирина должна была забраться внутрь довольно глубокого вместилища и в темноте на ощупь собрать, что удастся. Мама стояла на краю и пыталась с помощью совсем оплывшего свечного огарка облегчить поиски затаившихся картофелин. От входной двери раздался робкий звонок. Мама насторожилась. Все звонки давно были изучены. За дверью был чужой. Открывать или не открывать? Мама мужественно идет к дверям. Ирина обезьянкой выкарабкивается из недр кухни.

В узкую щель, образуемую натянутой цепочкой, в полумраке подъезда видна протянутая очень худая и неестественно белая рука с лежащим на ладони кольцом. Мама хочет закрыть дверь, но обладатель удивительной руки что-то быстро-быстро говорит на не понятном Ирине языке и другой, невидимой, рукой еще раз поворачивает бантик звонка. Так же, как и в первый раз, робко. Мама тоже говорит несколько слов на чужом языке, притягивает дверь и скидывает оборонительную цепь.

В открывшемся темно-мглистом пространстве перед дверью обнаруживается высокий худой человек, как будто военный – кавалерист – в галифе, но почему-то без погон и ремня. Странный военный протягивает на распахнутой ладони совершенно гладкое колечко и опять что-то говорит очень тихим голосом. Мама в ужасе смотрит на пришельца и пытается оттолкнуть тянущуюся к ней руку. Потом она делает рукой приглашающий знак и уходит в кухню. Ирина вдруг понимает, что перед ней стоит пленный немец. Блондин с печальными синими глазами без улыбки внимательно смотрит на девочку. Выходит мама. Выносит кусок черного хлеба и пару печеных картошек.

Похожий на кавалериста опять протягивает руку с кольцом. В ответ мама протягивает ему еду, при этом сжимает пальцы его руки с кольцом в кулак и прижимает эту руку к гимнастерке. Оба действующих лица не произнесли ни единого звука под пристальным взглядом ребенка. Девочка видит, как глаза незнакомца наполняются влагой. Он внезапно наклоняется к маминой руке, поворачивается и исчезает.

– Мама, это был немец?

– Да, немецкий офицер.

– Мама, почему ты дала ему хлеб? Немец – это фашист.

– Это пленный… Ты знаешь, чего он хотел? Обменять свое обручальное кольцо на еду.

Мама возвращается на кухню. Ирина недоуменно плетется за нею. Непонятно, почему мама не захотела взять у немца обручальное кольцо – ведь у мамы такого не было. У нее вообще не было колец. И других украшений тоже.

И почему все-таки дала ему хлеб, который рано утром Ирина получила по карточкам – разве она забыла плакат, что висит в их булочной: «Папа, убей немца!» Девочка взглядывает на мать, стоящую у окна – по ее щекам катятся слезы.

Ирина в который раз вспоминает эту сцену. И чем старше она становится, тем большим смыслом наполняется запечатленная ее памятью картина.

Дом, в котором в детстве жила Ирина, находился неподалеку от Ипподрома, где разместили плененную армию Паулюса. Солдаты и офицеры безо всяких знаков различия располагались прямо на поле под открытым небом. Что-то пыталось вариться в походных кухнях. Возможно, просто кипела вода. Охраны не было. Пленные разбредались по ближним окрестностям и предлагали за любую еду остатки солдатской амуниции или помощь в хозяйстве. Забредали они и в Иринин дом, свидетельством чему осталась алюминиевая фляжка в сером суконном чехле, долго хранившаяся в мамином хозяйстве. Но синеглазого красавца Ирина больше не видела.

За этим первым в Ирининой жизни немцем выстраиваются другие прошедшие через ее жизнь чистопородные – и не очень – арийцы.

В Университете на одном с ней курсе училась семейная пара немецких коммунистов. Среди студентов к ним было отчужденноуважительное отношение. Марксов «Капитал» они знали наизусть, что не могли не признать даже преподаватели. Основы марксизма-ленинизма, казалось, были знакомы им с младенчества. Все экзамены сдавались ими исключительно «на отлично». Ими не было пропущено ни одного семинара, ни одной лекции. Что вменялось им в особую заслугу преподавателями, вызывая завистливую неприязнь легкомысленных однокурсников.

В голову не приходило, о чем бы это можно было поговорить с молодыми людьми, чье свободное время целиком посвящалось занятиям в библиотеке. За все годы учебы они не были замечены ни на одном студенческом неформальном собрании, ни на одной даже приватной вечеринке.

Их вполне можно было бы не замечать, если бы не их одежда. В большинстве своем их однокурсники были провинциалы, так называемые иногородние, донашивавшие все пять лет студенческой жизни пиджаки и брюки школьной поры, хранившие в своих порах запахи родных очагов, подкрепленные духом Стромынского общежития – бывших петровских казарм. Что уж там говорить об обуви – стоптанные всесезонные полуботинки.

Немцы, как и все прочие иностранные студенты, жили в общежитии на Ленинских горах и занимали отдельный номер. Они были стерильно чисты. Они не пахли ничем: ни прошлым, ни настоящим. Разве что при случае, в студенческой толчее можно было уловить слабый запах незнакомой ткани всегда как будто нового костюма мужа.

Сырое недопеченное лицо его было обильно окраплено бледными веснушками. Рыхлое, несмотря на юные годы, тело его облекал горохового цвета костюм. Супруга отдавала предпочтение мышиным тонам, так естественно сливавшимся с цветом ее лица и волос. Особенно привлекали внимание их замечательно крепкие ботинки из толстой свиной кожи на толстой рифленой подметке, похожей на автомобильные шины. Эти башмаки цвета осеннего листопада – одинаковые у обоих супругов, возможно, даже и по размеру – лучше всяких слов доказывали преимущества избранного восточными немцами пути в сторону социализма. Казалось, именно башмаки придают уверенность убеждениям этих юных марксистов – в них просто невозможно было сбиться с пути истинного. Доходили слухи, что и тот, и другая стали преподавателями университета, но как-то довольно скоро оба с небольшим интервалом покинули сей мир. Поговаривали о болезни мозга у обоих.

Восстав поутру со своего пыточного ложа и выглянув в окно, Ирина обомлела. Все пространство между тремя домами, принадлежащими трем разным поколениям российского искусства, превратилось в сиреневато-розовый ковер. Ровным строем поднимались к небу султанчики люпина, окрашенные во все цвета спектра – от ярко-малинового до темно-лилового. Дымка – последствие ночного дождя – умягчала яркость колорита, окутывая светящееся поле жемчужным флером.

И сквозь это море света и цвета гуськом двигались две фигуры. Импрессионизм в самом чистом – незамутненном – виде вливался в глаза. Ирина пыталась стряхнуть наваждение – хотела увидеть это утро собственными глазами. Не удавалось. Между ее глазами и видением висела прозрачная пелена с уже запечатленным – не ею – пейзажем и движущимися фигурами. Вместо люпинового простора поплыл «Сад в Монжероне» Клода Монэ, моментально вытесненный его же «Маками». Попытка избавиться от одного обманчивого видения породила другое – по лугу, окропленному маками, двигалась рваная цепочка людей. Да-да! Это был Огюст Ренуар! Для борьбы с ним у Ирины не было сил – слишком велико было его влияние, слишком сильна любовь к его живописи.

«Ну, почему они опередили меня? Почему не родилась я веком раньше? А, может, я их воплощение? Какой ужас!», – пытаясь вырваться из импрессионистского плена, бормотала Ирина.

Меж тем туман рассеивался. Картина делалась определенней – натура брала верх над реминисценцией. К дому приближались Люсьенка с Тапочкой.

– Ирина Яковлевна, Вы обратили внимание, как живописно преобразилась природа в наших владениях. Все-таки прекрасно, что в наших широтах есть четыре времени года – куда как скучнее вечное цветение южных стран, – глубокомысленно изрекла Люсьенка.

– Мы с Костюшей и Тапочкой три года подряд ездили на Канары – специально в разное время года. Так, не поверите, тоска сводила скулы… У нас прекрасная белоснежная зима – у них все цветет, все благоухает. В Москве дожди. Ветер обдирает последние жухлые листочки, а там, извольте, пожалуйста – зелень, как свежевыкрашенный забор где-нибудь в Малаховке в начале июня. Ну, ладно. Поехали в разгар московской жары – знаете, когда пыль столбом стоит, когда дыхнуть нечем… А у них там, как у нас в разгар весны. Птицы не смыкают ртов, от ароматов голова кругом идет, а от цветов вообще деваться некуда. Такое однообразие… Как они там живут, ума не приложу, – выкладывала наблюдатель-аналитик свои претензии, видимо, к работе небесной канцелярии, допускающей столь предосудительное однообразие в местах, специально предназначенных для отдыха.

Не чая, как прекратить излияние глубокомудрой пустоты и освободиться от общества своих милых соседок, Ирина напрягала всю свою выдержку. Усилием воли ей удалось придать совсем иное направление бесприкаянному мыканию двух женских особей, сообщив им о предложении бродячей молочницы поставлять козье молоко, от которого она – Ирина – отказалась. В этот момент в дело вмешался Андрей.

Он вышел из дому почти одновременно с Ириной и все время молча стоял около террасы, переводя взгляд со стоящих в люпиновом море берез на поднимающихся из той же стихии двух дриад.

– Ирина, смотри – их красота и обаяние совершенно неотделимы от этого луга, от одиноких берез со светящимися стволами. Взгляни: глаза Люсьены – часть неба за ее спиной, причем, лучшая – самая чистая и интенсивная… А Тапочка – сильфида, соткавшаяся из цвета и света… Это – не одушевленные существа. Это эфемериды – бабочки, чья прелесть быстротечна… И может пропасть втуне.

Ирина ахнула – какой же у него точный глаз – как сразу освободил ее от гипноза чужого видения.

– Милые красавицы, не найдется ли у вас немного свободного времени поработать со мной? – моментально пробудилась в ней художница. За романом она совершенно забросила свой мастихин. Тоска по холсту, по запаху краски обычно терзала ее по утрам. Но уже после кофе, который они пили на терраске за тем же столом, на котором громоздилась ее усердная «Любава», Ирине удавалось уйти от этой вечно снедавшей ее страсти и погрузиться в нынешнюю, охватившую ее как лихорадка – внезапную и острую. И потому, когда она наконец отпадала от своей стрекотуньи, день уже был на исходе, и краски окружающего мира производили на нее скорее умиротворяющее, чем волнующее, действие. И можно было безо всяких угрызений совести бескорыстно наслаждаться угасанием дня.

– Что значит поработать? – чуть кокетничая, спросила дриада-мать. Ей ли – невестке художника – не знать, что поработать для художника означает только одно единственное – изображать – пером ли, мастихином ли, резцом ли, – все равно чем.

– Мы же хотели козьего молока купить. Надо еще эту молочницу найти – она, Бог знает, куда за это время ушла.

– Ирина Яковлевна, а что одевать? Мы же совсем ничего из Москвы не захватили. Только и есть что старые сарафаны, но Вы ведь знаете, мода так резко изменилась… А на голову что? Может, просто распустить волосы? А, может, шляпки? Бабушка Зоя Поликарповна до сих пор безумно любит щляпы и ни за что не выйдет из дому с непокрытой головой. Мы, когда бываем на даче, обязательно ходим в их дом примерять… Так смешно – они совсем не похожи на современные… Там наверху у Зои Поликарповны и платья есть – дурацкие – длинные…

– Значит так, красавицы! Выберите из бабушкиной коллекции несколько шляпок – мы здесь решим, в чем писать. Оденьте самые открытые платья или сарафаны – неважно, какого века – и к полудню – без опозданий – являйтесь на этот луг. Да, посмотрите, нет ли в бабушкином антиквариате парасолек – так в прошлом веке именовались дамские летние зонтики. Надеюсь, пара часов под солнышком пойдет вам обеим на пользу.

– А перерывы будут? – прощебетала не по возрасту долговязая крошка Тапочка. Она пришла в ужасное возбуждение. Можно было подумать, что ей, по крайней мере, предложили пробоваться на роль Анны Карениной.

Ровно в полдень все были готовы к творческому акту. Молодые особы проявили исключительное хитроумие в оформлении своих тел. Матушка – то бишь Люсьенка – натянула прошлогодний Гапочкин сарафан, из которого самым невинным образом торчали почти детские, как бы опережающие рост прочих частей тела, длинные ручки и ножки.

