Дорогой Вася! Вот и перебрались мы со Смоленщины на Германщину. Сначала — на приёмно-распределительный пункт, по-нашему «лагерь», в городке Унна-Массен (название, видимо, оттого, что здесь нас таких — масса!). Получается, из соцлагеря оказались в другом, но тоже лагере, — кап. Но этот на наши лагеря не похож. А если и смахивает слегка, то разве что на пионерлагерь ЦК КПСС, хотя я и не был там никогда. Такие же ровные ряды одинаковых трехэтажных (по-ихнему — двухэтажных) кирпичных домов (бывшие казармы английских оккупационных войск), не по-нашему чистая территория, здание администрации, медпункт, почта, клуб типа «красный уголок» и магазины типа «сельпо».

Поселили нас с женой хорошо, удобно. На втором этаже (по-ихнему, — на первом). Живём мы вдвоём в роскошной трехкомнатной квартире, Правда, в ней есть два недостатка: в ней есть ещё две семьи… Но у нас, конечно, Вась, своя, абсолютно отдельная просторная комната площадью метров десять, в которой больше, кроме нас, пока никто не проживает. Тут есть всё, что надо для жизни: нары в два яруса (жена говорит, как в тюрьме, а я — как в купе), окно, умывальник, стол, два стула, шкаф. В первый же день вместе с энной суммой денег (в валюте, Вась!) нам выдали спальное бельё, две миски, две ложки, две вилки, две кружки. А что ж ещё человеку надо, правда, Вась?

Теперь о соседях. Их, слава богу, немного. Семья из Житомира — муж и жена, мать мужа, отец жены, девяностолетний дед (я пока не понял чей) и четверо детей, старшему лет пять. Семья, Вась, обычная, как все, друг с другом практически не разговаривают, не спорят, только время от времени орут целый день не переставая… Дети вообще-то милые, хотя иногда чуть-чуть визжат как резаные все сразу, но в остальное время, когда их не дубасят регулярно, ведут себя смирно, только громко дышат… Этой семье дали, конечно, самую большую комнату, чтоб жили они по-человечески, метров шестнадцать, потому что, Вась, на девятерых… Люди, Вась, они в принципе хорошие, весёлые, любят и попеть, и попить иногда практически каждый день с утра до ночи, не просыхая.

Третью комнату занимают три сестры, экономистки из Кулундинской степи. Слышал, они близнецы, но вроде от разных отцов. Да, кажется, и матерей… И действительно, Вась, если сильно приглядеться, близнецы эти очень похожи, особенно старшая. Она старший экономист. У неё и вещей с собой больше всех: 26 мест, все проходы в коридоре забиты мешками да коробками. Говорит: «Тут только самое необходимое — меховые вещи, ковры, хрусталь»…

Все пять женщин и дети обычно всё светлое время суток проводят на кухне, где целыми днями варят и едят, потом снова варят украинский борщ сразу на всех плитах, причём с чесноком. А мы с женой в это время дышим воздухом, гуляем по территории или тихо-тихо сидим в своей комнате и учим немецкий, заткнув уши от криков и носы от чеснока, так как плиты всё равно все заняты и готовить еду нам не на чем. Когда я поинтересовался, зачем им в борще столько чесноку, отчего во всей окружающей среде в радиусе полкилометра трудно дышать, мать мужа подробно разобъяснила мне любезно сквозь зубы: «Пользительно».

А вчера близняшкам-экономисткам удалось хитростью и силой выманить нас с женой из комнаты и вежливо притащить в чесночную кухню, чтоб мы рассудили их в развернувшейся дискуссии на тему о том, кто должен подтирать в туалете — конкретно тот, кто слегка изгадил весь унитаз вместе с сиденьем, а заодно все стены и потолок, или тот, чья очередь убираться по графику… Проблема, Вась! Жена начала было рассуждать, но тут дискуссия как-то сама собой естественно перешла из духовной сферы в физическую, а в их драке мы участвовать воздержались.

Соседи всё про всех в Унне-Массен уже знали и теперь нас вводили в курс. И что удивительно, Вась: сюда, представь себе, совсем не простые люди понаехали. Почти все, оказывается, были на родине большими начальниками: гендиректорами фирм, заводов, театров, автозаправок, даже бань, и с секретаршами! Прямо не беженцы, а какой-то директорский корпус… Ст. экономист шепнула мне: «Тут один старик всем говорит, что он известный писатель-уморист… Неизвестно кому известный, но в нашем доме его точно все знают. Говорит, открыл в себе дар известного умориста только тут, за те 6 дней, пока живёт в свободном мире, в лагере, на нарах. А там, говорит, был обычным завмагом, хотя тоже известным… Действительно умора! А вон тот, с авоськой — ака-дэмик! Но не верьте, это блеф, он только строит из себя акадэмика, а на самом деле — всего лишь заурядный членкор»…

Ты, Вась, наверно, обижаешься, что я тебе за три дня ни разу не позвонил, да? Хотя таксофонов в Унне навалом. И все, Вась, работают! Но вчера я простоял в очереди к автомату дотемна и всё зазря, так как мы с женой, Вась, не привыкли ложиться спать позже часу ночи… Спросишь, почему ж такая очередь к автоматам? А не ко всем, Вась, не ко всем. Тут умельцы из Харькова, наши собратья по счастью, дотумкали, что, оказывается, из трёх десятков автоматов в лагере Унны-Массен есть два особенных: из них можно звонить… бесплатно!!! Причём куда угодно, хоть в Израиль, хоть в Америку! Нехитрая манипуляция с телефонным рычагом и — пожалуйста, звони не хочу! А я — хочу, но… каждый, кто вошёл в кабину, говорит по часу, да действительно со всем миром…

Халява же! Я, Вась, мог бы позвонить тебе из любого свободного автомата, но… никто же из наших меня не поймёт! Пальцем будут показывать: «Мол, вон новый русский, козёл, ему валюты не жалко»…

Отношение к нам ихних чиновников — прекрасное, то и дело лыбятся тебе без всякой причины, как дурачки какие, ей богу: «битте шён» да «данке шён»… Но нас улыбочками не проведёшь. Уже разобрались: одна бераторша (ну… консультантка, что ли) добрая, фрау Такая-то, а вторая — фрау Сякая-то, злая, да и по-нашему ни бельмеса. Правда, и первая тоже по-русски не сечёт… Вообще, Вась, я заметил: слабо они ещё в нас, в русских, интегрируются…

Да, ещё новость, плохая: нам грозит «контейнер»! Ст. экономистка узнала: «Скоро нас всех увезут отсюда и засунут в контейнеры». Ничего себе… Потом выяснил: контейнеры — это такие временные жилища из легких конструкций, куда — за неимением мест в домах — селят эмигрантов на период до переселения их в квартиры. Жуть, но, может быть, пронесёт?..

А вообще в Унне здорово! Погода отличная, забот никаких, да ещё и деньги дают, причём, Вась, в валюте! Никуда бы из этого пионерлагеря не уезжал. Тем более — в контейнер… бр-р-р! Но, видимо, придётся. Всё, Вась, кончаю, очередь к телефону снова застопорилась, видать надолго, а уже ночь, пора на нары. Да и жена волнуется, что меня долго нет, сидит там одна, бедная, с зажатым носом. И что им в этом чесноке?..

Бывай. Твои — обое с большим приветом.

…Здорово, Вась. Мы тут с женой Любой и детьми потихоньку обживаемся в Германии. Вроде привыкаем к новой среде обитания, но… Всё же, некоторые здешние привычки, Вась, просто не укладываются в моей российской голове. Да, думаю, и в твоей бы тоже… Вот тебе простой пример.

Я тут однажды в тесноте автобуса (в час пик, когда все с работы домой) одного херра с портфелем легонько двинул нечаянно изо всей силы в живот. Ну, казалось бы, как наш нормальный человек должен бы на это хамство отреагировать? Варианты ответов: а) пнуть незаметно для окружающих пассажиров так же нечаянно локтем поддых, чтоб закачался; б) врезать типа правду-матку: «А ну полегче, козёл!»; в) заорать благим матом; г) то же — простым, не благим… Всё. Больше вариантов нет, верно, Вась? Ну, я имею в виду, по-нашему. А по-ихнему, по-немецкому, представь себе, есть. Причём единственный: этот, кого я двинул в автобусной давке, повернулся ко мне и сквозь перекошенное от боли лицо… улыбается во весь рот. Мало того:

— Махт никс, — шепчет. Причём на чистейшем немецком. Ну, если по-нашему, то понимай: о’кей, дескать, пустяки. Не бери, мол, в голову…

А что же ты? Ты, гордый внук славян, поставлен просто в идиотское положение: теперь, огромным усилием воли убирая с лица характерную для нас зверскую гримасу, хочешь — не хочешь, а вынужден… соответствовать. И с нервного перепугу — тоже, как дурак, лыбишься в ответ… Жуть!

Или ещё один дикий случай. На днях вечером, на рейнской набережной застал нас с женой Любой ливень. А мы, как назло, без зонта… Гуляющая общественность вмиг вся с набережной куда-то испарилась. Одни мы посреди этого потопа — безлошадные беженцы от ливня…. Пробегаем мимо огромного, с тёмными окнами (рабочий день-то давно кончился) здания, промелькнула табличка «Министерство…», хлюпаем себе дальше, чертыхаясь и проклиная капиталистический климат, а заодно и всю нашу жизнь. Вдруг сзади слышим: «Халлё! Халлё!»… Вроде это нам, никого больше-то в округе не наблюдается. Смотрю, из министерского подъезда под козырёк вышел мужчина в униформе работника охраны и делает нам знаки: шуруйте, мол, сюда, ребята. Что делать? Шуруем, ещё не веря в бесплатное спасение. Огромные двери открываются и впускают нас, беженцев от ливня, внутрь фешенебельного, просторного, и главное — абсолютно сухого дома. Жизнь прекрасна! Спаситель показывает нам, мокрым, на кожаные диваны:

— Битте шён, майне дамен унд херрен, присядьте, отдохните, а то дождь-то какой…

А сам — улыбаясь! — убегает обратно к дверям, чтоб посмотреть, нет ли ещё таких же мокрых, которых надо спасать от дождя. И, между прочим, приводит ещё троих аналогичных братьев по непогоде, которым, как и нам, привалило счастье: над нами не каплет! А спаситель тем временем обращается ко всем спасённым пятерым:

— Кафее тринкен не хотите ли?…

Не-ет, это уж слишком! Я живо представил себе эту ситуацию в Москве, попробуй я лишь встать от дождя под козырёк какого-нибудь министерства или другой какой важной конторы. Так и слышу голос изнутри:

— Эй ты там, давай отсюда, живо! Не положено! А то щас!..

Вот это — нормально, привычно. Это наше, родное. А чтоб вот так, как этот немецкий чудак-вахтёр… Чтоб из министерства… Да уже закрытого… Да ещё вышел специально, чтоб позвать… Просто потому что увидел, что какие-то люди мокнут… Нет. Убей меня, Вась, не понимаю!..

…А что выкинул на той неделе водитель автобуса! Не поверишь! Я вошёл в переднюю дверь, беру билет на двоих, а он мне в ответ… длинную и подробную лекцию на тему о том, какой билет в моём случае был бы наиболее выгодным для меня, более, значит, дешёвым. То есть: совершенно чужой мне человек взялся… экономить мне мои деньги!?.. А весь автобус, представь себе, сидит и не психует, не дёргается, терпеливо ждёт, пока водитель поможет человеку… И пассажиры эти странные немецкие не только не разъяснили мне популярно, что я козёл и сам должен думать о своей выгоде, а даже и водителю не намекнули ни разу, что он сапожник, не умеет ездить и вообще его пора на свалку… В салоне просто улыбались!..

…Не понимаю, чего они все лыбятся-то друг другу? Ты не знаешь?..

Ну, слава богу, Вась, не всё здесь для нас с тобой так уж непривычно. В супермаркете, засмотревшись на обилие товаров первой необходимости, наехал я тележкой на замешкавшуюся старушку. Легонько так наехал, не насмерть. Её, правда, чуть-чуть откинуло метра на три. Наученный уже местным этикетом, я ей тут же:

— Энтшульдиген зи битте, — и, как положено, тут же улыбку даю. Что мне, трудно, что ли, улыбнуться, чтоб ты сгорела, старая перечница. А она мне, тоже, конечно, по-немецки:

— Швайн!.. Это ж мои ноги!

— Энтшульдиген, — стою я на своём и продолжаю изо всей силы держать добродушный оскал, демонстрируя ей свою доброжелательность, будь она проклята.

— Швайн! — настаивает и она, загородив всем проход к товарному изобилию. — Это же мои ноги! Это моя обувь! Я за неё 50 евро заплатила!..

— Энт-шуль-ди-ген, — через силу выдавливаю из себя я, держа улыбку, так что больно сводит скулы.

— Швайн, швайн! — заладила она.

— Сама ты швайн! — не выдерживаю я. Правда, я это ей не вслух сказал, я ей это подумал…

Но — всё-таки уже полегче стало. Это уже по-нашему… Хотя и не вслух. А вообще-то, Вась… Я вот что подумал: а что, если… и нам, начинающим жителям новой страны, поступать, как подавляющее большинство здесь — то есть как-то вывернуться наизнанку и… попробовать улыбаться друг другу? Даже если этот друг оказался вдруг. Всё же, Вась, правда же, это полезнее для здоровья, чем про козла и «швайн» друг другу намекать. Ты-то как считаешь?

Ну, бывай, до скорого. Твой друг Федя с приветом.

Здравствуй, Василий. Гутен таг, битте шён! Бойко я уже по-немецки шпрехаю? Жена наша Люба тоже до моего уровня потихоньку подтягивается. Но я, как видишь, уже почти владею. Больше того: посетило тут как-то меня одно открытие в вопросах языкознания. Заметил я, что для нас, здешних русскоговорящих, самое любимое слово из всего немецкого лексикона — «kostenlos». Ну, ещё, что то же самое, «gratis». «Бесплатно» то есть. Даром. За здорово живёшь. Или по-научному — халява…

Как только услышишь, что где-то что-то «kostenlos» или там «gratis», пулей — туда. Что здесь в Германии, конечно, нечасто. Весьма, как говорится, «schade». Жаль, то есть. Или по-научному — «увы».

Это в месте нашего с тобой, Вась, прежнего совместного проживания, при еле-еле развитом социализме с человеческим лицом, если ещё помнишь, всё было, как нам тогда казалось, вполне «gratis». И бесплатное тебе образование, и дармовая медицина, и халявные телефонные беседы внутри города и деревни, и профсоюзные путёвки в санаторий за здорово живёшь, и кнопки-скрепки «папа с работы принёс», и пятое, и десятое…

…Халява, кто ж спорит, — дело житейское и по-человечески понятное. Кому ж не понравится, когда подешевле да побесплатней. Вот и тут, Вась, на Западе, нам по привычке, конечно, того же хотца. Ан…

Капиталисты эти, оказывается, хотя и богатые на первый взгляд, — на второй, более пристальный, не любят направо-налево халявами разбрасываться. Потому как капитализм — это учёт. Почище нашего бывшего социализма, хотя и развитого. Однако, Вась, конечно, и тут встречается кое-чем поживиться. Правда, негусто: то какую-никакую рекламную газетку в ящик подбросят (а у нас в городе, к примеру, их аж две каждую среду), то кучу бесполезно-необходимых рекламных же проспектов сунут в тот же ящик, то по недосмотру общественный туалет на соседней улице бесплатным оставят, то на Аукционе, что регулярно проводят на шикарной Кёнигсаллее, кофе с печеньицем задарма подадут… И за это спасибо!

И, между прочим, не одних нас, пришлых, дармовщинка-то гипнотизирует. И их, всех таких из себя респектабельных местных и коренных, весьма прельщает всяческий «gratis» да «kostenlos» не меньше нашего. Нет-нет, оказывается, далеко не чужд коренной житель разнообразной дешевизны да приманки по кличкой «reduziert» (цена, мол, снижена): заметил я, какая невообразимая толкотня, к примеру, по субботам на Trцdelmarkt‘е, на «блошином рынке», или если по-одесскому — на «толчке». А по январю да по июлю — на сезонных дешёвых распродажах в супермаркете? И стар, и млад, и нищ, и богат — все воодушевлённо, расталкивая сограждан локтями, сосредоточенно копаются в тряпочной дешевизне. И — ничего. Не брезгуют. А всё почему? А всё потому: хотца халявы!

И изобретательность в поисках халявы, надо с завистью признать, Вась, здесь, на Западе, на высоте. Я напоминал уж тебе выше о наших прежних «халявных» телефонных переговорах… Так вот, здесь, Вась, в благородном деле изыскания халявы в этой сфере ба-альшой прогресс достигнут.

Уникальную новинку обнаружили недавно в одной «кнайпе» (пивной, по-ихнему) ушлые кёльнские журналисты, оказавшиеся в этом заведении, конечно, не случайно, а, как водится, следуя сигналу бдительных читателей. И что же? Почти невероятный читательский донос полностью подтвердился! В небольшом, но весьма уютном и потому популярном ресторанчике, расположенном в южной части Кёльна, куда (естественно, инкогнито, под видом обычных завсегдатаев) нагрянули «жадные до сенсаций» капиталистические корреспонденты, они — в промежутке между двумя кружками пива «Kцlsch» — решили позвонить куда-то с ресторанного телефона-автомата. А хочу тебе заметить, Вась, что в этом ресторане, как и во многих других подобных заведениях, стоят автоматы нового типа, проданные ресторану телефонным концерном. Ты бросаешь в него для начала 20 центов, набираешь номер фирмы-провайдера, которая осуществляет соединение звонящего с желаемым абонентом, и на другом конце тебе тут же отвечает сотрудница телефонной службы: дескать, слушаю вас, дражайший наш клиент, мы готовы с радостью связать вас с требуемым абонентом, назовите его номер. Ты называешь, и тебя мгновенно соединяют. После окончания беседы ты просто кладёшь трубку на рычаг, то есть всё как обычно.

Но не спеши уходить… Далее происходит весьма необычное: аппарат… возвращает тебе обратно — в целости и сохранности — брошенные в него вначале те самые твои 20 центов!?.. Ну, Вась, чем не настоящий коммунизм в условиях развитого капитализма!

И надо тебе сказать, даже ушлые немецкие журналисты не сразу поверили своим глазам. Перепроверили этот опыт несколько раз, звоня по разным номерам своим друзьям, знакомым, а также родственникам друзей и знакомых — каждый раз аппарат срабатывал довольно чётко, то есть задарма…

Журналисты тут же связались с телефонным концерном: «Как такое в принципе могло случиться с вашими аппаратами?»… Пресс-секретарь концерна ответил неожиданно спокойно: «Проблема нам известна. При телефонных соединениях, осуществляемых через отдельных провайдеров, возможны неисправности в нормальном функционировании автоматического начисления на клиента платы за разговор. Но мы получаем все причитающиеся нам деньги с наших арендаторов. То есть с владельцев аппаратов, через которые осуществляются соединения»…

Если перевести на русский, то сие означает: суммы денег за наговоренные из «кнайпы» телефонные беседы посетителей должны платить не сами посетители, а… «владельцы аппаратов», то есть хозяева ресторанов и «кнайп», аппаратами которых сообразительные клиенты вовсю попользовались, звоня «на халяву»…

Впрочем… Не так уж, Вась, всё и розово: я, как только прочёл про эту телефонную благодать, прибежал в эту пивную, чтоб позвонить тебе «на халяву», но — не вышло по моему: дармовой сервис уже прикрыли…

Однако, Вась, погоди смеяться над ихними халявщиками. Весь мой предыдущий малосерьёзный тон по поводу дармовщины вдребезги разбивается о халявы, в высшей степени достойные, имеющиеся сегодня в ряде городов — в Мюнхене, например, Дюссельдорфе, Вуппертале. Можно смело сказать, это Халявы с большой буквы «Х»!

Суди сам, Василий. В этих городах, как я узнал, музеи и галереи в дни открытия в них выставок (по-научному, вернисажей) интересующуюся искусством публику пускают совершенно бесплатно! А в конкретном Мюнхене, скажем, такой халявный доступ граждан к музейному искусству допускается вообще в каждые выходные! Что это, Вась, как не настоящий праздник души, а!?

А вообще, Вась, я подметил странную закономерность: чем дешевле или бесплатнее входные билеты на культурное мероприятие, тем больше в зале русскоговорящих… Чем это вызвано, как ты думаешь? А я догадался: серьёзной тягой наших людей к культуре!

Ну, пока, Вась. Viele GrьЯe и от жены Любы. Твои с приветом.

Привет, Вась. Столько новых впечатлений!.. Ну, всё по орднунгу… тьфу ты, прости, всё по порядку. Совсем зарапортовался. Орднунг есть орднунг… Или, Вась, чтоб тебе понятнее: порядок есть порядок.

Ты не смейся, но я, представь себе… полюбил здешних бюрократов. И ничего не могу с собой поделать. Ну уж, кажется, мало мне было родных российских, вдоволь вроде накушался. Ан, поди ж ты… Знаешь, как чётко работают здесь эти ребята!

Слушай, Вась, одна система приёма посетителей чего стоит. Тебе, допустим, приспичило по неотложному делу в Амт… ну, в ведомство, по-нашему с тобой. Нет проблем! В любое время, когда ни пожелаешь. Кроме вторника. Во вторник, Вась, никак невозможно, порядок есть порядок. С этим как раз всё чётко. А в остальные дни — пожалуйста, битте-дритте, сколько влезет. Хоть в понедельник, хоть в среду, в любой день недели. Да, ещё кроме четверга и пятницы. И, само собой, кроме субботы с воскресеньем, выходные — это святое! То есть — ты понял — чиновники ихние с нетерпением ждут нас с тобой на приём абсолютно в любой день недели, кроме, значит, вторника, четверга, пятницы, субботы и воскресенья. И, что очень удобно (для них в основном), в любое время суток, начиная прямо с 8 утра. Советую тебе, Вась, придти до 12 дня, чтобы успеть. После 12.00 приём заканчивается. И — всё это так чётко, отлаженно. Орднунг есть орднунг…

Но уж если ты ухитрился успеть до 12.00 в понедельник или среду — радуйся, получишь доступ к телу чиновника. Ну… если он не в отпуске или не хворает по уважительной причине. Впрочем, и это, Вась, не беда. Его наверняка замещает другой такой же. С этим всё тут чётко: о замене тебя непременно оповестят подробным объявлением на всех дверях Амта: «Вместо Такого-то сегодня принимает Сякой-то. Комната номер Такая-то». Конечно, приготовься, что в эту комнату замещающего вдвое больше народу. «Но — всех успеем принять, не волнуйтесь, дорогой вы наш посетитель». А, мол, на этот раз не успеем — приходите завтра, битте шён. Хотя… конечно, нет, не завтра, а через день-другой-третий. Тут же — не забыли? — чёткий порядок: все дни недели без исключения, за исключением вторника, четверга, пятницы… и так далее, см. выше. Номер комнаты не забыли?

Правда… до комнаты, Вась, ещё далеко. Не в смысле расстояния (нет, она как раз на этом же этаже или этажами выше, но в том же здании), а в смысле Орднунга. Не так всё просто, не с бухты-барахты, без хаоса, всё чётко расписано, как по нотам. Ты вошёл в здание Амта? Та-ак, сначала, будь любезен, пройди к окошку «Информация». Сообщи по-немецки в окошко о своей проблеме, тебе выдадут бумажку с указанием индекса «Wartezimmer» — «Комнаты ожидания», где ты должен дождаться вызова в требуемый кабинет. Находишь «Комнату ожидания», в ней уже сидят страдальцы, твои собратья по счастью, человек двадцать, и все они, Вась, — с каким-то странным застывшим взглядом и полуоткрытым ртом. Уставились в одну точку где-то под потолком. А там — табло вызова очередника в кабинеты. Ты не можешь так запросто взять, да и присоединиться к этой компании с застывшими глазами или вообще, как мы с тобой привыкли, юркнуть в кабинет без очереди, как к зубному с острой болью. Нет, Вась, тут этот номер не пройдёт, тут система: тебе, только что пришедшему в очередь, надо выполнить определённый ритуал — подойти к висящему на стене хитрому приспособлению с торчащим кусочком бумажной ленты и, потянув за конец, вырвать бумажку. На ней увидишь номер своей очереди. Теперь можно сесть и спокойно уставиться в табло, ожидая, когда на табло появится номер, обозначенный на твоей бумажке. В «Комнате ожидания» мертвая тишина… Коллективный гипноз страдальцев может продолжаться час-полтора (цифры на проклятом табло, как назло, подолгу не меняются, иногда даже кажется, что следующая не появится уже никогда), пока, не вскрикнув, ты не узнаешь на табло свой номер и не влетаешь в кабинет. А там… улыбнувшись тебе лучезарной дежурной улыбкой, чиновник(ца) подробно и терпеливо разъяснит, что ты пришёл… не туда. Что надо тебе, дорогой вы наш, сначала со-овсем в другой Амт, а уж потом, быть может, сюда… Таков порядок! А порядок здесь — прежде всего. Всё чётко. Никакой самодеятельности. Заходите ещё, будем вам всегда рады. Привет!

Ну, Вась, не блеск?! Каких-то полтора-два-три часа в тихой обстановке наедине с табло — и полная ясность:

«Пошёл вон!» и… с приветом.

Но не всегда, по слухам, чиновники у них так системно работают. Может, и вовсе иной раз не дождёшься от бюрократа внимания… Не знаю. Со мной такого не бывало пока. Наоборот, Вась, повышенное внимание ощущаю к себе то и дело! Вот на той неделе, например, сразу два официальных письма получил из двух разных амтов, причём по одному и тому же вопросу. И оба такие чёткие, на компьютере, по-немецки. И оба — с вежливым требованием ко «многоуважаемому мне» уплатить штраф 30 евро за неправильную парковку…

Нет, Вась, тут-то как раз всё правильно: парковался я неправильно. Всё законно, но, думаю, — почему же два штрафа за одно нарушение?.. Не успел я в ответ на первое письмо эти 30 евро уплатить, как вслед приходит второе письмо и напоминает о том же… Ну, делать нечего, 30 евро на дороге-то не валяются, звоню в первый амт:

— Вы, битте зеер, получили ли мой штраф за неправильную парковку?

— Получили, генау, кайн проблем!

— А почему же тогда второй амт тоже требует с меня штраф за то же самое?

— Не знаем, — чётко отвечают.

— А вы что же, с ними не связаны?

— Никак нет. А к вам у нас претензий нет. Привет!

Привет… Звоню тем, вторым:

— Вы, битте шён гутен морген, требуете уплатить штраф, но я уже его оплатил первому амту.

— Нам об этом ничего не известно, — чётко отвечает чиновница. — Принесите копию чека об уплате.

— А вы разве не можете с ними сами созвониться и уладить вопрос между вами?

— Нет, порядок такой, что вы сами, лично, должны представить нам доказательства. Привет!!!

Привет… Что ж, раз такой порядок… Поехал в амт и за какие-то полтора часа привычного уже мне гипноза в тамошней «Wartezimmer» чётко и отлаженно решился мой вопрос — вторые 30 евро остались, слава богу, при мне! Ну, Вась, скажи, не счастье ли!?

Я вот и говорю тебе: люблю здешних бюрократов! За их чёткость и системность. А издержки… Они ведь есть в любой работе. Главное при этом, Василий, — чтоб было здоровье, правда ведь? Ну, бывай! Твои я и Люба, и оба с приветом.

Доброе утро, друг Василий! «Гутен Морген!». Нет, просто «Морген!» Не думай обо мне плохого: я не ошибся, именно так и говорят тут коренные граждане, со всех сторон периодически окружающие нас с женой Любой. Мы ж на шпрахкурсах усердно штудируем немецкий, чтоб не сразу в грязь лицом ударить. Но, Вась, главное не это. Главное — что мы ещё с Любой, увы, в нюансы ихнего менталитета не с ходу врубаемся. И от этого иногда с нами всякие казусы то и дело случаются.

Вызвали меня на днях в социальный амт зачем-то. Ну, Вась, «амт» — это тебе, не владеющему свободно немецким со словарём, не понять. Это — по-нашему если, по-простому — ведомство. Ну, прихожу, говорю чиновнице вежливо: «Здрасте, мол, Гутен Морген!». А она мне, не отрываясь от бумаг, правда, тоже любезно: «Морген». И продолжает что-то в своих бумагах писать на чистом немецком. Ну, думаю, «морген» так «морген». Битте, мол, времени у меня навалом, приду завтра. Это, Вась, нас с Любой уже на тот период на шпрахкурсах научили, что «морген» означает «завтра». А «гутен морген» — «доброе утро». Прихожу, как сказано, назавтра в тот же кабинет. Вхожу, как полагается, с улыбкой: «Гутен Морген!». А она, опять вся в своих бумагах, отвечает, как и вчера: «Морген»… Ничего себе, Вась, думаю, бюрократия! Почище нашей, верно? «Приходите, мол, завтра». Как в одноимённом кино, помнишь? Ну, поворачиваюсь, чтоб прийти завтра, хотя… Вспомнил, что завтра-то — суббота. Выходной то есть… А она мне вдруг, опять же на чистейшем хох-дойче: «Куда же вы, Герр Федор?.. Немен зи битте платц»… Ну, мол, раз припёрся, дебил, чего ж сваливаешь? Я и сел. Оказывается, Вась, нюансы языка я ещё не вполне догоняю: в бытовой речи они в качестве утреннего приветствия вместо «Гутен морген!» бросают небрежно так: «Морген!». И им ясно, о чём речь. А я-то перевёл про себя строго по грамматике, как на шпрах-курсах учили:

«Завтра». Так и ходил бы до скончания века «завтра», если б чиновница не остановила… Век живи, Вась, век учись.

И ещё что я понял тут: ох и дурили нас с тобой в нашем соцлагере! Ненавязчиво так, ты же помнишь, внушали стойкое отвращение к загнивающему капитализму: дескать, в ихнем каплагере человек человеку волк в том смысле, что один волк напрочь не интересуется личной жизнью другого волка, соседа. Не то что у нас: каждый ведь всё знал про другого такого же… А у них, мол, на Западе… Бездуховное, мол, общество чистогана, где все ко всем равнодушны. На соседа или там русского прохожего, тем более случайного — начхать…

Ой, Вась, дури-и-ила нас семья и школа! Оказывается, ещё как не начхать-то!!.. Вот свежий случай со мной:

— А-а, гутен та-аг! — улыбкой во всё лицо встречает меня посреди улицы немка из соседнего дома (кажется, я видел её пару раз, когда она выносила мусор в контейнер). — Как дела? А? Ха-ха-ха! Погода сегодня прекрасна, не правда ли? Ха-ха-ха! — И, так и не дав мне вызвать из памяти подходящие немецкие слова, чтоб поддержать интересный разговор про погоду, сразу: — А вы, что, уже работаете?..

Мне стало, Вась, не по себе: а откуда она вообще-то в курсе, что я не работал?..

— А то я смотрю, битте шён, вы каждое утро куда-то идёте в одно и то же время. А?!! Ну-ну, аллес гуте!

…Не-ет, прав один писатель-мудрец, который написал: «Человек не одинок! За ним обязательно кто-то следит»… Смотрю: ещё одно знакомое лицо, как назло, приближается, собаку выгуливает… Где же я его видал-то с этой собакой?.. Вот, с-собака… А он уже мне:

— Ха-ха-ха! Она вас не тронет, она и меня-то трогать боится! Ха-ха-ха!!!.. Как дела? Сегодня пого-о-одка, а?! Да не тронет она вас, не бойтесь, куда же вы?!.. Ха-ха-ха, она добрая псина! Просто соседей терпеть не может… Шучу! Кстати: что это вам за пачки два дня подряд в почтовый ящик кладут? А?.. Торгуете, что ли? Ха-ха-ха!.. (А-а, вспоминаю с трудом, это же сосед по лестничной клетке… Опознал его по собаке…)

И узнал я, Вась, потом, что по наводке любознательных соседей и вызывали меня в тот «амт»… А вообще-то — всё правильно. За такими, как мы тут, нужен глаз да глаз. Мало ли. Прочёл тут я недавно со словарём в одной из газет, что в правительстве всерьёз обсуждают проблему — как учредить специальный институт соглядатаев за маловысокообеспеченными гражданами, удачно отлынивающими от общественно-полезного, то есть практически бесплатного, труда. Сейчас-то, эти активисты — добрые соседи сигналят на свой страх и риск, то есть только из любви к искусству. А хотят, чтоб всё было на законной и профессиональной основе, за зарплату: на скольких настучал, за стольких и получи в кассе сумму прописью. Один из политических боссов, подсчитав в столбик, что содержать такой штат стукачей из числа сознательных граждан для государства значительно выгоднее, чем оно теряет от отлынивающих, обратился с печатных страниц по-немецки: мол, граждане, проявляйте бдительность, выявляйте злостных тунеядцев, закоренелых «иждевенцев-социальщиков», «чёрные заработки» и прочая, и прочая… Словом, новый почин под лозунгом: «Все — к замочной скважине соседа!»… Ну, конечно, лучше бы тотальную осведомлённость по принципу «все — про всех» поставить на солидную, общефедеральную почву, подкреплённую законом. И, что ты думаешь, — в здешнем сильно демократическом обществе это уже делается! Недавно депутаты в бундестаге бурно обсуждали проект закона, разрешающего, представь себе, Вась …прослушивать частные квартиры. Что тут скажешь? Мо-лод-цы! Шай-бу!..