Тапочка же, напротив, облачилась в вечернее длинное платье бабушки Зои Поликарповны, отчего имела вид юной, хотя и претендующей на определенный опыт, леди.

На головах у обеих затейниц были премиленькие шляпки – корзиночки, наполненные у одной цветами, у другой – фруктами.

Казалось, время отделилось от реальности и, тасуя безо всякой последовательности установленные для каждого века признаки, затеяло озорную игру.

Жужжали сбитые с толку обилием плодов и цветов пчелы и шмели. Звенела беззаботная мошкара. Лиловое марево окутывало все вокруг: старую березу, давшую под своей зыбкой сенью приют двум жертвам высокого искусства, художницу, в быстром темпе наносящую точные удары по холсту и одновременно как-то по индюшиному перебирающую ногами, и неподвижную фигуру ее мужа, с интересом наблюдающего за проявлением творческой индивидуальности супруги.

По горизонту, вдоль забора, как сторожевой корабль, курсировала со знакомой кошелкой Ираида Самсоновна. Любопытство и благовоспитанность гоняли ее от дома до ближнего ларька на шоссе и обратно, не позволяя вплотную приблизиться к поглощенной искусством группе. Иногда она делала приветственнопоощрительные знаки свободной рукой. Но не более!

Вечером сложившееся за день творческое объединение и примкнувшие к нему супруг художницы и теща отсутствующего отца молодого семейства собрались на Матрешиной даче, служившей ныне прибежищем их неожиданного союза.

В качестве компенсации физического и морального ущерба, понесенного Матрешиной внучкой и ее матерью, художницей был испечен пирог с картошкой, пользующийся особенным успехом в близком окружении. Вино и водка лились в «затрапезное» Матрешино стекло («не везти же на дачу хрусталь – и так тут все переколотили»). Салаты и котлеты добросердечной Ираиды Самсоновны, чувствовавшей острое желание принять участие в творческом процессе, вкупе с пирогом и добрыми напитками провоцировали общее оживление и пиршественное настроение. Что было отмечено здравицами и тостами, довольно быстро оторвавшимися от породившего застольное гулянье повода.

Усиливалось чувство дружбы между пирующими. Взаимное доверие и откровенность сделались, по-видимому, единственно возможным способом общения сведенных за одним столом волею случая обитателей этого заповедного уголка.

– Нет, все-таки есть сказать за что спасибо Матреше, – как бы окончательно подводя итог балансовому счету «добродетели-недостатки» своей свекрови, влажным от полноты чувств голосом изрекла не оцененная этой самой свекровью Люсьенка.

– Она ведь так трепетно, так ревниво относится к своему имению… А тут – пожалуйста – на все лето. И вы с Андреем Викентьичем, как будто, не из самого ближнего круга? – развивала линию Матрешиного несомненного благородства вконец расслабившаяся невестка.

– Не сочтите за бестактность, Ирина Яковлевна, но мне хотелось бы знать, на каких условиях родители сдали вам дачу. Матреша, конечно, женщина благородная, но свой интерес только после смерти может упустить. Согласитесь – люди очень сложные организмы… Ваш ответ важен для меня, как для психолога… Я ведь окончила в свое время психфак Московского Университета… Прошу вас, не считайте мой вопрос праздным любопытством, – неожиданно посерьезнев, ввернула весьма скользкий вопрос Люсьенка.

– Бог с Вами! Какая сдача! Какие условия! Это была просьба – одолжить их нашим присутствием для поддержания на даче жилого духа. В конце концов, я думаю, Прайса они могли и на вас оставить… Ах, да! Я забыла, что они отреклись от сына… Как вы правы, утверждая многогранность человеческой натуры.

– Вот видите – Прайс – первое условие. Притом совсем не такое невинное. Вы имели прекрасную возможность убедиться, что натура его имеет граней не меньше, чем его хозяйка. Кстати, как с его пропитанием? А с коммунальными платежами? – расширила сферу профессионального интереса выпускница психфака.

– Похоже, что Феоктист забыл привезти запасенный на лето собачий корм. Матреша заверила нас, что прикуплено не менее десятка коробок высококачественного питания для Прайса, – неуверенно отвечала Ирина, озаренная новым пониманием ситуации.

Уже к концу июня в рационе Матрешиного кобеля стали преобладать гречка и овсянка, на которые возлагались определенные надежды как на факторы, в критические моменты освобождающие от визитов в торговый центр.

Спасибо аборигенам, подсказали, где можно было купить «Педигри» и прочую собачью радость. Так что Прайс вернулся к сбалансированному питанию, на котором особенно настаивал Феоктист.

Однако, был тут неприятный момент…

– А как насчет обязательных дачных платежей? Мама видела, что к вам заходила бухгалтер из дачного кооператива, а потом, вы же сами интересовались, где находится сберкасса, – не унималась правдоискательница.

Действительно, Ирина выясняла, каким образом и где местные дачевладельцы рассчитываются с кооперативом. И сходила, и оформила все должным образом. Но при этом совершенно не была потревожена Ираида Самсоновна. И что-то не помнилось, чтобы эта заботливая дама присутствовала в пределах видимости в момент посещения бухгалтером Матрешиного дома. Откуда же тогда стало известно о наводящем на малоприятные предположения визите?

Н-да! Видимо, добрая школа даром не проходит – тридцать лет бок-о-бок с марксистами дали неплохие плоды – органы восприятия развились до чрезвычайности. Во всяком случае, глаз не подвел… Надо думать, и слух не дал маху…

– Люсьена, дорогая, вы прекрасно знаете, как был загружен ваш свекор перед отъездом. Ему надо было подготовить сразу несколько персональных выставок. Причем три из них очень ответственные – за границей. А свекровь ваша почти все дни и ночи проводила у постели умирающей тетушки, – пыталась перевести в более объективную плоскость разговор не склонная к разжиганию страстей Ирина.

– Чем была занята моя разлюбезная свекровь, нам хорошо известно. Она готова была умереть, мужа довести до больницы – это в лучшем случае – только бы ее родной сын или невестка не добрались до Леонидиного наследства. Вы не знаете, Ирина Яковлевна, она дошла до того, что не открывала нам дверь, когда мы с Тапочкой приезжали проведать тетушку. Я точно знала, что она там – мне Феоктист Макарыч в простоте душевной проговорился. Именно поэтому мы с Тапочкой и подхватились. Надеялись, у тетушки и помиримся… Но уж после такой шутки, пусть на себя пеняет, – вино и благородный гнев заставили Люсьенкино лицо цвести алыми маками – невестка открывала карты… Но не свои – Матрешины.

– Милая Люсьена, каким образом вы используете свое психологическое образование? Вы служите где-нибудь или занимаетесь приватным врачеванием душ? Насколько мне известно, психолог отчасти близок экстрасенсам, гадалкам – только несколько более образован, чем эти бедные интуитивисты. У вас в роду кто-нибудь проявлял интерес к чему-то подобному? – мягко вошел в разговор Андрей, как бы не придавая особого значения коварной теме внутрисемейных отношений.

– Вы правы лишь отчасти, Андрей Викентьич. На самом деле, и колдуны, и гадалки, и экстрасенсы – все в какой-то степени психологи… И, конечно, если оставить за скобками Матрону Илларионовну – великого душеведа – то других ведьм у предков вроде бы не было. В наше непростое время, как любят повторять наши видные и невидные общественные деятели… Можно подумать, что когда-то были или будут простые времена… Ну, это так – апропо… Так вот, в наше непростое время заниматься теоретическими изысканиями человек просто не имеет права. Мне предлагали место в академическом институте, но зарплата! Костюша с его актерскими доходами нас вряд ли бы потянул… Да, собственно, и так наше семейство на маминых плечах.

При этих словах Ираида Самсоновна по девичьи зарделась и потупила очи. Каким-то неуловимым образом она давала понять, что, если кто и есть Атлант, то несомненно она.

– Мама, не отрицай, пожалуйста, без тебя – мы всей семьей сидели бы в переходе под Новым Арбатом.

Ираида Самсоновна к этому моменту не издала ни единого звука – даже глаз не подняла – такими скудными средствами убедительно подтверждая реальность Люсьенкиного предположения.

– Действительно, Андрей Викентьич, я полагаюсь только на частную практику. И отдаю предпочтение индивидуальной работе. Обычно клиенты находят меня сами – информация о хороших специалистах передается из уст в уста… Например, завтра мне надо быть с утра дома – проведу очередное занятие с бывшей женой одного видного политического деятеля. Случай сложный, хотя и очень распространенный. Молодая, красивая, доверчивая… влюбилась без памяти. Разошлась с мужем. Отказалась от собственной карьеры. Пришлось пожертвовать многими старыми привязанностями… Уже одно это подорвало ее душевное здоровье. Врачи порекомендовали ей общий успокаивающий массаж… Сами понимаете, закрытый клуб, избранное общество, изумительный массажист… Приносят записку: «Ужин отменяется. Возвращайся к мамаше. Деньги будешь получать на счет в банке. Не звони». Даже без подписи. А они всего полгода как расписались. Роскошное венчание в Большом Вознесении. Дипломаты! Лидеры! Звезды с подиумов! Одним словом, бомонд! А что теперь? Я вас спрашиваю: можно ли так поступать с человеком? Тем более, с женщиной?

Было ясно, что судьба так грубо отставленной супруги была принята врачевательницей близко к сердцу.

– А что – совсем юная девица? – сделала попытку поддержать профессиональную беседу Ирина.

– Ну, не окончательно юная – до этого сукиного сына у нее уже двое мужей побывало. И каждый по-своему был привлекателен. Первый был известный писатель – лауреат сталинской премии – значительно старше ее. Вот тогда она действительно была юная. Всего шестнадцать лет. От него у нее осталась квартира в писательском доме, где поселилась ее матушка – генеральша – вдова. Со вторым она была вынуждена сама расстаться. Он был не очень удачливый предприниматель. К тому же назревал роман с последним мужем… Видный политический деятель. Элегантный. Со связями. С прекрасными видами на будущее… И такая скотина! По своим каналам еще у массажиста в кабинете узнала, что увлекся французской моделькой. А она сама – вы бы ее видели – на европейскую стриптизерку тянет.

– Чем же можно помочь женщине в подобной ситуации? – наивно поинтересовалась Ирина.

– Нет общих правил. Для каждого клиента я разрабатываю индивидуальную программу. Иногда приходится прибегать и к нетрадиционным подходам. Возможно, вы слышали о распространенных на западе методах самовнушения. Тут важно дать клиенту правильную изначальную установку… Недавно появились на русском языке работы одной бизнес-леди из Эстонии. Думаю, со временем станут бестселлером… Без всяких скидок их можно признать руководством для обретения душевного покоя через достижение желанной цели… Текст написан элементарным языком – доступен для понимания всем и каждому…

– Помилуйте, что же это получается – ваша эстонка может обеспечить человека деньгами? Здоровьем? Любимым – ушедшим к другой? – со смехом восклицал Андрей, скептически слушавший разглагольствования практикующего психолога.

– Вы разве видели ее книги? Они так и называются: «Как стать здоровым», «Как стать богатым», «Как стать счастливым». Вы понимаете, люди сами смогут найти ответы на самые животрепещущие вопросы. Сами смогут добиться желанной цели… И в результате сбалансировать свое душевное состояние.

– Да-а-а! Как в сущности доверчивы люди! И как их манят чудеса! Вам не чудится в этих руководствах запах мистификации, чтобы не сказать шарлатанства? Не лучше ли прибегнуть к старинному, давно испытанному средству – читать перед сном «Библию» – очень успокоительное занятие, – совершенно серьезно сказал Андрей.

– Вы не пытались с помощью своего богатого психологического арсенала отрегулировать ваши отношения с родителями? – опять выпустила льва из клетки Ирина.

– Пыталась и неоднократно. Нас-то что убеждать. У нас у всех постоянный душевный баланс. Тапочка – невинное создание – чиста как мотылек. Костюша – само спокойствие. Даже когда послал Феоктиста Макарыча к черту после отлучения от семьи, ни один мускул не дрогнул. Улыбаться не перестал. А давление – как у юноши было – сама измеряла. Очень тогда боялась, что сердечко не выдержит… – с энтузиазмом начала поборница душевной гармонии.

– Взгляните на Ираиду Самсоновну! Какую страшную жизнь она прожила – тридцать лет – лучшие годы – оттрубить в Институте марксизма… Все подавлять! Все скрывать! Ничем не выдать малейшего движения души… Какая тренировка ума и воли… Думаю, Будда позавидовал бы ее внутреннему покою… Но Матреша с моим свекром – это нечто! Видите ли, она прямо-таки убеждена, что она одна имеет объективный взгляд на жизнь. Что она одна знает, что такое справедливость, доброта, терпение… И вообще, если у человека нет мозгов – это у меня – то нечего в чужие души лезть!

Непролитые слезы в глазах, скорбно опустившиеся углы тонко акцентированных модным тоном губ, дрогнувший от человеческой несправедливости голос – и перед сотрапезниками уже была не очаровательная сильфида, а не понятая в своем отечестве – семье – страстотерпица во имя истины.

Присутствующие должны были признать, что битве не видно конца, что совокупные силы обеих сторон равны – и на чьей стороне будет победа можно только гадать.

У Ирины всегда бывало так. Стоило ей стать перед мольбертом, и исчезало время, отпадали обязательства, забывались друзья и близкие – не было больше забот и печалей… Не было жизни с ее постоянными волнениями и нуждами, с необходимостью поддерживать свою с ней связь.

Если бы не неукоснительное вторжение ночи в рутину суток, она могла бы стоять – вернее исполнять перед холстом странный танец – шаг вперед и два назад – все двадцать четыре часа. Работа заканчивалась в тот момент, когда рука сама ставила точку.

Обе красавицы – Люсьенка и Тапочка – были явлены миру во всех доступных на тот момент вариантах: на природе, в интерьере, в креслах и вне оных, с цветущим люпином и у березовых стволов.

Терпеливая «Любава» не издала ни звука. Зато Прайс где-то насобирал клещей – вот и еще одна неожиданность.

Спасибо Ираиде Самсоновне – подсказала, как бороться с новой напастью.

Как-то незаметно лето, утомившись от июньских дождей, решительно шагнуло в терпкую июльскую жару. Еще вчера игравший сочными цветами люпин сегодня утром демонстрировал обильное потомство, поголовно облаченное в маскировочные одежды вражеских лазутчиков. Между зеленеющими по инерции, прихотливо изрезанными листьями-веерами люпина грубо обнажилась красноватая глина – жизненная основа этого края.

По утрам тянуло уже не сыростью, а легким дымком, в котором сплелись дымы пионерских костров, горящих торфяников Подмосковья – кажется, лето семьдесят второго – и запахи зависшей в воздухе буроватой крымской пыли – лето сорок шестого.

«Любава», будто только и ждавшая, чтобы ее открыли, с энтузиазмом выпустила из себя новую порцию барабанной дроби, как казалось, без участия романистки. Приходилось торопиться – нельзя было позволить неповоротливой памяти застопорить движение мысли. Ирина думала о том, что все-все в ней существовало изначально: и слова, и запахи, и краски. И что вся ее сознательная жизнь есть лишь стремление вспомнить, оживить, выпустить на волю сущее в ней богатство.

Вот она произносит слово «земля» – и со всех сторон к ней приближаются запахи и образы.

Первый послевоенный год в Крыму. Разбитые пустые дома. На улицах почти не видно людей. Уже выселены укоренившиеся на полуострове караимы, крымские татары, греки, турки. Евреев и чудом уцелевших после революции поляков помогли уничтожить немцы.

Украинцы, долженствующие, согласно гениальному плану перемещения народов, оживить некогда благодатный край, еще не появились.

Летом того года Ирина живет у тетки, муж которой руководит восстановлением одного из крымских спецсанаториев. Все работы выполняют пленные немцы. Кроме дяди и его помощников – двух энкаведешников – и их немногочисленных семейств – русских на всем огромном пространстве санатория и его окрестностей нет.

Нет охраны, нет даже сторожевых собак.

Санаторий – вернее, его остатки – на горе, поросшей одичавшим виноградом, ежевикой, диким миндалем и скрюченными кизиловыми деревцами. Внизу, заваленный валунами, ржавыми металлическими конструкциями и острыми осколками камней, берег. За ним море, в котором почти каждую ночь рвутся достав-лямые прибоем мины – так говорит дядя.

Обоняние, давно не замутняемое запахами приготовляемой пищи, особенно обострено.

Каждое утро Ирина поднимается по склону горы, продираясь сквозь плотные сети колючей растительности. Она идет на охоту. Ее добыча – большие кузнечики-богомолы с толстыми ляжками. Она запекает их на костре и с аппетитом поедает вкуснейшие лядвеи стократ (а, может, тысячу) уменьшенных родственников настоящих степных скакунов.

Сладко-горько пахнет можжевеловым дымом и сухой травой. Босые ноги ощущают горячую, грубой фактуры, земную твердь. Земля здесь – в Крыму – пахнет совсем не так, как в Москве: суше и жестче.

Там, где сохранились квадраты вконец одичавших виноградников, тяжелая комковатая глина, пересохшая до того, что от нее идет пыль, того удивительного красноватого цвета – позднее она узнает, что этот цвет называется «английская красная» – какой Ирина более, чем через полвека, видит под засыхающими стеблями люпина. Странно: земля не впитывает запахи растущих на ней трав, растений, цветов. Да и ее собственный запах зноя и пыли не перекрывает доносимый снизу ветром соленый морской дух.

Под вечер, когда завершается охота и собирание подножного корма, Ирина, прежде чем вернуться в татарскую мазанку – жилье русских начальников – заходит в построенный немцами длинный барак с рядами кранов. Немцы сами восстановили маленькую водокачку, по вечерам подающую воду в так называемый душевой павильон.

Обычно она приходит чуть раньше немцев – русские, кроме Ирины, редко туда заглядывают – и моется совершенно одна в огромном бараке без окон и перегородок. Немцы ведут себя галантно – ни разу никто не нарушил ее уединения. Они терпеливы, приветливы и кажутся ей красивыми. От их покрытых красно-бурой земляной пылью одежд пахнет потом, но совсем не так, как от соотечественников. Она не понимает, почему покрытые одной и той же пылью немцы и ее дядя с подчиненным пахнут по разному.

Ирина запнулась. Тема земли набирала силу и явно вытесняла все прочие части предполагаемого сочинения. Может, так и назвать «Песнь о земле»? Не хватало еще предложить его в виде оратории и назвать «Пионеры сажают леса». Почему вся эта ерунда – все то, что вызывало отвращение в детстве – плавает на самой поверхности памяти и так и норовит первым выскочить наружу?

Внимание Ирины было привлечено легким скрипом и пошатыванием калитки. Чьи-то просунувшиеся извне пальцы привычным движением отодвинули засов. Калитка отворилась. По дорожке уверенной хозяйской походкой двигалась невысокая плотная дамочка с укладистыми сумками в обеих руках. Прайс вылетел навстречу идущей. Предчувствуя недоброе, Ирина решительно пошла на незваную гостью, как бы собственной грудью стараясь вытеснить ее за границы Матрешиных владений.

– Прайсушка! Узнал меня! Узнал! Ах, ты умница моя! Ну, давай почеломкаемся, – умильно пела незнакомка.

– Вы, собственно, к кому? – грубо прервала Ирина ликование двух любящих. – Если Вы к Матрене Илларионовне, то она с Феоктистом Макарычем уехала заграницу – вернутся в конце лета.

– Я все-все знаю. А вы, верно, их подруга? Ирина Яковлевна? Мне Матреша перед отъездом рассказала, что вы с мужем будете на даче Прайса пасти. В городе-то я ведь с ним гуляю, – и к Прайсу: У-у, ласточка моя! Любит он меня очень. И чего ж ему меня не любить: я с ним по полгода провожу, а то и больше. Для Матреши – он игрушка, а для меня, почитай, дитя родное. Я его всего насквозь знаю. Чего хвостом крутишь? Думаешь, забыла твои проказы? Тебе бы только со стола кусок какой стянуть. А Матреше это и в радость.

– Простите, а с какой целью вы сюда прибыли? Прайс ухожен, накормлен. Гулянье ему обеспечено. В чем, собственно, проблема?

– То есть, как это, в чем проблема? Матреша, можно сказать, умоляла меня, чтобы я съездила – приглядела за вами, как вы с Прайсом справляетесь – у вас ведь не было породистых собак. А с ними надо по-особому обращаться. Дайс домом… Как вы управляетесь – с этим тоже все непросто. Я слово дала Матрене Илларионовне, что поживу с вами недельку-другую. Налажу жизнь. Помогу, если что не так… Если погода будет хорошая, внученька приедет на недельку. Она поступает в кулинарный техникум – посидит, поготовится там наверху. Она нам не помеха. Светулька себе тихонько наверху или под дубом свою химию поучит, а мы с Вами здесь на терраске поболтаем, пельмешей полепим… Или вареников с вишней. Вы еще не знаете: я такая кулинарка. Все Матрешины подруги перед приемами у меня заказывают для стола… Светулька в меня пошла.

«Все! Кончилась свобода! Прощай, дорогая «Любава»! К черту роман! – стучало в голове у Ирины. – Или, быть может, эту бабу к черту?»

– Странно, но Матреша меня не предупреждала о вашем визите. Тем более, с внучкой. Да! Не ожидала я от нее таких сюрпризов. Она так подробно оговорила все условия нашего здесь существования – полдня живописала прелести нашего одинокого жилья… А теперь, что же получается? Думали: только их дети не допустят нашего одиночества, а теперь – вы с внучкой… Скажите, у вас одна только внучка?

– Да что вы – одна – трое их у меня. Но те поменьше… Светулька очень уж Надюшку любит – Галкину дочку. Они с Николаем новую машину купили, так обещали наведаться с Надюшкой. А что? Никто на даче не живет… Вон, какой домина… Никому они мешать не будут. Как приехали, так и уехали – машина-то своя.

В ходе разговора новоявленная помощница шаг за шагом приближалась к террасе. Прайс давно успокоился и отдался прелестям сельской жизни – охоте на лягушек.

Потрясенная коварством Матреши, Ирина обдумывала стратегию борьбы с незваной гостьей.

– Может быть вы, представитесь. Я ни имени, ни фамилии вашей не знаю.

– Что же это Матреша – неужели обо мне не рассказывала? Да, небось, говорила – вы только запамятовали. Лариса Иванна я – Тараторина Лариса Иванна, а для вас я просто Лариса или, еще лучше, Лара. А вас я буду звать Ириной. Так-то нам сподручней будет, а то с этими отечествами намучаешься… Пока выговоришь, поезд уйдет, – радостно объявила Матрешина посланница, вытаскивая из сумки бутылку и пакеты.

– Ир, ты тут бумаги со стола смахни, да и печатный станок куда подальше засунь. Пойду наверх – сумки брошу, переоденусь и выпьем мы с тобой на брудершафт. Ты, я вижу, баба, что надо.

– Добрый день, прекрасная незнакомка! Ирина, представь меня, пожалуйста. Да, пришел сообщить, что звонил Василий. Пообещал, что они втроем завтра приедут к нам. Он сказал, что им с Татьяной на месяц нужно будет уехать в Австрию… Это не точно – возможно, всего дней на десять. Естественно, Михаила нам подкинут. Дела наши совсем плохи… Как ты будешь работать, не знаю…

– Знакомьтесь – Тараторина Лариса Ивановна – Матрешина посланница. Приехала пожить здесь пару недель – понаблюдать, как мы справляемся с хозяйством, умело ли питаем и выгуливаем Прайса. Одним словом, ревизовать нас. К ней должны еще родственники подъехать… Как быть с нашими ребятами?

– Чего разволновались? Ваши-то когда должны прибыть? Завтра, говорите. Вот, завтра вечерком и съезжу домой, пока ваши дети будут, а как с внуком останетесь, я и вернусь. Еще спасибо скажете. Помогать буду. Я с детьми еще лучше, чем с собаками управляюсь… Пошла переоденусь.

Через пять минут приезжая, явившаяся в блестящем тренировочном костюме с алыми лампасами, что придавало ей вид генерала в отставке, решительно разливала «Московскую», резала привезенную колбасу, огурцы. Требовала от Ирины то хлеба, то масла, то еще чего-то.