Правда, слава богу, остаются ещё кое-какие сдерживающие трудности в благородном деле вмонтирования подслушивающих «клопов» в квартиры налогоплательщиков. Во-первых, надо будет слегка подправить кардинально конституцию страны, чтоб раз и навсегда покончить с гарантируемой ею сегодня гражданам «неприкосновенностью жилища»… Во-вторых, требуется ещё такая «мелочь»: желательно, чтоб всё это подслушивание личной жизни граждан одобрили… сами граждане! А они — не все ж такие сознательные, как политические боссы. Да и политики не все: один из таких маловысокосознательных, бывший вождь «либералов», однажды крепко выразился вслух: «Я не желаю в своей спальне видеть клопов — ни технических, ни живых»… Вот такая клопиная возня. Но пока тут, Вась, вроде ещё спокойно: человек человеку — друг, товарищ и волк. Одновременно. Как в жизни. В общем, «морген», Вась. Твои Федя и Люба с приветом.

Друг Василий, приветствуют тебя друг Фёдор с женой, как всегда, Любой! Вот не устаю, Вась, изумляться окружающей нас тут со всех сторон коренной публике. Ну, ужас какой смешной народ нам здесь попался на этом модернизированном диком Западе! И вправду дикий вполне. Нам-то с тобой, нормальным, не понять. Глядишь, иногда из-за такой ерунды горшки бьют… Прямо обхохочешься. Как будто нет достойных поводов для битья посуды…

…Как-то — конечно, не по своей воле, Вась, а вынужденно, по домашнему заданию на шпрах-курсах — вычитал я на чистейшем немецком в местной прессе: оказывается, один небольшой конфликт разгорелся нешуточный. Хотя, между прочим, как раз между шутами. Этакая слегка леденящая душу повесть о том, как поссорились «комические персонажи» двух главных земельных населённых пунктов, традиционных соперников — Дюссельдорфа и Кёльна. Вернее, как потом выяснилось, их непосредственные начальники. А по-нашему, Вась, на поверку-то, ты дальше поймёшь — абсолютно посредственные…

Что же такое серьёзное, ты спросишь меня, не поделили меж собой эти комические должностные лица? Из-за чего, собственно, весь сыр-бор на глазах у скучающей общественности? Может, думаешь, из-за полугодовой невыплаты получки одним по вине других?.. Или выплаты, но не в тех купюрах: скажем, шутам охота теперь не в надоевших центах да евриках и, упаси боже, не в долларах да фунтах каких, а исключительно в новеньких, только-только из машины, российских конвертируемых рублях да копейках?.. Либо — из-за неравных привилегий: может, дюссельдорфским клоунам, как столичным штучкам (напомню, Вась: Дюссельдорф — столица земли, хотя и не всей Земли, а пока лишь Северного Рейна-Вестфалии), полагается на период ежегодного Карнавала бесплатный проезд на такси туда и обратно, а провинциальным кёльнским — лишь на трамвае, и притом в одну сторону — прочь из столицы?… Или… ну, не знаю, может, должностями какими тёплыми кёльнцев обделили — например, «Старший Обер-Клоун города и деревни»?.. Или — «Главный Дурак земли Рейнской»?.. «Шут гороховый федерального значения»?.. Нет, Вась, ни за что ты не дотумкаешь со своими — нашими с тобой — отжившими критериями.

Ну, даже я, теперешний уже, казалось бы, полный западник, всё равно так и не смог докопаться до глубинных причин этого вселенского конфликта. Нам-то с тобой, бывшим развитым социалистам, эта вся здешняя кутерьма вокруг разных карнавалов да профессионалов-дураков (смешащих публику по должности на этих карнавалах) вообще — полный абзац, прямо скажу. У нас-то…

У нас-то, Вась, я имею в виду — в нашем, извини за выражение, менталитете, — конечно, всё куда проще для понимания. Наши-то дураки, это во всем цивилизованном мир всем давно известно, — никакие не дураки на поверку. Ещё испокон века, как сейчас помню по школе: Иван-дурак умнее иных умных был… Не говоря уж о нынешних профдураках — то есть шутах разных записных, клоунах и прочих тружениках смехотворных профессий. Я даже, Вась, не имею сейчас в виду депутатов и тому подобных народных избранников, не хочу хвалить их прилюдно, делать им бесплатную рекламу, хотя и они, ты же знаешь, тоже добросовестно трудятся на ниве смешного…

И всё же, Вась, тебе, вижу, не терпится поскорее понять, что же так перевозбудило кёльнских и дюссельдорфских начальников-шутов посреди знаменитого ежегодно-традиционного рейнского карнавала в NRW, длящегося несколько месяцев и начинающегося, как известно, 11-го числа 11-го месяца каждого календарного года ровно в 11.00 избранием новых карнавальных принца и принцессы?..

Оказывается — ты удивишься — полное незнание здешними гражданами… наших с тобой прописных истин. Нам же, помнишь, с детства внушали пропагандисты социализма простой и ясный лозунг как руководство к действию: «дуракам закон не писан». А здешние шуты, оказывается, не в курсе. И пытаются писать законы для дураков: так вот, как прочёл я со словарём, на специальном заседании немецких карнавальных комитетов (представь себе, Вась, есть здесь и такие!), был принят Закон, запрещающий демонстрировать на праздничных улицах и площадях в качестве художественного оформления Карнавала… голую грудь. Женскую, женскую, Вась, конечно. Мужскую-то — какой интерес, верно?.. Бр-р-р!

И представь, почти все собравшиеся карнавальные умнейшие дураки-начальники проголосовали дружно за этот торжественный запрет на изображение бюста прекрасного пола — так называемый «Busenverbot»… Именно почти все — всё же четыре клоунских начальника проголосовали против этого запрета на созерцание прекрасного: это дураки-либералы, «антипартийная группа» из городов Дюссельдорфа, Вупперталя и Мюнхена и примкнувшего к ним Дессау… А главный шут-баламут, дюссельдорфский президент карнавального комитета крепко выразился вслух в том смысле, что подобный запрет — «это вообще возврат к каменному веку и что в рейнской столице в февральский Rosenmontag на главной машине праздничного шествия, который пройдёт по городу, хоть тресни, будет-таки показана огромная и столь же прекрасная женская грудь». Обнажённая, конечно. Одетую-то, Вась — какой интерес, согласен?..

Смешные они, эти западные дураки, шуты, клоуны и прочие профессиональные весельчаки. Да, впрочем, и остальные граждане. Но зато — ты заметь — как ни в чём не бывало, все пребывают в хорошем настроении, здоровые, сытые и весёлые. Потому что, Вась, по моим наблюдениям, для них в этой жизни праздник, как и работа, — серьёзнейшее дело, не тяп-ляп. Веселиться — так на полную катушку, от души. И от тела. Для которого это — прежде всего здоровье.

Кстати, о здоровье: мы тут с женой Любой подумали — а что, если и нам попробовать чуть-чуть расслабиться и, пока не поздно, надеть маску какого-нибудь чудовища и тоже — на карнавал? А кому-то, Вась, может, и маска не нужна… Серьёзно, Василий. Без дураков. Бывай! Твои с приветом.

Гутен Таг, Вася! А ещё лучше, как приветствуют в Баварии, — Грюсс Готт! Так, вроде, больше по-божески. Словом, как видишь, вовсю интегрируюсь в новую жизнь. Но вообще-то, Вась, скажу тебе честно, с этой самой интеграцией они тут чуть-чуть все с ума посходили вконец. Со всех углов, из радио, газет и телека только и слышишь: Integration да Integration… Это они, коренные, вроде как нас уговаривают, новых жителей: мол, пожалуйста, интегрируйтесь, дорогие наши, а то хуже будет… Конечно, эта их интеграция дело-то полезное (язык местный изучить, обычаи, правила уличного движения и т. д.), но, поверь, жутко трудное для таких, как мы с тобой, привычных, Вась, са-а-авсем к другому.

Правда, знаешь ли, оказывается, не так всё и мрачно, как на самом деле, Вась. Не всё ещё безнадёжно. Есть и здесь, в этом диком капитализме с человеческим лицом кое-какое нам пространство для разбега. Для нашего плавного приобщения к ихней жизни. А то бы, конечно, труба дело: и это не моги, и то ни-ни, и пятое не положено, и десятое в нормальном обществе не принято… В таких диких условиях нашему человеку ну просто никак не выжить, не то что интегрироваться. А так… ещё жить можно. Потому как время от времени встречаешь-таки до боли знакомые черты повседневного здешнего бытия, которые, может, для данного высокоорганизованного общественного устройства и являются «нетипичными» да «отдельно взятыми» атавизмами прошлого, а для нас с тобой всё-таки, согласись, приятна каждая узнаваемая мелочь в новой жизни.

Например, такая. Замыслили мы тут с женой, как всегда, Любой (кстати, большой от неё тебе Грюсс Готт, Вась) простенький евроремонт сварганить. Ну, Вась, ты не пугайся, думая, что мы здесь стали такие крутые, это не то, что ты подумал. Евроремонт тут — не бранное слово, тут он у всех евроремонт — Европа же! Посему каждый ремонт — Евро. А ещё он «евро» потому, что платим мы здесь за него все поголовно исключительно в евро. Не в рублях же, Вась.

Так вот, после этого простенького евроремонтика мы какую-никакую евромеблишку вздумали прикупить, старая-то уж слегка прохудилась в полной мере дочиста. Вот я и заказал намедни в одной солидной фирме стенку книжную. А потом, Вась, решил, и книжку для неё прикуплю. Заодно и почитаю на родном языке. Стенку заказал, как здесь все местные делают, прямо доставкой и с монтажом. И то и другое — по 100 евро, само собой, помимо цены самой стенки.

И что ты думаешь, Вась? Представь себе: доставили точно в срок. И именно ту самую евростенку. Что, конечно, уже само по себе нас удивило с непривычки…

Мало того, Вась: трое доставивших рабочих были опрятно одеты… на пол не плевали… окурки о мои стены не гасили… на бутылку не клянчили и матом никаким не изъяснялись… Это настораживало… Они вообще почти не говорили, играючи втащили тяжёлые коробки на мой третий этаж без лифта, ловко и быстро вскрыли коробки в прихожей вытащили из них детали стенки и многочисленные гайки-гвозди-шурупы, потом аккуратненько сложили весь оставшийся мусор в одну из пустых коробок. Вслед за этим они проделали то, что чуть не лишило меня и жену Любу дара речи: перед тем как перенести детали в комнату, они… подмели за собой в прихожей! Это, конечно, Вась, ты ж понимаешь, было уже слишком.

Но, слава богу, они знали меру… Такой сервис продолжался недолго. Трое молодцов неожиданно покинули квартиру и вместо них к работе приступил четвёртый — видимо, Мастер Монтажа Мебели. Я назвал его МММ.

МММ был явно старше своих коллег, много курил, при этом стряхивая пепел на пол и оставляя окурки где попало. Ещё он то и дело трубно кашлял и чихал, усиленно подчёркивая свою болезненность, причём особенно интенсивно почему-то именно в те моменты, когда моё лицо оказывалось рядом с его… Он постоянно ворчал что-то под себя, а когда я приближался или вот-вот, по его расчётам, должен был оказаться в поле его досягаемости, пытался всем своим видом показать, что работа эта не по нему, что он вообще как бы… выше этого. То есть «играл на публику». Поэтому я в основном отсиживался на кухне. Но, видимо, ему стало скучно без «публики», заорал: «Ше-е-еф!»…

Прибегаю. Может, что случилось с болезным?.. К счастью, ничего страшного, просто, оказывается, ему надо согласовать с хозяином, как конкретно располагать стенку в пределах комнаты. Согласовываю и уже собираюсь восвояси, на кухню, но МММ вдруг поворачивается ко мне и чуть ли не кричит на своём прекрасном немецком:

— Ну, посудите сами, разве я могу делать эту жуткую работу за какие-то несчастные 100 евро?!.. Тут с этой чёртовой вашей стенкой провозишься полдня — и всего-то за сотню евро, а? Чего ж заработаешь?

«А-а, вон в чём дело», — догадываюсь я, не то чтобы бойко переводя с немецкого, а скорее по движению его губ и выражению лица, и по всему телу моему разливается благость: чем-то родненьким потянуло. Тут-то я, как говорится, на своём поле — с вымогателями-слесарями опыт общения имеется, верно, Вась… Пожимаю в ответ неопределённо плечами — «нихт ферштею», мол…

Этот МММ, Вась, и ведать не ведает, насколько хорошо я всё это «ферштею». Мы ж с тобой вообще с детства ещё не к такому приучены. У нас-то такое сплошь и рядом было… Ситуация абсолютно знакомая и близкая: не какой-нибудь там хвалёный западный евросервис, а вылитый наш, родной, абсолютно ненавязчивый…

Словом, ничего не добившись от меня, МММ сплёвывает на мой евроремонтный пол, машет рукой на мою бестолковость, кашляет, сморкается в рукав и, делать нечего, снова, ворча и кашляя «на публику», принимается за монтаж стенки. За те же «несчастные» 100 евро…

…В общем, я усёк, Вась, одно: не надо нас стращать трудностями интеграции: тут тоже ещё много для нас с тобой родного, привычного да не слишком навязчивого. Впрочем…

Впрочем, допускаю, что рассказанное — это, может, Вась, и не слишком-то типично, скорее «из ряда вон». Вчера вот, после отличной доставки и быстрого монтажа холодильника, известная в Германии фирма прислала мне, своему клиенту, презент — две бутылки шампанского — с абсолютно бесплатными пожеланиями здоровья моей семье…

Чего, Вась, и тебе и всем твоим желаем от нашей общей с Любой души. Бывай, твои, по-прежнему с приветом.

И снова тебе, Васек, наш Гутен Морген! Спешу рассказать тебе о новом знакомом. Вернее, то, что он сам мне поведал тут за рюмкой чаю. В общем, началось все у него с того, что он, Осип Егорович, очень полюбил Музыку. С большой буквы М.

Вообще-то, строго говоря, наш герой, Вась, был не совсем Осипом Егоровичем. Когда знакомился с кем-то из здешних братьев по счастью, представлялся так: «Иосиф Аронович». Ну… видимо, для простоты. А, может, для солидности, кто его знает. Правда, те, кто его знает, Вась, говорят, что это у него такая мания величия. Может, острили… А другие просто пожимали плечами: «Ну Иосиф и Иосиф, мол, с кем не бывает»… Тем более, что в прежней своей жизни на Украине, или, как сейчас там принято говорить, «в» Украине, он тоже не всегда был Осипом, хотя Егоровичем вроде был постоянно. Поскольку в его родном посёлке всё равно никто не поверил бы, что он Осип, считали бы, что на самом деле он форменный Иосиф, то есть еврей, то Осип Егорович выдавал себя за Остапа. Чтоб, объяснял сам себе он, «удобней для окружающих»…

Впрочем, со временем он сам вконец запутался, где он кто. И хотя этот «не-совсем-Осип-Егорович», конечно, прибыл на чужую немецкую землю по «еврейской линии», был он и не вполне евреем. То есть он, опять же говоря строго, вообще не был полноценным евреем по Галахе. То есть по матери. Но, что интересно, Васек: он не был евреем и по отцу! Он, если можно так сказать, был евреем по… жене. По милейшей Сарре Самойловне, которая — видимо, в силу врождённой скромности — в прежней своей жизни называлась Сандрой Самсоновной. Значит, ты понял, она оказалась для Осипа не только настоящей роскошью, но и средством передвижения. Но это так, к слову. И никакого отношения к Музыке с большой буквы М, которую Осип-Остап-Иосиф Егорович-Аронович очень сильно любил, не имеет.

Любил и считал себя знатоком. Сам он немножко играл на баяне, да и то в далёком прошлом, когда был ещё молодым, только-только пришёл на чулочную фабрику простым подсобным рабочим и не достиг ещё высот старшего бухгалтера. Потом-то уж времени на эти музыкальные увлечения у него не оставалось. Последний раз он взял в руки баян в тот день, когда его, отбарабанившего на фабрике чуть ли не полвека и награждённого почётным значком «Ветеран труда», сослуживцы с плохо скрываемым облегчением провожали наконец на заслуженный отдых.

Осип, потеряв свою любимую опостылевшую работу, затосковал, сидя целыми днями в четырёх стенах и натыкаясь то и дело глазами на одну и ту же жену. Глядя на неё, и пришла ему в голову счастливая мысль покинуть любимую Родину-мать:

«Сар, слушай сюда. А не махнуть ли нам куда?»

«Куда? — не врубилась супруга. — Обедать скоро»…

«Да не-е, Сар… Я подумал: может, в Израиль, а? Но, конечно, после обеда».

«Ты что, с ума сдвинулся?! Там же война!»

«Да, это я не учёл… А если в Америку?»

«Кто тебя там ждёт, в Америке-то? Знаешь, сколько надо визу ждать? Не доживём, пожалуй»…

«А я слыхал, что щас и Германия вроде принимает таких, как…»

«Как кто? Ну, что же ты, договаривай!» — в словах мужа Саре почудились явные антисемитские тенденции. В их доме вообще-то не принято было произносить вслух слово «еврей»…

«…как мы с тобой, — выкрутился Осип и вдруг осмелел, хотя и шепотом: — Евреи!»

«А ты-то здесь при чём?! — не поняла Сара. — Не примазывайся».

«Как это при чём? — обиделся муж. — Я — при тебе! Поживём хоть остаток жизни как люди! А? Что скажешь?»

Что ж тут скажешь. Пожить как люди было, конечно, заманчиво. Никогда ведь ещё этого не пробовали.

Так стала Сара в конце концов средством передвижения для своего благоверного. Супруги собрались быстро, благо детей у них не было, подали документы на выезд, подождали немного, всего полтора года (другие, говорят, по нескольку лет ждут), и наконец — приехали туда, где, как они читали в газетах, все живут как люди…

…Во всяком случае, доступ к прекрасному Иосиф Аронович получил сполна. Он уже довольно свободно ориентировался в ситуации в музыке. Например, точно знал, в какие залы слушать музыку ходить стоит, а в какие он — ни ногой. Скажем, самым лучшим убеждённо считал Тонхалле (что-то наподобие, по слухам, московского Зала Чайковского или, что было более знакомо Осипу, типа их поселкового Дворца культуры чулочников). И вовсе не из-за акустики или удобства расположения мест в зале, вовсе нет. Всё тут было гораздо тоньше: дело в том, что именно в этот концертный зал Иосифа Ароновича пускали на концерты за полцены. По льготному зелёному паспорту, на который имели право малоимущие получатели социального пособия. Само собой, Иосиф Аронович отдавался Музыке один, без жены Сары, но это-то как раз, Василий, логично: одному-то дешевле. Ещё неизвестно, пустили ли бы супругов вдвоём за полцены, а так — пожалуйста, битте шён! Конечно, для полного счастья, для абсолютного наслаждения высоким музыкальным искусством Гайдна, Генделя, Глюка и самого Баха Иосифу Ароновичу недоставало самой малости: чтоб в билетной кассе концертного зала этого Тонхалле учитывали и его ветеранское удостоверение, и тогда, может быть, входной билет обходился ему ещё дешевле, а то, глядишь, и вовсе бесплатно. Но… в этой непонятной стране почему-то не принимали в расчет несомненные заслуги Осипа Ароновича на тяжёлом бухгалтерском поприще в советской чулочной индустрии. Приходилось довольствоваться тем, что давали.

В этот раз давали Баха… Вот, Василек, собственно, и все, что пока что мне рассказал новый знакомый мой, собрат по счастью. А я уж тебе начистоту, не взыщи. До скорого!

Халлё, Василий! Так здесь говорят во многих случаях, не только по телефону. Например, когда хотят окликнуть кого-то, с кем не знакомы… Ну, Вась, не дотумкают они никак, что проще, яснее и, главное, выразительнее обращаться к человеку (будь он хоть женщина, хоть кто) так, как мы привыкли: «Эй, мужчина!» или «Женщина! Вас здесь не стояло!»… Так нет же, тут и там только и слышишь: «Халлё, халлё»… Ну, Вась, поскольку я уже тут у них вполне местным стал, то и ты приспосабливайся: «Халлё тебе от нас с той же Любой сердечное!». Опять со мной приключилось нечто странное, никак не привыкну…

А началось с того, что меня, Вась, на днях просто… схватили за руку! Прямо на месте застали. Не отходя от кассы. От билетной кассы нашего главного вокзала. И это, заметь, спустя столько времени после моего приезда в эту страну… В прошлую субботу (эту подробность, Вась, запомни, она нам ещё пригодится дальше).

Итак, подходит, значит, моя очередь, всовываюсь, как всегда, в окошко:

— Энтшульдиген, — членораздельно, как учили на курсах, говорю кассирше. И, конечно, при этом улыбаюсь во весь рот, как у них тут принято.

Она тоже улыбается, как её научили, смотрит на меня вопросительно. Видимо, ждёт, что я ещё какие-нибудь слова знаю… А я молчу, как назло. Что-то меня заклинило, начисто текст забыл, что друзья научили…

— Bitte?.. — Она мне. Мол, смелее, Herr, я вся внимание, говорите уже наконец что-нибудь, дорогой вы мой, чёрт бы вас побрал: — Bitte?!..

— Я хотел бы… — начинаю вспоминать текст, как научили, — цвай карте… туда и обратно… на сегодня… Дюссельдорф — Франкфурт… (Решили мы с той же Любой на денёк во Франкфурт смотаться с познавательными целями прикупить чего-нибудь).

Вижу, несмотря на тот лепет, что из меня выдавился, она всё же смысл ухватила довольно близко к тексту: пальцы её проворно забегали по клавиатуре компьютера и, машинально взглянув на экран, она нажала ещё какую-то важную кнопку, после чего из аппарата сбоку медленно выползла бумажка. Она протянула её мне:

— Bitte, — похоже, других слов для меня у неё не было. А на бумажке с немецким текстом я прочёл главное: 140 евро… Я довольно быстро перевёл в уме эти цифры с немецкого на русский и полез в карман за бумажником, как всегда, тяжело вздохнув от природной прижимистости… Поэтому процесс отдавания денег у меня каждый раз проходит мучительно долго. Наконец, я вынул две сотенные бумажки и уже было протянул их кассирше, но…

Но как раз в этот ответственный момент расплаты, Вась, меня и… схватили за руку:

— Entschuldigung! — строго сказал мужской голос на немецком, а потом и на русском с явным гэдээровским акцентом (учил, видать, в школе): — Почему вы платить?!

Я, честно признаюсь, испугался не на шутку: всего-то без году неделя в стране, а уже такая слежка за тобой… Вернее, за мной.

— Но, энтшуль… то есть простите… — Я не знал, чем и на каком языке оправдаться. — Вы же видите, — я кивнул на виноватую кассиршу в окошке, — она сказала, что с меня 140 евро…

— Она сказала richtig… То есть… sie sagte правильно!.. Но вы не знать — сегодня же Samstag!.. То есть — heute суббота!..

— Ну и что с того, что суббота?! — Я почувствовал, что у меня тихонько «едет крыша»…

— Никс понимайт!!!.. — Он сделал круглые глаза, как бы ища сочувствия у стоявшей за нами очереди. — Суббота — это Wochenende! А в такой дня — другой карте. Платить nur 35 евро!!! А не 140! Понимайт?

— Но нас же двое, — промямлил я, — я и моя жена Люба. — И добавил зачем-то: — От третьего брака…

— Гу-ут! На один карте ехать вместе с тебя может ещё три жены от брака! Пять людей и собака с велосипед!!! Всего 35 евро. Почему платить 140?!!

За нами стояли в очереди уже человек двадцать, но… Вась, ты можешь такое представить?.. Ни один из них не выражался матерно вслух, не кричал, что если на каждого русского недоумка тратить по полчаса… и так далее!!! От этого мне было не по себе, непривычно. Ещё минут семь эта неправдоподобная очередь вежливо-нервно переминалась с ноги на ногу, пока гэдээровский спаситель моих денег, махнув на меня рукой, сам не попросил у кассирши для меня новые билеты, действующие в выходной день для 5 человек с собакой на велосипеде…

…Не успел я вволю погулять на сэкономленные 105 евро, как получил очередную взбучку от другого представителя коренного населения страны. Правда, на этот раз — от своего нового приятеля. Я позвонил ему в середине дня, чтобы договориться о вечерней встрече в кафе. Однако мой новый немецкий друг повёл себя как-то странно: едва я сказал в трубку пару слов — адрес кафе и час встречи, — и собирался из вежливости расспросить его о здоровье его супруги, о его внуке и четырёх дочерях, он, сухо попрощавшись, положил трубку… Может, обиделся? Но на что же?!..

…Не успел я войти вечером в кафе, как он набросился на меня, сурово сдвинув брови:

— Ты что, Херр Рокфеллер, нет? Или, Entschuldigung, Херр Абрамович? Почему телефонировать днём? Почему не вчера вечер, после девять? Ведь после девять вечер — дешевле!

До меня вдруг дошло: он экономил мне мои деньги… И не только он.

…А в почтовом отделении женщина, вся увешанная сумками с продуктами, уже уйдя от окошка, специально вернулась, заметив, что я — от незнания почтовых тарифных тонкостей — пытаюсь отправить газету дорогой бандеролью, хотя это можно сделать значительно дешевле и в другой форме…

…А в моём доме «хаусмайстер» (типа домоуправа на общественных началах), пенсионер, видя, что я плохо разбираюсь в здешних финансовых хитросплетениях, то и дело сам предлагает мне помочь заполнить те или иные бумаги, чтоб я — не дай бог! — никакому чиновнику не переплатил лишнего…

И постепенно, ты не поверишь, я стал привыкать к тому, что окружающим совсем небезразлично, даже больно, когда на их глазах пусть совсем чужие люди глупо теряют деньги… Впрочем, Вась, вообще-то для нас тоже это, пожалуй, не открытие Америки. Помнишь, нас с тобой в школе учили: «Копейка рубль бережёт», «Деньги любят счёт», «Социализм — это учёт»… Получается, что и капитализм — это учёт, что ли? Это тебе тоже, Вась, информация к размышлению. Не швыряйся деньгами, которых у тебя нет! И до скорого. Твои те же с приветом.

Вась, гутен, как всегда, морген! И жена Люба туда же, присоединяется и шлёт тебе от души. Тут такое, понимаешь… Экономика ихняя, Васёк, меня уже тут достала, прямо распирает поделиться. Скажу честно — сильно жаль мне этих капиталистов. Долго им ещё, видать, расти до нашего с тобой понимания законов экономики.

К примеру, ответь: ну что такое конкуренция? Ясно же: это когда тебе дорожку перебегает другой такой же, сосед там или друг, товарищ и брат… Говоря проще, — когда житья тебе нет от его тошнотворной удачливости да успеха у тех, у кого и ты бы то же самое имел, если б умел… Верно? Отсюда — первейшая задача на всю оставшуюся жизнь какая? Ну, капиталист занудил бы банальщину: мол, «удвоить усилия, работать интенсивней, выдавать продукции больше, лучше и дешевле той, что делает конкурент»… Наш же, Вась, привычный ответ прост, как мычание: сделать всё от тебя зависящее, чтоб не столько тебе самому стало как можно лучше, сколько — чтоб соседу твоему стало как можно хуже. Это ж азбука, к гадалке не ходи, верно? В самом деле: что ж это за жизнь, когда другому такому же лучше, чем тебе? Пытка, да и только.

То есть с этого момента дружба идёт не на живот, а на смерть. На поражение. Не просто как-то легонько, намёком, направить, подтолкнуть, повлиять, а — стереть с лица земли (размазать по стенке, сжить со свету), чтоб не вякал, глаза не мозолил, не возникал, а ещё лучше — не дышал. Вот такая мы загадка для человечества. Однако…

Однако настроенное явно прозападнически коренное, насквозь капиталистическое окружение до разгадки нашей загадки пока, похоже, не доросло. Всё, бедолаги, никак не догонят, почему это, мол, для нас человек человеку — друг, товарищ и волк по совместительству?.. Вот и продолжают банальное — «удваивать усилия, выдавать продукцию лучше и дешевле» да обслуживать меня, клиента, аккуратно и чётко. Как в аптеке.

В которую я зашёл на днях, чтоб прикупить по дешёвке прибор для измерения давления. Которое, Вась, у меня, да и у той же жены Любы, подскочило от этой, со всех сторон меня окружающей действительности.

Не успел войти в аптечную дверь, а мне уже — откуда-то «из-за кулис» — сладкий женский голос: «Би-итте шё-ё-ён?» В смысле: «чего надо-то?»… За прилавком — существо в белом фирменном халатике и с фирменной же улыбкой. И с таким выражением, будто она как проклятая битый день, прямо как заступила, всё ждала и ждала, когда же я наконец появлюсь, и вот — дождалась-таки!!!..

Ну, объясняю, как могу, на своём немецком, что мне надо. Бросив «Айн момент, битте!», она резво скрылась в подсобке. Вернулась через пару минут весёлая, с двумя совершенно нераспечатанными коробками. Пока она их раскладывала, я опытным глазом успел-таки прочесть главное: 149 и 199 Euro… (Значит — ну умора! — в её глазах я вполне похож на человека, у которого может иметься 199 евро). Ощущаю чуть ли не физическую боль, когда она безжалостно рвёт упаковку аппаратов: я-то ведь уже точно знаю, что не куплю… С ужасом ожидаю, как отреагирует она, узнав о моей недостаточно полной неплатёжеспособности: «У, каз-зёл! Денег нет, а туда же!.. Лыбишься тут ему полчаса как проклятая, а он»… А она — гнёт своё: «Битте?!». Да ещё, как назло, улыбается во весь рот…

— Энтшульдиген, — выдавливаю из себя половину своего словарного запаса. А далее — привычно, руками объясняю по-нашему, чтоб ей понятнее: «Аппараты мне ваши, безусловно, о’кей, но… нельзя ли что-нибудь попроще?»…

Она, наконец, кажется, смекает, с кем имеет дело, опять исчезает в подсобке и — через минуту возвращается с лучезарным лицом человека, отыскавшего наконец нечто долгожданное!

А я… пытаясь соответствовать ситуации, неимоверным усилием воли — делаю фальшивое обрадованно-заинтересованное лицо, а сам украдкой опять ухитряюсь разглядеть главное для меня: 89 Euro… Это, конечно, меньше, чем 149, но…

— Энтшульдиген, — мямлю. Ну, сейчас, думаю, она мне точно вре-ежет…

— А-а, дороговато вам? — догадалась она на своём немецком. Киваю её на чистом русском: мол, увы!..

Василий! Ты прикинь на секунду, что сделала бы наша, нормальная то есть, продавщица с таким клиентом, как я? Прикинул? Я тоже… А эта, ихняя, ненормальная, мне: «Кайн проблем!», — сгребла раскуроченные коробки, очистила стол, взяла листок бумаги, что-то написала. Это, оказывается, был адрес соседней — другой— аптеки, где, как она предположила, я смогу найти прибор… подешевле. Ферштеешь?

Лично я — нет! То есть я, конечно, понял, где расположена эта другаяаптека, но я абсолютно не понял, с какой статиона послала меня не «куда подальше», что было бы для меня привычно, а к своим… конкурентам!?! И не просто послала, чтоб отвязаться, а, крикнув что-то по-ихнему в подсобку, выходит со мной на улицу, ведя к конкурентам… Довела до их дверей и — расплывшись в той же улыбке — «Чю-юс!!!». С приветом, то есть…

Аппарат у конкурентов, кстати, я купил — за 59 евро… Такая вот у капиталистов смехотворная конкуренция. Не то что наша, причём тут же рядом. Слушай.

…Одна наша родная, здешняя русская, турфирма отправила своих клиентов в «чужую», нашу же родную, такую же русскую турфирму, так как сама вынуждена была отменить экскурсию в Париж — не набрала желающих, чтобы заполнить автобус. Это бывает. Коллеги из других фирм обычно выручают, берут к себе в экскурсию «чужих» клиентов, если есть места в автобусе. Значит, что же, получается, скажешь, аналогичная ситуация? Как в немецкой аптеке?

Если бы, Вась!.. Туристам в «чужой» экскурсии очень понравилось. И назавтра после возвращения из Парижа они, как воспитанные люди, позвонили в «свою» фирму и сказали спасибо ей, а заодно и тёплые слова в адрес выручивших коллег из «чужой».

Спустя полчаса — а я, как назло, оказался случайно в этот момент здесь — раздаётся звонок в «своей» фирме. И я весь напрягся, изо всех сил стараясь невольно подслушать, о чём разговор. А это, слышу, интересуются коллеги из «чужой»: мол, не звонили ли вам ваши клиенты — понравилось им с нами или нет?..

— Нет-нет, никто не звонил, — не моргнув глазом отвечает «своя» наша «чужой» нашей же…

…Так вот, Вась, когда я, сдуру не врубился и спросил одну из «своих», почему ж не передали благодарность клиентов «чужим», услышал: «Да вы что?! Они ж наши конкуренты!»

Действительно, думаю, что это я, с ума сошёл? Забыл я, что ли, нашу истину: конкурентов же надо не хвалить, а давить… И главный закон нашей с тобой, Вась, экономики: чем соседу хуже, тем нам лучше?.. А коренные-то капиталисты всё никак до этого не дойдут. Я ж и говорю: сильно жаль мне их! Ну ладно, Васёк, бывай себе. Твои, оба с приветом.