– Ребята, за стол. Давайте выпьем за знакомство! Спасибо Матреше – свела нас. О вас-то я много наслышана: уж и умные, и интеллигентные… А посмотрела – так и ничего особенного. Обычные люди. Ириночка, ты первым делом очисти от своего барахла стол. Вечерком сядем пельмеши лепить. Фаршу я привезла на добрую сотню. Налепим, заложим в морозильник и заживем припеваючи – кум королю и сват министру, – без остановки тараторила Матрешина инспектрисса.

– Андрей Викентьич, а чем вы себя утруждаете? В вашем возрасте надо внуками заниматься, да на травке валяться… Вон вы какой бледный. И что за охота в доме торчать. Эдак и в Москве можно сиднем сидеть. Не люблю я этих ученых… От них никакого проку нет: ни тебе землю копать, ни тебе гвоздя забить не умеют. А вы и впрямь профессор? Матреша говорила. Ну, ее-то академик – по наследству. Может, и у вас отец профессором был? Я так и знаю: у кого какой отец, такой и сын, ежели, конечным делом, по дороге не сопьется… Я ведь с Матрешей и ее Феоктистом водку не пила: у них всегда народ топчется… А с профессором мы сейчас выпьем, – все более распуская вожжи, разглагольствовала гостья, постепенно переходившая к роли хозяйки.

Когда на следующее утро Матрешина протеже, сияя алыми лампасами и новыми белыми кроссовками, спустилась на террасу, полагая, что поспевает к самому кофею, стол давно уже был освобожден от малейших признаков трапезы, и неутомимая «Любава» выстукивала барабанную дробь романа.

– Добренького утра! Ты что – сказилась? С утра соседям мозги заколачиваешь! Ирк, да ты и впрямь сумасшедшая – не емши, не пимши, колотишь по машинке.

– Доброе утро, Лариса Ивановна. Мы давно уже позавтракали. Вы тоже можете поесть… в саду на столике – погода самая подходящая. К полудню будет жара, а сейчас, мне кажется, под березой одно удовольствие выпить кофе или чаю… Можно, конечно, и на кухне. Как угодно. Вы не хуже меня знаете, где что брать.

– Не буду я одна кофе пить. А профессор где? Давай-ка убирай свою писанину, а я завтрак сварганю: яишенку с колбасой, овсяночки заварю. А? Как думаешь, пойдет?

– Лариса Ивановна, мы уже попили кофе и больше ничего есть не будем. Так что, пожалуйста, позавтракайте сами. Чем угодно и где угодно. Только этот стол я не могу освободить – я должна работать. У меня не так много времени. Прошу меня извинить, но и в качестве собеседницы не смогу быть.

Вскоре после полудня Лариса Ивановна Тараторина вновь стояла над Ириной и, не помня зла, требовала очистить стол и устроить прощальный обед. Не то, чтобы совсем прощальный, а так на время – вроде репетиции.

Ирина сдалась. Она больше не могла видеть и слышать эту свалившуюся на ее бедную голову сирену.

– Вы, небось, думаете: какая Матреша добренькая – бесплатно на все лето такой дом на природе отдала вам. А я вам скажу, что такой жадной бабы свет не видывал. Знаете, сколько она мне платила за Прайса? Только, чтобы гулять с ним? Не знаете! То-то. А я в этом году потребовала повышения. В прошлом году у меня получилась пара месяцев свободных от них, а мне одна из новых русских – ихняя же знакомая – и предложи пожить с ее кобелем. Ротфелер – что ли… Гибельная такая скотина… с теленка. Так, у этой новой – дом за городом с сауной, с сортиром, как у какого-нибудь американского миллиардера… С охранником… Этих бутылок с разными водками несколько этажерок, а еды – хоть целый год из дому не выходи. Хозяйка приезжала только в воскресенье – с хахалем – а меня на машине со своим шофером домой отпускала. Да еще платила чистыми долларами – и в два раза больше, чем эти жмоты. Матреша, как узнала об этом, такую истерику закатила… Мол, я изменница, и до денег жадная, и не друг ей вовсе. А сколько раз я без всяких денег с Прайсом гуляла. У Феоктиста Макарыча выставка… Да, вот – прошлой осенью – в Лейпциге была. Так я каждый день по два раза приезжала гулять с этим дурнем… А Матреша, знай, твердит, мол нет денег совсем… Что, мол, привезу тебе что-нибудь из-за границы… Там заплатят… Ей-то, может, и заплатили, а мне она привезла ремень – это на мою-то талию… И тот не застегивался – пряжка без застежки… А? Потом еще свою юбку подарила – я ее Светульке отдала…

– Лариса Ивановна, Вы опоздаете на поезд. Потом будет очень большой перерыв, – теряя силы и терпение, в голос завопила Ирина.

Ей казалось, продлись монолог этой обличительницы, и разум покинет бедную ее голову навсегда.

Она вдруг увидела себя со стороны. Ирина стояла с побелевшим лицом, на котором застыло выражение безумия. В руках она держала тарелку с остатками борща. Матрешина рукодельница уже успела, по ее собственному выражению, сварганить нечто среднее между горячим картофельным салатом и свекольным компотом.

В помрачении разума Ирина хотела одного – разбить тарелку о голову неиссякаемой вещуньи. Она даже видела, как густой свекольный отвар струями стекает по щекам, заливает глаза, рот и выдающийся бюст…

В хитреньких глазах самозваной кормилицы мелькнул ужас – она раскусила Иринин замысел – в воображении она уже видела траекторию полета тарелки, ощущала жар летящей к ней кометы – еще мгновенье и ее замечательный спортивный наряд будет безнадежно испорчен…

– Дак я свои вещички оставлю? Да? Я скоро вернусь. Я живой ногой… Да, не провожайте меня… Сама дорогу найду – столько хожено-перехожено… Каждый листик, как родной… Прайсушка, без меня не балуй, – суетливо подхватывая свои вещички и опасливо взглядывая на внезапно смягчившуюся Ирину, бормотала Матрешина посланница. Коротенькие ножки в алых лампасах торопливо уносили чудом уцелевший тренировочный костюм к спасительной платформе. А вот и электричка!

Еще и калитка не успела закрыться за неудачливой миссионеркой, еще Прайс вертелся около того места, где только что была – и нет уже – его старинная приятельница, еще не вернулся сделавший несколько вежливых, как бы провожающих, шагов в сторону выхода Андрей, как Ирина, залилась счастливым смехом.

– Господи, как мало надо человеку! Всего-то – не видеть и не слышать ближнего!

На следующий день жизнь вернулась в старое русло.

Матрешины дети, как-то разом собравшись, укатили в Москву. Никто не приезжал. Никто не приходил. Никто не звонил. Тем более, что связь опять оборвалась….

И заскучавшая было «Любава» быстренько стала набирать темп.

«На чем же это я остановилась? Ах, да. Я пыталась определить основной запах, или запахи, ушедшей эпохи и поняла, что мой опыт во времени ограничен второй половиной двадцатого столетия».

Как пахнет война, заполнившая с перерывами первые пятьдесят лет минувшего столетия, Ирина не могла знать. От войны ей достался запах теплого металла, исходивший от валявшихся после бомбежки осколков бомб. И специфические запахи тоннелей московского метро, куда несколько раз их с мамой загоняли с ан дружинницы.

Запахи улиц, московских дворов, магазинов, цепко ухваченные детской памятью, моментально оживали при всяком удобном случае.

То ли воздуху в Москве во времена ее детства было больше, то ли небо было выше, а машин меньше, то ли ездили машины на другом топливе – только дух от них был, не в пример нынешнему, легче и, казалось, имел индивидуальный характер.

Само слово двор рождало представление о чем-то почти интимном, что вполне охватывалось детским сознанием и поддавалось доскональному изучению – до последней травинки, до щели в заборе.

И запахи у дворов ее детства были натуральные: земли, травы, песка, досок. Границей их мог быть запах нагретого асфальта улицы или цветущих лип – летом. Зимой же над Москвой стоял необыкновенно вкусный аромат мороза. И между обжитой дворовой частью и всем остальным городским простором не оставалось совсем никаких границ.

А московские магазины! Ирине они представлялись особыми живыми организмами. Названия у них были, как правило, лаконичные и отражали их видовую принадлежность. «Хлеб», «Овощи», «Мясо», «Ткани» и загадочная «Бакалея», в которой торговали макаронами, мукой, сахаром, горохом. Она была убеждена, что все, что сыпется и развешивается из больших мешков, и есть эта самая бакалея, пока, случайно не заглянув в словарь, не обнаружила арабскую природу и совершенно иной смысл этого слова.

«Торговец пряностями» – на арабской почве – превратился в торговца мукой и крупой – на русской.

Соответственно, и запахи в этих магазинах были видовые: сырого мяса, разливного молока, хлеба – черного, земли – от картошки, продаваемой вразвес.

Очереди в овощных магазинах были не меньше, чем за хлебом или за молоком. Двигаясь в петляющем внутри магазина людском потоке, можно было с различных точек наблюдать, как красные распухшие руки продавщицы, ловко опуская и подымая зеленую фанерную заслонку, отмеряют в авоськи и клеенчатые кошелки облепленную тяжелой глиной подгнившую картошку. В следующую минуту эти же руки в белых грязных нарукавниках уже накладывают из огромной кадки в приносимые с собой покупателями бидоны и кастрюли квашеную капусту или пузатые соленые огурцы.

Позднее в магазинах стал появляться зимой зеленый лук, выращиваемый первыми подмосковными теплицами. И какое же это было блаженство – вдыхать запах его зелени, его свежих клубней с гирляндами белых сочных корней, обильно хранящих в своей путанице свежий чернозем. От всей этой живой, брызжущей соком из разломленных зеленых перьев луковой растительности так сладостно, так обнадеживающе пахло весной, переходящей в лето, когда готовилась окрошка со свежими огурцами. Но до огурцов было еще очень далеко. Был канун нового года. А свежие огурцы в магазинах могли появиться не раньше августа…

Не было в Иринином военном и послевоенном детстве полиэтиленовых пакетов, как не было и расфасованных продуктов, а между покупателем и продуктом существовала прочная органолептическая связь.

С чем сравнить то странное, почти ирреальное чувство, с которым детские руки принимали в себя жесткий, не сгибающийся, лист желтой бумаги – в такую на почтах паковали бандероли – на котором все той же красной рукой в грязном нарукавнике было налито нечто, напоминавшее густой кисель. Так во времена начинавшегося послевоенного подъема в Москве продавали томат-пасту.

«Со своей тарой надо приходить», – всякий раз напоминала продавщица, не хуже Ирининого понимавшая всю тщету своего укора.

Темно-вишневая полужидкая лепешка на кремовом листе картона была очень красива, особенно, под зимним солнцем и на фоне сияющей снежной белизны. И эту красоту, во что бы то ни стало, надо было донести до дома.

Любовно перебирая экспонаты своей удивительной коллекции, Ирина почувствовала, что мир действительно стал другим. Исчезли самые обыденные вещи, казавшиеся в ее детстве вечными спутниками человеческой жизни. Испарились и источаемые ими запахи.

Кто нынче помнит, что еще в середине двадцатого века москвичи ходили в «Нефтелавки». Ирина увидела себя стоящей в узком дверном проеме маленького магазина с таким названием недалеко от Беговой аллеи. На улице полуденный зной, а внутри «Нефтелавки», как ей кажется, абсолютная тьма.

Мало-помалу начинают обозначаться контуры огромной – по сравнению с ней – ребристой металлической бочки, от которой идет терпкий керосиновый дух. Крошечное пространство магазина заполнено бидонами, лестницами, большими бутылями, воронками, амбарными замками, висящими как калачи на железной цепочке.

Ирина подает огромному усатому мужику в синем переднике и без одной ноги маленький жестяной бидончик, куда, повернув миленький, совсем домашний, медный краник, он цедит прозрачную пахучую жидкость.

Уже тянут из Саратова в Москву нитку газопровода. Да, видно, не дотянули еще до их дома. И полыхают синим пламенем на московских кухнях керогазы и керосинки и совсем уж, кажется, из далекой дали кокетливые примусы с изящными венчиками горелок.

Нету – совсем нету ни слуху, ни духу об этих хитроумных очагах ушедшей эпохи. Как нету духа «Красной Москвы» или «Белой сирени» – духов, безальтернативно ублажавших обоняние жителей сгинувшей в небытие великой Империи Социализма. Их сменили неотвратимые, как судьба, прилипчивые, как чертополох, ароматы лучших французских парфюмеров – продукты новейших достижений химического производства – избранные номера «Шанели» или иные, не менее призывные, символы женского тщеславия.