Именно так, Вась: не коммунистического, а капиталистического труда! Да, забыл совсем, гутен таг тебе! Извини, чувства захлестнули, как про ихний субботник узнал. Не смейся, именно вылитый субботник, хотя называется по-другому, по-немецки: «Dreck-weg-Tag»! Ну… как бы… «День избавления от дерьма»… Но суть та же: городское начальство призвало своё население в ближайшую субботу очистить наконец столицу земли от мусора. Хотя бы на один день…

Кампания, Вась, согласись, достойная, что и говорить. «Почему бы и в самом деле типа не поднатужиться, типа не навалиться дружно всем населением и не превратить любимый город из помойной ямы в типа конфетку?» — пришла вдруг в головы отцам города свежая мысль, которую на днях — своими словами, конечно, озвучил на заседании дюссельдорфского городского Совета — по-здешнему, Stadtrat — его председатель, по-здешнему, Oberbьrgermeister. Он выдвинул лозунг, чем-то до боли знакомый и нам с тобой, бывшим развитым социалистам: «От плакатов — к делам!»… Ну, как тут не вспомнить наших бессмертных классиков-сатириков Ильфа и Петрова, которые не зря напутствовали в своё время большевиков — любителей массовых кампаний да лихих лозунгов: мол, надо прекратить «бороться за чистоту», а вместо этого просто-напросто… взять метлу да подмести. Это как раз то, что сейчас наконец и услышали и чему с пониманием вняли городские власти (увы, их коллеги, наши с тобой и упомянутых сатириков соотечественники, так до сего дня не услышали и не вняли… Но не будем о мрачном). Ну, что тут скажешь?.. «Ура», да и только.

Плакаты да всяческая очень наглядная агитация, само собой, тоже служит подкрепляющим фактором для пущей эффективности капиталистического субботника. Хотя, конечно, любой горожанин уже, пожалуй, назубок выучил все эти пропагандистские картинки, глядящие на него вот уже несколько месяцев со всех углов. Всякие там сюжеты вокруг да около мусора, собачьего «дрэка» в неположенных местах или, скажем, знаменитое изображение мужика-горожанина (слава богу, вид со спины), справляющего свою естественную (слава богу, малую) нужду прямо на виду у гулящих трудящих, прислонившись к забору и — саркастически убийственная надпись автора плаката в углу картинки: «Дело нехитрое»… Сатира разит наповал. Ох, Вась, разит от всего этого за версту…

Правда, от плакатов этих практически маловато позитивных сдвигов: судя по сообщениям в прессе, нетерпеливые мужики-горожане продолжают, справлять нужду где попало. Как малую, так, бывает, и покрупнее… Посему тут и там слышатся в прессе и другие голоса страждущих: может, вместо того, чтобы плакаты развешивать да штрафами грозить мусорящим да справляющим не там и не то, лучше попробовать… устроить в городе побольше мест общего пользования для отправления естественных нужд и культурно-дисциплинированного бросания мусора? По-научному — общественных туалетов и мусорных урн, коих явно недостаточно в городе в расчёте на страждущую душу населения?.. Хотя, кое-какая действенность позапрошлой наглядной агитации всё есть: не прошло и двух лет, как в городе появились два новых общественных туалета… Но дальнейшее, видимо, — следующий этап в мыслительном процессе отцов города.

Мероприятие «Dreck-weg-Tag», надо тебе сказать, развернуто довольно широко: не только на улицах, площадях и возле собственных домов, но и в парках, и на зелёных газонах, а также в районе набережной и детских игровых площадок, гаражей и автостоянок плакаты: «Мусор — вон из домов и из лесов!»…

Словом, властями все поголовно горожане и горожанки были приглашены — многие письмами на домашний адрес — официально на трудовой бесплатный субботник, который начался ровно в 10 утра и продлился до 16-ти. И хотя болезненный процесс освобождения от «дрэка» длился не весь рабочий день, а как бы укороченный, но и этого хватило, чтобы дружному коллективу из 10 073 добровольцев избавить город, как выяснилось, от 113 тонн всяческого мусора.

То есть субботник, Вась, не волнуйся, прошёл чётко, как и планировалось: эти десять с лишним тысяч добровольных уборщиков, как здесь водится, пришли, вооруженные до зубов метлами, корзинами, вилами и синими целлофановыми мешками для мусора, на подготовленные сборные пункты. Причём, в акции участвовали, помимо рядовых горожан, многие начальники, должностные лица, народные избранники горсовета, ну типа… вместе с народом. А неподалеку в компании людей с метлами — весёлый блондин с… гитарой. Это популярнейшая здесь звезда-бард решил поддержать трудовой энтузиазм масс. Между прочим, именно этот артист выдвинул лозунг, который участники субботника моментально подхватили: «Содержи своё место чистым, как кошка!»

Да, забыл главное, Вась: каждому участнику субботника, дали по шапке, притом задарма! По фирменной темно-синей кепке с эмблемой субботника. Наличие на твоей голове этой кепки даёт тебе полное право в течение всего субботнего дня пользоваться общественным транспортом бесплатно. А после завершения праздника капиталистического труда — в 17.00 — усталые, но довольные своими результатами горожане и горожанки пришли на площадь перед Ратушей на праздничный митинг и театрализованное представление — с музыкой, танцами и, как им посулили перед началом акции, вконец дармовым буфетом! А потом, Вась, всех участников акции известная в городе пивоварня на Мюнстерштрассе традиционно угостила — и тоже бесплатно! — горячим супом гуляш и своим знаменитым тёмным пивом «Schlцsser Alt». Вкуснейшая «халява» собрала за столом около двух тысяч утомлённых, но весёлых помощников города в синих кепках. И я там был, и пиво пил… Правда, Вась, к сожалению, за свои кровные евро. Как человек без кепки.

Ну, не беда, я не остался внакладе: удовольствие обошлось мне дешевле, чем содрали бы в ресторане. Но зато, Вась, столько впечатлений, да и ностальгически вспомнил наше с тобой романтическое соцпрошлое. И опять же жене Любе рассказал всё близко к тексту. Бывай! И она, и я, оба, как всегда, типа с ба-альшим приветом.

Василий, добрый Гутен таг тебе от нас с женой Любой, конечно, но… Загрустил я тут на днях что-то, оглянувшись и наслушавшись по сторонам. И, надо же, Вася, такому случиться со мной: мысль в голову пришла. Правда, слава богу, одна. Но — невесёлая: что и говорить, многовато нас тут, на немецкой земле, стало. Я имею в виду русскоговорящих. Аж чуть ли не три миллиона уже, судя по ихней местной статистике. А ещё, представь, сколько неучтённых — гостей там разных, туристов с женами и детьми, командированных, транзитных… А это многомиллионное присутствие здесь нас таких («тьмы и тьмы», как напророчил когда-то поэт Блок, про которого я недавно узнал по-русски в одной газете), кстати, и так сильно чувствуется и видно без всякой статистики абсолютно ничем не вооружённым глазом. И даже ухом.

К примеру, если лет двадцать назад, находясь за границей нашей Родины в туристской поездке по ленинским местам и услышав за 2 недели пребывания там впервые русскую речь в супермаркете, я вздрогнул от неожиданности, то сегодня, слыша тут и там родные слова, я, ты не поверишь, Вась… тоже типа вздрагиваю. Правда, уже не от неожиданности, а совсем как бы от наоборот…

Ну, тебе, как другу давнему, могу рассказать. Трамвай тут — Штрассенбан, если точнее — в дневное время, как известно, довольно свободен: основное местное трудящееся население исправно отрабатывает свои зарплаты на рабочих местах. Однако сиденья тем не менее почти все стопроцентно заняты поголовно — домашними хозяйками, пенсионерами, безработными, нигде и ничему не учащейся молодёжью, бомжами… И прочими случайными пассажирами с детьми и инвалидами. Ну и я как-то расслабился, сижу, наблюдаю в окно капиталистический образ жизни со всеми его язвами и противоречиями, и вдруг слышу что-то до боли знакомое, на родном языке:

— Ну ты, бл… даёшь! — Я оглянулся: за моей спиной в кресле с ногами расположились двое парней. — Ты что, типа не врубаешься? Я ж его, бл… два раза… банул в ман… так он, сука, мне, бл… в натуре…, и …, ну… по…, я, бл… а он, бл… ты что, бл… типа оху… Ха-ха-ха!

— А с той бл… замельдовался? Ха-ха-ха-ха!!!..

Ты, Вась, что-нибудь из этого понял? Вот и я тоже… Отдельные звуки. Хотя, надо сказать, всё это было выдано весьма чётко, с отличной дикцией и, главное, — громко! И — абсолютный ноль внимания на присутствующую в этом же Штрассенбане местную коренную немецкую общественность в виде пенсионеров с детьми и инвалидами, бомжами и… см. выше. Ну, в общем, как у нас с тобой говорится, — знай наших!

И тут, как я понял, уже наших знают. И на всякий случай правильно опасаются. Вижу: двое пожилых немцев, может, законные супруги, озираясь на этих наших дискутирующих парней, молча пересаживаются на другое место, подальше от возникшей полемики, в самый конец вагона. От греха подальше. Я, честно признаюсь тебе, извини за эту трусость, вышел аж за две остановки до своей, прервав наблюдение из окна. Ну, чтоб не мешать парням спокойно общаться на их языке. А скорее всего, потому, Васёк, что с непривычки не выдержал просто физически, скапустился: слишком уж «велик и могуч», чересчур «правдив и свободен» оказался для меня их русский язык…

Ну теперь-то, конечно, я чуть попривык, слыша его повсюду — в тех же трамваях-штрассенбанах, в кафе и ресторанах, на вокзалах, в супер— и обычных маркетах, просто на улицах. И всюду — столь же чётко, с прекрасной дикцией, как назло, а также смачно и, главное, — громко! Прямо, Вась, вслух!..

И, знаешь, вот что ещё меня озадачивает. Почему-то они, эти наши с тобой разговорчивые соотечественники, убеждены напрочь, что вокруг никто их не понимает… Или, не знаю — наплевать на со всех сторон окружающую среду?.. Мол, «у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока»?… Так, что ли? А что же, интересно, эти самые буржуи?

Видимо, по каким-то еле уловимым признакам определив во мне русскоговорящего и русскослышащего, в том же транспорте-штрассенбане, один из «буржуев» наклонился ко мне и спросил тихонько:

— Энтшульдиген зи битте, исвиньите, вы не знайт, эти цвай юнге перзон разговаривайт на русски?

— Я… руссиш, — мямлю я и чувствую, Вась, что непривычно краснею. — Но… как бы вам объяснить… Местами — на русском. Как бы частично.

Он удовлетворённо кивнул и, вижу, чуть успокоился. Видимо, решил, что просто не вполне понимает такой хох-руссиш. Не все ещё слова наши знает. А только местами. Частично.

А мне, Вась, вспомнился другой случай. В строительном институте мы учились, если помнишь, в 60-х годах вместе с группой вьетнамцев. Это ведь были необычайно трудолюбивые студенты, не чета нашим. Мы ещё у них с тобой то и дело лекции сдирали да задания списывали… Но не буду о мрачном… Так вот они же грызли науку очертя голову, днём и ночью. Всем овладевали мгновенно, в том числе и русским языком. И, надо признать, очень быстро интегрировались в нашу русскую жизнь, всё понимали.

Хотя, как потом на поверку оказалось, не стопроцентно всё. Помнишь, однажды двое наших ребят слегка поспорили между собой крепко. Ну, как обычно, слово за слово. До мордобития. Один наш другому нашему, помню, ка-ак заорёт:

— Заткнись, засранец!

Ну, подумаешь, сказал и сказал, чего особенного, правда?.. А слышавший это вьетнамец вдруг спрашивает меня:

— Знаешь, я чего-то не все слова понял. Скажи, а что такое… «заткнись»?

…Так вот, Вась, что я подумал: эти капиталисты-немцы из моего штрассенбана, видать, в отличие от тех наших бывших вьетнамцев, не полностью ещё стопроцентно интегрировались в наше с тобой русское… Значит, наши крепкие слова для местного западного населения пока ещё не всем типа доступны, Как услышат — вижу, прямо начинают дёргаться, пересаживаться на другие места, а то и вообще выходить из транспорта, от греха подальше.

В общем, прихожу я к печальному выводу, Вась: хлипкий пошёл немец. Короче, надеяться на то, что наше русское «крепкое слово и немцу приятно», долго ещё не приходится.

Да что там немцу! Нам-то с тобой (и с женой Любой, конечно), если уж честно, самим — неужели так уж сильно приятно? Или что, может, понятно? Лично я, например, из того их содержательного диалога в трамвае только три слова и понял: «ну ты» и «замельдовался» (переделанное на русский немецкое «melden sich» — зарегистрироваться)…

То есть в деле понимания этого языка до вьетнамца мне, конечно, ещё далеко-о-о.

И тебе, Васёк, надеюсь, тоже. Ну, бывай, до скорого, я и жена Люба всё ещё с большим приветом!

Василий, здравия тебе желаю! Извини, долго не писал, и как раз по причине здравия. Своего, увы… А дело в том, Вась, что довелось-таки и мне тут энное время назад с немецкой медициной впервые вплотную познакомиться. То есть в немецкую больничку легонько загреметь не на шутку. В одно из посещений моего «домашнего врача», он при ближайшем рассмотрении меня в микроскоп обнаружил в моём бренном теле несколько совершенно лишних элементов… Наличие оных, по его словам, хотя и никогда и ни в коей мере не повредят моему богатырскому хрупкому здоровью, но, говорит, Вась, лучше всего их поскорее извести, пока не поздно. Притом извести не чем иным, как оперативным вмешательством в мою личную жизнь. И мне назначен был Termin (то есть день и час), когда явиться на операцию в больничку.

А накануне операции ко мне зашёл сосед по лестничной клетке, Herr Manfred (прости, Вась, что я тебе по-немецки, он же немец, а на русском называется герр Манфред), мой старый немецкий друг, «тёртый калач» в делах больничного быта (раз десять провалялся на больничных койках). Он заговорщически огляделся по сторонам, отвел меня в дальний угол моей жилой комнаты, при этом почему-то продолжая озираться, будто опасался, что тайные сведения, каковые он собирался мне сообщить, кто-нибудь, не дай бог, может подслушать.

— Я узнал, — прошептал на немецком сосед, — что вы завтра ложитесь на операцию, да?

Я молча кивнул на русском. Герр Манфред ещё раз огляделся по сторонам:

— Будьте оч-чень осторожны в больнице. И, главное, — внимательны!

— В каком смысле? — честно, Вась, я испугался. — Неужели ваши врачи могут под шумок удалить из меня что-то не то, пока я зазеваюсь под общим наркозом? Или вообще… бросят меня недорезанным?

— Не-ет. Не думаю… Это вряд ли, — как-то не очень уверенно успокоил меня сосед: такой исход ему, видимо, вообще не пришел в голову… — Ничего не берите туда с собой ценного — ни денег, ни драгоценностей, ни документов, ни вещей.

— А что такое может случиться? — не понял я. Я, кстати, вообще-то и сам не планировал брать в больницу ни бриллиантовое колье, которое приснилось жене Любе после того, как она увидела его на цветной обложке журнала «Bunte», ни толстую пачку купюр, которых нам с ней ни разу не удалось увидеть даже во сне… И не червонцы на взятки нянечкам: меня предупреждали уже, чтоб я выкинул из головы свой ценный российский опыт, так как здесь, мол, на цивилизованном Западе, оказывается, Вась, не берут в открытую…

— Как что?! Все могут украсть!

— Где украсть? В больнице??!

— Именно!

— Кто? Неужели врачи??

— О-о! Опять вы о врачах… Скажу вам по секрету: по больнице ходят не только врачи! Кто угодно может зайти в вашу палату, когда вас, к примеру, увезут на очередную процедуру, или засядете в туалет…

Наутро, собираясь в больницу, я послушно выложил деньги, газету с кроссвордами, авторучку и очки. И что ты думаешь, Вась: войдя в больничное фойе, я сразу же уткнулся глазами в огромное объявление, на котором черным по белому прочел:

«Пожалуйста, постоянно следите за своими карманами и держите сумки закрытыми — во избежание воровства!»…

Похоже, герр Манфред не зря озирался и шептал…

Это не замедлило подтвердиться ещё через пару минут. Любезная регистраторша, где меня «оприходовали», чтобы затем направить в мою палату, задала мне стандартные вопросы, вводя в компьютер данные на нового пациента. А потом машинально, с очаровательной улыбкой спросила: «Всё ценное, конечно, оставили дома?»… Я подумал, что она решила под конец нашей беседы пошутить: мол, все остальные органы, кроме подлежащего операции, я оставил дома?.. Я кивнул в знак понимания её шутки.

Потом только, выйдя из регистратуры, понял, Вась, что она и не собиралась шутить. В сопровождении медсестры мы с женой Любой вошли в мою будущую палату. «Битте, — сказала мне сестра, — вот это ваши соседи, это ваша кровать, а это — ваш шкаф с ключиком, сюда будете складывать свои вещи». И, перед тем как уйти, обернулась: «Надеюсь, ценных вещей среди них не будет? Всё оставьте жене, пусть унесёт домой».

«Да-да, — сказал я, уже готовый к возможности большого ограбления в больнице. — Никаких ценностей уже и нет. Ну, разве что кольцо обручальное»…

«Кольцо тоже отдайте жене, — твёрдо бросила сестра. Но, видя наше недоумение, подошла поближе и пояснила шепотом: — Всё, буквально всё здесь могут у вас украсть, разве не знаете?». И мы все понимающе улыбнулись друг другу…

Я тут же, при медсестре, чтоб не сомневалась во мне, с трудом содрал с пальца кольцо, отдав его жене Любе. Потом, когда уже ушла из палаты медсестра, я, озираясь на моих новых соседей, быстро переоделся в халат и в белые тапочки, а всё снятое с себя аккуратно сложил в мой шкаф, запер его на ключик, а ключик… машинально отдал жене Любе: пусть спрячет дома — мало ли… От греха подальше.

Теперь, Вась, надеюсь, тебе понятно, что все последующие пять дней моего пребывания в больнице — до операции и после неё — я был предельно, ежесекундно бдителен и вообще практически никуда не отлучался из палаты (кроме, естественно, нескольких часов, проведённых в состоянии общего наркоза, после чего, впрочем, тщательно проверил свои оставшиеся драгоценности тела: всё, к счастью, было на месте, помимо удалённых хирургами — и предварительно согласованных со мной — лишних элементов организма).

Придя за мной в день выписки из больницы, жена Люба, к моей несказанной радости, принесла мне свежий номер русской газеты и очки — я ведь не видел газет все эти дни. А также ключик от шкафа и обручальное кольцо. В ответ на её страдающий вопросительный взгляд я сразу же её успокоил: «Не волнуйся, дорогая. Операция прошла очень удачно: ни-че-го не украли!»…

Уже выходя из больницы, Вась, я вспомнил, что на столе в общем холле, что рядом с палатой оставил недочитанную русскую газету и очки. Не хотелось, конечно, возвращаться, но уж очень соскучился по чтению на родном языке, да и без очков, ты же знаешь, я не человек.

Вернулись к лифту. Поднялись на восьмой этаж, вышли в холл, подошли к столику — газеты не было. Очков тоже…

Вот такой, Вась, у меня случился опыт общения с немецкой медициной. Тьфу-тьфу-тьфу, всё обошлось. Бог с ней, с пропавшей газетой. Да и очки у меня запасные есть. Главное, Вась, здоровье, верно ведь? Здравия тебе желаю. И та же Люба, конечно, тоже. Бывай!

Гутен тебе морген, Василий. Жизнь продолжается, век живи — век учись. Вот разговорился я тут на днях с соседкой по клетке. По лестничной. И наслушался от неё такого на хох-дойче! Причем сначала, Вась, даже не вполне врубился в тему. И вовсе не потому, что язык чужой, а по причине полного абсурда ситуации… Ну, говорит мне: «Херр Фёдор, не поверите, но вот вам крест, сама прочла: зовут его Альфред и живёт он в… ванне! Причем живёт себе спокойно и счастливо уже не один день. И даже не один год: этот Альфред проживает в самой обычной ванне самой обыкновенной квартиры в городе Бохуме уже целую вечность — аж 33 года!»… А ты бы, Вась, поверил?

Вот и я тоже. Но реагирую спокойно, чтоб её не обидеть, молчу себе тихо, но говорю: «Может этот ваш Альфред сбрендил чуть-чуть вконец — в ванне то проживать. Мокро же… Или он просто бездомный бомж, которому негде обретаться, вот он и поселился в ванне у гостеприимных, добрых и отзывчивых людей, хотя и тоже, видать, чуть-чуть слегка ненормальных на голову?..» Ан нет, Васёк, всё тут, оказывается, не так просто. И хотя люди, пригревшие Альфреда и в самом деле и гостеприимные, и отзывчивые, и добрые, но всё-таки, увы, не ненормальные. Потому как ситуация в их ванной совершенно уникальна, нам с тобой не понять. А дело в том, что более 30 лет назад эту удобную и просторную ванну облюбовал для своего ПМЖ вылитый… речной угорь! Которого хозяева квартиры семья Рихтеров и нарекли человеческим именем Альфред. Правда, пишется он по-немецки «Aalfred», так как на немецком «угорь» означает «Aal». Вот такая история.

Которая начиналась так: те самые 33 года назад Рихтер-муж выудил из Рейна этого худосочного малька, который в конце концов вырос во вполне взрослого угря, став постепенно полноправным… типа… членом семьи. Вообще-то супруги хотели подать его к столу как экзотическое угощение. Но их дети решительно встали на защиту животного и — не позволили его убить и съесть. Угорь был спасён. И, представь, за эти годы Альфред так сроднился с приютившей его семьей, что переживал с ней все её главные события. Он хорошо приспособился к квартирным условиям городской жизни, с удовольствием грызет личинки комаров, отлично выглядит и вообще, похоже, чувствует себя по-человечески в своем водном пространстве ванны. Время от времени, ненадолго, Альфред вынужден покидать свое уютное убежище. Это когда тому или иному члену семьи нужна ванна, чтоб иногда и помыться… Тогда угорь безропотно перемещается из ванны в ведро с водой. Безропотно, потому что знает, что это временно, и скоро он снова окажется в своем любимом «жилище» в ванне. А чего? Соседям он не мешает, питание налажено. Не зажаривать же его теперь…

В самом деле, Вась, что ж мы звери, что ли? Хотя, с другой стороны… это, по-моему, растление какое-то: один ученый-зоолог в газете написал, что они так избаловали животное, что, если его выпустить, то на воле Альфред уже не сможет жить как все нормальные угри, так как, мол, «за годы жизни в неестественных человеческих условиях он уже растерял все свои природные способности». Вот так, Вась, своей неуемной любовью здесь губят наших с тобой братьев меньших…

Это ещё что! Любовь к животным не знает границ! А сколько шуму наделало здесь сообщение о том, что в одном городке оказался… сам мэр свинье товарищ! И так же, как и семья Рихтеров, мэр этот поселил домашнее животное среди своих домашних. И не в сарае, в подвале или на балконе, нет — прямо, Вась, в… жилой комнате жил себе этот всамделишный хряк по имени Карузо. А имя великого тенора хряк получил за истошный визг, которым встречает каждого приходящего в мэрский дом. Так вот, к этому свинству, представь себе, домашние мэра относились вполне терпимо. Больше того, жена мэра, оказывается, давно хотела иметь в доме какую-нибудь хрюшку, кроме мужа и детей, и мэр обещал ей обеспечить это свинство… Соседи, конечно, не очень рады такому соседству, но хозяин не даёт хряку волю и выгуливает его на поводке. Когда журналист спросил мэра: «Не понимаю, как же вы живёте в этом свинарнике?», отец города сказал: «Я и сам раньше не представлял, что я когда-нибудь буду постоянно жить под одной крышей со свиньёй. Однако теперь я, наоборот, не представляю себе, как бы жил без Карузо. Он уже полноценный член нашей семьи».

Как у нас говорят, Вась, «любовь зла, полюбишь и свинью»… Но, если серьёзно, то тут иногда наблюдаешь прямо чудеса человечности по отношению к животным. Например, к собакам. И ладно бы ещё в частном порядке, а то ведь и государство подключается душевно! Прочёл я недавно по-немецки со словарем в местной газете об одном типа проекте: «Андруиль — надежный госслужащий. Он беспрекословно слушается своего начальника, комиссара полиции Лауэра. Если комиссар приказывает Андурилю, например, принсти ему ботинки, подчинённый Андуриль в точности выполняет это приказание. Приносит начальнику просимые им две пары обуви»…

Ты скажешь, Вась, что и не такое угодничество мы знавали про разных подхалимов, да? Но не спеши с выводами: во-первых, этот Андруиль — не рядовой подхалим, а — собака, а во-вторых, эти две пары ботинок он принёс вовсе не для начальника, а для… самого себя: одна пара размера М — для задних лап и размера L — для передних.

Отныне Андруиль и его четвероногие «коллеги» при работе в полицейских акциях на улицах, которые зачастую хрустят стеклянными осколками, гвоздями и прочим остроконечным мусором, должны будут в обязательном порядке носить специальную защитную обувь. Каково, а?! Вот это забота так забота двуногих о четвероногих, ничего не скажешь. Ведь тут, в дни массовых празднеств столько разбитых пивных бутылок и всяких прочих гадостей намусорено, что полицейская собака может запросто поранить лапу или все четыре. Поэтому-то несколько месяцев назад полицейские, работающие с собаками, тщательно подбирали по всем размерам, а потом и заказывали в специальных обувных мастерских наиболее удобные «шлепанцы» для своих четвероногих коллег. Появилось сообщение, что, вероятно, скоро обувь для собак появится и в обычной розничной торговле. То есть не только для полицейских четвероногих. А и для рядовых друзей человека. Как тебе эта информация к размышлению, Василий? Неслабо, да? Ну ладно, пока, с приветом мы оба — я и та же жена Люба.

Гутен абенд, друг Василий, как поживаешь? У нас в настоящее время (или, как я уже на немецком привык, — zur Zeit), все, слава богу, о’кей, то есть, чтоб тебе понятнее, аллес ин орднунг. Правда, не стопроцентно «ин орднунг» в со всех сторон окружающей нас действительности. Что ни день, какую-то новую проблему узнаю в здешней жизни. Тут как-то ненароком разговорил я Юргена, соседа по клетке. И прошпрехали мы с ним пару часов на его хох-дойче, между прочим, на этой самой клетке, на лестничной. Да, я тебе забыл сказать про здешние нравы: все соседи в нашем доме разговаривают друг с другом исключительно на лестничной клетке. Откроют свои двери, выйдут на клетку и беседуют на вольные темы хоть по часу, хоть по два. А внутрь квартиры чтоб пригласить — ни-ни, не принято. И никто не обижается. И я теперь тоже, хотя и жуть как обидно, но вместе с тем, Вась, и противно чуть-чуть: так и тянет заглянуть в чужую квартиру, особенно жене Любе, ты ее знаешь… Тем более я заметил, что из соседской квартиры, когда открывается его дверь, какой-то завлекательный аромат завсегда распространяется по всему подъезду… Так вот, стоим мы с соседом Юргеном как-то часа два-три на клетке, ведем легкую непринуждённую беседу на общебытовые темы, и все это — в прекрасном загадочном аромате. Прямо типа не надышишься! Он вдруг и говорит:

— Не знаю, как у вас в России, а у нас не любят изобретателей…

— А вы что, изобретатель будете? — интересуюсь.

— Не буду, — говорит, — а есть! Лет уж 20 как. У меня уже с десяток изобретений придумано, но… Не дают ходу бюрократы!

Знакомые, Вась, речи, скажи? Мы-то с тобой как никто другой знаем, каково у нас было изобретателям и прочим рационализаторам. Чего гениальное случайно в голову придёт, помнится, сам не обрадуешься. Проклянешь все, пока по инстанциям находишься, чтоб лишний червонец в получку дали… Ан, оказывается, и тут, на свободном Западе, с этим делом тоже не сахар. Вот и моему этому соседу-изобретателю, по его словам, чинуши прямо-таки перекрывают кислород… Хотя, Вась, парадокс в том, что этот Юрген, долго и упорно ломает голову как раз над тем, как… освежить воздух! Причем освежить его в таком архиважном месте, зачастую единственном укромном уголке, где никто не мешает человеку подумать о своем, о наболевшем. Речь идет, ну ты понял уже, об обычном туалете. Чтоб тебе понятнее, Вась, — о совмещенном санузле.

И хотя, сама по себе тематика многолетних научных изысканий дотошного изобретателя, а Юргену уж 68-й пошел, согласись, не слишком традиционна для публичного обсуждения вслух, а для многих наших с тобой соплеменников как бы… весьма неблагозвучная, но только не для здешнего общества, да и для самого изобретателя. И правильно: дело-то житейское, как ни крути.

И вот, значит, уже в течение долгого времени наш новатор бьется над одной идеей. А осенила она его в процессе наблюдения за работающим крестьянином, который вывозил навозные кучи почему-то только в то время, когда моросил мелкий дождь… Инженера Юргена это обстоятельство так заинтересовало, что он спросил у крестьянина, почему тот поступает именно так. И причина оказалась простой: во время мелкого, распыленного в воздухе дождя смрад от свежего навоза, по словам крестьянина, «не так ударяет тебе в ноздри».

Тут и пришла моему соседу в голову интересная мысль: а что, если этот «принцип моросящего дождя» применить для того, чтобы избавиться от запаха в… туалете? Свой «исследовательский» туалет, как полагается, с унитазом и всеми необходимыми устройствами изобретатель соорудил непосредственно на открытом воздухе на территории собственного садового участка. Можно сказать, на глазах у всей дачной общественности и руководства садового товарищества. И, представь, ни огородное начальство, ни соседи-садоводы-любители, ничего не имели против. И даже от души переживали за своего ученого соседа: понимали, что в поте лица трудится пожилой человек в том числе и для их блага и комфорта. И вот совсем недавно Юрген успешно завершил работу над своим изобретением: средство и метод избавления от смрада в туалете были им найдены! «Это самое лучшее и полезное из всех моих изобретений, сделанных за 20 лет», — сказал он журналистам, продемонстрировав свое детище. Как оно действует? Очень просто, как все гениальное: «В тот момент, когда человек садится на сиденье унитаза, автоматически приходит в действие мое устройство, оборудованное специальным «шприцем» подобно пульверизатору, и сам собой внутри унитаза начинает вырабатываться распыленный «влажный туман» специального состава, дающего эффект свежего воздуха: микроскопические капли этого состава как бы «связывают» частички зловонных веществ, исключая тем самым возможное появление смрада в вашем туалете»… Вот, Вась, оказывается, откуда у нас по всему дому идёт этот аромат, когда сосед открывает свою дверь.

Ну, казалось бы: «Эврика!» Наконец-то в самом интимном уголке вашего дома ничто не будет отвлекать вас от сосредоточенного мыслительного процесса, но… Не так, оказывается, все просто в этой жизни. И здесь, на, казалось бы, абсолютно свободном Западе, представь себе, существуют те же проблемы, к каковым мы с тобой привыкли и во времена развитого социализма с нечеловеческим лицом. Иначе говоря, и здесь бедолага-изобретатель должен самолично и мучительно «пробивать» продукт своей творческой мысли сквозь толстые глухие стены бюрократического непонимания и холодного равнодушия: ни один потенциальный производитель нехитрого приспособления для освежения воздуха в туалете так и не выразил ни малейшей заинтересованности в том, чтобы превратиться из потенциального производителя в реального.

— Они больше заинтересованы в том, — печально говорит мне Юрген, — чтобы штамповать привычную продукцию, всячески противясь освоению новинки. Не хотят думать ни о перспективе, ни о пользе для людей, ни, следовательно, о своей собственной выгоде в конечном счете.

Новатора поддерживают пока только в общественном Союзе изобретателей. Но, Вась, ты ж понимаешь, что нет у них ни денег, ни власти, чтоб помочь Юргену. Жаль мне его, но больше жаль — всех нас: какой бы аромат нас окружал постоянно! А не только в те часы беседы с соседом на лестничной клетке при приоткрытых дверях его квартиры!.. Вот так Василий, до скорого, я, как всегда, с приветом. И с той же женой Любой. Чао!

День тебе добрый, дорогой Василий! Хорошее слово «дорогой», правда ведь? А что, такая дружба, как у нас с тобой уже много лет — дорогого стоит. Тут вокруг, кстати, от местного населения тоже часто слышится: «дорогой» да «дорогой»… Правда, не в нашем с тобой высоком смысле, а в ихнем — «дорогостоящий». То и дело: «teuer да teuer»…

Увы, Вась, это жестокая правда жизни: всё дорожает… Можно, конечно, обивать пороги инстанций, якобы влияющих на политику цен. Можно жаловаться в газету на то, что овощи подорожали чуть ли не вдвое после введения евро. Можно, наконец, начать торговаться с продавцом, канючить, взывать к его совести, топать ногами, угрожать на немецком без акцента… Но все это, скорее всего, ни к чему не приведет: если тебе позарез нужен для щей кочан капусты, ты его купишь всё равно. Хотя и ужас как жалко денег.

А вот эти две бойкие дамы, о которых прочел в местной газете, а потом рассказал мне знакомый немец (как потом выяснилось, наши с тобой соплеменницы, из Омска), ни в какую не хотели эту капусту покупать. И не потому, как ты наверняка подумал, что денег на кочан нету или тоже жалко, и не по той вовсе причине, что такие уж из себя принципиальные и гордые славянки. Отнюдь. Они, Вась, просто-напросто оказались весёлыми и находчивыми, рассудив так: если можно взять задарма, зачем же тратить кровные евро?

Сказано — сделано. Дамы, обе примерно сорокалетние, весьма солидного вида, в серьгах и татуировках, сели в свой роскошный «Мерседес» и отправились из нашего с ними города на запад земли. Там, в посёлке N. (не называю, Вась, чтоб не обвинили в рекламе), ждало их широкое поле капусты. Вернее сказать, это они ждали. Милостей от природы… Было это среди бела дня. Дамы довольно уверенно вышли из машины и, вооружившись заранее приготовленным ножом и пустыми мешками, стали деловито наполнять свою личную тару абсолютно чужой капустой… Притом так уверенно (чувствовалась деревенская сметка), словно своей с огорода. Они уже успели заполнить полтора огромных мешка (один из них уже даже преспокойно лежал в багажнике «Мерседеса»), как откуда ни возьмись перед ними на поле вырос непредусмотренный мужчина. То есть это в их планы явно не входило. «Что вам надо, Herr?» — подняли они головы, недовольные тем, что им помешали воровать. «Извините, милые дамы, но это я хочу вас спросить: что вам надо на моём поле?» — спросил дам на родном ему языке ошарашенный владелец капустного поля. «Оставьте нас в покое, Herr, — на чистом русском отмахнулись занятые делом дамы от мешающего незнакомца. И неожиданно перешли в атаку, но уже на ломаном немецком: — А чем вы докажете, что это поле ваше?» Хозяин капустного поля онемел от такой наглости…

Потом уже он поделился новостью с соседями и сказал, что вообще-то самому факту воровства овощей с его поля жителями больших городов не очень удивился: «Такое происходит чуть ли не каждый день. Поражает другое: эти люди воруют овощи и цветы с чужого поля и считают ещё, что правы! А некоторые, как вот эти иностранные и на вид солидные дамы, вели себя при этом довольно нахально: «Как будто это не они у меня крадут, а я у них… Дня три назад я застал на месте преступления еще двух женщин. Так они вообще обругали меня и, убегая, бросили в меня всю украденную капусту»…

На вопрос о том, почему же он не обратился в полицию, капустный владелец сказал, что «может быть, там посчитают это не настоящим воровством, а желанием этих неимущих голодных людей просто тут же съесть овощи… И мороки с ними не оберешься: придется ежедневно обращаться в полицию. Причем каждый раз мой ущерб будет в размере всего нескольких евро, и полицейские нас просто засмеют. А если дело дойдет до суда, то, кто знает, на нас могут списать все судебные издержки»…

А представитель ихней полиции, узнав об этом случае, сказал газете: «Хозяин не прав! — Это самое настоящее воровство. Скверно то, что горожане, занимающиеся этим промыслом, не знают законов, да еще и ведут себя необычайно нагло. И мне странно, что в полиции до сих пор нет ни одной жалобы на любителей дармовщинки». Полицейский порекомендовал владельцам полей все же сообщать органам правопорядка о каждом случае воровства: писать хотя бы маленькую бумажку, и меры к ворам будут приняты. Во всяком случае, с теми нашими дамами именно так и поступили. Правда, Вась, не полиция, а сам хозяин: он предложил воровкам выбрать самим — либо он сообщит о них в полицию, либо они ему оплатят цену украденной капусты. Дамы, естественно, подсчитали в уме, что им выгодней, и — тут же заплатили за всю капусту сполна: 2 евро и 70 центов… Такова цена воровства.

И что, Васёк, меня изумляет: некоторые наши люди пытаются и здесь жить так, как привыкли, когда все у нас было государственное, то есть — ничье. Недавно встречаю знакомого, с которым мы приехали сюда примерно в одно время, вместе мучились на языковых курсах. Потом я слышал, что работёнку себе нашел хорошую, машину купил… Так вот, вижу, смурной он какой-то, лица на нем нет. В чем дело, интересуюсь. Его прямо прорвало: тут, мол, в этом треклятом капитализме, совершенно звериные правила. Типа человек человеку — волк. Оказалось, что его на днях лишили работы. Ни за что, ни про что. Полгода проработал продавцом в отличном супермаркете. И языка вроде особенно знать не требуется, и от дома недалеко, да ещё обеды оплачивал хозяин… Вообще, говорит, хозяин был сначала хороший мужик, понимающий. Разрешал своим продавцам, например, после каждого рабочего дня уносить домой бесплатно по 3 бутылки пива. Ну, Вась… мы ж с тобой знаем: где 3 бутылки, там и все четыре… Кто типа считает, верно? Так вот втихаря двое наших (остальные продавцы из коренных были) прихватывали, бывало, 5–6, а то и прямо все 7 бутылок. И к ним ещё кое-какой закуски — рыбки там, ветчинки, сырка. Пивко-то тут, читал небось, не «Жигулевское» как никак. Чем плохо? А плохо одно: продолжалась эта сладкая халява только недельку-другую, а потом… подсчитали — прослезились. Капитализм — это учет. Такой наглости хозяин не вынес, уволил обоих. И мой знакомый, бедолага, все никак не возьмет в толк, за что ж его так несправедливо турнули. Ну, привык человек за сорок лет в своем Липецке жить по принципу «папа с работы принёс», и никак не отвыкнет… Хотя, конечно, кто ж спорит, жизнь дорожает, против этого не попрешь. Но и не сопрешь, оказывается. Да и не надо. Проживем и без этого. Обнимаем тебя, Василёк, не грусти!

Вась, привет тебе. У нас тут тоже не соскучишься. Вот ещё новости: на многие города и отдельные веси страны нежданно-негаданно свалилось изобретение, озарившее мудрецов из могучего телефонного концерна: новейший дизайн уличных телефонов-автоматов.

Конечно, Вась, можно было бы только порадоваться за никак не утихающее биение творческой мысли изобретателей и рационализаторов фирмы-гиганта, ещё не так давно абсолютного монополиста в обслуживании населения страны этим видом связи. Раньше-то, в сладкие времена монополизма, было гиганту, конечно, полегче: всё, что ни вводи в практику, принималось автоматически. Конкурентов-то не было, куда ж мы, несчастные клиенты, денемся от навязчивого сервиса. Нынче же ситуация, как назло, изменилась, капитализм пришел-таки и сюда, приходится гиганту поневоле учитывать и пожелания трудящихся, и действия конкурентов, и интересы, прости господи, населения… Правда, мы ж с тобой знаем, учитывать-то порой ох как неохота. Вот и с этим уличным изобретением теперь непонятно как быть…

А дело в том, что нам, несчастным клиентам, — вот ведь небывальщина! — часто приходится бывать на улице в роли обычных прохожих. Которым, и такое тоже в этой жизни случается, вдруг надо срочно куда-то позвонить, а «хэнди» под рукой нет (да и дороговато звонить, если б и был)… И ты бросаешься к будке автомата. А её… нету на привычном месте! Нет, Вась, не пугайся, автомат-то сам есть, а вот будки — увы и ах. А на улице, как нарочно, порывистый ветер, переменная облачность, временами небольшой дождь, временами — большой. Да и грохот от проходящего трамвая и работающего автокрана. А тебе звонить позарез надо… Проблема, а? Тут и там слышишь недовольство горожан: мол, какому ж умнику пришло в голову «рационализировать» прежние уютные телефонные будочки, превратив их в узкие столбы с висящими на них аппаратами? Без крыши над головой, без стенок по бокам, без двери, которой можно было закрыться и от ветра, и от дождя, умеренного до сильного, и от шума городского, а заодно и от длинных ушей уважаемых прохожих. То есть, получается, интимно звонишь прямо «на семи ветрах»… И жалобы, кстати, идут во все ведомства, по здешнему — «амты». А, например, один из шефов земельного Союза городов и коммун, нашего народного заступника, просто негодовал в беседе с журналистами: «Это якобы „дешёвое конструкторское решение“ — новые уличные автоматы — нарушает законные права человека»… Вот как, Вась. Ни много ни мало.

И что, ты думаешь, ответил бывший гигант-монополист страдающим потребителям своей продукции? А, как мы с тобой уже привычно знаем по нашему соцопыту, ничего. Правда, для приличия, в ответ на жалобы клиентов представитель концерна-гиганта формально признал: «Всё правильно, так и есть. Но мы, меняя старые телефонные будки на новые конструкции, сделаем всё для защиты наших дорогих клиентов от атмосферных, шумовых и прочих внешних нежелательных воздействий. Но… сделаем только там, где это позволит место и конкретные условия в городе».

И знаешь, Васёк, в ряде «мест и конкретных условиях, это уже делается и выглядит так: с раннего утра появляются два монтёра в фирменных спецодеждах с отвёртками, молотками и шурупами в руках. Они ловко монтируют на столбах-автоматах верхние плексиглазовые части — крыши, а затем и боковые стенки. Которые, по мысли внедрителей новшеств, предназначены для защиты звонящих от ветра и атмосферных осадков. Правда, защиты лишь… верхней части тела звонящего. А, спрашивается, как же быть, Вась, с не менее важной частью нашего с тобой тела — нижней?..

Всячески расхваливая нововведение, представитель гиганта выискивал всё новые и новые аргументы: «Наша акция — весьма эффективна экономически: одна прежняя телефонная будка обходилась нам в среднем в 5000 евро, в то время как новая — лишь в 2500, то есть вдвое дешевле». И несмотря на то, что в целом по стране зарегистрировано уже много миллионов владельцев «хэнди», гигант изо всех сил надеется победить в борьбе за рынок: ведь, как ни крути, разговоры в уличном автомате пока ещё существенно дешевле, чем по мобильному телефону. Сегодня этих худосочных столбиков поставлено по всей стране более 100 тысяч. Интересно всё-таки, к каждому ли такому столбику в конце концов — под давлением неугомонной общественности — фирма будет вынуждена привертеть дополнительно крышу и боковые стенки? И станет ли в этом случае операция по замене автоматов столь же экономически выгодной владельцам «дешёвого конструктивного решения»? Скорее всего, по-моему, окажется в который уж раз верной старая русская истина: скупой платит дважды…

Да и помимо этого, убеждены «рационализаторы», общие расходы на эксплуатацию и содержание новых автоматов будут резко меньшими, чем при амортизации прежних традиционных будок. Оказывается, «из-за безобразного отношения клиентов к телефонному оборудованию будок, да и просто элементарного варварства отдельных хулиганов в среднем на каждую телефонную будку ежемесячно требуется тратить не меньше 300 евро, чтобы как-то поддерживать в рабочем и внешне пристойном состоянии эти переговорные пункты: то дверь выломана, то изгажена кабинка пьяными прохожими, то вырвана трубка, ещё что-то подобное. А нам всё это чинить»… В общей сложности, как ответственно заявил прессе представитель бывшего монополиста, «до сего времени только на одно устранение последствий вандализма по отношению к кабинам автоматов концерном было истрачено более 6 миллионов евро! Конечно, на обслуживание новых аппаратов не уйдёт столько средств, согласитесь».

Согласимся, а куда ж мы денемся. Потому как мы, Вась, многострадальные потребители, снова оказываемся в ловушке: хотя в сфере, так сказать, домашних телефонных услуг фирма-гигант вроде бы уже не является монополистом и вынуждена идти на разные уступки клиентам, однако в области «уличной» телефонизации и соответствующего сервиса мы всё ещё целиком зависим от этого гиганта. Правда, Вась, не все так уж мрачно. Тот же упомянутый народный заступник — шеф земельного Союза рейнских городов и коммун — пообещал страждущим уличным пользователям автоматов: «Несмотря на эти половинчатые решения телефонного концерна по устройству дополнительных крыш и боковых стенок от ветра и дождя, мы будем продолжать бороться за интересы потребителей».

Вот видишь, как хорошо. Только это, Вась, и утешает. И меня, и жену нашу Любу, которые все, по-прежнему, с большим приветом! Бывай.

Привет тебе, Василий! Какое же это счастье, что мы с тобой общаемся, верно? Хотя, может, для тебя это пустяки, а мне-то отсюда… ох как важно! Двумя русскими словами с нормальным другом переброситься — ну иногда просто невтерпеж. Отвести душу, поболтать, чтоб не перебивали, поспорить, чтоб не возражали, в жилетку поплакаться без запинки, помолчать, и желательно, Вась, — на чистейшем родном языке. Вот тут в чём настоящий дефицит обнаружился.

Хотя, конечно, есть и тут укромные русскоязычные места, не без этого. Вот на днях в одном нашенском, явно торговом заведении, продмаге-супермаркете, куда охотно приходят наши люди, смотрю: никто вроде ничего не покупает, то есть процесса «товар-деньги-товар» как такового не наблюдается, а очередь к прилавку грудится, да еще легкие и непринужденные беседы друг с другом и с продавщицей без толку ведёт. Ну я, терпел всё это, но, спеша, как всегда, куда-то и видя, что очередь, как та подмосковная речка у Соловьева-Седого, «движется и не движется», неназойливо так намекаю громко продавщице (ну, чтоб не враз ее женское достоинство тупостью своей оскорбить):

— Извините, говорю, а выручка-то у вас какая-никакая тоже бывает? Минут двадцать уж прошло, а… не похоже как-то, чтоб кто чего ценного купил у вас…

А она, наша закалённая труженица прилавка, совсем не обиделась на мою тупость, терпеливо разжевывает клиенту:

— А у нас, дорогой, здесь не просто торгуют — у нас здесь разговаривают, у нас здесь душу отводят…

Не стал я, Вась, достаивать эту бесцельную очередь, отвел душу куда подальше из магазина в тот раз…

…Но, как говорят у нас и у немцев, не плюй в колодец… Тут через какое-то время и меня прихватило: с утра пораньше поругался с женой Любой, хлопнул ей даже дверью, и — голодный, мотаюсь по городу. А на углу у нас тут как раз знакомый и вполне русский ресторан. Прохожу в хорошо знакомый зал и сажусь за столик к хорошо знакомому официанту Мише.

— О, сколько лет, сколько зим! — ко мне подбегает на родном языке знакомый официант Миша, подает меню и подсаживается, хотя ему вроде и не положено. — Мне вроде не положено, но тут такой редкий гость, в кои-то веки!.. Как наши дела?

— Есть охота, Миша, — признаюсь ему как на духу. — Та-ак… Значит, на первое мне…

— А что, поссорились с супругой Любой? И очень хорошо! А то прямо тут поболтать не с кем. Все куда-то, черти, спешат, подгоняют, будто официант не человек.

— Не обращайте внимания, — говорю, — Миша. Мне, значит, на первое принесите рассольник «по-нижневартовски», на второе…

— Да как же не обращать-то!? Не все ж понимают нас, как вы. И что, тяжёлая вышла ссора? — Миша придвинулся ближе.

— Да нет, не волнуйтесь, из-за ерунды. Просто… я считаю Элизабет Тейлор хорошей актрисой, а жена моя Люба… В общем, как я сказал, рассольник «по-нижневартовски», лангет «по-крыжопольски», со сложным гарниром…

— Со сложным? — переспросил Миша.

— Хорошо, Миша, не надо со сложным, если вам сложно… Несите с простым. Чтоб вам попроще. И, если можно, — побыстрее, а то уже мутит…

— Понято. А жена?

— Что жена? — вздрогнул я. — Ах, это… Ну… у неё другое мнение. Она считает, что я вообще бабник. Что для меня любая — талант, лишь бы грудь во весь экран… Да, и ещё, пожалуй, томатный сок. Ну и салатик, конечно.

— Конечно! А ей-то, наверное, Тома Круза подавай, не меньше, да?!

— Да-да, — сказал я. — Причем, если можно, — с креветками…

— И всё? — удивился он.

— Нет. Ещё сказал ей, что не приду сегодня обедать. Вот и зашел к вам…

— И очень правильно сделали! — поддержал Миша. — Надо же с кем-то отвести душу по-русски!

Он вдруг о чём-то вспомнил, вскочил со стула и скрылся на кухне. Минут через десять он появился с кучей блюд на подносе, радостный, словно нёс мне спасение от голодной смерти. Однако… раздав всё направо и налево, Миша с пустым подносом подсел ко мне.

— Заждались! — участливо поинтересовался он. — Да-а, вы совершенно правы, не разбираются у нас ещё в киноискусстве. Да вы возьмите хотя бы позднего Антониони!

— Поздно, — мрачно пошутил я. — На голодный желудок его не возьмёшь.

— Ха-ха-ха! А как вам эта его пресловутая некоммуникабельность, а?!..

Его окликнули слева. Криво улыбнувшись мне, Миша умчался. Вернулся быстро, минут через пятнадцать, подав соседям какую-то аппетитную дичь с яблоками.

— Извините, что отвлёкся… Черти, сбили мысль! Не дадут спокойно с нашим человеком пообщаться от души. Так на чём мы с вами… Ах да! Так если взять последние ленты Куросавы…

— Куропатки!..

— Что?.. Я говорю, Куроса…

— Куропатки! Конечно, куропатки, — догадался я. — Им там, на соседний столик, вы принесли куропатки с яблоками, да?!!

Его окликнули справа… Когда он вернулся, я этого даже не заметил.

— Ну, как вам у нас?.. — улыбнулся Миша. — Аллес кляр?

— Аллес… Вернее, нет — все, Миша, хватит, — выдавил я из себя. — Рассольник по-…, лангет по-… не надо, бог с ними, пошли они все по-… А вместо сока можно стакан молока. Чтоб вам попроще…

— Мо-ло-ка… — Миша глубоко задумался. — По-моему, его нет. Но… знаете, для вас я найду! Кстати, в одной рецензии писали, что если в фильме все эпитеты и метафоры доведены до гиперболы, то… не помню дальше… Надо поискать эту газету… Я сию минуту!

…Спустя полчаса он пришёл сияющий. Наверное, нашёл-таки для меня молоко.

— Нашёл!!! — обрадованно шепнул он мне, пробегая с подносом мимо, к другим столикам. Рассчитавшись с соседями, он снова склонился надо мной: — Нашёл, представьте себе! Конечно, валялась в кармане плаща. Вот. — Он положил передо мной измятую газету с рецензией. — У них там, в Голливуде, говорят, на актёров жуткий голод!

— У них… голод?! — Я посмотрел ему в глаза. — А у нас? Вернее, у вас, здесь — не голод?!.. Рассольник, салат с креветками — вы случайно не забыли?!

— Что вы!? Как же можно! — официант Миша, обиженно открыл свой блокнот. — И ещё лангет. И молоко вместо сока, верно? Все четко. Видите, ничего не забыл, это же моя работа. Вот вам и счёт: девять семьдесят. Что-то вы сегодня скромно…

Я уплатил ему по счёту и, шатаясь от голода, вышел из знакомого и абсолютно русского ресторана. И представь, Вась, я шёл и думал, что эта ихняя Элизабет Тейлор… не такая уж, в сущности, и талантливая, а? И чего я из-за неё полез в бутылку?.. Жена Люба-то, пожалуй, в чём-то права… Ты-то сам, Васёк, как соображаешь?

Но… с другой стороны, и этот Миша вроде прав: иногда с кем-то отвести душу, как вот мы с тобой, особенно на чужбине, — очень даже полезно. Для здоровья. Чего и тебе, Василий, желаю. И жена Люба желает, хотя мы с ней пока не разговариваем, но оба — с приветом… Пока-пока.

Василек, гутен таг тебе, дорогой! И от жены Любы — тоже. Скажу тебе по секрету одну вещь: оказывается, это большое счастье, когда у человека есть дом. А тем более, если не один. Только здесь я это осознал, Вась. В прошлый вторник.

Жене Любе, как ты понимаешь, сказал, что иду в библиотеку, а сам: в знакомую кнайпу (ну, это по-ихнему, пивная) завалился: жара была… Недолго, минут сорок посидел, всего на три кружки фирменного тёмного пивка «Schlцsser Alt» евриков хватило, маханул их и — домой направился… Правда, по пути в овощной лавке еще пол-арбузика употребил: жарко же. Намылился уже было к дому, но, Вась, дело житейское… чувствую, не дойду: пол-арбуза и три пива давали себя знать. Против физиологии, Васек, не попрёшь: накопленная в моём несчастном организме жидкость настоятельно искала выхода. А его, похоже, не было…

По крайней мере, в требуемые сжатые сроки. Алкаемой кабинки с черными силуэтами человечек в брючках и юбочке на дверях и такими манящими словами «Herren» и «Damen» в обозримом пространстве, как назло, не наблюдалось. А до дома, до уютной привычной кафельной комнатки, оазиса для уединения, было, увы, слишком далеко, полчаса на трамвае, которого ещё надо дождаться…

И тут — вот везение! — я вспомнил очень кстати про свой второй дом, мимо которого как раз проходил мой путь. Спасительная память высветила в моей голове ярко-зелёный плакат, всегда висящий в фойе нашей русскоговорящей Общины, и напоминавший всем нам, её членам, что мы в этом помещении желанны в любое время суток: «Община — ваш второй дом!». Конечно, я обрадовался спасительной идее, возможности скорого избавления от тяжести проклятой физиологии, вспомнив о том, что в моём втором доме мне будет столь же уютно в уединении, когда я сбегу по ступенькам лестницы в подвал (по здешнему — Untergeschoss) и окажусь наконец в кафельном рае с тем самым черным силуэтиком в брючках на двери…

Я подошёл к хорошо знакомой ограде здания Общины, у ворот которой беседовали мужчина и женщина, и, машинально напялив на лицо традиционную улыбку (мол, «Guten Tag!», ребята!), намеревался, не задерживаясь, прошмыгнуть внутрь, непосредственно к входным стеклянным дверям. Но, Вась… не тут-то было!.. С первого раза прошмыгнуть не удалось. Путь неожиданно перегородили, плечом к плечу, сразу оба беседовавших — и мужчина, и женщина:

— Энтшульдиген, — строго сказала дама, позабыв надеть улыбку. Мужчина синхронно перевёл мне её мысль: — Вы куда?

— Я?.. — не понял я, не ожидая преграды. И хотел уже было продолжить своё поступательное движение вперед, но что-то мне мешало: это было тело мужчины.

— То есть… кто? Я, что ли, куда? Я туда, внутрь.

— Вас воллен зи, Херр…? (Куда, мол, прёшь, козёл?) — дама, оттеснив своего собеседника, похоже, была настроена решительно. «Какой-то форменный „no passaran!“, — вспомнилось из литературы. Но все мысли и чувства мои в этот момент вообще-то были совсем не о том… Ты ж представляешь: физиология в виде пол-арбуза и трёх кружек пива давила на меня изнутри, ударяла в голову и мешала сосредоточиться. А тем временем бдительная дама встала грудью на защиту здания и не собиралась отступать: — Вас воллен зи?

От такого напора и необходимости что-то быстро соображать у меня слегка помутилось в голове, что немедленно откликнулось давлением в нижней части переполненного организма… Я попытался выдавить из себя что-то на понятном ей языке. Но попытка оказалась неудачной…

— Можете говорить по-русски, — пришёл мне на помощь мужчина-собеседник, который при ближайшем рассмотрении оказался не собеседником, а таким же охранником, как и дама. Только уже русскопонимающим.

— А что говорить-то? Мне надо туда, в нашу общину, в мой «второй дом»… — промямлил я, но охранники всё равно, кажется, меня не понимали. Не давали беспрепятственного прохода, стоя плотно прижавшись друг к другу. Протиснуться между ними было нереально. Тем более мне в моём состоянии, когда малейшее давление на мой организм (и даже простое прикосновение к нему, особенно в нижней, самой чувствительной его части), могло кончиться конфузом на всю улицу… Я продолжал мямлить: — Ну… Не могли бы вы пропустить меня туда?.. Я хочу… там… (я вспомнил вдруг)… посмотреть объявления на Доске объявлений!

— Вас загт Херр? — нетерпеливо спросила мужчину дама (мол, «что несёт этот русский Херр?»).

— Он хочет почитать объявления в фойе, — бросил он ей на хох-дойче, а потом мне: — А вы, собственно… кто такой?

— Я собственно?.. — Я стоял и ёрзал уже на одной ноге, а другой пытался зажаться так, чтобы не случился вышеупомянутый конфуз на всю улицу. Да и штрафы за подобные конфузы здесь, я слышал, берут сумасшедшие. Себе дороже. — Я… обычный член…

— Член?

— Да. Общины, — почему-то уточнил я.

— Вы что, действительно член? — он, похоже, мне не верил.

— Член, конечно, член! А как же! Нашей общины!! Член!!! Могу показать…

— Ах, член… Он член общины, — повернулся охранник в строгой даме. — Наш член. И, говорит, может показать…

— Что показать-то? — не врубился я, хотя все мысли были об одном: «Если, не дай бог, попросят показать, мой организм лопнет»…

— Ну, раз член… А оружие у вас есть?

— Какое ещё оружие?.. И зачем оно мне здесь, в моём втором доме?

— Ну как зачем? Для самообороны, допустим…

— А на меня вроде никто не нападает… Только вот вы. Так мне можно пройти? — Я нетерпеливо двинулся вперёд, но тут вновь возникла дама. И опять за своё:

— Вас воллен зи?

Я, Вась, не выдержал и ка-ак психану им на хох-руссиш:

— Я член! Член, как и вы! Могу показать… Вот… моя фамилия, видите… Член Общины! Община — мой второй дом! Там плакат об этом висит, если помните… Может человек свободно пройти в свой дом, даже если он у него и второй?!.. Я больше не могу терпеть!!! Я член и хочу пройти в мой дом, чтобы, извините, хотя бы просто пос… пос…

— Посмотреть! Он хочет посмотреть на доску объявлений! — перебил меня охранник, переведя ей с русского на немецкий мою суть… Она медленно, нехотя, пошла открывать своим ключом дверь в мой второй дом.

…Ну, Вась, ты представляешь себе, как я пулей вбежал в фойе, позабыв про всё на свете, кроме своей нужды, хотя, в сущности, и довольно малой… Оказавшись в кафельном раю, я в тот же миг понял: вот оно, настоящее счастье! Счастье, когда у человека есть дом. А тем более, Вась, — второй…

Только, умоляю, не проговорись жене Любе, которая все еще думает, что было все это со мной в библиотеке, ладно? Бывай, твои, с тем же приветом!

Гутен морген, Василий! Не могу с тобой не поделиться нечаянной радостью: за отчетный период больше стало у нас здесь русских писателей на душу населения! Ну, когда-то, помнишь, Вась, мы неправильно ошибались сильно, полагая, что писатель — это… Гоголь, ну еще Пушкин, может, Толстой… и ещё два Толстых, кто в курсе, Горький там, Достоевский Федор Михалыч, Жванецкий Михал Михалыч… Словом, раз-два и обчёлся. Само собой, мы с тобой втихаря догадывались, что коммунисты пудрили нам мозги, цензуру внедряли. А сейчас, слава богу, с этим проклятым наследием покончено, тем более здесь, на вольном Западе, демократия нас окружила со всех сторон, полная тебе теперь свобода самовыражения. То есть выражайся, сколько влезет, и ты — писатель и больше ты никто! Делов-то!.. И, если приглядеться, многие из нас, оказывается, — форменные писатели, в натуре! А не только какой-нибудь там Толстой и ещё два Толстых…

На днях читаю объявление в одной местной русскоязычной газете: «Такого-то, во столько-то ноль-ноль, состоится встреча наших писателей с писателями из N-штадта». Понял, Вась, направление мысли? То есть имеется в виду, что в моем городе, как, впрочем, и в N-штадте, есть писатели. Во множественном числе! То есть, их много, значит, писателей.

Это, разумеется, радует. Много писателей это добрый знак, хорошая тенденция, согласись, Василий. Совсем недавно-то, помнишь, я тебе писал, что было среди наших собратьев-иммигрантов, наоборот — много генеральных директоров. Бывших, конечно. Ну просто каждый второй! С кем ни поговоришь — я, говорит, там был гендиректором… Прямо, не иначе, красные директора прибыли сюда на ПМЖ. Ну, то есть, понимай: на усиление нашими развитыми социалистами ихнего недоразвитого капитализма (хотя, ради правды жизни признаем, что были еще там, помимо гендиректоров и отдельные главные инженеры, главврачи, ну и помельче кто — академики там, доктора, прочие кандидаты в науку… Но в основном, Вась, все-таки генеральные). И вот этот десант из вечно ворчащих, недовольных отсутствием подобающего пиетета гендиректоров, мощный, никому не нужный интеллектуальный потенциал высадился нежданно-негаданно и приземлился как снег на голову на чужой неподготовленной государственной шее, на «социале»… Как-то я услышал на эту тему даже целую поэзию, хотя и довольно высокую: «Ни радостей нет и ни болей,/ не нужен твой потенциал…/ Замучен тяжёлой неволей,/ приходишь куда? В «социал»…

А суть в том, Вась, что столько гендиректоров да академиков на ни в чём не повинную душу местного населения — это было, конечно, слишком уж многовато чересчур. Тем более, что тут же стали самими нашими производиться смелые разоблачения в собственных стройных рядах. Вдруг, например, выяснялось, что бывший председатель суда Такой-то — на самом деле совсем не Такой-то, как о нём думали, и, хотя действительно был там председателем суда, но как бы… — вполне товарищеского, в домкоме… А генеральный директор Сякой-то в прежней жизни имел, оказывается, не три секретарши, как всем тут заливает, а три судимости, а секретарш имел только две, да и тех имел не враз, а по очереди, за что, впрочем, и имел судимость… В общем, надуть попытались своих же собратьев по счастью, цену себе набить хотели с корыстной целью. Да вовремя были изобличены.

Но со временем, слава богу, страсти улеглись, генеральными директорами и академиками, не говоря уж о членкорах, быть здесь нашим собратьям по счастью стало совершенно бессмысленно, да и непрестижно. Делать нечего, и все постепенно переквалифицировались в писатели и поэты.

И это вообще-то правильно. Потому как ясно же, что нет более плёвого дела, чем писательское. Конечно, не у всех с первого раза получалось. Но тут уж как повезёт. Искусство-то требует жертв. И эти отдельные жертвы стали мне в последнее время попадаться одна за другой. Встречаю как-то на улице одного нашего, которого я еще недавно держал, как и все мы, за вылитого генерального директора, хотя все, конечно, прекрасно знали, что на самом деле он — бывший бухгалтер, хотя и старший, в криворожском ЖЭКе. Мрачный идёт такой, но, как здесь и положено, улыбчивый оскал держит через силу.

— Привет, — здороваюсь, тоже со своим оскалом. — Что невесел, Миш?…

— А чо, Федь, веселиться? — говорит сквозь оскал. — Не печатают, сволочи!

— Что значит «не печатают»? — уточняю. — Никого, что ли?

— Да не-е… Меня не печатают! Я просто не могу пунять (он ударял именно почему-то на «о»), не могу пунять, какого им ещё рожна надо… Не могу пунять! В транвай щас сел, всё думал, думал — почём меня не печатают? Чево он хотит, этот редактор, не могу пунять, хучь убей! Может, он хотит от меня какую-нибудь бзду?

— Чего хотит? — не врубился я.

— Ну это… Бабки. Бздоимец он, может, как ты мерекаешь?

— А-а, вон ты о чём… Не знаю. А что с тебя возьмёшь-то?.. А, кстати, какую причину вслух-то выдвигает? Официально как бы?

— Да плёвую, Федь: сначала, говорит, научись по-русскому языком грамотно писать!..

— Да, Миш… — говорю. — Это уж он, конечно, загнул, хочет от тебя невозможного, Чего ж тогда, спрашивается, других печатает, если ему «грамотно писать по-русскому языком» подавай, верно?

— Вот и я ему о тем же! И у жене спросил, у ей тоже такое мнение: грамотность, говорит, ни при чём в писательском деле. А редактор на чо, верно? Не играет причины и не имеет роли. Но — не печатают!

— Да, тяжко тебе, понимаю… А там-то тебя печатали?

— Где, в Союзе, што ли? Да ты шо! Да ни в жисть! Зажимали коммуняки, ясное дело!

— А ты что, много писал там?

— Ничего я не писал и никогда! Я там вкалывал. Булгахтером. Там ведь, в Союзе-то, если помнишь, вкалывать надо было.

Надо же, думаю, вот какая невезуха, тяжёлая человеческая судьба: писателя (!) вкалывать бухгалтером заставляли. Коммуня-яки! Мало того, что писать не давали ни строчки, так ещё и — не печатали!.. Ну, это, Вась, ва-ащще ни в какие ворота, скажи!..

…В общем, Вась, много, ох много писателей у нас здесь, слава богу. Не соскучишься. Да вон, опасаюсь за себя, как бы и жена наша Люба на эту скользкую дорожку не свихнулась: все, смотрю, чего-то строчит и строчит в последнее время на кого-то… Но, будем надеяться, что пронесет. Держись, Василек. До скорого!

День добрый тебе, Василёк! Вот, казалось бы, столько уж лет на этом свете живу, а всё равно какие-то мысли прямо в голову лезут и лезут… Тут недавно, в пятницу, кажется, задумался и пришел к такому выводу: рынок, Вась, — мудрёная штука. Не всякому по зубам. А ведь он тут, на Западе, — куда ни плюнь… Ну, у нас-то с тобой, конечно, тоже рынок был, если помнишь, через дорогу и — по переулку, за метро. Про него даже, вспоминаю, стихи в рифму: «…На Тишинском рынке свистнули ботинки…» Но это, Вась, оказывается, совсем не тот рынок, что у нас был.