Не стоит больше над кондитерской фабрикой «Большевик» облако ванильного аромата, вместо которого тяжело ползет масляный арахисовый дух. Даже известный в свое время в Москве магазин «в Столешникове», переживший революции и войны двадцатого века, что еще в восьмидесятые годы напоминал своими тончайшими – гурманскими – ветерками о былой имперской славе кондитерского дела в России, теперь почти неотличим от любого американского супермаркета. Подобно тому, как в предшествующую эпоху, казалось навечно, Россия пропиталась общим с Францией ванильным духом, так ныне их кондитерские и супермаркеты наполнились дошедшим из-за океана сытным кокосовым духом.

Экспонаты собираемой Ириной коллекции будоражили память. Нос остро чувствовал смену эпох и географических ориентиров. Казалось бы, такая неуловимость, такой пустяк – ароматы, запахи – то, что вполне можно не замечать – а как определенно показывали направление поисков пытливого человеческого ума, как свидетельствовали о непрочности человеческих пристрастий, как убедительно подчеркивали стадные свойства человека.

Не может спокойно человек наблюдать, как уходит, меняет облик, вытесняется неведомым то, что составляет наиболее устойчивую часть его окружения. Устойчивую до неосязаемости, до того, что представляется естественным условием существования. Как будто данным от века и на века. И вот, на его глазах происходит смещение временных пластов, и человек с ужасом видит себя совсем в ином мире. И он должен, как первый обитатель земли, осваивать эту, Бог весть откуда взявшуюся, данность. Он должен соединить себя с новыми предметами и их эманациями, с новыми звуками и, что самое неожиданное, с новыми людскими особями.

Как все это происходит? В какой момент уже произошло? Безответность вопросов рождала в душе Ирины меланхолию.

«Ну, хорошо, – думала Ирина, – Пускай новое входит в жизнь. В конце концов, это естественно, но почему обязательно оно должно вытеснять уже существующее? Почему цветущие липы непременно должны уступить улицы чадящему потоку машин? Что это: результат объективной необратимости или плод совокупных бессмысленных действий людей?».

Тишина на терраске затягивалась. Ее не нарушал ставший уже привычным перестук «Любавиных» клавиш. Ирина сидела глубоко задумавшись. Ей хотелось представить, что испытывали в начале ушедшего века привыкшие к размеренной жизни люди, выбитые не только из устойчивого ритма, но из самой жизни. Как же плохо, оказывается, она понимала Антона Павловича. Именно об этих терзавших ее вопросах так мучительно безысходно думали и говорили чеховские герои.

Ей пришла в голову страшная мысль. Что было бы, если бы Лев Николаевич не окончил, как считается, нелепо свои дни на станции Остапово, а дожил бы до двадцатых годов. Вышвырнули бы его, как контрреволюционного писателя – певца царской армии и буржуазного образа жизни – из его прелестного дома в Ясной Поляне? Или подселили бы к нему многодетную семью тульского пролетария, а его самого послали бы на трудовой фронт?

Ирине казалось подобное предположение вполне реальным.

И вот уже старик с зорким взглядом глубоко посаженных глаз ритмично из стороны в сторону широким полукругом разметает добротной метлой снег перед домом дворянского собрания. И его известная всему миру седая борода в такт полощется по ветру. На ногах у старика что-то вроде коротко обрезанных валенок, на теле – поверх распоясанной рубахи – распахнутый тулуп – то, что со временем будет называться дубленкой.

Старик расчищает тропку к распахнутой двери ближнего флигеля. Встает в дверном проеме и внимательно вглядывается в темноту. Флигель заполнен мертвыми телами. Старик наклоняется, борода его касается трупа.

Нет-нет, никакой это не Лев Николаич – это совсем молоденькая девушка с длинными светлыми косами. Она разыскивает тело своего отца – польского офицера из старинного дворянского рода. Накануне ночью его расстреляли красные, выбитые из Киева Петлюрой, куда ранее он был доставлен на допрос.

Девушка оборачивается – новая метаморфоза – перед Ириной бесконечно усталая женщина. Взгляд женщины прямой и, не то чтобы бесстрашный, а настолько умудренный трагическим жизненным опытом, что ей уже нечему удивляться и нечего страшиться.

Печаль, спокойствие и мудрость стоят в ее глазах. Прожита жизнь, для которой, казалось, не было никаких оснований. История, загадочно посмеиваясь, предлагала ей постоянно искать выход в заминированном лабиринте. Можно было прекратить эту рискованную игру еще в тот момент, когда в горе трупов она нашла тело своего отца. Но она была слишком молода и простодушна.

Ей и в голову не могло прийти, как долог будет ее путь утрат, хотя, казалось, терять уже было нечего. Шляхетская кровь и офицерское звание отца исключали ее из общества строителей светлого будущего. «Лишенцы» – лишенные избирательного права – были ограничены и в других правах, а потому вопрос их жизненных перспектив был делом каждого такого изгоя.

Единственный в жизни Зоей светлый момент – любовь и замужество – и тот грозил стать несчастьем. Во время немецкой оккупации евреи Минска должны были обитать в гетто, из которого был только один выход – с дымом на небеса… В любой момент она, будучи полькой, могла разделить их судьбу. Сын, рожденный от еврея, должен быть водворен в гетто.

Она уничтожила все документы и правдами-неправдами превратила себя и всю семью в белорусов. Все равно оставалась угроза быть узнанной кем-нибудь из старых – довоенных – знакомых, склонных к доносам доброхотов. Страх за жизнь сына, да и свою собственную, так глубоко проник ей в душу за долгие годы немецкого правления, что и после войны она так и не смогла освободиться от чувства постоянной угрозы.

Но что было с мужем, ушедшим из города с Красной Армией в первые дни войны? Что было с сыном, бывшем в пионерском лагере под Минском, о котором доходили слухи, что он был уничтожен массированными бомбардировками? И как жить дальше? Дом, в котором они жили, был разбомблен. Второй – бывший с ней – сын – годовалый малыш – метался в жару, из-за чего она не смогла покинуть с прочими беженцами пылающий город.

Она устраивается санитаркой в детскую еще действующую больницу. Работает круглые сутки, что позволяет держать при себе малютку. В конце концов находит приют на Немиге – в районе исторического центра Минска. Некогда здесь в белых оштукатуренных двухэтажных домах с арками-подворотнями и с сортирами на одно очко в центре двора обитало преимущественно еврейское население города. Во время оккупации все оно было переселено в расположенное рядом гетто. Пустующие квартиры заняли погорельцы.

Вместе с прочими обитателями она собирает останки самолетов, из алюминиевых частей которых дворовые хитроумцы сразу после освобождения города навострились выделывать чугунки, без которых совсем невозможна была та элементарная жизнь, на которую обречены жители разрушенного города.

Почти безо всяких орудий производства в коммунальной кухне было организовано литейное производство.

Ирине кажется, что она воочию видит, как Камка и Кань-ка – будущие советские уголовники, а в данный момент – знаменитые «литейщики» с Немиги – бережно разливают самодельными ковшами жидкий, как майский мед, металл. На ее глазах алое горячее дыхание расплавленного металла сменяется сизоватым дымком остывающего, лиловеющего и твердеющего чугунка. Она чувствует эти запахи. Она, как будто сама отливала этот чугунок, видит игру цветов остывающего металла.

– Софья Казимировна, как вы возникли среди моих пахучих экспонатов? Вам не место в этой коллекции. О вас об одной надо писать роман, – не совсем освободившись от поглотивших ее видений, встрепенулась Ирина.

Образ свекрови постоянно присутствует в ее жизни. Обычно она тихо входит в Иринин внутренний мир. Слегка присаживается на краешек стула, готовая в любую минуту вскочить и лететь на помощь. Ее тело сохранило женственность и даже грациозность – только руки в момент покоя продолжали сохранять тяжесть неженского труда.

– Старуха Шерманиха почти не выходила из дому. В любой момент ее можно было видеть на кухне… Подозревали, что она ворует с соседских сковородок горячие котлеты и тут же их поедает. Ты бы видела ее руки – как она переворачивала котлеты на своей сковородке! Без вилки, без ножа! Голыми руками хватала! – с улыбкой удивления и восхищения не первый раз рассказывает Софья Казимировна не имеющую конца сагу о жизни послевоенной немижской коммуналки.

Окончательно возвращает Ирину в реальный мир голос двухлетнего внука – правнука Софьи Казимировны. Вот кто истинный гражданин мира – в нем слились потоки польской, еврейской, украинской, немецкой, англосаксонской, русской и еще, Бог знает, каких кровей…

Один из сыновей решил немного побаловать родителей своим присутствием и приехал с семьей на недельку. Утром следующего дня сюрпризом – для Ирины и Андрея – нагрянул американский друг их невестки со своей возлюбленной – золотоволосой англичанкой, с ее маменькой – тоже англичанкой, никогда не видевшей «русской дачи», с младшей сестренкой друга – как и ее старший брат, американкой литовского происхождения – склонной к туризму. Последнее обстоятельство – склонность сестренки к туризму – оказалось очень кстати: она с удовольствием улеглась спать на полу, завернувшись в какие-то хламиды, найденные Ириной в Матрешиных завалах, когда выяснилось, что все общество, не чинясь, готово провести в гостеприимном доме дня два-три.

– Здесь такая русская природа! Так чудно пахнет! Особенно после дождя. А в доме тянет дымом из камина… Очень-очень напоминает Англию, – ворковали иноземные гости на всех доступных им языках.

Дождь с перерывами сопровождал мирных захватчиков Матрешиного дома и Ирининого времени в их прогулках по ближним и дальним окрестностям, вынуждая в течение всего дня поддерживать в камине огонь. Сизый сырой дым тяжело и с видимым усилием поначалу окутывал нижнее пространство дома, в конце концов добираясь до крыши, и вызывал у хозяев и гостей приступы астматического кашля. Через открытые двери вместе со свежим, но сырым, воздухом налетали сонмы комаров. Ночью тела любителей русской природы, их друзей и их родителей превращались в поля кровавых сражений.

Приближался день Ирининого рождения. Она очень любила этот день. Конечно, можно было согласиться и с теми, кто считал его днем напоминания о неуклонном приближении конца земного путешествия. Возразить на это нечего. И как ни юли, как ни ублажай свою плоть, все равно окажешься «там, где сумма зависит от вычитания», если взглянуть на вопрос глазами Иосифа Бродского.

Ирина же была склонна смотреть на дело иначе. Странно, но ее совсем не интересовало будущее – ни лично ее, ни человечества. Однажды, правда, ее уже заставили вместе с другими соотечественниками пережить один из вариантов счастливого будущего – и это будущее ей не понравилось.

Она была твердо убеждена, что нельзя ни уклониться, ни изменить того, что тебя ждет. Ну, много ли помогло одному молодому человеку, о котором со своей недоумевающей улыбкой рассказывала Софья Казимировна, то, что из боязни подцепить заразу он не выходил из комнаты в коммуналке без перчаток. В крайнем случае, касался дверной ручки через носовой платок. Ему удалось уклониться от всех видов заразы – он не болел – но, увы, погиб в самом начале войны.

Если же не упускать из виду, что собственная твоя жизнь – явление временное – то ли она тебе подарена, то ли дана в долг – то, пожалуй, не печалиться следует о ее конечности, а радоваться безграничности возможностей, предлагаемых ею в каждый момент твоего существования. Ирина и радовалась.

Мир представлялся ей полем цветущего люпина, по которому брела она не первый десяток лет. Иногда ей казалось, что она летит над этим полем, и дух захватывает от многообразия его красоты. В другой момент душа ее надрывалась от страдания – она видела эфемерность окружавшей красоты, ощущала грубость и неустроенность этого единственного доступного для органов человеческого восприятия мира. Душа впадала в тоску: она не видела ни причин, ни даже поводов для продления земного пути. Но дальше осознания несовершенства мира и своего собственного обычно она не могла продвинуться – она слишком любила эту вечно грубую и такую трепетную мимолетность, имя которой – жизнь одного человека.

Ведь могла же Софья Казимировна, поняв в самом начале своего самостоятельного земного пути, что не приемлет ее тот новый мир, в котором оказалась она помимо своей воли, прекратить попытки найти в нем место. Ей даже в голову эдакое не пришло.