Ну, рассуди сам: в кои-то веки постричься я надумал хорошенько. А парикмахерская не так уж и далеко от нас, всего каких-нибудь 6 остановок на метро. Есть, конечно, и поближе, но сосед мой русскоговорящий, престарелый бывший украинец средних лет, именно в эту ездит. Так вот, приехал я, вхожу в эту парикмахерскую, напрягаюсь внутренне и, мобилизуя имеющиеся ресурсы немецкого, выдаю гордо: Гутен, мол, таг!

— Здрассте, — как обухом по голове улыбается мне красавица в мягком кожаном кресле с чашкой в руке. Нарушил я, видать, её перекур. Но она, вместо того чтоб, как водится, отшить мешающего клиента, встаёт ему, то есть мне, навстречу: — Хотите кофе?..

— Я? — растерялся я. Может, она меня не за того принимает?.. — Кофе?!.. Скажите, а я вообще туда… Это, случайно, не парикмахерская?

— Да-да, вы как раз туда. Это парикмахерская. Так хотите кофе? Или, может, сока? Или…

— Спасибо, спасибо, кофе, если можно… Но…

— О-о, да не волнуйтесь вы так, за кофе платить не надо.

— А… за стрижку? — что-то у меня с головой…

— А за стрижку надо. С мытьём головы — 13, без мытья — 10 евро… Вы-то как будете?

— Я-то?.. — прихлёбываю кофе, а сам быстро складываю в уме в столбик. Она-то, наверно, думает, что сейчас скажу: мол, конечно, без мытья… А я с перепугу врезаю: — С мытьём, как полагается. Если надо.

— Да, вам, я вижу, надо… Но, знаете, вы всё-таки подумайте и решите сами: можете вымыть голову дома (скажем, к определённому шампуню привыкли), а потом снова придёте к нам. Если вам не горит.

— Мне вообще-то не горит. А вы как посоветуете? Как мне лучше-то?

— Я так думаю: зачем вам переплачивать, если не горит? Придёте завтра, правда?

Правда. Пришёл завтра абсолютно мытый. А ушёл, не поверишь, Вась, — стриженый и довольный. Чудеса!..

Оказалось, Василь, — никакие это не чудеса. А паро-сто — рынок! Мне потом объяснил сосед мой близко к тексту: если так она со всяким клиентом, они ж толпами к ней стричься ходить будут… А ей от них — доход!.. Соображаешь? То-то.

…Или вот на экскурсию решил с женой нашей съездить в какую-никакую Испанию, пока стриженый да с мытой шеей. И испанцам не стыдно показаться. Открываю дверь русского турбюро, благо их в нашем городе навалом:

— Вот хотелось бы, — говорю хозяйке, — какую-никакую Испанию осмотреть слегка. Есть у вас и почём?

— Есть, пожалуйста. На 5 дней. Цена — такая-то.

— Да-а, ну что ж, — произношу для отвода глаз, а сам в это время мучительно взываю к памяти, сколько же у меня в портмоне накопилось. — Что ж… согласен, — а сам мнусь, конечно. Валюты-то, жалко…

А она — женщина же! — видит меня насквозь, что мнусь и что жалко, улыбается:

— Знаете, вы не торопитесь, сходите ещё в какие-нибудь турбюро. Их ведь в нашем городе навалом. Может, эту же Испанию где и подешевле найдёте — тут же рынок как-никак. Сходите. А не понравится — опять приходите.

А чего? Послала — пошёл. Действительно, куда торопиться. Вхожу в другое, столь же русское, нашенское, родное, можно сказать, через три дома от этого. Или даже через все два. И опять, Вась, гну свою линию: мне, мол, в Испанию невтерпёж показаться дней на 5… Ожидаю в ответ предложения вариантов, а то и даже кофе. Рынок же, соображаю. Правда… тут какой-то другой рынок оказался. Вроде нашего Тишинского:

— Ну есть Испания, стоит столько-то. Оформлять?

— Сколько-то — сколько-то?!?.. — Я подумал, что ослышался.

— А дешевле нигде не найдёте, и не старайтесь. Всё равно к нам придёте. Никуда не дене…

…Я, Вась, не дослушал, ушел. Слишком знакомым мне их рынок показался, чем-то родным пахнуло от него… Вспомнилась история, рассказанная мне как-то Степаном, одним моим собратом по ПМЖ. Только он сюда приехал из своего Казахстана, живёт в общежитии, ищет квартиру. Порекомендовали ему хорошего советчика в этом вопросе: дескать, «надёжный, свой парень, главное — земляк»… Надёжный земляк выслушал пожелания земляка, обещал помочь «по дружбе», назвал цену за услугу… Степан растерялся: «Где ж я, земляк, такие деньги-то возьму?»… «А это твои трудности, — выговорил «свой парень» и добавил: — Я не спешу. А ты всё равно ко мне придёшь. Никуда не денешься»…

Степан хотя и спешил, но к этому земляку не пришёл. «Делся» к другому. Вернее, тот — к нему. Новый земляк понравился Степану, показался простым, таким же, как и он, понимавшим его. Предупредил сразу, что он никакой не маклер, боже упаси, а просто не может сидеть сложа руки, чтоб не сделать кому-нибудь доброе дело… И вот делает: таким симпатичным землякам, как Степан, помогает подыскивать квартиры, а одновременно своему другу, начинающему бизнесмену, — таких порядочных клиентов, как Степан. И сам ни цента, конечно, с этого не имеет, боже упаси, всё отдаёт другу, начинающему… Да и берёт-то этот начинающий друг втрое меньше, чем первый земляк, хотя и эта сумма смущала Степана… В общем, помог он найти Степану квартиру, и всё шло прекрасно. Подписав арендный договор, Степан попросил земляка — по дружбе — дать ему возможность «отблагодарить» его друга не сразу, а частями: так им с женой, мол, полегче будет… Но тут — земляк сделал страшные глаза:

— Ой, что ты, Стёпа! Это никак невозможно, извини! Если б это мне, не было б вопроса, а он… Он сейчас в жутком прогаре! Ему нужны бабки сегодня. Позарез. Если я ему их сегодня не принесу, он пропал!

— А ты познакомь меня с ним. Может, я сам с ним …

— Это невозможно: его сейчас нет в городе.

— Ну, позже, когда появится…

— Он не появится. Никогда!..

— Странно… Если его нет, как же он сегодня получит деньги?

— Как?.. — замялся земляк. — А я это… Я ему их переведу. Через банк! Тут же рынок!..

…Вижу, Васёк, ты всё уже понял и про земляков, и про их рынок. Ты прав: никакого «начинающего друга» не было, ни «доброго дела», ни «земляка»… А просто — один наш человек надул другого нашего же. По-свойски. Как земляк земляка…

Всё, Василий. Бывай. Твои земляки с большим приветом!

Здравствуй, дорогуша Василий! Вот потянуло меня что-то на языкознание, извини. А дело в том, что вычитал я в очень толковом словаре С. Ожегова, который привез с собой на ПМЖ, следующее: «Улыбка — мимика лица, губ, глаз… выражающая привет, удовольствие…» С тобой, кстати, Вась, так не бывает, а? Что вот эта самая «мимика лица», не говоря уж о губах и глазах, наотрез отказывается выражать из себя какой-либо привет, тем более — удовольствие… Тем более — по служебной обязанности. Тем более — по отношению к клиенту или там покупателю. Припомни: ты уж и так пробуешь, и эдак, и щиплешь себя за все места и жизненно важные органы, даже воображаешь совсем невероятное, а именно — представляешь себе самого себя сильно доброжелательным ко всему и вся, предпринимаешь просто-таки фантастические мозговые усилия, чтоб растянуть рот в белозубой улыбке — ноль эффекта. Тем более — в беззубой… Это вообще финиш. Паралич. Не улыбается. Даже, казалось бы, за хорошую зарплату нетто плюс сумма прописью «чёрным налом». Всё равно — не улыбается, и хоть ты тресни!..

Я, Васёк, имею в виду, конечно, улыбку не как красивый, но абстрактный литературный образ, то есть нечто фигуральное, а как вполне материальный фактор — «физическое сокращение мышц лица», как говорят учёные. Ну, не сокращаются в рабочее время эти проклятые мышцы лица советской национальности!

Да, я совсем забыл тебя предупредить, что речь-то идёт только и именно об этих лицах. Исключительно о наших с тобой и прочих собратьев-соотечественников. Которые, как мы с детства знаем, особенные, не как у всех остальных нормальных в мире. Особенно они особенные, когда одни наши лица, например, при исполнении, а другие — наши же с вами лица — выступают в качестве нашего же с вами уважаемого клиента. Или там покупателя, но тоже, прости господи, уважаемого. (В том привычном нам смысле, в каком, если помнишь, нас с тобой уважали: «Эй ты, уважаемый, вон отседа!»)…

…А уважаемый клиент наш, чёрт бы его побрал, входит в наш офис нагло в рабочее время, столь же нахально здоровается, а потом еще беспардонно требует к себе, клиенту и покупателю, ещё и… внимания. Это уже, конечно, слишком. И такой назойливой мухе ещё и улыбаться прикажете? Не-ет уж, уво-ольте! И — увольняют.

Нет-нет, конечно, Вась, не подумай, что увольняют за такое в здешних русскоязычных фирмах торговли или там туризма. Тут никого не увольняют. Увольняют нещадно неулыбчивых (а значит, по ихним западным понятиям, неумелых) работников у них, у коренных, то есть в нормальных фирмах. Под надуманными, конечно, предлогами. Мол, за неумение работать с клиентом… Дескать, за отваживание грубостью покупателей… Видите ли, за действия, ведущие к снижению доходов фирмы… За нарушение принципа «клиент — король»: у них ведь, на чистейшем немецком, так и пишется этот основополагающий слоган: «Kunde — König!». Словом, король — это я, клиент, для всей ихней системы сервиса. Хотя часто лишь теоретически… Но это детали.

Но все эти западные (читай — нормальные) слоганы нам и всем здешним нашенским, конечно, не указ. Мало ли что они там с клиентами-королями напридумают, а мы, что ж, обязаны перед ними стелиться? Плясать под их капиталистическую дудку?.. Нет уж, дудки!

Задача — во что бы то ни стало избавиться от нас с вами как от той назойливой мухи, то есть сохранить присущий нам ещё в зрелом социализме особенный сервис, привычный нам по прежней жизни. Чтоб не враз ошарашить новой цивилизованной жизнью, а постепенно. Хотя… при частом общении с родными русскими фирмами спрашиваешь себя иногда, вспоминая «Обыкновенное чудо» Евгения Шварца: «Король я или не король?»… Но это детали.

Да и какой, скажите, король, западный хлипак, сможет выдержать наш родной, извините за выражение, сервис, при котором тебя, короля-клиента, только ты вошел, поздоровавшись, к примеру, в русскопутешествующее турагентство — по-здешнему, Reisebüro, встречают так, как на днях встретили с порога меня:

— Если вы вошли и, видя, что нас тут несколько человек, поздоровались лишь с кем-то одним, это, по-вашему, тактично?.. — Голос с одесским акцентом принадлежал женщине, так и не поднявшей своей тактичной головы в мою сторону… Представляешь, Вась, какой сервис?..

Потом меня, «короля», она же хорошенько отчитала за то, что я не позвонил в бюро, прежде чем к ним прийти, затем прочла нотацию на тему о том, что принято и не принято в этой цивилизованной стране, что пора, мол, избавляться от совковых привычек… В общем, постепенно ты уже забываешь не только о том, что ты король, но и… зачем вообще сюда пришёл. И клиент уходит ни с чем. Может, наши турфирмачи настолько особенные, что им такой сервис выгоден?.. Но это детали.

Так все же — король я или не король?..

…В поисках ответа я решил попытать счастья в другом Reisebüro (их тут вообще-то хватает), где тоже трудятся наши. Стучусь вежливо, открываю дверь мягко, здороваюсь тактично с каждым из трёх сидящих за столами, стою терпеливо у входа, как бедный родственник, жду приглашения пройти. Ноль внимания. Молчание. Знак согласия?.. Тихо, чтоб, не дай бог, не оторвать от дел занятых людей, шепчу:

— Извините, я бы хотел…

— Чё вам? — опять же, не отрывая от бумаг головы.

— Да вот, я бы хотел…

— Ну, я это уже слышала, быстрее давайте, чё вам надо-то?

— …недорогую экскурсию в…

— Люб! — Она повернулась к соседке за другим столом и по-немецки, думая, что я не понимаю: — Ещё один претендент на дешёвку…

— …в Париж дня на три, с женой, в двадцатых числах…

— В Париж щас ничё нет. Всё у вас? До свиданья.

— До свидания. А когда будет? Или, может, у кого-то из ваших партнёров есть?

— К ним и ступайте, мы-то при чём? Привет.

— Привет…

Так, Вась, с приветом, и ушёл. Нашёл другое Reisebüro, немецкое. Стучу в дверь: «Darf ich eintreten?», мол, могу ли я войти. Слышу:

— Bitte, bitte!!! — И тут же — улыбка во всё лицо немецкой национальности!

…И, поверишь ли, выполнили все мои невероятные «королевские капризы»: Париж, на три дня, в двадцатых числах, с женой Любой и даже… недорого! И всё это, Василий, — доброжелательно, услужливо, с улыбкой… То есть — с «мимикой лица, выражающей привет и удовольствие». Прямо как будто они нашего с тобой Ожегова читали…

Вот такой сервис с мимикой лица. И от нас тебе с женой Любой — та же самая мимика: бывай, Васёк!

День тебе добрый, Василек! Пишу, извини, несколько впопыхах. Потому как опять надвигается Восьмое марта, которое, ты ж знаешь, в цивилизованном мире вообще-то вяло празднуют, но в семьях переселенцев традицию продолжают свято блюсти: 23 февраля — мужской день, а 8 марта — женский… Чего ж лишать себя лишнего праздника, верно? И подарки, соответственно, друг другу вынь да положь. Однако на этот раз подарка достойного у меня для нашей жены Любы пока еще не имеется в наличии. А времени на поиски в обрез…

Поэтому я и извиняюсь, что впопыхах тебе пишу, но и не поделиться с тобой не могу по секрету: жене Любе сюрприз готовлю к этому ее Восьмому марта. И помогает мне, Вась, ты не поверишь… искусство! А дело в том, что надумал я вместо традиционного букета из пяти тюльпанов (покупаемого мною обычно по дешёвке на «трёделе») сводить ее… в театр. В виде неожиданного подарка к Женскому дню.

А в искусстве, как я недавно понял, много еще удивительного. Тут я неделю назад от одного знатока из наших услышал, что в театральном деле есть негласное правило: мол, когда толпе на сцене надлежит ликовать или негодовать, актеры массовки, оказывается, начинают все одновременно страшными (или радостными) от возмущения (или от счастья) голосами говорить вслух друг другу такие слова: «О чем говорить, когда не о чем говорить?.. «О чем говорить, когда не о чем говорить?»… И так много раз подряд! Причем зрителям из зала отдельных слов не разобрать — говорят-то актеры все сразу, — и создается полная иллюзия общенародного ликования или, наоборот, демонстрации протеста. Это, смотря, Вась, что требуется по пьесе. Вот такая вершина мастерства. И вместе с тем такой, оказывается, обман доверчивой театральной общественности.

А в это уж я поверить никак не мог. Чтоб такой абракадаброй взыскательному зрителю мозги пудрили?! Какой-то, думаю, есть во всем этом секрет, не иначе…

Пришел я в русскоиграющий театр, который недавно в нашем районе открылся, подобрали мне там билеты на подходящую пьесу из древней жизни. Билеты я, Вась, вопреки привычкам, взял в этот раз подороже, решил не мелочиться ради жены (на чем-нибудь другом потом сэкономлю, решил), но главное — чтобы быть поближе к сцене и все до единого слова разобрать. Прямо, не смейся, раскошелился на первый ряд партера. Правда, в этом зале один партер и был…

Жена наша Люба, вижу, не ожидала от меня такого поворота событий. Но при виде живых билетов, да еще в первый ряд партера, поняла, что я на этот раз вовсе не намерен шутить… Словом, пошли.

А дальше — слушай, что было: в зале погас свет, раздвинулся занавес. На сцене сидел старик (в нем я, кстати, сразу же узнал бывшего нашего соседа по общежитию, в прошлом, по его словам, генерального директора, как и все здесь наши…). Старик был в смешной кружевной одежде и с короной набекрень, видимо, король, а рядом с ним, похоже, стоял один из его замов (может, по хозяйственной части?) в таких же точно кружевах, но уже явно без короны. А на заднем плане располагались какие-то женщины, судя по всему, придворные дамы, потому что с веерами и моноклями, и тихо беседовали о чем-то своем, о наболевшем. Только вот о чем?..

Король что-то важное диктовал своему заму, но я не слышал: съехав на самый краешек кресла — чтоб еще ближе к актерам, — я бдительно следил за поведением массовки на заднем плане, но дамы, как назло, разговаривали так тихо, что ничего не было понятно, хотя, кажется, и все это вполне по-русски.

Вдруг массовка заволновалась, задвигалась, стала сильнее обмахиваться веерами, и мне в первом ряду от этого ветра стало даже, Вась, как-то прохладно и пыльно. Я взглянул на жену Любу: она вытирала слезы… Тут я прислушался к тексту пьесы:

— …а шута повелеваю казнить! — требовал король, генеральный директор из общежития.

— Но, ваше величество… — попробовал возражать зам. короля по хозяйственной части.

— Казнить, и никаких гвоздей! — отрезал король и ушел. Я машинально проследил за ним. Мне-то с первого ряда было отлично видно, что король не ушел совсем, а как бы остановился в глубине кулис, вытер пот со лба, поправил сбившуюся набок корону. Потом он — король, Вась! — закурил. Стряхивая пепел на пол…

А на сцене в это время возмущенно роптала массовка.

— Казнить! — раздался усиленный динамиком голос короля, что окончательно вывело присутствующих дам из себя. Они вдруг рванулись со своих насиженных мест, сбились в кучу и, продолжая размахивать веерами, сразу все стали что-то гневное бросать туда, куда ушел курить король. Но отдельных слов разобрать мне все никак не удавалось. Вот уж действительно, высочайшее актерское мастерство!..

Я почти совсем сполз со своего кресла, еще больше придвинувшись к самой сцене, к оркестровой яме, и изо всех сил напрягая слух. И вдруг, сквозь общий гул, совершенно явственно услышал, как одна из дам гневным голосом крикнула другой, тоже гневной:

— …вчера потрясные колготки!.. По распродаже, ну просто задарма!

— …где? …в «Кауфхофе»? Или в «Карштадте»? — прикрывая веером рот и не поворачиваясь в ее сторону, вопросительно, но так же гневно, крикнула другая дама.

— …в «Альди»! Почти у кассы!!

— …а размеры там?..

И тут, черт возьми, из оркестровой ямы, то есть прямо в моё ухо, раздался какой-то неуместный звон литавр или еще чего-то, и я, Вась, как назло, так и не понял самого главного в этой пьесе: все ли там были размеры колготок…

…Выходили из театра молча. Жена наша Люба, убирая в сумочку влажный платок, благодарно смотрела на меня, видимо, за классный подарок, чего никак от меня, видимо, не ожидала.

— Федь, ну как тебе? Понравилось?

— Пьеска-то, — говорю ей, — так себе. Не шибко жизненная. Но все-таки, Люб… я для себя кое-что полезное тоже вынес, — и так загадочно посмотрел на жену. А сам размышляю: надо бы сходить завтра в этот чертов «Альди», мало ли. А то до восьмого-то уже всего ничего, а подарка нету…

Я, Василий, взглянул на жену Любу и подумал (и тебе как на духу откроюсь), что все-таки, видимо, есть в этом театральном искусстве свои секреты, сразу и не разгадаешь. Не хухры-мухры… Ты-то согласен в принципе? В общем, Васек, с наступающим всех твоих женщин, ну а тебя заодно — с нерабочим днем! Счастья вам всем от нас двоих, которые, как ты знаешь, по-прежнему с ба-аальшим приветом!

Салют тебе, Василий, из тутошнего ПМЖ! «Во первых строках своих» сразу же предупреждаю тебя, Вась, как известного грамотея: в заголовке нет ошибки. Жена наша Люба проверила: всё, говорит, верно. Чистый «хох-руссиш». То есть непривычный просвет между двумя последними словами сделан мной нарочно. Хотя ленинская мысль чуток и искажена вконец.

А еще, Василек, вспомнил я тут некстати песню из нашего с тобой дворового детства: «Как из гардеропа/ высунулась»… А дальше, помнишь, что было? Правильно, ничего: «желтые ботинки»…

Хотя… это у нас там в детстве было «ничего». Очень уж мы все из себя целомудренные были. А здесь-то, на свободном Западе, как раз она самая и высунулась, совершенно открытым текстом. Правда, не из какого не «из гардеропа». А высунулась она… эта самая, прости господи… прямо из головы. Вернее, даже из нескольких голов сразу. И все это — на нашу голову. Но о той, что высунулась, чуть позже, а пока…

А пока, Вась, от всей души поздравляю тебя и себя! Традиционная многомесячная изнурительная борьба дюссельдорфских дураков с кёльнскими (я как-то тебе уже о ней писал) завершилась полной победой первых. Напомню: еще каких-нибудь пару лет назад сцепились между собой главные шуты гороховые обоих городов, а именно — лидеры массового дурацкого движения (их еще называют «карнавалистами» по причине принадлежности к веселому цеху активистов и функционеров знаменитого на Рейне «Карнавала дураков», к которому тщательно готовятся в течение всего года, чтоб под дружные крики «Helau!.. Helau!..» прогреметь в феврале, в последний понедельник месяца, в так называемый Rosenmontag. Который, между прочим, опять на носу, вот-вот грянет). А схлестнулись, если ты помнишь, не на шутку начальники шутов по одному из самых, видимо, животрепещущих для местного населения вопросов: допустимо ли во время карнавального шествия, в этот самый Rosenmontag, проносить по улицам картонную, то есть вполне бутафорскую, но все-таки голую, извини за выражение, грудь. Ну, Вась, женскую, конечно. В мужской, волосатой-то, какая ж прелесть, согласись?..

И до того эта жаркая полемика в свое время дошла, что карнавальный Центральный Комитет (ЦК по-нашему — есть у этих шутов и такой, представь себе), состоящий из дурацких начальников из разных городов, принял большинством голосов даже специальный закон, категорически запрещающий дюссельдорфцам (а это именно они внесли крамольное предложение) публичный показ на Карнавале ничем не прикрытой, прости господи, груди. Женской исключительно. Назывался этот суровый закон Busenverbot — Запрет на грудь.

Но дюссельдорфские дураки оказались не полными идиотами, чтоб на такой закон реагировать. Они не подчинились своему дурацкому ЦК: в итоге очередной карнавальный поезд — Rosenmontagszug — победоносно открывался авангардной машиной с огромного размера запретной картонной женской прелестью!

Конечно, согласись, голая женская грудь, да еще такая необъятная и притом в центре города — это и в самом деле верх остроумия… И, замечу, показатель весьма тонкого вкуса. Такого тонкого, что его даже вообще не видно… Но это, как выяснилось, еще не окончательная победа одних дураков над другими. То есть, оказывается, был еще у дюссельдорфцев резерв на пути к совершенству этого самого вкуса. Тут и вспомнилась мне наша дворовая песенка про «как из гардеропа»…

Ну, посуди сам. Все немецкие газеты отметили главного героя карикатур карнавального шествия прошлого года: голый зад политиков. Их, этих филейных частей здешних избранников и заступников народа, был действительно полный джентльментский набор. На любой вкус. Или на отсутствие оного. Один здешний художник, который принимал участие в изготовлении карнавальных карикатур, сказал мне по секрету, что «безвкусие — отличительный знак этого мероприятия». Больше того, он обнадежил, что, по его сведениям, «задница будет в избытке представлена и в карнавальном шествии следующих лет:

этих бутафорских филейных частей для политиков изготовлено так много, что остался неиспользованным значительный ресурс». Действительно, не пропадать же такому добру. Просто под эти пока еще не востребованные голые задние прелести надо будет подобрать соответствующих политиков, чтоб посмешнее было. Ну, для такой благородной цели политики-то всегда найдутся…

Надо признать: к выразительным розовым задам подбирали в разные годы самых достойных народных избранников. Так, помню, на одном из транспарантов художник изобразил ситуацию, когда из этой малопривлекательной части тела бывшего канцлера Гельмута Коля чиновник «ведомства Гаука» (организации по расследованию членства чиновников в спецорганах бывшей ГДР) тщетно пытался вытащить папку с актами печально известной «штази»… А на другой машине еще один популярный в народе политик — министр труда, которого хлещет по голой заднице сам… тогдашний канцлер, подгоняя хлыстом проведение пенсионной реформы… И так далее.

Смешно было, что и говорить… Однако не всем. К примеру, бывший обер-бургомистр города госпожа С., отвечая на вопрос журналиста о ее отношении к такому юмору, видимо, представив себя в подобной карикатуре, грустно улыбнулась: «Не слишком-то оригинально»… А действующий обер-бургомистр вообще, говорят, пытался убедить инициаторов и художников карнавала давать ему на предварительный просмотр карикатуры заранее… В ответ на что президент городского Карнавального комитета, то есть действующий непосредственный начальник дураков и клоунов, сказал: «Это должно быть сюрпризом для всех, в том числе и для отцов города. То есть оставаться секретным вплоть до показа на самом карнавале. А иначе это — форменная цензура». Его поддержал и главный карнавальный художник: «Карнавалисты имеют право атаковать политиков своими средствами. Конечно, никакая критика не должна бить ниже пояса»…

Словом, местные наблюдатели отмечают наметившуюся устойчивую тенденцию: политический голый зад становится, кажется, объектом Номер 1 рейнских карнавалов. Полная победа над кёльнцами и прочими ханжами из карнавального ЦК! А одна из газет поместила свой репортаж о прошлогоднем карнавале под характерным заголовком — Arsch an Arsch — Parade, marsch! что, Вась, в моем очень сильно авторизованном переводе на «хох-руссиш» означает: Зад на зад — марш на парад!..

…Вот такой «гардероп», друг мой Василий. Твои Федя с Любой — всё с тем же к тебе ба-а-альшим приветом!

Василий, добрый тебе Гутен таг! Тут случилась со мной форменная фантасмагория, извини за умное выражение… Вот послушай, поведаю тебе подробно, близко к тексту, прямо с диалогами, как в пьесе какой, уж не обижайся. В общем, мы с этим моим знакомым Виктором, собратом по счастью, давно не виделись, года полтора. Хотя живём, Вась, не поверишь, в одном районе. Ну… как-то так уж получилось: он не звонил, да и я чего-то замотался… Словом, долго не пересекались. А тут, Вась, смотрю, идёт себе по улице, как живой. Прямо навстречу. Ну, вылитый Виктор! Я, конечно, искренне обрадовался:

— О! — кричу ему. — Какой сюрприз! Привет, старик!

А он, смотрю, чего-то дернулся, растерялся, засуетился, по сторонам оглядывается… Потом выдавливает из себя как неродной:

— Федя?.. Это правда ты?! Странно как-то…

— Что ж, — говорю, — странного, Витя? В одном городе как-никак на ПМЖ соседствуем… Что до сих пор не встречались, вот это странно!

— Да, ты прав, но… Странно: мне ж сказали, что ты… в общем, болел вроде тяжко… а потом… ну, в общем, извини… того…

— Коньки, что ли, отбросил?

— Ну, вроде того. А ты… вообще-то как? По медицинской части? Выглядишь что-то не очень… Окончательно выкарабкался?

— Откуда, Вить? Да не волнуйся ты так уж за меня, всё у меня тип-топ, устал просто, поэтому плохо выгляжу…

— А болезнь-то твоя как? Ну… говорили, что у тебя вообще… этот, как его… Ну, ты понимаешь… Мы прямо тут все с ног сбились, спать не можем, а ты вон, оказывается… Неужели обошлось?

— Да успокойся ты! Ну, прихворнул я как-то, действительно, было дело… грипп был обычный. Да это уж почти год назад. Не о чем говорить… Ты-то сам как?

— Я-то?… — Он, Вась, похоже, все никак не мог придти в себя. — А что я? Всё вот из-за тебя волновался, глаз не мог сомкнуть. Как ты там, думаю…

— Где это «там»? Там я, слава богу, ещё не побывал. И тебе, Витя, не советую!.. Вот он я, перед тобой, живой пока что! Извини, если разочаровал тебя.

— Ха-ха-ха! Ну, ты даешь! Жив и прекрасно! А то мне расписали: и цирроз у тебя, и менингит, и псориаз, и осложнение на плоскостопье… И главное, этот… как его… Ну, ты понимаешь… Тьфу-тьфу-тьфу! Надо же, с того света выскочил! Молодец… А мы-то тут решили, что ты уже…

И тут взор его, вижу, как-то потух, интерес ко мне, еще живому, явно ослаб, он заспешил:

— Ну ладно, Федор, у меня куча дел, бывай, привет жене Любе…

Но тут мне, Вась, знаешь, почему-то не хотелось с ним так быстро расставаться. Мне вдруг пришло в голову продлить наше интересное общение.

— Погоди, — говорю ему. — Кстати, Люба моя часто о тебе интересуется.

Он остановился, его глаза вдруг загорелись:

— А что с твоей Любой? Тоже со здоровьем нелады? Что-то женское, да?

— Да нет… Скорее мужское…

— Мужское?!! Кошмар какой! Любовник, что ли, появился? Тьфу-тьфу-тьфу…

— Нет-нет, бог с тобой… Какой ещё любовник… Автомобиль! Захотела вот вторую машину: на блошиный рынок не на чем ездить. Вот и терзает нас всех: не знает, какую марку выбрать…

— А-а… Ясно. А одной ей уже мало, значит, — по инерции спросил он, хотя, вижу, интерес его ко мне опять погас… Вот-вот уйдет. И тут я ему говорю печально:

— Да у нас одна проблема на другой…

Он снова живо обернулся:

— Что, неужто так всё плохо, да?

— Да вот, понимаешь… Домик приобрели, небольшой, четырёхэтажный… Ну, чтоб было удобно, на каждого по этажу…

— На каждого… по… — он, смотрю, как-то совсем скис, с лица спал, не может никак в смысл врубиться… — Я не понял — на кого по этажу?

— На каждого из нас, — говорю внятно. — Ну, у меня ж двое детей ещё есть, не забыл? Большие детки — большие бедки…

— А с детьми-то что стряслось? — Виктор перешёл на шепот, вплотную приблизился ко мне. Интерес его был неподдельным.

— Не стряслось, но… свои проблемы есть: младший мой, ты, может, читал в газетах, победил в олимпиаде математической, его наградили стипендией, сейчас должен в Америку ехать, в Гарвард, года на три, на стажировку. Вот волнуемся, как он там без нас будет… А старшая, ты будешь смеяться, в лотерею выиграла, 100 тысяч… Мы прямо с Любой растерялись: как их потратить?.. Проблемы!

Смотрю, Вась, он заёрзал, засуетился, руку мне пожал, потом другую… молча пятиться стал… А я вошел в раж — за ним, хватаю за рукав:

— Погоди, старик, я ж тебе самого главного не сказал: мучает меня одна проблема.

— Проблема? — Он остановился. Сделал скорбное лицо: «По какой части?»

— Можно сказать, по медицинской…

— А-а, значит, не до конца выкарабкался?.. — Глаза его вновь заблестели.

— Какое там, — говорю. — Ты, видимо, не в курсе: я ж уже полгода в клинике отделением заведую… Так вот, сейчас возникла проблема с работой…

— Выкинули на улицу в связи с реформой медицины? Вот поганцы…

— Не то чтоб выкинули… Поменять работу предлагают.

— Да, это они всегда так формулируют… Такого работника перспективного!

— Вот и они о том же: работник, говорят, я перспективный… Сватают начальником управления в Минздрав… Как думаешь, согласиться?

…Я с трудом удержал его: смертельно побледневший, он стал вдруг прямо по мне сползать на землю… Я испугался, но ты же знаешь, что у меня с собой всегда валидол, засунул ему в рот. Когда он чуть оклемался, тут же стал прощаться. И, не дождавшись от меня ответного привета семье, засеменил к остановке трамвая… Я опять догнал его, стянул прямо с трамвайной подножки:

— Отдышись, на следующем поедешь, — говорю. — Ну чего ты, Вить, так расстроился-то? Шуток, что ли, не понимаешь! Успокойся, пошутил я. Розыгрыш!

— Пошутил?.. Правда?

— Конечно! Я чуть прихвастнул, успокойся!

— Значит… — он облегченно заулыбался, — значит, всё неправда? И про дом 4-этажный, и про 100 тыщ в лотерею, и про Минздрав?

— Абсолютно! Никакого дома 4-этажного и в помине нет, всего-то обычный особняк, на два этажа, с небольшим участком в 3 гектарчика и бассейном 50 на 50 метров… И выиграла-то моя старшая никакие не 100 тысяч, пустые мечты, а всего лишь 50… Да и сынок мой вовсе не на три года в Америку едет, а на два… Да и я…

Вась, представь себе, он рванул от меня, как от чумы, забыв про свой обморок и про трамвай…

С того дня мы не виделись. Он не звонит: видимо, боится, что, несмотря на достоверные слухи, я… самолично сниму трубку.

Да и я не звоню: зачем, Вась, человека лишний раз травмировать, правда? Ну, раз я пока ещё жив и всё у меня тип-топ. Тьфу-тьфу-тьфу…

Бывай, Василий, не кашляй!

Привет тебе, Вася, всё с того же ПМЖ. Вот в который раз убеждаюсь: с нами тут ох как непросто!.. Мы оказались для местного неподготовленного населения крепкими орешками. То есть им, окружающим нас со всех сторон аборигенам, не всегда удается в нас таких успешно интегрироваться. Ну… не с первого раза. Как я, друг мой Вася, его, аборигена, понимаю! Ему ведь, несчастному коренному жителю, приходится делать над собой нечеловеческие усилия. Например, эту чуждую кириллицу постигать, по-русски грамотно выражаться. Он русский бы выучил, только — за что? Вроде бы ему и ни к чему…

Посему наблюдается в этом деле еще много недоработок. Например, на мусорном контейнере с непонятными иероглифами «Papier» аккуратно наклеенная бумага, на которой крупными буквами вроде бы по-нашему:

«Здес бросат бумаг! Не нада бутылька»…

Ну, смешно, ей-богу. Кто ж так по-нашему пишет, правда? В шести словах столько грамматических ошибок. Прямо неприятно читать на чистейшем родном языке. Из-за этого нам вообще становится непонятно, чего это они, местные да коренные, от нас хотят, верно? То есть: что конкретно «бросат нада», а что — «не нада»? А раз так — будем пока бросат как мы понимайт… Бутылька, бумаг, кольбаса, пинжак — все в одну контейнера. Пока не научатся грамотно по-нашему выражаться, верно?

Хотя, знаешь, с другой стороны, и собственная гордость к горлу незаметно подступает: все же, как-никак, не мы по-ихней фене ботаем, а они — по нашей кириллице за нами тянутся. Тоже приятно. И, что удивительно, вижу, все чаще и чаще в общественно доступных местах общего пользования всяческие поясняющие объявления (по-здешнему, «шильды») исключительно на нашей с тобой кириллице как раз и вывешиваются. Представляешь, Вась — только для нас!!! Это чего-нибудь да стоит, а! Больше ни для кого. Остальные, мол, нацменьшинства как хотите устраивайтесь, а вот русским — всегда пожалуйста, почет и уважение особое, битте-дритте.

Суди сам. Вчера на главном вокзале захожу в киоск интернациональной прессы, с радостью обнаруживаю — только по-русски объявление, и тоже, как на мусорном контейнере:

«Прозба газет не читайт!..»

Представляешь? Да еще так удачно совпало: «шильда» эта оказалась аккурат… на стенде с нашими родными газетами. Больше, что интересно, ни на каком другом стенде ничего такого нету подобного, только на нашем! Вот уж везуха так везуха. То есть, всем лицам остальной национальности, приходящим в киоск, не будет понятно, как им быть с ихними газетами, «читайт» их или, как и нам, совсем «не читайт», а вот для нашего с тобой удобства (и, следовательно, еще лучшей адаптации в обществе) специально разжевано: ни в коем случае эти газеты «не читайт»!.. Западный сервис, ничего не скажешь.

Не всем, правда, нашим пока еще доступен к пониманию. Слышу, интересная беседа завязалась за моей спиной. Киоскерша (на непонятном немецком): «Неужели вы не видите, мадам, для вас же, уважаемых русских, специально написано, что здесь газеты не читают, а, пожалуйста, покупают, битте!»… В ответ, со стороны углубленно читающей нашей публики — гордое молчание на чистейшей кириллице. Киоскерша (орет уже чуть громче на весь вокзал, по-прежнему на хох-дойче): «Я же именно к вам, битте, мадам в желтой нелепой шляпе, черт вас возьми, обращаюсь! Вы уже здесь полдня стоите, все русские газеты перечитали, ничего не покупаете, хотя объявление висит именно по-русски, что не положено читать, надо покупать!!! Неужели трудно прочесть объявление? Или вы, мадам, совсем глухая?»… Ноль внимания. Мадам в шляпе, видать, действительно попалась вполне глухая. Вернее, выборочно глухая: не видит только объявление. И читать его, по причине глухоты, не может. Только газеты, чтоб побесплатнее вышло. А, может, еще и немая. Молчит по-ихнему, но говорит, слышу, по-нашему под себя шепотом вслух на весь киоск:

«Сволочи… Газету уже несчастному иммигранту не пролистай, подумаешь. Жлобы проклятые. «Пол-дня стои-ите!»… Да всего-то полтора часа как пришла сюда… Капиталисты, сволочи. Нужны мне эти ваши газеты, да подавитесь ими!»…

И продолжает читать. А чего? Обращать внимание на все эти ихние «положено — не положено»? И что же: за все платить прикажете, сволочи-капиталистыграбители-народа? Ну, неохота…

И в самом деле, Вась, чего пристала? Неохота, и все тут. Неохота вчитываться в эти ихние распорядки, запреты, рекомендации, указания, просьбы, напоминания… Не-о-о-хо-та! Что мы, маленькие, что ли? Поздно нас перевоспитывать. Туда, видишь ли, не клади грязные ноги на сиденье в трамвае, сюда не плюнь мимо пепельницы, там не переходи дорогу на красный, сям не ори громким голосом в три часа ночи в своей квартире, на этих прохожих не бросай окурки и пивные банки с балкона, на других — не лей кипяток из окна… С ума сойдешь с ихними порядками. Да пошли они! У наших собственная гордость. Неохота вчитываться во все эти предписания да объявления с «шильдами». Хотя вроде и с большим пиететом к нашему брату. То есть исключительно на вроде бы понятном только для нас языке, крупными буквами да на кириллице. Спасибо, конечно, но…

…Но вот на днях читаю в лифте одного из домов, где наших много поселилось:

«Жилцы! Пажалста! Не писат на стена!!!»…

И опять, Вась, — ничего непонятно! И снова — из-за ихней вопиющей безграмотности! Где ударять-то это самое «писат»?.. То есть все-таки, что конкретно просят нас не делать «на стена»? Не писать, ударяя на «и»? Или — на А?… Или что же — и то, и другое, что ли, нельзя делать «на стена»?… Вообще, значит, нам, русскопроживающим, получается, здесь ничего нельзя???.. Ну, вы, коренные ребята, даете!

Скажу проще: ихняя, аборигенов, безграмотность рождает в ответ наше непонимание.

Теперь тебе, Вась, надеюсь, понятно, что очень многое еще надо им, этаким из себя местным да коренным, предпринять для скорейшей интеграции в нас таких. В очень непростых крепких орешков — лиц советской национальности. Если помнишь, классик марксизма-ленинизма сказал, что надо нам всем друг у друга «учиться, учиться и учиться». Или, может, — лечиться… Не помнишь, что он точно имел в виду?.. Наверное: чтоб все мы были здоровы. Чего и тебе, Василий, мы с Любой желаем.

Привет тебе, Вась. Тут один из наших, бывший главный инженер Агальцов, ну тоже, типа, собрат по счастью, чуть не помер за здорово живешь. А, кстати, началось вроде буднично. Уже лежа в больнице, рассказал он мне как на духу эту леденящую кровь историю…

— Надь, схожу, что ли, пивка возьму, — сказал бывший главный инженер жене и вышел на улицу.

И только выйдя из дому, бывший главный Агальцов пошарил в карманах: кроме трех одноевровых монет да телефонной карточки, ничего в наличии не оказалось, забыл кошелек… Но, говорит, тут же чуть успокоился, потому что вспомнил, что на одну-то банку пивка в автомате ему трех евро должно хватить. А рядом с супермаркетом был как раз автомат с напитками. Ну, этот наш бывший Агальцов, естественно, к нему.

Бросил наудачу еврик в прорезь, подождал, как научили, пока на маленьком табло высветилась надпись «01.00 Euro» (мол, эта монета принята, бросай следующую), хотел уже было вставить в прорезь вторую, как вдруг… В ящике что-то щелкнуло, потом он словно закашлялся, затрясся, полки с напитками внутри ящика задвигались, поползли вниз, потом… не поверишь, Васёк — с диким лязгом сразу… несколько банок выпало в нижнее окошко, откуда клиенту следовало забрать товар. Ну, Агальцов нагнулся к окошку, вытащил оттуда банку пива, а на него сразу же посыпались еще несколько таких же банок, которых оказалось, как он сказал мне, еще аж пять штук!.. Инженер наш, хоть и бывший, но все же догадался, что эти банки выскочили, видимо, по ошибке (всего-то за одну евру вместо трех!), но… Что делать? С одной стороны, вроде он привык поступать честно, так как очень боялся тюрьмы… А с другой — оставлять в автомате все эти банки, чтоб они достались кому-то чужому, было совсем уж глупо, согласись, Вась. В общем, Агальцов, озираясь — не видит ли кто, — вытащил из окошка оставшиеся пять банок, запихал их кое-как в целлофановую сумку, которая у него всегда с собой, и, немножко громыхая банками на всю улицу, сиганул за угол. Надо было спокойно обдумать ситуацию.

«Значит, — соображал бывший Агальцов, — автомат испорчен. По-русски говоря, „капут“… Кошмар: если каждому встречному-поперечному за здорово живешь — всего за одну евру! — будут бесконтрольно выдавать по шесть (!) банок пива, здешней рыночной системе тоже „капут“! Вот тебе и западная цивилизация… Безобразие», — сердито подумал инженер, хотя и бывший, но все равно принципиально не терпевший никаких безобразий ни на службе, ни в личной жизни. Однако вслух пока на всякий случай сигнализировать не стал, а просто решил проверить работу автомата еще разок.

Бросил в ящик вторую евровую монету, нагнулся к окошечку, засунул туда руку и… на него опять посыпались одна за другой шесть халявных банок пива… Прямо сон какой-то нежданный… Продолжая возмущаться капиталистической бесхозяйственностью в торговле товарами народного потребления, он выгреб из автомата все банки и скрепя сердце затолкал их к себе в сумку. Она, конечно, не была рассчитана на такое количество дармовых пивных банок и грозила вот-вот лопнуть. Бывший честный Агальцов, придерживая сумку обеими руками и подбородком, снова юркнул за угол дома, чтоб его никто не увидел с халявным товаром… Но, слава богу, погони не было. «По вине какого-то растяпы-техника наша новая родина задарма по шесть лишних трудовых банок пива направо-налево разбазаривает… И всем хоть бы что! Не догадаются хотя бы отключить его!»

Бывший главный инженер, чтоб уж окончательно убедиться в безобразии, выглянул из-за угла и короткими перебежками, озираясь и прижав полную банок сумку к себе, вновь оказался у халявы. Держа себя в руках, инженер как можно хладнокровнее бросил в прорезь свою последнюю евру и — битте шён, еще шесть банок! За одну евру!!! А за три еврика — аж восемнадцать банок пивка! Ну, капиталисты, ну олухи… С трудом распихав банки по карманам и за пазухой, Агальцов решил, что хватит зариться на халяву: да и денег у него все равно больше не было. Только телефонная карточка. А на нее даже этот испорченный автомат вряд ли выдаст пиво…

«Интере-есное кино, — никак не мог успокоиться бывший Агальцов. — Это ж каждому падают с неба лишние шесть банок пива, а?! А если человек сто в день подойдет? А если тысяча??! И каждый бросит по еврику? А если, как я, не по одному?.. С ума сойти!»…

У соседнего дома Агальцов увидел телефон. Инженер вставил карточку, снял трубку, набрал номер. Услышав знакомое «да?», он прижался почти к самому аппарату, плотно прикрыв рот рукой:

— Надь, это я… Что? Нет, Надь, я именно туда попал, куда надо, просто я тут… несколько стеснен… Надь, телефон на улице, кругом люди… Да я это, я! Муж твой, главный инженер! Ну да, бывший! Не в этом дело! Я не кричу, я звоню, чтоб предупредить тебя, что задержусь. Дела, Надь, дела… Тут, понимаешь, с одним безобразием надо разобраться… Что? Да ни во что я не ввязываюсь, просто, ты же знаешь, когда я вижу какое-то безобразие… Где я? Я на углу, у супермаркета… Нет-нет, все спокойно, ты не волнуйся, абсолютно ничего не дают! Хотя… Надь, знаешь что, гони скорей сюда! Да нет, ничего со мной не случилось, а сказать тебе надо многое… Нет, Надь, дома не получится. Только здесь, на углу… Жду. Подожди! Не клади! Захвати деньги, какие есть у нас в доме, и серебро тоже… нет, не столовое, Надь, а деньги серебром, монетами, поняла? Евры, то есть… Не поняла? Ну и не надо. Пока. Жду.

…Надя примчалась через пару минут. Она не узнала мужа-инженера: он был весь какой-то бывший — красный, взъерошенный, глаза выпучены, почему-то с полной сумкой пива… И из него отовсюду торчали пивные банки… Жена шепчет:

— Агальцо-ов, миленький, куда ж тебе столько пива-то?..

Ну не понимает женщина.

— Да не в пиве дело, Надь, — бывший главный схватил жену за руку, потащил за собой. Когда они, задыхаясь, подбежали к чудо-автомату, Агальцов опешил: на ящике висела табличка «AuЯer Betrieb». Он перевел жене: «Не работает»…

— Безобра-азие, — только и мог выдохнуть бывший Агальцов. И, бросив жену и сумку с банками, убежал. Сигнализировать о безобразии.

А назавтра вообще слег с инфарктом: не вынесла душа поэта… И вот я, Василий, смотрю на него, бывшего, в больнице и вот что думаю: да ну их, эти шесть банок за одну евру. Как ни крути, а здоровье, Вась, дороже, верно?.. Бывай здоров!

Гутморген, Василек! Что-то поднакопилось у меня к тебе чуток мыслей многовато, поделиться хочу. Вот что мне всегда нравится в наших соотечественниках, как, впрочем, и в нас с тобой, — так это наш совершенно неистребимый оптимизм. Просто, не побоюсь этого слова, какая-то даже чуть ли… вера не в добро. Хотя и с кулаками. Этакий наступательный наивняк. Безумство храбрых, не иначе. Прямо временами даже какой-то, извини за выражение, идеализм. Перестали бояться, Вась, что нас кинут, надуют или даже вообще обманут ни за что ни про что. Помнишь ведь наверняка еще со школьной программы, что один из таких вот наших бывших, оказавшийся впоследствии классиком, удачно сформулировал в том смысле, что, мол, «ах, обмануть меня не трудно», потому как, дескать, «я сам обманываться рад»… Ну, проще говоря, он уже был заранее морально и физически готов к тому обману, который ожидал его в той древней жизни со всех сторон. Вот и мы, уже в этой жизни, получается, — тоже, как и классик. Готовы к «кидалову»…

Нам, здешним чужакам — пришельцам из социализма, как я успел уже понять, порой нестерпимо верится по инерции буквально во все слова и даже буквы, что нам говорят вслух или, тем более, пишут в газетах или на стенах. Ты не поверишь, но тут из нас просто-таки хлещет через край избыток какой-то отчаянной веры в то, что всякий, с кем мы общаемся и кто вещает нам с самым серьезным видом что-то там мало-мальски вразумительное, да еще глядя при этом в глаза, автоматически честен и порядочен… Хлебом нас не корми — дай безоглядно поверить написанному крупными типографскими буквами. Тем более русскими. Например, иные из нас с полуоборота возбуждаются, завидев в газетном рекламном зазыве, скажем, турбюро: «неслыханно!!!». А затем там же приписку, другим шрифтом, уточняющую зазыв: «супер низкие тарифы!!!»… И уже, друг Василий, не имеет значения, что написано-то вполне безграмотно, не до того. В сознании остается главное: «супер низкие тарифы» и «неслыханно»… Не веришь? Вот тебе недавний пример. Разговорился я тут с одним коллегой по счастью, переселенцем Германом. Они с женой Ольгой недавно из Омска на историческую родину прибыли. Ну, и естественно, немного прибалдели чересчур от разной непривычной западной свободы передвижения, поездить по Европе замыслили. На первый раз чуть ли не на саму Францию замахнулись. Конечно, желательно с русскоязычным турбюро. Их здешние знакомые-старожилы, которые уже все про все знают, присоветовали новичкам одно из многочисленных таких турагентств, по-здешнему — райзебюро, привели супругов туда и дружески убедили их приобрести путевку на трехдневное путешествие в Париж, Лувр, Версаль и Диснейлэнд через это турбюро. Которое, как они вспомнили, как раз и обещало им в той газетной рекламе нечто «неслыханное» и «супер низкое» — всего за 99 евро. Они, не раздумывая долго, купили путевку. И, как оказалось, сами купились… То есть, по-нашему, — лопухнулись… Герман говорит мне: «Получили мы от этого райзебюро «неслыханное» хамство и «супер низкое» качество экскурсий… Предельно скупую информацию о Париже и Версале (в Диснейлэнд мы после всего этого просто не поехали): например, подробнее всего наш так называемый гид то и дело почему-то говорил нам не о парижских бульварах, музеях и памятниках старины, а о парижских… общественных туалетах и бомжах, а на легендарном Монмартре — не о художниках, а о… собачьем «дрэке» на его улочках. При этом непрерывно грубил экскурсантам, задававшим ему «не те» вопросы»…

И они, Вась, эти возмущенные несколько десятков русских новичков-туристов автобуса, как он мне сказал, хотели даже после поездки пожаловаться на это агентство — куда бы ты думал? — представь себе, в немецкие инстанции… Ну прям, как в нашей прошлой жизни: в райком партии… О-ой, держите меня, испугали наши наших. Так вот, гид этот, тертый калач, в ответ громко хохочет на весь Монмартр: да жалуйтесь, мол, сколько влезет! Куда ж это, дескать, русскоязычные вы наши да немецкосовсемнеговорящие, денетесь-то? Все равно ж к нам, как миленькие, приползете на полусогнутых… Подумаешь, цацы какие нежные! А, в натуре: мало того, что заплатили «супер низкие тарифы», так им еще за эти копейки, видите ли, всеобъемлющую информацию о Париже подавай. Да при этом еще не нагруби, да про «дрэк» не расскажи, да лыбься из последних сил, мускулы морды лица напрягай задарма, да еще и по-русски слова выговаривай… Ну вы, дорогие товарищи соотечественники, даете!.. Скажите еще большое спасибо, что вас всех вообще туда свозили, не обманули, в этот ваш Париж с Версалем, да на Монмартр с его собачьим «дрэком». Бр-р-р-ррр!

Потому как, Вась, нас, например, с нашей женой Любой, таких же в точности несчастных туристов-идеалистов, в начальный год нашего пребывания в каплагере, помню, наоборот, не свозили. Правда, не в Париж и не на три дня, как тех бывших омичей, а всего лишь на один день и притом всего лишь в Люксембург. Но зато — вот ведь какое совпадение! — это было, Василий, не поверишь… То же самое райзебюро! Каких только счастливых совпадений в этой жизни не бывает, согласись!

Или несчастных, как в нашем случае… А я ведь, Вась, ты ж меня помнишь, был тот еще идеалист с человеческим лицом: нет чтобы проглотить надувательство и утереться, что от меня, как от всякого нормального совкового интеллигента, наверняка ожидали в родном русском турбюро, — в русскую газету, видите ли, решил написать. И, что удивительно, — написал-таки! Причем письменно! Больше того, не только написал, но даже и… отослалпо почте!! Копию себе даже оставил. Читай:

«Уважаемый редактор! Собрался я во вторник такого-то съездить в Люксембург от фирмы N. Как и положено, за неделю перечислил им деньги, за 4 дня до отъезда сделал контрольный звонок. Во вторник такого-то прибыл на место сбора, но… ни туристов, ни работников фирмы нет. Два часа пытался безуспешно дозвониться до турбюро. Пошел сам в N… Хозяйка турбюро сказала, что поездка сорвалась, не набралось, мол, туристов. На мой вопрос, почему же никто из фирмы не предупредил, ответила: «Ну, знаете, если мы по каждому поводу»… Из газеты, кстати, мне тоже не ответили. Тоже, видать, решили, что отвечать по каждому поводу… Слишком жирно будет.

Ну, что, Василек, тебе еще к этому добавить? Да нечего. Не бери в голову! Твои с приветом.

Привет тебе, Wasilij! Давно хотел поделиться с тобой о здешних ментах (полицейских, по-ихнему), но все как-то повода не было. Ругать их вроде было не за что, а хвалить чего-то рука не поднималась… А тут повод-то и возник: некоторое время назад опростоволосились местные блюстители порядка. Попали пальцем в небо. Вполне неаккуратно сели в лужу. В дословном переводе с «хох-дойч» на «хох-руссиш» — лопухнулись. На глазах у всей хохочущей общественности, как у нас с тобой говорят, поскользнулись на арбузной корке. А коркой этой самой оказалась все та же, Вась, ты не поверишь… «русская мафия», черт бы ее побрал. И главное, можно сказать, буквально из-под носа украли у местных блюстителей маячившую возможность рапортовать о крупной победе на фронте успешной борьбы с этими всем тут поднадоевшими русс… ой, Васёк, извини… с нарушителями закона.

А было так: местная пресса в один прекрасный день порадовала немецкого обывателя бравурными, но и одновременно устрашающими шапками на первых полосах газет: «Напали на след русской банды»… «Русские нелегально прибыли на Рейн»… «Разоблачены 20 русских, выдававших себя за туристов»… И — леденящие дух подробности сенсационного разоблачения двух десятков членов «русской банды» вместе с ее главарями…

А именно: на главном вокзале города N. (не будем, Вась, лишний раз рекламировать место сюжета, дело не в нем, а в сути его) у бдительных сотрудников в униформе вызвала большое подозрение странная группа людей, вышедших из электрички (по-здешнему S-Bahn) на платформу. И при этом самое главное, Василий, что настораживало: люди не просто вышли из поезда, а еще и… разговаривали! Причем говорили явно не по-немецки!.. Ба-а-альшая редкость на здешних просторах, согласен?.. Больше того: при ближайшем рассмотрении бдительные стражи закона профессиональным глазом, а может, ухом, четко определили, что люди говорили не просто не по-немецки, а чуть ли не — тьфу-тьфу-тьфу! — по-русски!!!.. Ну, это уж ва-ащще! Как такое стерпеть, верно!?

В общем, все ясно. Раз по-русски, да еще не один какой-то чудак, а целая многочисленная группа — оч-чень подозрительно. Подошли бдительные стражи к группе. Вежливо потребовали документы. Двое из группы немецкоНЕговорящих, назвавшихся главарями, тоже говорили только по-чуждому, то есть совсем не по-немецки. Хотя слово «турист» (Tourist) выдавить из себя вслух получилось. Правда, стражи и его не поняли. А переводчика при группе не было. Раз нет переводчика, — логично рассудили вежливые в униформе, — значит, надо всю эту «русскую банду» за решетку. «В профилактических целях», — как объяснил потом один из начальников стражей. От греха подальше. И арестовали туристов, препроводив их из N. в тюрьму города B., что недалеко от города К. Такой вот для «русской банды» туристов дополнительный туризм случился за те же деньги.

Тем временем бравые стражи закона, сделав дело, бойко отрапортовали по начальству: так, мол, и так, напали, похоже, наконец-то на след «русской мафии», нелегально заславшей своих «шестерок» в славный и ни в чем не повинный город N. А «паханы», дескать, сидят в Москве: туристское бюро, не только выдающее «туристам» поддельные выездные документы и визы, но еще и сулящее клиентам работу в цивилизованной Европе. То есть, как бы уже является установленным фактом, что у всей группы русских «лже-туристов» паспорта поддельные, а визы — насквозь фальшивые. Выданные, правда (усекаешь, Вась?), германским посольством в той же Москве…

И газеты ихние, как всегда, падкие на сенсацию, конечно, с удовольствием заглотали эту дохлую мышь: «нелегальные пришельцы из России»… «23 русских бандита без паспортов и виз»… и так далее. Лишь после подключения к этим диким событиям российского консульства быстренько выяснилось, что, оказывается, паспорта «русских бандитов» все «о’кей», визы самые что ни на есть всамделишные, выданные в Москве по всем правилам посольством ФРГ, и люди эти, хоть и не говорят по-немецки, тем не менее — настоящие вылитые туристы и, стало быть, арестовывать их и сажать в кутузку было не за что. Просидели в тюрьме зазря…

Конфу-у-уз, Василий, а! И что? А ничего, желтые ботинки…

Правда, один из руководителей городского ведомства по делам иностранцев вынужден был в присутствии тех же падких на сенсацию журналистов признать вину своих профессионалов в униформе: «Все вышло у нас как-то криво… Конечно, мы не собирались специально устанавливать рекорд по аресту невиновных». Не собирались, но, похоже, установили. Но — «не собирались», и на том спасибо.

А ты, вижу, готов спросить: кто-нибудь из официальных властей извинился перед невинно пострадавшими и оболганными иностранцами? Нет, Вась, как говорят у вас, интеллигентов, — отнюдь! То есть, поступили-то с нашими с тобой соотечественниками, надо сказать, привычно, по-свински, по-нашему как раз, по-советски, хотя вроде на вид и капиталисты. Мол, какие еще вам извинения? Скажите спасибо, что вообще выпустили из тюрьмы…

А что же, Василёк, наши с тобой защитники? Они-то как реагировали, спросишь? Отвечу: работник консульства, который, спасибо ему, вмешался в сюжет и помог туристам выйти из-за решетки, мягко так пожал плечами: «Я не собираюсь критиковать немецкие ведомства, но история, надо заметить, пренеприятнейшая»…

Еще бы. А в остальном, прекрасная маркиза, делов-то: какие-то 23 россиянина ни за что ни про что в заграничной тюрьме провели двое суток…

А, знаешь, Вась, кстати: есть ведь у нас тут еще и избранная нами же, иностранцами, организация, как бы специально призванная вступаться за наши права — «Совет иностранцев» называется. И есть, между прочим, в ней теперь и русские делегаты, как бы наши заступники. И хотя, конечно, чисто юридически, может, это и не совсем их дело — защищать права приезжих иностранцев, со здешними бы разобраться, но сам по себе прецедент подобного отношения местных властей к иностранцам вообще, по-моему, заслуживает внимания наших избранников… А, скажи? Хотя, может, это всё от моего идеализма? Ты сам-то, Василий, как соображаешь? Ну, думай, думай. А пока — мы с женой Любой, как всегда, оба с приветом!

Гутен тебе абенд, Василек. Не обижайся, но сразу поделюсь открытием: нелёгкая у них здесь, на Западе, жизнь. Не завидуй. Свои, странные, непривычные для нормального, то есть такого, как мы с тобой, человека порядки… Много чего, оказывается, вообще не принято совершать в этом ихнем цивилизованном обществе.

Ну, например, я тут узнал на днях, что в тутошних продуктовых гастрономах, по-нашему — супермаркетах, представь себе, не принято, как это нам с тобой дико ни покажется, при продаже разбавлять молоко водой… Может, не дотумкали они еще до этого, а, может, брезгуют нашим богатейшим передовым опытом… Не поймёшь их, чистоплюев. Больше того: не принято обсчитывать покупателя на выходе у кассы. Да просто и физически это невозможно провернуть незаметно: кассирша-то ведь сама не считает в уме в столбик, а лишь считывает с дисплея. Но нашим то, Вась, родным, это ж не помеха… Дальше. Не принято бежать на красный свет, даже если торопишься, а принято ждать зелёного, до упора, даже если его и не будет… Бежим на красный лишь мы с тобой, а они, капиталисты сознательные, тупо стоят насмерть и только переглядываются между собой, понимающе крутя пальцем у виска: ну русский, дескать, что с него возьмёшь — дальтоник, поди… Не нравится им, видать, ни за что ни про что закончить жизнь под иномаркой, такие уж они, Вась, смешные.

Что ещё? Принято, например, в трамвае вскакивать с места, чтобы помочь войти в вагон матери с коляской или инвалиду… Прям чуть ли не наперегонки кидаются, чтоб оказать посильную помощь. Нет чтобы, как я по привычке, вдруг отвернуться от входящих: мол, что-то меня сзади ужас как заинтересовало… А еще тут, Василий, не поверишь: не принято ездить в транспорте без билета, а также и скрывать доходы от финансовых и разных прочих амтов. Знают уже, что, во-первых, это бесполезно, всё равно накроют, а, во-вторых — ох, чревато! Потому как в противном случае… Да, кстати, и со мной самим недавно такой проти-ивный случай приключился в электричке. Причем, у меня-то как раз в плане и не было ехать зайцем. И вообще уже эту практику я здесь почти что прекратил, беру билеты как проклятый. И не потому, Вась, что чего-то боюсь, а потому что страшновато. И не потому вовсе, что штраф тут огромный, а потому что денег ужасно жалко. Так вот Вась, хотел я в поезде из соседнего района к себе домой добраться, а билета заранее не купил, не успел. Но до прибытия моей электрички еще минут пять было. Думаю, в автомате билет куплю, благо и мелочь есть, и автомат тут как тут. Но весь фокус в том, что автомат-то хотя и есть, но — не работает. Как говорится в народе, «автомат капут». Бросил я монету в прорезь (я ж не знал еще, что он «капут»), а мне из него в ответ вместо билета и монеты моей белая бумажка вылезает с надписью «AuЯer Betrieb», то сеть то самое: «автомат капут»… Съел, зараза, 2 евро и не подавился. Я тихонько так шарахнул по нему изо всей силы, как у нас принято, — не отдает деньги. Ну, я скорее — к кассе нормальной, человеческой. Но… человека нет в окошке: воскресенье. Значит, билеты только в автомате. А он «капут». Тупик какой-то. Что делать? А поезд подходит. Ну, вспомнил я: в электричках можно иногда прямо у контролера билет купить, хотя и малость подороже чуток. Вхожу в поезд, и как раз — удача! — прямо в этом же вагоне контролер виднеется. Я — к нему, зажав в кулачке свои оставшиеся еврики. Мол, извините, битте, не купил билет заранее, там, типа, «автомат капут» и абсолютно «AuЯer Betrieb». И что ты думаешь? Продал мне билет? Накося выкуси! Лыбится: извините, Herr, битте зеер данке шеён, с вас штраф за безбилетный проезд в общественном транспорте — ровно 40 евро. Давайте ваш аусвайс, паспорт то есть, и — прямо уже выписывает квитанцию. На мой адрес, мол, завтра пришлет требование уплатить штраф. Сколько я ни объяснял ему свою справедливую ситуацию — без эффекта. Да так громко все это, на весь вагон, как бы призывая на свою сторону интересующуюся скандалом общественность, у которой уже проверил билеты… Конечно, я попытался было поканючить ему втихаря на своем чистом ломаном хох-дойче, что, типа, может, так договоримся, наличными, без квитанции… Но, Вась, в том-то и дело, что у них, контролеров и всяких других полицаев-гаишников, в ходу дикие порядки: взяток брать с клиентов не принято… И вообще они с никакими наличными дела не имеют. Только квитанции выписывают да штрафы по переводу принимают. И попробуй не переведи! По судам затаскают… Так тут принято. И точка. Не принято брать взяток по-мелкому. Почему — ума не приложу! Но — не принято, и — хоть ты тресни!

Не всем нашим ещё привыкание к этим диким порядкам даётся. Не с первого раза. Тут с одним моим московским знакомцем настоящий казус случился. Узнал он, что принято здесь неимущим беднякам помогать изо всех сил. И Социал помогает, и общины разные, и церковь, и, в частности, благотворительное католическое общество «Caritas». В его отделениях, оказывается, Вась, можно одеться-обуться практически задарма: в одних бесплатно тебе что-то из одежды дадут, в других — за чисто символическую плату (свои вещи — ненужные по какой-либо причине, но еще вполне сносные — отдают в «Caritas» рядовые граждане, желающие помочь нуждающимся. А символическая плата, что берут с нуждающихся, идёт на содержание малочисленного штата благотворительного заведения). Костюм, например, почти новый и вполне двубортный, этот бывший москвич всего за… 2 (два!) евро отхватил. Носи не хочу!..

«Не хочу», — решил через неделю приятель. Цвет ему, типа, не тот. Считает жена — подруга жизни. Ну он — обратно в «Caritas», возвращать костюм. А вернувшись, буркнул:

— Тоже мне порядочки! Костюм им вернул, а деньги не хотели отдавать!

То есть, ты понял, Вась, он… потребовал обратно деньги. Два евро. С «Caritas»’а …

…Словом, Василий, много чего нам дико от того, что здесь принято и что не принято. Увы — хочешь не хочешь — а надо соответствовать: раз принято жить по-человечески (помогать друг другу задарма, чтить законы, не обманывать ближнего своего и т. д.), придётся и нам, значит, себя чуть-чуть ломать вконец. Как это ни противно нашей широкой натуре. В общем, бывай, Вась. И моя жена — тоже, как и раньше, с приветом!

А может, и не всем… Теперь уж я, Васек, не уверен. Кстати, совсем забыл: здравствуй, дорогой! Вижу, ты улыбаешься на мою рассеянность. И это правильно. Улыбка — самая лучшая реакция в отношениях между людьми. Это я здесь, Вась, отчетливо уразумел. А помнишь, как я тебя еще удивил своей реакцией, когда, будучи у тебя в гостях с полгода назад, в троллейбусе мне один мужик на ногу наступил? Ты мне еще тогда сказал потом: «Чего это ты ему лыбился-то?» Мол, надо было вместо этого врезать этому козлу, а я… Типа: ничего, мужик, не бери себе в голову, я ж вижу, что ты нечаянно.