Как вырванное из земли, но не засохшее растение, она самым естественным образом пускает в ход все данные ей природой способы обратного внедрения в среду – она плодится и множится. И, несмотря на трагические потери и незаживающие раны, она продлевает жизнь своему роду.

Вот он бегает наперегонки с Прайсом – ее потомок – которого могло бы и не быть, будь его прабабка не столь целеустремленной натурой. Она-то знала, что жизнь дается ради жизни – и ни для чего другого.

Ирина наблюдает, как малыш и собака охотятся на лягушек, как над усыхающими, но еще цветущими и высокими стеблями люпина показываются то враз, то порознь золотистые кудри внука и медно-рыжая грива сеттера. Это конец июля – и завтра день ее рождения.

К полудню следующего дня обширное пространство Матрешиных владений напоминало медоносный луг, на который слетелись все крылатые собиратели нектара. Гудели голоса взрослых, звенел детский смех, раздавался лай собак. Можно было подумать, что вернулись достолыпинские времена, и в богатое поместье съехались близкие и дальние родственники и друзья родных и близких, чтобы славно погулять на именинах прародительницы.

Если же кто так и подумал, то был далек от реальности. Съехаться гости съехались, но не на именины, а в день рождения, который в пушкинские времена имел исключительно хронологическое значение. Да, и съезжались они не в каретах, кибитках, возках и прочих транспортных средствах на конной тяге, а в современнейших авто типа броневик-вездеход. К тому же налицо был дефицит дворни. Было, правда, несколько шоферов, но в данный момент в жизни собравшихся они никакого участия не принимали.

Создав нечто вроде временной партии единомышленников, они организовали свою безалкогольную трапезу на заднем крыльце Матрешиного замка и наотрез отказались от Ирининого предложения присоединиться к общему гулянью. Как объяснил Ирине один из гостей, «демократия должна иметь социальные границы». И она – дитя развитого социализма в форме всеобщего равенства – подумав, оценила разумность современного взгляда на фундаментальнейшие вопросы минувшего века – справедливости, равенства и братства.

Прибывшее общество теоретиков и практиков нового типа справедливости было в высшей степени пестро. Мужчины, почти все без исключения, были людьми предпринимательской складки. Первое поколение легальных отечественных бизнесменов отличалось склонностью к накоплению не только капиталов, о чем можно было только догадываться, но и биологических ресурсов, о чем свидетельствовали с трудом сведенные на чреслах молнии их молодецких джинсов.

Диапазон женского разнообразия был еще шире. Тут были изящные красавицы с подиумов; добротные бабешки вне времени и стиля; были откровенно беременные и явно гордящиеся своим героическим настоящим былые чаровницы. Была даже одна совершенно прелестная молодица-журналист. Пестрота общества усиливалась присутствием уже гостевавших инакоязыких дам и кавалеров.

Расставленные на траве в один длинный ряд столы были обильно уставлены блюдами, мисками, тарелками – всей наличной сервировочной посудой, которой Матреша особенно гордилась – с самой неожиданной едой. Разного происхождения и достоинства салаты, восточные кебабы и то, что именуется нынче «нарезкой», не вполне дожаренные и успевшие тем не менее остыть шашлыки, редиска, огурцы, горы травы и пельмени «ручной лепки» тесно соседствовали с напитками всех мастей от виски до пива. Туда же был затиснут торт «Прага» и даже заокеанская штучка ананас.

Пирующие сидели плечом к плечу, как некое братство. Иные из братьев, в виде одиноких созерцателей, были выдавлены из общего монолита празднующих, как выпадают кристаллы соли из насыщенного раствора.

Несколько ниже, на уровне ног, расположилась будущая смена этого самого по себе «младого незнакомого племени» – детвора раннешкольного и глубоко дошкольного возраста.

Вокруг стола описывали разного радиуса круги три собаки чистейших кровей: два поджарых гибких молодых сеттера – Прайс и Мета – и один изящный терьер черной с белыми подпалинами масти по кличке Песо.

Если бы можно было увидеть всю картину пира с более высокой и отдаленной точки, то всякому бы стало ясно, что это реплика Брейгелевских гуляний, выполненная с соблюдением примет новейших времен.

Застольный монолит постепенно рассыпался – кто бродил поблизости, кто прилег на траву. Люди более основательные продолжали застолье. К этому моменту стол, как общее понятие объединенной эскадры Матрешиной пригодной для такого дела мебели, утратил начальную стройность, но все еще был живописен. Кто-то из тех, кто раньше других разомкнул застольное единство, вновь занялся шашлыками. Взбодрили угли и под чистым июльским небом опять неспешно закурились дымки. И потянуло паленой плотью.

«Как на Новом Арбате», – усмехнулся один из гостей. Видимо, из тех, кому довелось пройтись там пешком.

Ирине представился узкий проход мимо «Праги», где притулилось заведение с интригующим названием «Шаурма». От заведения волнами расплывался аромат сжигаемых на кострах братьев наших меньших, невинно убиенных и пролежавших никак не менее трех дней на добром солнцепеке. Запах был для Москвы совершенно новый.

Не спорю, Казанский вокзал или любой из оптовых рынков могут порадовать и более мощными запашками. Так ведь это все-таки не самые элегантные места.

Но вот так, чтобы смрад от горящей падали стал доминантой вполне мирного, никем не оккупированного, города – такого давненько не знал историчнский центр российской столицы. В голове бродили смутные ассоциации со средневековыми чумными заставами, около которых во рвах сжигали трупы.

Одним словом, местечко сложилось неделикатное. Но и дальше, если двигаться к кольцу, обоняние испытывало вторжение чуждых здешним краям запахов. Казалось, сделай еще несколько шагов – и увидишь степные ковыли и табуны лошадей, и дымы дальних костров.

«Батюшки! Так ведь это монгольские орды! Неужто опять “татарва поднимает князей на копье”»?

«Нет же – нет! Вот они – салоны красоты, разнообразные обители французской парфюмерии, ювелирные магазины с черными стеклами, разноплеменные бутики… Уже одними этими бутиками, пожалуй, можно перекрыть шаурму. Кажется, от них так и тянет Парижем… Но нет! Не сдается шаурма! Торжествует!»

Похоже, новое тысячелетие, по крайней мере в Москве, начинается с невоенного вторжения Востока и Запада на ее территорию. Видимо, так и получается Евразия – пространство, где сплетаются ароматы иных цивилизаций, и где от России даже запаха не осталось.

Может, оно и к лучшему – уж очень первичны запахи отечества. И все-таки, и все-таки – поэт-то писал именно о дыме отечества, который «нам сладок и приятен».

Почему о дыме? Уж не потому ли, что в каждом обитателе этих краев продолжает жить – никуда не исчезает – домонгольский гунн? Кочевник?

А все эти бутики, «Шанели», «Герлены» и прочие западные парфюмы – всего лишь легкий флер, в который пакуют свой товар желающие улучшить бытовые условия девушки?

– Простите, Ирина Яковлевна, – прервал поток ее сомнительных сопоставлений голос одного из молодых мужчин с ранними признаками преждевременного увядания. Мужчина был в рубашке с короткими рукавами – такие во времена ее детства почему-то назывались «бобочками» – потная шерсть рыжими космами покрывала дыбящуюся горой грудь и клином врезалась в живот. Мужчина производил впечатление весьма солидного человека. В его маленьких глазках, подпираемых сверху и снизу наплывами плоти, светился живой ум. – Не ваши ли это работы стоят на террасе? Ваш сын говорил, что вы профессиональный художник. Не будете возражать, если я поверну их лицом к народу? – спросил он с улыбкой.

Толстяк оказался легок на ногу. Вскоре Иринины работы были выставлены на всеобщее обозрение. Притомившееся от пиршественного застолья общество встрепенулось.

– Ого! Да тут настоящая живопись!

Стали подтягиваться и бродившие по дачным просторам в поисках новых приятных впечатлений гости, первыми утолившие физический голод. С веселым удивлением замаячили перед самыми картинами и дети, дотоле скучавшие в тени берез.

В это время от калитки вдоль забора показалась цепочка споро передвигающихся людей. Это возглавляемая Ираидой Самсоновной молодая смена дачных владельцев старалась незаметно проскользнуть в свое гнездо. За ними, и обгоняя их, с веселым лаем носились три экземпляра прекрасных охотничьих собак.

Не ожидавшие столь шумной встречи и обнаружения своего десанта, грядущие собственники и неотделимая от них теща всеми доступными способами пытались убедить зрителей, с живым интересом наблюдаших за их действиями, что они только кажимость – их нет – что их ни в коем случае нельзя считать имеющими быть в видимом пространстве.

В результате целенаправленных манипуляций, как то: ускорение пробежки, помахивание ладошками в виде отстраняющего жеста, отрицательного покачивания головами при закрытых очах, в конце концов внимание даже самых рассеяных гостей было обращено к загадочным посетителям.

– Ой! А это те две красивые тети, что бегут! Вот на этой картинке! А это Мета и Прайс? А почему не нарисовали Песо? – очень кстати включились в светскую жизнь дети. Интерес общества самым естественным образом вновь был обращен к Ирининым работам.

– Вы долго рисуете?

– А нас можете нарисовать?

– А кого больше вам нравится рисовать: людей или природу?

– А почему дом не нарисовали? Он вам не нравится?

Вопросы сыпались со всех сторон.

– Зачем вы нарисовали ее в шляпке? Сейчас такие не в моде. И совсем непонятно, из какого она века… А синяя она почему? И цветы у вас все лиловые, а на поляне даже желтые есть… Смотрите – смотрите! Вон и вон там, – это спрашивали взрослые – казалось бы, вполне разумные люди. Ей трудно было скрыть раздражение. Ирина понимала, что долго играть в поддавки она не сможет.

– Интересно, как это вы видите, что деревья кусками написаны – даже листьев нет. Ага, понимаю: здесь нет красивых пейзажей. Художники обычно ищут специальные виды – я знаю, читал…

Поедемте со мной в Болшево – у меня там такой палисадник – любо-дорого. Я уж на что не эстет, и то, как гляну на эти цветочки-василечки, так и радуюсь… И думаю: все ж таки как хорошо, что организовал у себя природу… Мои-то все пилили, чтобы пруд на этом месте вырыть… А того не понимают, что не пустое там место – коммуникации… Куда ж там копать… Плюньте на всех, да и махнем в Болшево… Я там такой ракурс Вам подберу – ахнете, – веселым баском гудел еще один полнокровный гость.

– Себя-то, небось, эдакой моделькой… в джинсах… изображаете, – с усмешкой протянул очередной здоровяк, критически рассматривая Ирину. – Уж наверняка, себе и личико раскрасите, как надо, и глазки нарисуете ресничка к ресничке – не то, что у этой – которая дочь. Она что – косая? А цвет? Это ж дырки от пуль, а не глаза! Ну, слава Богу, не с меня портрет делали… Мой Вам совет: рисуйте себе цветочки… вазочки – они все стерпят, а я – пас…

– Скажите, а как называлось такое направление в живописи, когда одними точками рисовали? У французов? Не помните?

Похоже на вас… Только у вас точки покрупнее и как будто размазанные… Я в Париже такие видел – не помню только, где… У меня там деловая встреча была… Партнер оказался заядлым коллекционером… Прямо с ланча потянул меня в музей… Мне через два часа на самолет, а он – в музей… Будто точно такая картина, или того самого художника, что у него в замке… на юге Франции…

– Вам никогда не говорили, что вы похожи на Клода Монэ? Естественно, я имею в виду вашу живопись. Вы-то сами больше на Екатерину Великую похожи… С вашим-то носом… Что – нет? Вы, случаем, не из немцев? Большое сходство имеется… А что ваши пейзажи а-ля Сезанн – тоже не сообщали? Хотя, если вглядеться, то и Ван Гога в вас увидишь… Да-да, вы правы – весь импрессионизм одним разом, хоть в Париж не езжай, – наконец, послышался голос человека сведущего.

– Послушайте, Ирина Яковлевна, – после долгого молчания и внимательного разглядывания работ вступил в разговор тот самый толстяк с шерстяной грудью, что повернул их к народу. – Почему вы избрали архаичный стиль ушедшей эпохи? За прошедшее столетие мир стал принципиально другим. Художники не могут, да я бы сказал, не имеют права работать в традиционной манере. И зрители от художника ждут уже не совершенствования реализма, а все новых и новых откровений. Им теперь подавай такой образ современности, в котором сам Господь Бог ее не признает.

– Гм… А как вы, собственно, себе представляете развитие искусства? Согласитесь, не всякий вновь поданный голос есть голос обновления, – вступил в беседу Андрей. – Как вы расцениваете метаморфозы искусства нашего уходящего века? Здесь было все: и куртуазное жеманство модерна, и холодный расчет конструктивистов, и игра со своим и чужим воображением абстракционистов, и попытки вернуться через дадаизм к первобытно чистому мировосприятию… не обремененному знанием, полученным в ходе эволюции. И чудовищное искусство эпохи тоталитаризма в форме советского соцреализма или немецкого «штурма и натиска». И абсурдизм во всех мыслимых и немыслимых вариантах, и минимализм… Да, конечно, и сюрреализм, и футуризм, и эпатажный фовизм, и предельно индивидуалистичный экспрессионизм… И все они претендовали на новое направление – революционное… И все они отгремели, как весенние грозы… И ни одно из направлений не стало ведущим.

– Кажется, Андрей Викентьич, вы сами и ответили на свой вопрос. Мир рассыпался на части, и не может быть общего – единого – на него взгляда. И не может быть больше какого-то обобщающего стиля… – подал реплику шерстогрудый толстяк.

– Ирина Яковлевна, а что вы об этом думаете? – раздался голос одной из жен – дамы, по-видимому, утомившейся от мирских удовольствий и на этом основании переведшей себя в категорию тонких ценителей искусства со скептическим уклоном. – В каком из потоков вы себя находите? Куда вы плывете: вперед или назад?»

– Мне кажется, я плаваю в собственном море. Берегов не видно. И нет никого ни впереди, ни сзади. Мне некого догонять и нет, от кого отставать. И море это родилось вместе со мной и исчезнет со мною вместе.

– Это несерьезно, Ирина Яковлевна. Отдает нарциссизмом. И, потом, ваша связь с импрессионизмом очевидна для всех… Да и ваш реализм никуда не спрячешь… А реализм, как ни верти, вещь вполне определенная… Это, извините меня за бестактность, прошлый век, а мы не только в новое столетие входим – в новое тысячелетие.

– Как вы полагаете, что чувствовала Зинаида Серебрякова со своими поразительно точными – почти академическими – портретами среди всех этих футуристов, кубистов, конструктивистов? Не то что мужчины – женщины ринулись тогда на поиски новых путей в искусстве. И не безрезультатно. Степанова. Экстер. Попова. Наталья Гончарова… Это ведь все имена… А Серебрякова – как увидела этот мир единым прекрасным созданием, так и писала его, не изменяя своему глазу, не мудрствуя лукаво. Догнала ли она кого, отстала ли от своего века, да, к слову сказать, и от нашего, не все ли равно. И пока будет жить холст ее картин и не осыпятся с него краски, от одного ее имени будут светиться глаза не только у тихих домохозяек. Искусствоведы тоже надоят с этого имени молочка не на одну диссертацию.

– Не любите вы искусствоведов, Ирина Яковлевна. Ох, не любите. А, между тем, без них ни одному художнику в истории места не найти. Будь вы первейший революционер или последний ретроград, никто об этом не узнает, пока искусствоведы не отведут вам должную ячейку в сотах мирового искусства. Главное, чтобы заметили – а там уж по косточкам разберут и определят, – щебетал крашеный ротик ценительницы искусства со скептическим уклоном.

Низкий дым угасающего мангала все еще будоражил воображение картинами древних кочевий. Утомленное долгим июльским днем солнце потихоньку освобождалось от обязанностей монопольного светила. В свою очередь, сырость, до времени таившаяся под домом, за сараем, постепенно стала овладевать нижними пластами дачного пространства – на уровне ног человеков и ушей мелких домашних скотов – в ожидании окончательного падения власти солнца, чтобы целиком сдаться на милость ночи.

Кое-кто из зрителей, к лицам которых как раз и были обращены Иринины шедевры – в чем у нее не было сомнения – не выдержал высокоинтеллектуального уровня дискуссии. Задом-задом, пятясь и делая вид, что понуждаемы призывами плоти, они отслоились от возникшего было довольно солидного круга созерцателей произведений искусства. И вот уже там-сям один, другой, третий вливает в себя живительную влагу, вонзает крепкие зубы в остывшие куски баранины, снизывая их со старых Матрешиных шампуров.

О шампурах следует сказать особо. Чьи только зубы не впивались жадно в нанизанное на них мясо. Чьи только пальцы торопливо не сдергивали с них неподатливые куски. С ними, как со шпагой дворянина, прошла вся минувшая жизнь Феоктиста и Матреши. Их металл помнит молодые поначалу челюсти ныне маститых актеров, художников, литераторов и даже – что, естественно, личная заслуга Матреши – преуспевших при минувшей власти политических деятелей.

А скольким иноземцам было в диковинку обгладывать эти металлические пруты.

Все-то они выдержали. Вот только в последние годы все больше пирожки да салатики стали украшать Матрешины застолья. И вовсе не из-за общего дефицита мяса в стране – совсем нет. Старые друзья стали прихварывать, ослабели, обновили третий набор зубов – просят чего-нибудь помягче. Что же может быть мягче и нежнее Матрешиных пирожков. На том и остановились.

Между тем сидевшие за столом, здоровым своим нутром чувствовавшие всю никчемность искусствоведческого диспута на лоне природы, и ввиду грозящего близкого захода солнца, подкрепленные морально повторными возлияниями, призывали трезвящихся слиться с ними в эстетическом экстазе.

– За святое искусство пьем до дна!

– Все эстеты, меломаны, графоманы и перельманы, соединяйся.

Неслись легкомысленные призывы от разгулявшегося стола. Момент глубокомыслия был окончен самым бесцеремонным образом. Наступило торжество чрева. Летний отдых с элементами эстетики без всяких околичностей превращался во всесезонную и такую привычную пьянку.

До конца отведенного под свободу творчества срока оставался еще целый месяц. Из-под земли полезли грибы: сыроежки, подберезовики, лисички и прочая съедобная ерунда. Под дальними старыми елями, что напротив дома патриарха, были обнаружены рыжики и даже белые.

На самой земле трава побурела, спуталась дикими космами, сквозь которые жесткими серыми и сизыми шомполами торчали одеревеневшие стебли с пустыми коричневыми сумочками от семян совсем недавно буйствовавшего разноцветьем люпина. Образовались проплешины серо-глинистой земли, на которых буквально вчера еще что-то зеленело – возможно, даже цвело… Теперь же на них тихо планировали золотистые березовые листья-сердечки.

Казалось, только крапива продолжает бездумно набирать силу, хотя и в ее колере стала преобладать тяжелая окись хрома. И сквозь ее заросли, подобно оградительному палисаду, обнесшему стволы нескольких старых, но очень плодовитых слив, дождем падали самые крупные, самые сладкие ягоды. Паданцы были жертвами либо птичьего террора, либо аппетита выпестованных ими маленьких червячков. Сливовые деревья образовывали нечто вроде естественной изгороди вдоль той части ведущей от калитки тропинки, что проходила мимо приюта молодых смердов. И потому считались их собственностью.

По утрам можно было видеть, как это милое дружное семейство собирает урожай плодов земли предков. При этом Ирине и Андрею всякий раз, как они обнаруживались вблизи или даже в отдалении, радушно предлагалось присоединиться к этому нехитрому, но весьма увлекательному занятию.

Сливы были кислые – кроме паданцев – в натуральном виде к употреблению непригодны. Изобретательная Ираида Самсоновна делала из них какие-то необыкновенные соусы – для зимнего подкрепления. Однако, пока длилось не до конца исчерпавшее себя лето, и потому до консервов в питании рачительной семьи дело не доходило.

«Любава» все больше простаивала, а Ирина все больше работала ручкой, правя написанное. Дело близилось к завершению. Память, переполненная клубящимися, сплетающимися и растекающимися запахами, постепенно пустела, освобождая место для иных уловленных временем впечатлений.

Оставалась, однако, некоторая неопределенность с заключительной частью. Ирине хотелось добиться более обобщенного взгляда на уходившее столетие. Она пыталась из своих личных органолептических переживаний выудить нечто общее для времени, свидетелем которого она была.

Были ли ароматы, скажем, середины двадцатого века более разнообразны или более тонки, чем второй его половины? Да нет – пожалуй, не скажешь. Возможно, они были первичнее, то-есть менее химизированы или, что будет точнее, химия была попроще.

Взять хотя бы духи – в советское время были не так изощрены. А, скажем, керосин или бензин – без нынешних добавок – имели чистый аромат соков земли.

Да. А фрукты? Куда исчез их аромат? Те, что круглый год продаются в магазинах – импортные – почему не имеют никакого запаха? Видно, и с ними забавлялась великая извратительница природы – химия.

Какое пронзительное провидение было у гениального систематизатора элементов – «далеко простирает химия руки свои в дела человеческие».

Из невеликого пространства собирала Ирина экспонаты для своей коллекции. Не то, что весь мир, даже Россию мало объездила – обнюхала. Точно помнит, что Бухарест конца пятидесятых пах пыльными плюшевыми диванами и креслами. А София того же времени – восточными сладостями и кофе.

Румыния и Болгария были первыми западными странами, по которым она проехала советским туристом. И на долгие десятилетия – последними.

Когда же под занавес уходящего века она побывала в нескольких европейских странах и в Соединенных Штатах, то поражена была не столько видимыми чертами преуспеяния, сколько резвостью старушки-химии, стершей мощным потоком дезодорантов и их дополнением – ароматизаторов – все национальные, межконтинентальные и личные различия.

Никаких натуральных запахов в туалетах – что особенно поразительно, в общественных. Никакого намека на кухонный чад ни в личных апартаментах, ни на городских просторах. Запах человеческого тела стал вполне сравним с кондитерскими ароматами, которые, в свою очередь, даже отдаленно перестали напоминать о своей съедобной принадлежности.

Разве что в Венеции сырость каналов смешалась с тонким ароматом кофе и затмила парфюмерно-кондитерские общеевропейские – можно сказать, общемировые – стерилизаторы.

Ну-с! Что же из этого может заключить горожанка со слабым историко-географическим опытом, но с изощренными обонятельно-зрительными способностями?

Пожалуй, что окружающий мир пахнет не так, как в ее ранние годы… Да и с цветом как будто нелады… Кто еще десять лет назад мог ожидать, что сортиры будут благоухать как лимонад – лимоном? Ну, а синие гвоздики – тоже кого хочешь с толку собьет…

Но, Боже мой, как же она могла забыть о главном – о том, что еще полвека тому назад было неотделимо от неба и земли, что заставляло трепетать ноздри, что питало романтические надежды, что учащало биение пульса, что казалось таким же естественным, как сама природа? Как она могла забыть о паровозе? О его дыме? О его гудках? О его убаюкивающем ритме? Ничего этого больше нет. И никогда больше не будет! Вот тебе и весь вывод…

Однажды в самом конце августа, в тот редкий благословенный вечер, когда ничья рука не отодвигала по хозяйски щеколду калитки, никто не пробегал рысцой вдоль забора, приветливо помахивая рукой и обещая непременно вечерком заглянуть, когда никто не скребся деликатно в дверь веранды и с многословными реверансами и комплиментами (как в средневековых придворных танцах) не предлагал отведать свежеиспеченного Ираидиного пирожка или посетить детский праздник под дубами или принять всю молодую семью с целью сопереживания по поводу внезапно открывшихся Матрешиных козней, – так вот, в этот исключительный вечер случилась между Ириной и Андреем примечательная беседа.