А просто я ж привык уже, что здесь-то все друг другу улыбаются беспричинно. Вроде как извиняются обоюдно, что не хотели причинить беспокойство. И — нет козла никакого… Все довольны, типа. Так тут у них, Вась, принято само собой: улыбаться. Просто, типа, этикет. Что мне, трудно, что ли? Улыбнись, а уж думай про себя что хочешь: «вот козел, её богу!»…

В общем, Вась, я считаю, пора проверить наши лица. И пригодится нам с тобой высокая литература. Читанная, помнишь, в свое время. В частности, мудрый, хотя и смешной писатель Зощенко, который однажды позволил себе так выразиться печатно: «Иностранца я всегда сумею отличить от наших советских граждан. У них, у буржуазных иностранцев, в морде что-то заложено другое»… Ты даже не представляешь, как же он точно сформулировал про местных да коренных, которые меня тут со всех сторон периодически окружают!

…А вспомни из нашего босоногого детства: английский фильм «Мистер Питкин в тылу врага». Так вот, если помнишь, у Питкина этого хвалёного было сильнейшее секретное оружие против всех его врагов: его морда лица. Или, точнее, как там было по сценарию, — рожа. Так вот, по сюжету, в жарком бою, когда надо было эффективно воздействовать на противника, секретное оружие было тут же востребовано, и сослуживцы мистера командовали ему: «Питкин, рожу! Рожу давай!!!»…

И Питкин давал. Что ему, для такого святого дела — для победы над врагом — рожи своей жалко? Тем более, она, рожа-то эта, у него как раз всегда при себе была и, главное, в рабочем состоянии. Всего делов-то: сделал рожу, и враг повержен! Это и понятно: кто ж такую рожу вынесет…

Из простого этого примера, Вась, отчётливо видно, что порой всего лишь наши с тобой морда, рожа и даже, извини за выражение, лицо — могут оказаться весьма сильнодействующим средством. И подобно тому, как классик Зощенко всегда умел отличить буржуазного иностранца от нашего по морде, точно так же и нас с тобой, социалистических иностранцев, хотя и бывших, оказывается, видать издалека, если, конечно, не бояться подойти к нам поближе.

Мне тут однажды, еще зимой было дело, один хорошо знакомый приятель, довольно-таки коренной немец, с которым мы прогуливались по парку, ведя лёгкую и непринуждённую беседу вслух, прямо так и врезал свою правду-матку:

— Вон, Федя, туда ты посмотреть: там русский сидят, — он кивнул на двух дам женского пола, мимо которых мы как раз готовились вот-вот прошагать.

Я поглядел в сторону скамейки с дамами: на мой взгляд, ничего в них не было такого уж особенно русского — ни в одежде (обычные норковые манто на обеих), ни в доносившихся обрывков фраз — а при нашем приближении те вообще замолкли…

— Интересно, как же ты это определил? Они же молчат, — изумился я.

— Это есть очень айнфах, вернее… зеер просто: у ваши люди лицо… как это будет по-русски… сверский… нет, не так… осабоченный! Нет свободный, понимайт?

Ещё бы не понимайт… «А ты, весь из себя такой свободный и коренной, — психанул я ему в ответ внутренним голосом, — пожил бы с наше-то, попробовал бы в советском троллейбусе в час «пик» на работу прокатиться хоть разок пять раз в неделю в течение тридцати лет «на колбасе»!.. И тем более — втиснуться в него сквозь прочих желающих пассажиров с детьми и инвалидами… Или в ответ на свой вопрос в гастрономе, почём, дескать, кило сельди «иваси» либо вон того загнувшегося от времени сыра «российского» со слезой, услышать от симпатяшки-продавщицы вполне будничный совет через губу: «Разуй зенки, дядя!»… И надо ещё в этот момент видеть её мор… то есть эту… ну, ты помнишь, ту, что у Питкина в качестве секретного оружия… Жуть!

Так вот, продолжаю думать я ему про себя, ты попробуй-ка пожить хоть чуть-чуть в такой ауре всю жизнь и тогда я посмотрю, как у тебя выйдет на людях делать добродушный оскал, да из последних сил, преодолевая рвотное движение, держать радостную морду лица, чтобы… как это будет по-русски… он, этот твой морда, был «свободный» и человеческий, а не «сверский», то есть ничем абсолютно не «осабоченный»… Накось, битте зеер, выкуси!

Впрочем… Кто ж спорит, Василек, куда приятнее ласкать свой глаз созерцанием пусть вроде и чуждо-буржуазной, но всё же радушно-улыбчивой на вид физиономией, чем хотя и такой до слёз родной, нашенской, но, что ни говори, и вправду — вполне зверской… Как-то всё-таки не так сильно от этой чуждой воротит, как от родственной, согласись.

А другой мой приятель, наш с тобой соотечественник, спустил меня с небес на землю:

— Ну, чё ты на этих ихних улыбках зациклился? Они же, капиталисты эти, хотя и лыбятся тебе со всех сторон во всю свою искусственную челюсть, а сами в это время такое лепят про себя… Вернее, про тебя. Это ж всё маска! Лицемеры они, эти цивилизованные западники, и больше никто! А мы с тобой — честные, у нас всё на лице написано. Читай не хочу!

А я не хочу, Вась. Хотя… может, и вправду «лепят». Но, откровенно говоря, мне почему-то больше по душе «лицемерные» улыбки и «маски» добродушия со всех сторон, все эти «битте шён» и «данке зеер», их постоянная готовность придти на помощь любому прохожему, «заложенные в буржуазных мордах» незнакомых, напрочь посторонних тебе людей на улицах, в трамваях, магазинах и всевозможных «амтах», чем отрешённозатравленно-злобное, такое знакомое, почти что родное, нашенское лицо, на которое я каждый раз натыкаюсь, когда подхожу к зеркалу…

В общем, друг мой, есть смысл ещё раз проверить наши лица и провести полную инвентаризацию всего, что «заложено» в наших «иностранных мордах» для созерцания окружающего нас, ни в чём не повинного местного населения: случаем, не секретное ли оружие мистера Питкина?.. Бывай, Василий, твои с приветом!

У меня сломалась электробритва. Чинить её не было времени. Я зашёл в парикмахерскую побриться.

— Кто последний? — спросил я у лысого человека в тенниске.

— Вообще-то я, но за мной кто-то занимал. Сказал, что скоро придёт. И за ним ещё двое: один в сберкассе, другой… Забыл, где другой. Вот… А пока, значит, я.

Я подсел к тенниске.

— Так сейчас вы пойдёте?

— Не совсем. Передо мной ещё такой в зелёном пиджаке стоял. Перед зелёным — розовая рубашка, побежал в поликлинику. Розовая — за молодым человеком с портфелем, который сейчас вернётся. Тот — за тюбетейкой. А потом уж я. Неудобно как-то лезть без очереди…

Кроме нас с ним никого в зале не было.

Минут через десять пришёл ещё один. Мне:

— Вы последний?

— Я.

— Я за вами.

Немного посидел, посмотрел на часы:

— Вы знаете… мне надо бы заскочить на рынок. А то закроют… Предупредите, пожалуйста, что я за вами.

Ушёл. Вошёл ещё один. Опять ко мне:

— Кто последний?

— Я — говорю я, — но за мной, правда, уже заняли. Ушли на рынок.

— Ничего, я запомню. А пока, значит, я за вами? Хорошо… Скажите, а вы не сможете предупредить того, кто за вами и ушёл на рынок, что я сбегаю в магазин и скоро вернусь?

Убежал. Когда пришёл ещё один, рыжий такой, я сказал, что пока пусть последний я. А вообще он должен иметь в виду, что за мной занимал один товарищ, ушедший на рынок, и товарищ, побежавший в магазин. Так что он скорее не за ними, а за мной…

Рыжий, наверное, подумал: «А я что, рыжий?» — и сказал вслух:

— Вы не будете ли так любезны, не предупредите ли тех, кто будет за вами, что они не за вами, а за мной?.. А я схожу в мастерскую за туфлями.

За рыжим вошёл брюнет и побежал выпить соку за угол. Потом зашло и вышло ещё шесть человек (я считал). Последний сказал, чтобы я всех предупредил, а ему некогда сидеть здесь, он пошёл домой. Когда подойдёт очередь, вот его домашний телефон…

А я лихорадочно запоминал, кто занимал и куда ушёл… «Этот на рынок, за ним — в магазин, потом — в тельняшке, за тельняшкой — рыжий, за рыжим…».

Я вздрогнул.

— Вы что, спите?! — орал над моим ухом мастер из мужского отделения. — Будете стричься-бриться? Или перед вами ещё кто есть?

— Да, есть… Передо мной ещё трое. Или четверо… Один пошёл в сберкассу. Другой… забыл. В общем, как-то неудобно без них решать… И потом, если я сейчас пойду, как же разберутся те, кто за кем?.. Так что, извините, но я подожду очереди.

…Я сидел в пустом зале второй час подряд.

Наконец мне надоело. Я вспомнил про телефон, подошёл к автомату и набрал номер:

— Алло! Это из парикмахерской. Вы, кажется, за мной занимали?

— Да-да, спасибо. Что, подошла моя очередь?

— Нет, у меня к вам такая просьба. Ваш телефон я оставил на столе в зале. Для удобства все теперь будут держать связь через вас… Вы предупредите, пожалуйста, что я перед вами. Вернее, не совсем перед вами… Перед вами ещё рыжий — он убежал на рынок, в тюбетейке — пошёл в мастерскую. Перед ним ещё кто-то. Перед кем-то ещё трое, а потом уж я… Запомнили? В общем, много народу, а у меня нет времени ждать. Пойду пока в соседнюю парикмахерскую побреюсь. А потом приду…

Пришёл в соседнюю. Наконец-то никого, на очереди всего один человек!

— Вы последний? — спрашиваю машинально.

Человек посмотрел на меня и почему-то огляделся вокруг:

— Вообще-то я, — прошептал он, — но за мной…

…Я оставил ему свой телефон и пошёл домой. Чинить электробритву.

Вечерело. Они стояли в глубине двора и, ни на кого не обращая внимания, сосредоточенно ссорились.

— Давай договоримся так, — вроде бы спокойно начала Она и вдруг ка-ак взвизгнет не своим голосом: — Можешь катиться на все четыре стороны! Скатертью тебе дорога! Мигом!!

— Подумаешь, и уйду, — спокойно, по-мужски сказал Он. — Велика потеря! Ты мне не нужна! И тряпки твои тоже. Всё можешь себе забрать. Стол только возьму. Письменный.

— Что-о-о?! Сто-о-о-ол? Это который м о я мать подарила!!

— Твоя-я!!? Ох, держите меня! Смешно! Все же знают, что это нам м о я мать…

— Не-ет уж, дудки, моя!

— Нет, моя! И стол — моя, и стул — моя!

— Да если на то пошло, твоя мамочка…

— А твоя-то, знаешь, вообще…

— Нет, это твоя вообще! А не моя. Ну и мелочной же ты! Раз так — ничего не получишь! Вот! Ни стола, ни стула, ни чашки, ни ложки, ни Салтыкова, ни Щедрина, ни маминого Сибиряка, ни…

— Ха-ха-ха, но позволь…

— Не позволю! В суд на тебя подам, всё отсужу, а тебя посажу! Мигом!!!

— А! Ясненько. Раз ты так, тогда я …

— Мари-и-ина! — раздался вдруг сверху женский голос. — Иди-ка скорее ужинать! Мигом, мигом! Всё уже на столе стынет!

Он и Она одновременно обернулись на голос: на балконе пятого этажа стояла молодая женщина в фартуке поверх джинсов.

— Мигом, мигом!!! — ещё раз прокричала она и ушла с балкона в комнату.

— Тебя зовут, — огорчённо сказал Он и надулся совсем не по-мужски.

— Предки с работы пришли, — грустно сказала Она. — Сейчас опять начнут… Ну, да ладно, привет. Завтра доиграем… Ты придёшь?

— Приду, конечно, — сказал Он. — Если не отвезут к бабушке.

— Меня пригласили работать этажом выше! — объявил я, войдя к себе в отдел. — Вы, конечно, понимаете, как это заманчиво. Но — я отказался. Надо ведь считаться и с мнением родного коллектива, верно? Ура!

— Ура! — обрадовался родной коллектив. — Качать его! Качать!!

И меня подбросили к потолку.

«А коллектив-то и вправду родной, — думал я, летя кверху. — Здоровый коллектив. Сильный. Вон как высоко бросает! И, главное, зла не помнит»…

Страшный удар прервал мои мысли. Это я стукнулся лбом о потолок.

«Ничего себе коллективчик, — думая я, падая вниз. — Им-то что! А все шишки — мне. Это уж, конечно, Иванников постарался. Он сильнее всех бросает»…

— Качать его!.. Кача-ать!!!

И меня подбросили ещё раз. Я посмотрел вниз.

«Молодцы, — думал я, летя кверху. — Уважают. Можно сказать, все как родные. Только Иванников как неродной. А, кстати… Вроде я Иванникова там не заметил… Значит, это не он, а кто-то другой ударил меня о потолок?.. А где же тогда Иванников? Надо будет завтра же… Ух-х, чёрт!!!»…

Страшный удар прервал мои мысли.

«Вот ещё один синяк, — подумал я, падая вниз. — Так раскачать можно только со злости. Где же этот Иванников? Почему не качает?.. А-а, понятно. До работы уже успел накачаться… Надо будет его…»

…— Качать его! Качать!! Кача-а-ать!!!

И я снова полетел вверх.

«Ну, слава богу, — думал я на пути к потолку. — Всё-таки не могут они без меня. Придётся, видимо, и впрямь отказаться от повышения. Где ещё у меня будет такой авторитет?!.. Кстати, что-то я среди качающих Синицыной не вижу… Вот так всегда: её никогда нет, когда надо поработать. Придётся её…»

Ещё более страшный удар прервал мои мысли.

На мгновение я потерял сознание. Очнувшись, я почувствовал лёгкое головокружение. Потом я понял, что это от высоты: я головой прошиб потолок и стоял теперь этажом выше. Я огляделся. Здесь всё было более солидно, удобно и торжественно-телефонно. В полу зияло свежее отверстие. Я подошёл к краю его и услышал снизу:

— Уф-ф! Наконец-то!.. Пусть там с ним помучаются. А теперь весь коллектив — быстро заделывать потолок!

— Алло, попросите главного инженера.

— Он уехал. Будет через неделю.

— Тогда, пожалуйста, — его заместителя.

— Какого именно? Оськина?

— Нет, лучше Пяткина.

— Пяткина нет. Он бюллетенит. Будет двенадцатого.

— Ах да… Ну, тогда можно Оськина.

— Оськина нельзя. Он на совещании в главке.

— Ну… не знаю, тогда всё равно кого — Гусева, Эпштейна, Скворцову…

— Гусев вышел покурить, будет завтра. Эпштейн в отгуле. Скворцова в декрете…

— Ну, чёрт возьми, хоть кто-нибудь там есть?!

— Только я.

— Тогда я вас попрошу…

— Нет, нет, я ничего не решу: я чужая, здесь нахожусь в командировке. Секретарь вышла куда-то и просила её подменить, раз я всё равно жду…

— И давно вы её подменяете, интересно знать?

— Скоро неделя.

— Безобразие! А вы-то кого ждёте, если не секрет?

— Я-то? Какой уж секрет… Я жду управляющего. Но он…

— Он в местной командировке.

— Да, я знаю. И будет, видимо, через неделю.

— У вас отличная память. Кажется, из вас получился бы чудесный секретарь.

— Спасибо за комплимент. Я, между прочим, кандидат наук…

— Кандидат? В нашей системе, как я знаю, лишь один кандидат наук — Орлова…

— Я и есть Орлова.

— Странно… Ну, товарищ Орлова, раз уж вы сидите, я вас вот о чём попрошу: если будут спрашивать управляющего, подтвердите, что я вышел и буду через…

— Подождите, не кладите трубку! Так это вы и есть управляющий?!

— Да, а что?

— Как это — что?! Я же жду вас в вашей приёмной! Уже неделю!!!

— Ну и что с того? Я вон тоже жду вас в вашей приёмной. И тоже неделю.

— Так приезжайте скорей на работу и мы…

— Не могу, товарищ Орлова. Я в вашей приёмной не один. Тут собралось много специалистов с разных сторон. Ждём только вас.

— Ну, хорошо. Тогда я сейчас приеду.

— А разве мой секретарь уже пришла?

— Нет ещё…

— Значит, товарищ Орлова, вам ещё нельзя уходить. Подождите, пожалуйста, пока хоть кто-нибудь вернётся. А мы уж ещё немного подождём вас здесь.

— Ну, тогда, если меня будут спрашивать, скажите, что я вышла и буду…

— …через неделю. Правильно?

— Да, из вас, кстати, тоже получился бы отличный секретарь.

— Спасибо за комплимент. Я, между прочим, доктор наук…

Школу я окончил, как все дети из интеллигентных семей, с медалью. С серебряной, конечно. Причем неожиданно для меня самого. Учился себе и учился. Автоматически, без напряга. Шло как-то всё само собой. А в 10-м уже, в один из первых дней третьей четверти, то есть за полгода до выпускных экзаменов, подходит ко мне на большой перемене в коридоре Вера Ивановна, завуч наш, и кладет руку на плечо:

— А ты, Гриш, молодец, на медаль идёшь.

— Куда я иду? — Я не сразу врубился.

— На медаль, куда ж ещё, — непривычно по-доброму говорит завуч. Мне стало не по себе:

— На какую медаль, Вериванна?

— К сожалению, на серебряную, — вздохнула она и посмотрела на меня, мне показалось, с некоторым разочарованием. — Но ничего, это всё равно для школы хороший показатель. Опять будем висеть на доске почета! На золото у нас есть уже три кандидата, мы их ведём… Так что давай и ты, не расслабляйся. А мы, если что, всегда поможем.

После этого разговора я достал свой дневник, полистал его, прикинул и… действительно: получается, что у меня могут в годовые выйти почти все пятёрки. Дуриком. Если, конечно, экзамены сдам соответственно. Кроме, пожалуй, зоологии, по которой у меня чуть ли не трояк за год будет… Уж очень мне противно лягушек резать.

Правда, я слыхал, что всё зависит от сочинения на экзамене. Если по нему будет «пять», то остальное в крайнем случае натянут… Тем, кто идёт на медаль. Завуч же намекнула, что помогут, «если что»…

…За сочинение я получил «отлично». Маяковский в который раз выручил: я почти весь текст из его цитат составил. А это очень тогда ценилось: мол, хорошее знание материала… А потом и с зоологией утряслось: натянули мне годовую четвёрку, и получил я в результате «серебро», на которое и «шёл». Не испортил показатель родной школе. Висеть её и впредь на доске.

А «серебро» давало льготу сдавать в институт не все экзамены, а только два.

Я сначала намылился поступать в иняз (а был это 1956 год, только что покойника Сталина Хрущёв отважно раздолбал, и я раскатал губы: мол, оттепель!..). Но моя мудрая еврейская мама, узнав про это, выразительно покрутила пальцем у виска:

— Ты что, сыночек? С нашей-то анкетой тебе только в иняз соваться… Не выдумывай!

Я решил не выдумывать и, не теряя времени, сдал документы — заявление, аттестат, анкету, характеристику, медицинскую форму 286 — в геологоразведочный. Меня давно увлекала минералогия, тем более как раз в последние летние каникулы ездил я с геологами в экспедицию, или, как они говорили, в партию. В Крым, где, как считалось, мы «искали воду». Меня взяли на должность коллектора. Но это только так красиво называлось — «коллектор», а на самом деле я должен был таскать за геологами рюкзаки с камнями, которые они называли образцами и собирали с научной целью. Работа моя была, конечно, не из самых легких, но мне нравилась профессия геолога, казалась очень романтичной. Тем более, начальник партии под конец дал мне блестящую характеристику для института. Мол, я и любознательный сверх меры, и толковый, и надёжный, и живо интересующийся будущей профессией, и самоотверженно проявивший себя в суровых полевых условиях реальной экспедиции… и так далее в том же духе — с рекомендацией непременно принять меня в институт.

Все бумаги я сложил в папку-скоросшиватель и принёс в приёмную комиссию института. Угрюмая тётка в синем лабораторном халате, пролистав мои бумаги, тут же направила меня на медкомиссию. А назавтра, когда я пришёл за результатами, та же тётка, не глядя на меня, протянула мне мою папку:

— Сдавайте в другой вуз. Нам вы не подходите.

— Как это… не подхожу? — Я растерялся. — Почему? У меня же и характеристика отличная есть. От геологов! Да и медаль… Правда, серебряная…

— Вот с этой медалью и поторопись, — она неожиданно перешла на «ты», что, видимо, должно было означать её участие в моей будущей судьбе. — А то опоздаешь, сроки пройдут.

— Нет, извините, я всё-таки не понимаю, — вдруг упёрся я, как баран. — Почему же мне к вам-то нельзя?! Вот и характеристика, и медаль, хотя и серебряная, но…

— Да хоть бы и бриллиантовая! — Тётка продолжала упорно не смотреть мне в глаза, а куда-то то ли в пол, то ли мне в область живота… Может, она косая?.. — По здо-ровью не подходишь! По результатам медкомиссии, ясно? Геологу, знаешь, какое здоровье требуется? То-то! А у тебя вон… щитовидка! Щитовидная железа! Щитовидка у тебя, ясно? Как же будешь по горам-то целыми днями шастать? Со щитовидкой!

— Какая ещё щитовидка?.. Я же преспокойно шастал уже, аж целых три месяца, и именно по горам! Да ещё мешки эти неподъёмные с булыжниками ихними таскал за ними, как идиот, с научными целями! Воду мы искали! Правда, не нашли пока… Но характеристика вон какая, вы прочтите!

— Вот тоже заладил: характеристика, характеристика! — Тут тётка вздохнула и впервые подняла на меня глаза. Нет, оказалась не косая. В её совершенно нормальных глазах была глубокая печаль. Она почему-то огляделась по сторонам и зашептала: — Ну, как же ты не понимаешь ничего!..

— А что я должен понимать-то?

— Ну это… То, что ты… Что у тебя… ну… в бумагах непорядок.

— В каком смысле непорядок? Чего-то не хватает?

— Всего у тебя хватает. Даже лишнее… Ну… это… тут… в общем… щитовидка, одним словом! Щитовидка! Такой тебе диагноз стоит. А у нас с таким диагнозом тут очень строго. Всё. Извини, мне работать надо. По-хорошему советую: беги скорей в другой какой вуз, а то опоздаешь везде с этой своей медалью, льготу потеряешь, все экзамены придётся сдавать, обидно же…

…Ещё бы не обидно. Как в воду смотрела тётка: я опоздал с медалью. Пока с этой щитовидкой разбирался, сроки действия льготы для медалистов прошли. Пришлось сдавать все экзамены. А поступать я на этот раз пришёл в строительный: мама присоветовала, сказала, что строителям быстрее квартиры дают… Кстати, в тамошней приемной комиссии мою форму 286 и смотреть не стали. Сотрудник, молодой парень, видимо студент-старшекурсник, взял мою папку и, спросив фамилию и отметив у себя что-то, не развязывая тесёмок, засунул папку в ящик стола, бросив мне привычное:

— Первый экзамен через две недели. Привет!

Я опешил:

— Погодите… Что значит «привет»?.. А как же медкомиссия?

— Какая медкомиссия? Ты что, больной?

— В принципе нет, но… Всё же посмотрите меня повнимательней. Чтоб потом разговоров не было… Может, у меня что не так в организме? Ну, с вашей… со строительной точки зрения. Что может помешать мне в дальнейшем в полную силу целыми днями по стройкам шастать и вообще… строить и жить…

— Чего-чего-о?! — Сотрудник, кажется, не всё понимал.

— Ну, может, обнаружится у меня, допустим, какая-нибудь… щитовидка? Или… я не знаю… сердце, там, почки… Да мало ли что ваши врачи найдут, а уже поздно будет…

Парень странно окинул меня с головы до ног, даже чуть отодвинулся на стуле. Может, подумал, что у меня в организме что-то не так с мозгами и, видимо, чтоб не связываться, от греха подальше, выписал какую-то бумажку. И дал её мне:

— Иди в подвал, комната 17.

На двери комнаты 17 висела табличка «Медпункт». Там, взяв бумажку, мне предложили раздеться до трусов, постучали молоточком по коленке, послушали, заставили подышать, потом вообще не дышать, смерили давление, сняли кардиограмму, взяли кровь и мочу. Сказали: за результатом завтра в приёмную комиссию.

Назавтра тот же сотрудник пролистал при мне мои бумаги:

— И чего панику порол? Ничего у тебя нету. Здоров как бык.

— И щитовидка? — уточняю на всякий случай.

— Какая щитовидка?

— Железа такая. А сердце как, почки?

— У-фф! Нету, говорю, у тебя ни-че-го! Ни щитовидки, ни сердца, ни почек! Не-ту! Всё чисто!

— Я же и кровь им сдавал, и мочу…

— И уже жалеешь?.. Вот заключение врача: всё у тебя о’кей, понял! И кровь отличная, а моча вообще — хаха-ха! — пальчики оближешь! Всё, абитуриент. Привет!

…Привет. Экзамены я сдал. В строительный поступил. И только потом уже, окончательно успокоившись, кажется, понял, почему меня не приняли в геологоразведочный: они, видимо, не могли мне в глаза вслух выговорить истинный диагноз — «еврей», и сказали просто: «щитовидка»…

Любому советскому человеку было известно с детства: приносить с собой и распивать спиртные напитки строго воспрещается! Ну, очень строго…

…Сидим мы как-то с товарищем в кафе. Всё вроде бы ничего, да товарищу моему вдруг стало нехорошо. Бывает такое с ним. Достал он таблетку аспирина, а стакана нет, чтобы запить. Сквозь шум и гам, громко подзываю официантку, объясняю:

— Моему товарищу нехорошо. Можно попросить вас принести чистый стакан?

— Все-ем вам нехорошо!.. Чуть что — давай стакан. Я-асненько…

— Так вы принесёте или нет?

— А вам зачем?

— Выпить лекарства.

— Так он же, вы говорите, больной.

— Вот он и хочет выпить лекарства.

— Ему же нельзя красного!..

— Не надо ему никакого красного…

— А зачем же стакан?

— Ему плохо, понимаете?! Пло-хо!!!

— Не надо нервничать, ребята. Вы же, как я понимаю, отдохнуть пришли. Ещё ничего не выпили, а уже нервничаете. Ему здесь плохо — это я и сама вижу. А мне, думаешь, хорошо? Может, я тоже хочу красного.

— Да не красного, не красного, а лекарства! Ле-карства!!!

— Ах, лека-а-а-рства?!.. Тут такой гвалт, абсолютно ничего не слышно. А мне-то слышится — красного… Хаха-ха!.. Ну если лекарства — тогда совсем другое дело. А лекарства у нас нету. Это в аптеку ступай. У нас только красное. И три звёздочки…

— Товарищ администратор! — кричу через её голову. — Подойдите к нам, пожалуйста. Вот тут мы немножко с товарищем собрались, а товарищу стало плохо…

— Добрый вечер, товарищи. Как вам у нас отдыхается? Есть ли какие-нибудь пожелания?

— Тут вот товарищу плохо…

— Откуда товарищ? Чем ему у нас плохо? Соберём актив, примем меры. Кто вас обслуживает?

— Да нет, вы не так поняли… Обслуживают-то неплохо…

— Вот и хорошо, что неплохо!

— А товарищу, видите, нехорошо. Еле-еле сидит…

— Так я же и спрашиваю вас, откуда товарищ. Не из Управления?

— Нет, он из этого… из дома.

— Из Д о м а?!.. Что ж вы раньше-то молчали!? Секундочку… Маша!!! Ты, что ли, здесь обслуживаешь? Товарищ из Д о м а жалуется, что ему у тебя плохо. Значит так: замени-ка быстренько этот антрекот на сегодняшний, возьми у Лукича, скажи, я велела…

— Да поймите вы, человек бо-лен! Ему нужен стакан, а не антрекот!!

— Что? Ста-кан?.. Зачем же больному стак… ах, вот в чём дело! Я-асно. Ну и шутники!

— … чтобы запить лекарство.

— Ясно, ясно — это теперь у вас «лекарством» называется. Стакан! А вам известно, молодые люди, что приносить с собой и распивать…

Мне всё это надоело:

— Позовите, пожалуйста, директора.

Подошёл директор. Вежливо поздоровался. Спросил, как нам отдыхается, есть ли пожелания. Внимательно выслушал про товарища и, слава богу, быстро во всём разобрался.

Оперативно вызвал к себе официантку и администратора, сделал им при нас строгое внушение и, конечно, тут же распорядился выдать нам чистый стакан. При этом он даже извинился за них.

Потом, когда они ушли за стаканом, он наклонился к нам и спросил понимающе:

— А штопор-то у вас есть?…

…Стою, думаю. Вчера стоял, думал. Сегодня стою, думаю. Дай, думаю, постою, подумаю… Не выходит из головы этот проклятый стул.

Вчера прихожу на работу, и сразу проблема — мой стол подозрительно сдвинут с места, и на нем стул, перевёрнутый ножками вверх, спинкой вниз. Встал как вкопанный, работать в полную силу не могу. Смотрю — другие уже вовсю сидят, склонились, визируют, пишут, листают, а я не могу. Причем, что характерно, ни у кого стульев на столах не стоит. Поразительно!

Смотрю на часы, веду счет рабочей минуте. Хронометрирую. Вот уже ровно полчаса стою, думаю. Смотрю, размышляю, анализирую.

Вот Зайчиков идет мимо. Кстати, может так целый день шляться с умным видом. Идет мимо и спрашивает:

— Что это ты стоишь как бедный родственник?

— Стоя лучше работается, — отвечаю. — Больше влезет.

…Стою, размышляю, хронометрирую. Полдня прошло, а я не могу нормально работать. Этот стул ножками вверх не дает мне покоя.

А может… снять его со стола и разложить бумаги?

Меня попросил к себе сам Михаил Платонович, главный технолог:

— Я вот за вами в щелку давно наблюдаю. Неудобно как-то получается. Полдня уже прошло, как-никак… а вы все еще… Извините, конечно …

Что верно, то верно. Полдня прошло, даже чуть больше, а я всё еще не обедал. Ничего, я как-нибудь на час раньше домой уйду.

Чего это Фролов на меня все глазеет? Соображает, наверное, как меня в тридцать лет на пенсию спровадить. Или на инвалидность. Киваю ему на проклятый стул, спрашиваю глазами, почему у меня на столе стул стоит, а у других сотрудников ничего нет такого.

А он отвечает мне тоже глазами (чтобы не вызвать паники раньше времени), что, дескать, ничего особенного. Что это просто тетя Люда, как всегда, убиралась в нашей комнате, а она при этом все столы так сдвигает. Просто все сослуживцы пришли сегодня раньше и поставили свои столы и стулья на место …

На что это он намекает? Что я не вовремя прихожу на работу? Тот еще хохмач.

Звонок. Совсем некстати. Что ж, пора со двора. Придется завтра все доделывать. Правда, завтра тоже трудно будет все успеть: все-таки день зарплаты…

…А сегодня примчался чуть свет, на целый час раньше всех — ничего, думаю, как-нибудь за это на два часа раньше с работы отпрошусь — так вот, открываю нашу дверь, и — действительно!

На всех столах, буквально на всех, стоят стулья ножками вверх спинками вниз — не обманул Фролов! Слава богу, прямо гора с плеч. Теперь спокойно сниму стул и присесть можно. Все взвесить. Дай, думаю, сяду, подумаю, пока никто не мешает. Иду к своему рабочему месту. Но… вот еще одна проблема.

Смотрю по сторонам, думаю … Что-то моего стола нигде нету…

… Звонок в дверь. Собрал все свои силы:

— Войдите! Открыто.

— Здравствуйте. Врача вызывали?

— Здравствуйте, вызывал.

Она, уже без пальто, с чемоданчиком, вошла в комнату, где я лежал.

— На что жалуетесь? — По пути к моей кровати Она обратила внимание на книжные стеллажи. — Вот и я такие же хочу сделать. Красиво, ничего не скажешь! Но у меня…

— У меня, — говорю, — высокая температура…

— … стенной проём, по-моему, более узкий… — стала размышлять вслух Она, стоя все еще ко мне спиной, а лицом к стеллажам. — Думаю, шкаф мне удастся продать, куплю штук десять полок по семнадцать пятьдесят…

Потом Она ещё что-то шептала про себя, но мне было трудно прислушиваться: от напряжения начинала кружиться голова. Тем временем Она уже направилась было ко мне, но вдруг остановилась как вкопанная:

— О!!! Последний Вознесенский!?!.. Последний, да?

— Последний, видимо… Для меня… Голова что-то… И дрожь какая-то… Не дай бог, болезнь Паркинсона…

— И Паркинсона достал!? Ух ты, и Цветаеву! Ну, молоде-ец… А я ничего не успеваю, дел по горло…

— …и го-о-орло… Глотать больно… Достал себе аспирин, но…

— Всё достал — и Ахматову, и Довлатова, и Гумилёва! Молодец! А я вот, как ни гоняюсь, ни за чем не могу угнаться, дня не хватает, хотя вроде рано встаю…

— …встаю с трудом… хожу…

— Хожу, хожу по книжным магазинам, по букинистам, а толку мало. Даже не всегда знаю, что вышло из печати. Только вот из общения с больными…

— Общение — великая вещь, — еле выдавил я из себя, хотел даже привстать, но голова закружилась. — Нет, не могу встать…

— Не можете и не надо, — просто сказала Она, так и не повернувшись ко мне лицом, — сама досмотрю. Та-ак, это у меня есть… Это тоже… Эренбург… Белый… Ахмадулина…

Пятясь назад, Она вдруг наткнулась на кресло, рухнула в него, закрыла глаза, выпустила из рук чемоданчик…

— Что с вами? — испугался я. — Дать воды?