– Ты помнишь разговор об искусстве в день моего рожденья, когда толстяк с рыжей шерстью на груди обличал меня в том, что я избрала архаичный стиль ушедшей эпохи? Если помнишь, никто даже не заикнулся о том, красиво это или не красиво – в лучшем случае, говорили: похоже – не похоже. Я понимаю, что это невинные агнцы в вопросах искусства. Печально то, что нечто подобное высказывается и искусствоведами – естественно, в несколько завуалированной форме. Насчет похожести, им, конечно, все равно, а вот о несовременности моего стиля – намекают… на отсутствие рыночного спроса на него. Некоторые из них говорят об энергетической силе, доброте, якобы, исходящей от моих картин… Почти то же, что можно слышать от случайных посетителей выставок… Почему из профессиональных оценок совершенно исчез эстетический критерий? Не только к моим, но и ко всем прочим современным работам не применяются термины: прекрасный, совершенный или просто красивый… Даже их антонимы – отвратительный, некрасивый – не встретишь в оценках современного искусства. Тебе не кажется это странным? Может быть, у тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Возможно, дорогая, что красота действительно покинула этот мир… И уходящий век, как сексуальный извращенец, со сладострастным любопытством наблюдает, как то, что считалось отклонением, превращается в эстетические нормы. Красота, изящество, гармония, как и более общее понятие – эстетизм – нынче не в ходу. Если же судить по вполне определившимся тенденциям, то с уверенностью можно предполагать, что и впредь вряд ли они когда-нибудь будут востребованы… Человек породил технический прогресс, рабом и жертвой которого в конечном итоге и стал… А красота и прогресс – это понятия из разных цивилизаций.

– Помнишь, в Нью-Йорке мы видели китайских воинов, созданных тысячелетия тому назад… Ни у кого не возникло сомнения в том, что это шедевры – это красота, адекватно воспринимаемая современным человеком… Ты понимаешь, древние китайцы владели гармонией не представимо раньше, чем в родном Подмосковье вообще зародилась разумная жизнь… Неужели шедеврами красоты можно считать выловленные в Плещеевом озере полусгнившие бревна с гигантскими ржавыми гвоздями, что в качестве художественного «проекта» были выставлены в одной из известных московских галерей? Само озеро, возможно, и сохранило первозданную красоту – хотя верить этому очень трудно – но зачем же представлять ее в виде гнилушек. Или, может, прикажете считать формой прекрасного шанцевый инструмент, любезно предложенный в нескольких нехитрых модификациях на очередной выставке в «Манеже»? А как рассматривать чертежные упражнения, выполняемые в бесконечном количестве идентичных повторов, которыми развлекается один бывший, кажется, математик? Что это – душевная болезнь или циничная насмешка? Его выставляют самые уважаемые галереи, о нем всерьез пишут профессиональные искусствоведы… Он объездил со своими пустографками полмира… Моему бедному уму не понять – чему являюсь я свидетелем – всеобщему помрачению ума или, как остроумно заметил Марсель Пруст еще сто лет тому назад – «игре дилетантов»? Надо полагать, тоже с дилетантами? И в том, и в другом случае, как ты сам понимаешь, кто-то должен был захотеть их выставить.

– Конечно, хотят – еще как хотят… И, как ты деликатно выразилась, шанцевый инструмент – по-видимому, имеются в виду лопаты – также хотят выставлять… Помню, помню… некоторые были весьма остроумно оборудованы подвесным моторчиком. Почему ты не смогла оценить невинной шутки?

Думаю, если бы ты не была так непреклонно – прямолинейна в оценках своих современников, тебе бы не пришлось так мучительно сопрягать вопросы прогресса и эстетизма…

Побольше юмора – и тебе откроется прелесть передовых произведений искусства… Ты сможешь по достоинству оценить и прибитые к доске очаровательные туфельки милой щебетуньи, и настенные аппликации из протянутой по всему периметру зала веревки, и понятную всем прочим социальную живопись, относимую тобой к категории лубка… Легче принимай жизнь и не ищи смысла там, где его заведомо нет. Люди устали… Их подавляют прорывы в сферы, представлявшиеся прежде непроницаемыми… Им хочется легкости… чего-то неожиданного, остроумного эпатажа… Тебе самой должно быть понятно, что при подобных ожиданиях вряд ли может привлечь интерес публики то, что уже было опробовано историей… Хотя, должен сказать, что пристрастия людей весьма прихотливы… и возможны неожиданнейшие варианты. Рембрандт, которого сейчас почитают кумиром, умер в диких долгах и нищете… по прихоти моды – надоел… Или соцреалисты, от которых скулы сводило уже в тридцатые годы, удивляют обилием новых последователей… Вот и ответь мне после всего этого, что есть красота? И как ее можно увидеть?»

– Зачем же ты задаешь тот же вопрос, что по существу задала тебе я… Это философская категория, а я всего лишь художник… Могу, конечно, сказать, что мне красота представляется чем-то, что радует глаз гармонией – если говорить о живописи – что вызывает душевное волнение… что в конце концов примиряет с жизнью… Так ты непременно упрекнешь меня в банальности.

– Пожалуй, твое элементарное толкование красоты может кое-что разъяснить. Прежде всего, мне кажется, современный зритель вовсе не жаждет примирения с той жизнью, которую он сам сотворил – скорее, он хочет от нее уклониться… И от искусства ему нужно не волнения деликатных чувств, а удара по нервам… причем, исключительно по тем группам, которые находятся в компетенции врачей отоларингологов и окулистов… А с жизнью он примирится в ближайшем питейном заведении… Почему ты не хочешь признать того, что революционные изменения материального мира в корне изменили не только чувственный, но и духовный мир современных почитателей искусства?

– Погоди-погоди! Уж не хочешь ли ты сказать, что рукотворный технический прогресс влечет, как естественное следствие, духовную революцию… То есть человек по собственной воле способен изменить божественное установление? Неужели ты всерьез считаешь, что вульгарный атеизм привел к исчезновению души – как массовое явление… Или, быть может, интеллектуализм, в который волей или неволей вовлекаются люди, вполне самодостаточен… и духовность есть лишь обременительный его придаток? Ты так думаешь? А вдруг ты прав – и в современных людях действительно отсутствует душа?

– Н-да, ловко у тебя насчет души получается… Не знаю – не знаю, есть ли душа, нет ли ее в наше время, только зритель явно не желает, чтобы именно эта часть его существа была затрагиваема… Да, и насчет нервов – думаю, ему достаточно всего лишь расширения зрачка… удивления… и не глубже…ни-ни… Мне пришла в голову определенно оригинальная мысль… Хорошо бы запатентовать ее… Относительно самого сильного способа воздействия искусства на органы чувств человека – я имею в виду эпатаж. По существу, он настолько не затрагивает эмоциональных глубин человека, не говоря о душе, что позволяет ему – зрителю – защитить целостность своего внутреннего мира. В таком случае выходит… что современное искусство – одна из форм эскапизма… и для зрителя, и для художника… А? Как тебе кажется?

– Д-д-да… Ни в логике, ни в остроумии тебе не откажешь. Что же это получается… Мир представляется тебе в виде атомов, а человек – в виде корпускул… Каждая корпускула стремится к незамутненности внутренней жизни – к ее неприкосновенности… и потому предельно сужает пропускную возможность своих органов чувств. И имитирует эмоциональную жизнь расширением зрачка… Художник – также в видах самосохранения – имитирует творческое буйство… Возможно, все-таки ты допускаешь, что стремление к обособленности, так усилившееся в век интеллектуализма, свидетельствует о новом качественном состоянии человека… Непонятно, что при этом произошло с душой…

– Мы, кажется, забрели в такие дебри, что без поллитра и не выбраться… От красоты добрались до души – ну, в этом пока нет ничего удивительного – а потом… а потом предались самому жалкому неверию в ее присутствие в теле homo sapiens… Послушай! Ты ничего не слышишь? Как будто колокол гудит…

– Да… Пожалуй… Мне кажется, это со стороны горы… Помнишь, когда мы ехали сюда, вдалеке была видна небольшая белая церковь с одним куполом и колокольней. Феоктист тогда немного рассказывал о ней… как будто она чуть ли не пятнадцатого века… Почему же все лето ничего не было слышно, кроме отбойного молотка со скульпторшиной дачи?

– Наверно, потому что он как раз молчит. Похоже, что уже несколько дней не работает… Может быть, ветер повернул в нашу сторону… А, может быть, пространство очистилось – листья стали облетать… Да, очевидно, храмы остались единственными хранителями красоты… хоть и самыми архаичными…

В пустом воздухе на фоне угасающего дня плыли равномерные далекие удары колокола. И, как бы вторя их ритму, с берез медленно, будто преодолевая сопротивление, опускались темные в закатном свете листья-сердечки берез.

Ирина и Андрей сидели притихшие, погруженные в тишину и звучание угасающего дня.

«Как это прежде мне в голову не приходило, что красота, гармония – это категории, имеющие смысл в границах общения человека с Богом… веры в Бога… Разорвалась связь – исчезли категории – отпала потребность в них… И некому претензии предъявлять, и нечего винить живопись за скоморошество, и не на кого обижаться за слепоту любителей прекрасного».

Колокол перестал звучать. Стало совсем тихо. Только изредка в кустах сирени, обильно украшенной темно – коричневыми султанчиками семян, внезапно начинался птичий гомон – и из самой гущи вылетал то ли самый нервный, то ли самый задиристый экземпляр.

Горнее парение мыслей и душ супругов и в этот последний вечер все-таки было нарушено скрипом открываемой калитки.

Первое впечатление – впорхнула изящная немного старомодная барышня в шляпке, подвязанной под подбородком легкой косынкой. Ощущение старомодности, помимо шляпки, создавалось пышной юбкой, стянутой в талии широким кушаком. Но вблизи барышня превратилась в не слишком приветливую даму, окутанную облаком парфюмерных испарений.

– Добрый вечер. Была уверена, что дача пуста – мне помнилось, что вы должны были вчера или позавчера уехать. Решила проверить, все ли на месте, – никак не представляя себя, сурово проговорила вошедшая.

«Интересно, чем она благоухает… Герлен или Кристиан Диор? А, может, пятый номер “Шанели”? Кто их, к черту, разберет… Удар прямехонько в печень… Вот оно – настоящее искусство – эпатаж, так эпатаж».

Прайс ластился к нежданной гостье, стараясь лизнуть в крашеные губы. Для него она, видимо, была старой приятельницей и при том весьма привлекательной… Она же чуть брезгливо отстраняла его рукой в крупных перстнях.

– Извините. Несколько задержались с отъездом. Завтра утром придет машина – вот тогда милости просим… Заходите – проверяйте… А сейчас, сами видите, кругом коробки – Матрешин интерьер не в лучшем виде, – с самым открытым видом, как ни в чем не бывало, говорила Ирина.

Андрей, поднявшийся, было, чтобы поприветствовать гостью, вернулся в исходное положение и, так и не проронив ни слова, вновь предался прерванной ее приходом созерцательности.

Подивившись откровенной бестактности Матрешиных приятелей, загадочная дама ушла, не простившись и демонстративно хлопнув калиткой.

«Нет – не дает нам Матреша расслабиться. Что-то я не совсем поняла, чем был вызван этот визит…

Думаю, ей не хуже нашего известно, что день отъезда был оговорен еще в мае, что Феоктист с Матрешей должны сменить нас – мы же не увозим Прайса с собой… Проверять можно будет разве что хозяев».

– Черт бы побрал эту духовитую красавицу… Чем, интересно, ее не устраивает здешний воздух? – бурчала Ирина, органы чувств которой постепенно приходили в себя после вторжения не в меру пахучего тела. – Всю обедню испортила».

Она села на крыльцо рядом с Андреем, но прежней ясности внутри уже не было.

Вместо этого она почувствовала полное безразличие к тому, как воспринимается ее живопись, куда движется искусство – и вообще: есть ли душа или нет у ее современников…

День догорал, плавно переходя в вечер. За спинами сидевших небо еще хранило лазурь, подсвеченную снизу золотом, но на востоке – перед их глазами – синий кобальт наливался фиолетовой густотой. И редкий лесочек за дачным забором, на фоне которого как будто продолжали свою игру тени молодой семьи и неотделимой от них деятельной Ираиды Самсоновны, успел превратиться в дремучий лес. Из его несуществующей чащи уже ощутимо тянуло сыростью и холодом.

1 января. Мороз.

Три последние перед Новым годом дня Павел не появлялся дома, чем почти довел нас с Шурой до инфаркта. Я совсем потеряла голову. Звонила в Бюро несчастных случаев, иди что-то в таком роде. Естественно, выясняли у нас пол, возраст, цвет волос… В конце спросили, были ли на исчезнувшем брюки. Повергла в совершеннейшее раздражение Ивана своими бессмысленными упреками в том, что его якобы не волнует судьба единоутробного брата.

… Павел появился около 5 часов вечера 31 декабря, а рано утром 1 января ему лететь в Штаты…

В 11 часов вечера мы распили с ним бутылку «Вдовы Клико» и он укатил в ночь.