— Что-то голова закружилась… — прошептала Она. — Целый день всё бегом… бегом… по этажам… по стеллажам…

Я собрал оставшиеся силы, всё же встал, поплёлся на кухню, принёс Ей воды.

— Ну вот… Сейчас вам лучше? Выпейте, выпейте ещё.

— Немного отпустило вроде… Совершенно измоталась…

— Температуру не хотите померить?

— Да нет, у меня её не бывает.

— Может быть, вас укрыть пледом? Не знобит?

— Нет, спасибо. Я просто устала…

— Попробуйте попарить ноги на ночь, — говорю.

— Думаете, поможет?

— Уверен. А от головы примите пенталгин. А от нервов…

— Спасибо вам. Пойду, пожалуй. А то что-то засиделась я у вас.

Я помог Ей встать, повёл медленно к выходу. Проходя мимо стеллажей, Она опять задержалась… Я снял с полки последнего Вознесенского и протянул Ей:

— Возьмите на память.

— Это — мне!?!.. Ой, что вы! Ну, спасибо, спасибо огромное! Вот что значит общение…

— …с больными… — вырвалось почему-то у меня, но было уже поздно.

— Ах да… — вспомнила Она. — Я же, кажется, пришла по вызову… И ничего вам не выписала. Так на что вы жалу…

— Нет, нет, — замахал я руками. — Спасибо, что просто зашли, пообщались, было очень интересно с вами побеседовать. А мне уже почти что совсем хорошо. Ни на что не жалуюсь.

— Простите, но… зачем же вы в таком случае меня вызывали, беспокоили?

— Да так… Не помню уже, зачем… Наверно, просто пообщаться… В общем, заходите ещё. Не стесняйтесь, забегайте запросто. И главное — не забудьте попарить ноги на ночь. Очень, говорят, помогает.

История учит, что одноклеточные в своё время размножались делением. Без необходимости партнёра.

То есть ни о каком настоящем чувстве в те ещё времена не могло быть и речи.

Но жизнь брала своё. И нашему человеку, со всеми его радостями, горестями и слабостями, одному стало уже не под силу. Ему уже понадобился партнёр. А как с ним быть, он порой ещё не знает…

… Ко мне на приём пришла взволнованная тридцатипятилетняя студентка-заочница, ударница, общественный распространитель печати на предприятии.

Морозова — а это была она — поведала мне, что в девяностом году вышла замуж за Кислярского (имён супругов я не называю по их просьбе). И вот примерно лет восемь назад что-то в их отношениях надломилось. Назревала семейная драма, которая, того и гляди, привела бы к неудовлетворённости в труде… В этот ответственный период и состоялся у нас с Морозовой такой вот большой и откровенный разговор по душам:

Она: «Доктор, ну… что ли… как нам… вы меня понимаете?»

Я: «Ещё бы! Конечно, трудно мне дать вам так вот сразу готовый рецепт. Но можно. Вы вспомните Стендаля: «Когда любишь, не хочешь пить другой воды, кроме той, которую находишь в любимом источнике»… Ну, как?»

… И она ушла от меня какая-то просветлённая, озарённая где-то. Слёзы на глазах, руки, вижу, дрожат. Да и колени тоже… А сам внутри радуюсь: значит, своим дельным советом помог я человеку!

А месяцев через девять, получаю от Морозовой письмо. Признаться, с волнением разрывал я конверт. А в нём — сообщение, что родилась двойня! Девочек назвали Григориями. Видимо, в мою честь…

…Или другой случай. Эта темноволосая стройная женщина с какими-то неожиданно умными глазами пришла ко мне в кабинет не сразу. Перед тем как открыть дверь, она много пересомневалась, перестрадала, перемучилась. Потом, уже войдя, сказала, что перед тем как открыть дверь, она много перестрадала, перемучилась, пересомневалась… Обращалась в профсоюзный актив, в общественный совет, в кассу… Но там не помогли. Видимо, было уже поздно. Тогда пришла к нам.

И вот она сидит передо мной, известным врачом, чутким педагогом и хорошим писателем, и не знает, с чего начать. Нервно теребит скатерть. Потом кладёт её себе под ноги — так ей легче говорить… И наконец — как вопль души:

— Не могу с таким жить!!! Как останемся с ним наедине, так прямо невозможно: начинает читать мне вслух Боккаччо! А мне-то… мне-то хочется другого, доктор! Я-то его хочу… к нашему Лермонтову приобщить… «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом, а он…» Помните?! А он, мятежный, — ни в какую! И особенно ему почему-то не нравится, когда мы одновременно вслух читаем: он — своего Боккаччо, а я — нашего Лермонтова… Помогите нам, доктор!

… На этом примере ясно видно, как тонкие физические проблемы любви переходят в духовную сферу. Поэтому я верю, что эти молодожёны расстанутся друзьями….

Как видите, вопросы пола — это, прежде всего, вопросы личного и общественного, физического и умственного, города и деревни. К сожалению, обсуждение их до появления этой статьи считалось чем-то неприличным, негигиеничным и несимпатичным, вам говорят… Это вело к многочисленным разводам, а следовательно, к душевным и производственным травмам и резкому снижению рождаемости нового славного поколения, что особенно остро ощущалось в городах, сёлах, рабочих посёлках городского типа, кишлаках и пустынях.

А виноваты в этом, прежде всего, мы — врачи и педагоги, члены Союза писателей и случайные прохожие. Кому же, как не нам, вовремя протянуть бы вступающим в брак руку помощи и сказать: «Дорогие жених и невеста! Вот вы сейчас собрались в загс. Это отрадно. Но были ли вы у специалиста? У врача-уролога? У писателя-любоведа? Или хотя бы просто — у бывалого человека?»

Что и говорить, это принесло бы последним неоценимую пользу…

В нашей конторе что главное — так это взаимовыручка. Как говорится, один за всех и все за одного.

Ну, вот подходит как-то к моему столу Таранькин:

— Согласуй, — просит, — мою бумагу в министерстве, а? Тебе все равно ведь туда по своим делам надо. Лады?

— Твою бумагу? А ты сам-то что же?

— А я в другой раз тебя выручу. Мне это дело надо сегодня позарез провернуть, а у меня, понимаешь, как раз бассейн.

— Как раз что? — не понял я.

— Ну абонемент у меня в бассейн. На четырнадцать ноль-ноль.

— Так в четырнадцать ноль-ноль мы вроде раб…

— Ну, ты, Костиков, прямо как маленький! Не понимаешь, что ли? Я шефу сказал, что мне надо срочно отлучиться по семейным обстоятельствам, а ты, дескать, меня подменишь, выручишь, завизируешь эту бумагу. Да ты не бойся, с тобой ничего в министерстве выяснять не будут, они ж тебя не знают — подпишут, и привет. Пустяки. Лады?

Лады… Поехал в министерство. А назавтра Таранькин опять ко мне:

— Ну, спасибо, Костиков! Ты меня прямо спас. Хорошо все-таки, что в нашей дружной конторе главное — это взаимо…

— Да, а теперь я тебя хочу попрос…

— Погоди. Подпиши у них еще одну мою бумагу, а? Ну прошу тебя! Мне же не подпишут, а тебе это раз плюнуть. Тебя-то они уже знают. А я в это время по твоим делам куда хочешь скатаю, лады?

Лады. Я поехал по делам Таранькина, он — по моим. Постепенно все в конторе узнали, что мне легко удается визировать чужие бумаги в чужих инстанциях. Вот и наш конструктор Инна Ивановна подходит ко мне в конце дня:

— Костиков, вы не сбегаете мне в бюро, не подпишете у них одну мою бумагу?

— Я одну вашу, а вы…

— Правильно. А я пока чего-нибудь из ваших бумаг куда-нибудь отвезу. Если, конечно, в сторону Рижского вокзала…

— Почему именно в сторону Рижского? — сначала не понял я. Но потом уж, когда посмотрел на ее вмиг покрасневшее лицо, все понял. Вернее, вспомнил: все в конторе знают, что у нее… как бы это сказать… ну, служебный роман с новым инженером из смежного отдела, а он ежедневно ездит с работы как раз в сторону Рижского… Я смутился:

— Ну, что вы, Инна Ивановна, бог с вами! Все я вам, конечно, подпишу у кого надо. И Таранькину заодно. Вы же знаете, у нас в конторе один за всех… А мне в стороне Рижского вокзала как раз сегодня ничего не надо, спасибо.

— А-а, поняла. За вас уже Таранькин делает, да?

— Нет, он побежал куда-то с бумагами Стеклова. А вот Стеклов — за меня. Мне мои бумаги не подписывают, а для него это раз плюнуть…

И так вот мы уже месяца два друг за друга ездим, визируем, согласовываем. Взаимовыручаем один другого. Свои узколичные рабочие интересы напрочь выбросили из головы. Кто чем примерно заниматься должен — не помним… Да что там мы! Шеф, и тот уже ничего не помнит. Встретил как-то меня в коридоре:

— А вы что здесь делаете?

— Так я же, — отвечаю, — в отделе у вас работаю.

— Странно, у меня ж в отделе еще кто-то был…

— Верно. Но они все сейчас по делам разбежались, кто где. Таранькин, например, стекловские бумаги у кого-то подписывает. Инна Ивановна, сами знаете, в смежном отделе постоянно находится, заодно для меня там что-то согласовывает — у нее все равно там роман… А я вот — за Таранькина здесь вкалываю.

— Не пойму, — вижу и вправду не понимает, — почему вы все друг за друга вкалываете? А каждый за самого себя уже не может, что ли?

— Шеф! Вы что же, забыли! Мы же все за одного, а один за всех! А если б каждый свое дело делал — это ж форменный индивидуализм налицо. Никакой взаимовыручки.

Так все и шло, пока испытание не навалилось на наш дружный коллектив. Звонят из главка, намекают, что высокооплачиваемых сотрудников у нас многовато, а работы от нас давненько никакой не видно. И предлагают сократить одну штатную единицу.

Что делать, неделю мы думали-гадали — кого? И тут опять подходит к моему столу Таранькин и говорит как профорг:

— Знаешь, Костиков, одна есть к тебе у дружного коллектива просьба как к самому сознательному из нас. Сократись, а?

— Я-а?!

— Ну, а кого еще, сам посуди. Будем говорить откровенно: я, сам видишь, не могу, занят, бегу по стекловским делам в главк, Инна Ивановна, ты прекрасно знаешь, женщина, да и со смежниками прочно завязана, Стеклов — за нее где-то бегает, что-то визирует… А ты свободен, своей работой вон занимаешься. Пострадай за коллектив, один за всех.

— А моя работа…

— Ты не волнуйся, я все за тебя сделаю в лучшем виде — сбегаю, передам, завизирую. Что мне, привыкать, что ли?..

— Но я и сам могу свою работу…

— Ты что это — не доверяешь коллективу, что ли?! — обиделся за коллектив Таранькин. — Такой стал?

— Ну что ты, что ты…

— Ну, слава богу, а я-то уж подумал… Стало быть, лады?

Жена Клава пришла с родительского собрания в таком состоянии, что ее лучше было не трогать. В эти минуты муж Коля и сын Вадик буквально боялись шелохнуться или вообще лишний раз чем-то себя проявить: они аккуратно обходили мебель, как можно мягче ступали по паласу и, если и общались между собой, то исключительно мимикой и пожиманием плеч. Конечно, долго так продолжаться не могло.

— Ну? — не выдержала и на этот раз Клава. — Что же вы не спросите-то ничего? Неужели школьные дела волнуют только меня одну? А? А ты? Отец называется!

— Клава, Клава, — засуетился, предчувствуя недоброе, муж Коля. — Вадик, пойди погуляй.

— Погуля-яй? Странно… — сын повернулся к настенным часам — Ночь уже. Без пяти одиннадцать…

— Хотя, что это я?.. Я хотел сказать, пойди в свою комнату, погуляй там до сна, а нам с мамой надо…

— Уже. Ушел. Чао! — Вадик, дурачась, ускакал к себе.

— Вот так-то, Коля. Плохи наши дела, — дрожащим голосом произнесла жена Клава. — Опять физика. Опять… Как я все время и говорила, опять…

— Ну, погоди, погоди ты, реветь-то, Клав! Придумаем что-нибудь, ей-богу. Клав…

Этого, видимо, не надо было говорить.

— Ты?! Придумаешь?! Ой, держите меня! Он придумает!!! Ну, скажи, скажи на милость, что лично ты можешь придумать? Все всегда и за всех приходится придумывать мне! Эта физичка, Нина Павловна, и та вот уже второй год ничего не может придумать. хотя вроде и опытный педагог, а он мне тут…

— А может, ему стоит позаниматься дополнительно?

— Не знаю. Может, и стоит. Она мне тоже, кстати, на каждом собрании это предлагает. Пусть, говорит, остается со мной после уроков или домой ко мне приходит…

— Ну, вот и правильно, пусть, а что?

— Пусть! — передразнила жена. — Тебе бы только отмахнуться от всех проблем и закрыться газетой. А ты ведь и понятия не имеешь, как она к нему относится, к нашему Вадику. Он же у нее из двоек не вылезает!.. Неет, здесь надо что-то предпринимать. Мне Мария Саввишна один телефончик достала… Нужного человечка который может порекомендовать нам хорошего репетитора для Вадика. Да-да, Коля, ничего не поделаешь, придется пойти на это: одно дело, когда приходишь просто так, с улицы, а со-овсем другое — когда от кого-то. Завтра же позвонишь, спросишь Эдуарда Сергеевича, скажешь, что ты от Марии Саввишны, он сразу все поймет.

Назавтра муж Коля все именно так и сделал. Эдуард Сергеевич действительно сразу все понял, но сказал, что человек, которого он мог бы порекомендовать, к сожалению, срочно уехал в командировку. Поэтому вот телефон Ларисы, она будет в курсе дела, ей надо позвонить в среду, лучше днем, и сказать, что звонят от Эдуарда Сергеевича, тогда она сразу все поймет.

В среду днем муж Коля набрал телефон Ларисы. Подошедший мужской голос сказал, что Ларисы нет дома, она в длительной командировке на БАМ’е. И в довольно резкой форме попросил больше никогда по этому телефону мужским голосом не звонить. Однако, когда он услышал, что звонят не мужским голосом, а от Эдуарда Сергеевича, то сразу же извинился за резкую форму и подозвал Ларису к телефону. Она уже была в курсе дела, но предупредила, что человек, которого они с Эдуардом Сергеевичем имели в виду, к сожалению, срочно заболел. Однако она тут же совершенно случайно вспомнила еще одну хорошую репетиторшу, которая, если сказать, что от Ларисы, сделает все в самом лучшем виде, хотя на нее и очень большой спрос.

Муж Коля принес домой бумажку с адресом и отчитался обо всем жене Клаве подробнейшим образом.

— Вадим, — сказала она сыну, — завтра поедешь после уроков вот по этому адресу. Только запомни: обязательно надо сказать, что ты от Ларисы, Понял?

Назавтра Вадик, взяв после уроков бумажку с адресом и учебник по физике, отправился к репетитору. Вернулся он домой часа через три. Бросил учебник в угол и крикнул:

— Такой детектив завернули из-за этой Нины Палны! Смех!

— Из-за какой Нины Павловны? Что ты говоришь? — опешил отец.

— Ты что ж, не знал, что ли, что репетитор — наша физичка?!

— Ни-че-го се-бе… — помрачнел отец и с опаской оглянулся на дверь кухни. Там стояла жена Клава. — Ты представляешь, Клав, как мир тесен?! Репетитор — это, оказывается, его же физичка!

— Нина Павловна?!? — глаза жены округлились. Но она быстро взяла себя в руки. — Ну, вот и отлично, сынок. Ты же предупредил ее, что мы от Ларисы? Сказал или нет?

— Ну, сказал. Как велели…

— Вот и прекрасно. Мы же не просто какие-то там с улицы, верно? А как-никак от Ларисы, По рекомендации то есть. А ведь это со-овсем другое дело…

— Здравствуйте, — сказал я, входя в приемную соседнего НИИ. — Я инженер из соседней проектной конторы. Командирован к вам с целью обмена передовым опытом и общения с вашими научными сотрудниками. Это можно?

— Почему ж нельзя? — говорит секретарша. — Научных сотрудников у нас три: Иванов, Сидоров и Скворцова. С кем именно хотите?

— Ну… можно с Ивановым, если можно.

— С Ивановым? — Она взяла со стола толстую тетрадь в коричневом переплете, стала ее листать. — Можно, конечно, и с Ивановым, только… пока с ним нельзя, его сейчас нет. Он уехал в НИИбэНИИмэ.

— Ну, значит, с Сидоровым. Или со Скворцовой.

— Вот это пожалуйста! Сразу бы сказали. — Она опять уткнулась в тетрадь. — Во-от… Пожалуйста: Сидорова нет, он в главке, а Скворцова как раз отсутствует — она в тресте. Полный порядок, как видите. Все отражено в «Журнале учета уходов по служебным делам». Так кто вам еще нужен?

— А кто у вас еще-то есть?

— Только шеф. Он всегда на месте. Но, правда… он сейчас очень занят как всегда, за всех один отдувается. Вряд ли вас примет… Да, послушайте, и зачем вам они все, а? Сами, что ли, не разберетесь в наших бумагах? Пойдемте, усажу вас, дам наши отчеты, перенимайте опыт, вникайте… Идея?

Идея-то идея, но… Я набрал номер своего начальника, объяснил ему ситуацию, получил разрешение несколько дней пробыть в этом НИИ с целью вникания и общения.

…В конце дня мне все-таки удалось пробиться к шефу. Когда я вошел, он рассеянно посмотрел в мою сторону:

— Извините, одному приходится за всех отдуваться… Так что там у вас?.. Ах да, мне говорили. Пожалуйста, вникайте, общайтесь, только… Одно непременное условие: если вам понадобится выйти из здания, обязательно запишитесь в «Журнал уходов», не забудьте. Порядок есть порядок. Ясно? Ну, успехов вам…

В последующие дни я изо всех сил вникал, хотя, правда, и не общался: научные сотрудники появлялись минуты на две, на три и тут же улетучивались куда-то, предварительно не забыв, однако, записаться в «Журнал уходов». Порядок есть порядок, и здесь, надо сказать, он был железный.

— А что, если мне как-нибудь с ними вместе отправиться? — спросил я секретаршу. — Там и пообщаюсь. Разве не идея?

— Нет, не идея. Что ж, вы с ними будете общаться в очередях за туалетной бумагой? Или в железнодорожных кассах?

— Не понял вашей иронии. Судя по «Журналу», они же уходят в какие-то смежные НИИ, в главк, тресты?

— Ну, вы прямо как ребенок! В «Журнале» же не напишешь: поехал в универмаг за плавками для шефа?!

— Зачем же вы так? — обиделся я за сотрудников.

— А вы поработайте-ка у нас с месяцок, не так еще забегаете, небось.

Ну, уж дудки! Порядок, называется… Но додумать мысль мне не удалось Неожиданно меня попросил к себе шеф:

— Извините, наших, как назло, никого нет, приходится вот за всех одному отдуваться. Вынужден просить вас об одной любезности. Не обидитесь, дружок? Только честно, а?

— Ну, что вы, что вы! Какой разговор!

— Ну, прекрасно. Будьте другом, скатайте в ЦУМ — супруга только что позвонила, там сорочки сингапурские выбросили недорогие, парочку мне для сына, да и себе, я думаю, заодно возьмете, а? А то я сам, видите, как привязанный, никуда не могу отлучиться, вдруг начальство позвонит, а меня нет на месте — вот вам и пятно на весь НИИ… А? Ну так что? Сделаете по дружбе?

Он уж отсчитал мне деньги, виновато улыбнулся, обнял за плечи, провожая до дверей.

— Да! — вспомнил он что-то. — Забыл самое главное: запишитесь в «Журнал»! Порядок прежде всего, верно ведь?

…На следующее утро я пришел к нему со свертком. У него в кабинете был какой-то человек. Он говорил шефу:

— Пал Палыч, я не был бы Сидоровым, если б не достал. Ну, что вы, какой может быть разговор! Извините, что верхняя полка.

— Спасибо, спасибо, дружок. Ничего, не барин, доедет и на верхней… Значит, договорились, по дружбе, два кило, а если свежая, то можно и все три, тебя это не очень затруднит? Только честно, а? Ну, давай гони. — Тут он увидел меня. — А-а, и вы уже здесь?! Ну, как, вникаете в наш передовой опыт? — Он взял у меня сверток и сдачу. — Спасибо, вы меня очень выручили. Я, наверное, вас замучил, но… если вас, конечно, не затруднит… в общем… здесь недалеко, в палатке напротив, кажется, есть сейчас кости… для моей собаки, я вас познакомлю…

— Но я… если помните… инженер из соседней проектной конторы… командирован к вам с целью…

— Отлично все это помню! И заранее вам благодарен, дружок! Но самое главное — это…

— …это записаться в «Журнал»! — догадался я.

— Молодец! — похвалил он. — Порядок есть порядок. До трех часов, я думаю, спокойно управитесь? Буду ждать.

…Я, как положено, записался в главк, купил в палатке костей для его собаки и поехал в свою контору. Рассказал начальнику обо всем, что там увидел.

Посочувствовав моим переживаниям, он отпустил меня домой отдыхать.

На часах было половина третьего… Но домой я, конечно, не поехал: надо было не опоздать к трем часам в НИИ с костями для шефа. Ничего не поделаешь — порядок есть порядок.

Уважаемый киноартист Р.! Как Вы, может быть, знаете из кинофильмов, в бухгалтериях трудимся в основном мы, славные женщины. Не является приятным исключением и наша бухгалтерия треста № 114. И, что греха таить, не всегда ещё в нашем сплочённом коллективе хорошо обстояло дело с регулярными опозданиями на работу, разными отлучками и бесконечными отпрашиваниями по уважительным причинам. Словом, потери драгоценного рабочего времени были у нас непомерно велики. И так продолжалось вплоть до прошлой среды, когда произошла эта удивительная встреча нашей сотрудницы Зайчиковой Л.И. с волшебным миром кино.

А дело в том, что Люба Зайчикова, наш молодой старший бухгалтер, в обеденный перерыв часто бегала в магазин купить кое-чего себе и нам. И в ту среду тоже. Накупила она всего и, поскольку обеденный перерыв к тому моменту уж полчаса как кончился и надо было торопиться на работу, решила перебежать улицу в неположенном месте. А тут, как нарочно, из-за угла выскакивает «Жигулёнок», весь красный. Ну, Люба, конечно, испугалась и упала со своими свёртками, среди которых были и наши, но машина успела затормозить. Хотя Люба и не пострадала физически, а только морально, но всё же растеряла все свои покупки, среди которых были и наши, из-за чего очень рассердилась на водителя с этой его красной машиной…

А водитель тем временем уже вежливо помогал ей подняться и собрать свёртки с покупками, среди которых были и наши и которые уже и так все вывалились в грязь. Когда Люба наконец встала и посмотрела на своего обидчика, она не поверила глазам: рядом с ней, обыкновенным старшим бухгалтером треста № 114, запросто, как живой, стояли… Вы! Всем нам хорошо знакомый по открыткам, полиэтиленовым сумкам и киноэкрану, весьма ещё молодой, но, несмотря на это, уже достаточно народный артист Р., одна улыбка которого, сами знаете, что может с нами, славными женщинами, натворить…

И Люба, естественно, вмиг забыла про все свои обиды и покупки, среди которых были и наши. А Вы, если помните, ещё предложили подвезти Любу на своей красной машине до треста № 114. Видимо, чувствовали себя виноватым из-за того, что к тому времени обеденный перерыв Любы кончился уже почти полтора часа назад.

Когда минут через пять подъехали к воротам треста, Вы довольно так остроумно сказали бедной девушке, что вот, мол, мы с вами и познакомились… В ответ на что растерянная Люба не растерялась и не упустила своего, сказав тоже остроумно, что, дескать, я-то вас и так давно знаю, а вот вы меня… И, не мешкая, дала Вам свой рабочий телефон, который, кстати, у нас один на всю бухгалтерию, потому что домашнего у неё пока нет и неизвестно когда. И Вы, представьте себе, пообещали ей позвонить! Вот, собственно, и всё, что было между вами.

Но это нечаянное прикосновение простого бухгалтера к сложному и такому противоречивому миру кино получило неожиданное продолжение. Когда она вошла в бухгалтерию, опоздав с обеда примерно часа на два с минутами, все наши славные женщины-труженицы, естественно, стали живо интересоваться причиной опоздания: что ж это, мол, такое дефицитное выбросили, чтоб на целых три часа задержаться с обеда!?.. И Люба тут же честно всё рассказала коллективу. Который так и обмер: никому из нас ещё ни разу в жизни не доводилось так близко, буквально нос к носу, встретиться с подлинным искусством.

И вот с той самой среды мы все болеем за нашу Любу и с замиранием сердца ждём, когда же Он, то есть Вы, позвонит?

Дорогой тов. Любимый артист Р.! Я как руководитель, заинтересованный прежде всего в том, чтобы все работники приходили на службу вовремя и уходили с неё не раньше, от души благодарю Вас и в Вашем лице всё наше прогрессивное киноискусство, влияние которого на нашу жизнь трудно переоценить. Судите сами: после той памятной среды все до единой наши девушки систематически являются на работу ровно, то есть без каких-либо регулярных опозданий, так как очень боятся, не дай бог, пропустить Ваш звонок Любе. Больше того, никто ни на секунду раньше домой не уходит, а лишь минут на двадцать позже, убедившись, что Он, то есть Вы, уже, по всей видимости, сегодня не позвонит. И это, конечно, радует. Но кое-что и тревожит.

Может быть, это прозвучит странно, но факт остаётся фактом: Вы, своим легкомысленным обещанием позвонить напрочь лишили нас всех какой-либо трудоспособности. Никакие авансовые отчёты, дебеты и кредиты не идут нам в голову! Все мы в каком-то жутком оцепенении сидим целый рабочий день, тупо уставившись на телефонный аппарат. Каждый раз, когда раздаётся звонок, вся бухгалтерия треста № 114 вздрагивает: может, это Он, то есть Вы!?.. К телефону, естественно, теперь подходит только Люба, хотя и тщетно, так как, открою Вам секрет: за всё это время Вы так ни разу и не позвонили!!!..

Надо ли Вам объяснять, что такая Ваша необязательность может, не дай бог, привести к тому, что и сама несчастная Люба, и остальные наши славные, ни в чём не повинные женщины бухгалтерии треста № 114 разуверятся не только в Вас как Артисте и Человеке, но во всём нашем киноискусстве в целом, перестанут ждать Вашего звонка, а это значит, ничто уже не сможет заставить их приходить на службу ровно вовремя и уходить не раньше…

В связи с вышесказанным я от имени всего дружного коллектива бухгалтерии треста № 114 и от себя лично прошуВас, наш замечательный киноартист Р., неукоснительно выполнить свой обещанный телефонный звонок Зайчиковой Л.И., а также, если Вас это не затруднит, звонить теперь в нашу бухгалтерию ежедневно, хотя бы в течение текущего квартала: желательно в начале рабочего дня (8.30 утра) и в конце его (17.30).

Я уверена, что только так, совместными усилиями администрации, бухгалтерии и нашего прогрессивного киноискусства, нам с Вами удастся наконец покончить с регулярными нарушениями трудовой дисциплины в части прихода на службу и ухода с неё. Заранее Вам благодарна.

Главный бухгалтер (подпись).

Людям со стороны видней, это точно. Вот свежий пример. Иду я вчера днем по улице, вижу — в нашей палатке опять что-то выбросили. Занимаю, конечно, и я. За мной сразу еще встали, целый хвост. Подходит моя очередь, даю продавщице трешку и мелочь серебром. Она деньги берет и отвлекается на посторонний разговор с кем-то на заднем плане. Ну, жду я минут пятнадцать для приличия, потом говорю ей:

— Девушка, я уже, между прочим, полчаса вас без толку жду. Вы не забыли про мои деньги?

— Что? Какие еще деньги? — спрашивает она и продолжает свой малоинтересный разговор на заднем плане.

— Ну, как же… Трешка, мелочь серебром, неужели не помните? — поворачиваюсь к очереди. — Граждане, выто, конечно, видели?.. Молчание. Наконец первая за мной говорит:

— Я лично, своими глазами, ни копейки не видела. Никогда.

— А вот я, — сказала третья, — тоже не видела. Как сейчас помню.

— Парень, не задерживай очередь! — крикнул примерно сороковой, боялся, наверное, что ему не хватит. — Рабочий день кончается, а у меня там еще на столе пуртфель остался.

— Подумаешь, и у меня пуртфель! У всех пуртфель!

— Продавец! Давайте так: у кого пуртфели, тем отпускайте без очереди!

— Сами разбирайтесь, мне все равно. Мне лишь бы платили.

— Но я же как раз заплатил — трешку и мелочь серебром…

— Да вы что?! — подскочила продавщица. — Общественность, значит, по-вашему, врет, да? Врет???

— Между прочим, я девятый, — сказал девятый, — но стою все время первым, верно? Чтоб кто-нибудь не влез, верно?

— Еще бы! Вас все знают. Вы тут всегда стоите.

— Так вот что я видел. Вы вытащили из кармана платок, вытерли им лицо и положили обратно в тот же карман. Вот.

— А деньги?

— Какие деньги? Я всегда говорю только о том, что лично видел или слышал. Никаких денег я не видел и не слышал.

— И я не слышала, — сказала пятая. — Я вообще дальтоник. Может, та трешка, которую он вам давал, была зелененькая, а может, красненькая…

— Красне-е-енькая?!! Что же, по-вашему, он мне дал вообще червонец? Это уж вы бросьте!

— Я говорю только о том, что не видела. Может, шестая видела? Пусть скажет.

— Это кто это шестая?! Я тебе покажу шестую! Отстаньте все от меня. У меня и так на работе… и муж пьет. Ничего я не видела, поняли? Я его в первый раз вижу. Он не стоял!

— Я-а-а-а? Не стоя-а-а-л?!.. Не-ет, вы…

— Подождите, не кипятитесь. Вспомните, может, вы ей денег вообще не давали, — сказал девятый, — если честно, а?

— Если честно, может, и… не давал… Платок вроде давал.

— Ну вот, давно бы так.

— Парень, — крикнула продавщица. — Иди сюда, нашлась твоя проклятая трешка!

— И мелочь серебром?

— Молодой человек, не надо наглеть, — сказали из очереди. — Скажите спасибо за трешку. А серебро никто не видел. Радуйтесь, что хоть трешка нашлась.

— Как это нашлась, если я ее ее давал?

— Чего не давал?

— Ничего не давал. Все же могут подтвердить. Общественность же не будет врать, правда?

— Подождите, но она же нашла вашу трешку у себя в кармане.

— А чем докажете, что это моя? Лично я к ней в карман не залезал.

— Но есть же свидетели! Им со стороны видней.

— Свидетели? А они не стояли. Я их лично не видел. Своими глазами. Как сейчас помню.

…Хватит. Скоро полшестого, конец рабочего дня, а у меня там на рабочем столе пуртфель остался…

Лешка Крюков обошел сначала одного защитника, потом второго, затем… Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! Зачем же так долго водить?! Он же видел, что справа открылся Калягин…

— Ты же видел, что справа открылся Калягин! — рявкнул кто-то с западной трибуны.

Лешка оглянулся: это был его начальник цеха. Завтра, можно уж в этом не сомневаться, закатит Крюкову очередной разнос за какой-нибудь пустяк и перестанет отпускать в рабочее время на тренировки…

Мяч снова попал в ноги к Крюкову. Он поднял его над собой и прыгнул, чтобы головой отбросить мяч назад…

— Зачем же наза-а-а-ад?! — крикнул с «севера» Яшка Шварц, председатель завкома.

Тут Лешка всерьез задумался. Ведь если сейчас кинуть мяч к воротам, то вратарь без особого труда возьмет его — слишком далеко для прицельного удара головой. Но, с другой стороны, если отбросить мяч назад, как Лешка и собирался, то Яшка может отказать ему в путевке в семейный дом отдыха, куда он планировал поехать на медовый месяц с будущей женой…

Крюков мягко опустился на землю, но мяча не потерял. Заметив, что вратарь противника покинул ворота, он замахнулся, чтобы ударить издали…

— Зачем и-и-и-и-и-издали?!! — истошно заорали с южной трибуны.

Лешка обернулся на крик:

— А что же прикажете делать, Софья Павловна? Вон, видите, ихний вратарь из ворот куда вышел!

— Ну и что же? Подведи поближе, чтоб уж наверняка!

— Поближе, поближе… — заворчал Лешка, но перечить не решился: все-таки не чужой ему человек советовал, а как-никак будущая теща.

Он подвел мяч совсем близко, прямо к западной трибуне, и подал на вратарскую площадку, но там из своих никого не было.

— Там же никого нет! — опять огорчился начальник цеха. — Эх, Леха, Леха!..

Через минуту мяч снова оказался у Крюкова.

— Не водись ты! — крикнул будущий тесть. — Лучше бей с хода, с хода!

— Но, Лев Палыч, до ворот-то еще километр! — попытался возразить Лешка. — Какой же смысл бить-то?

— А вон Буханкину разве нельзя отдать? — предложил тесть.

— Сереге?! Ой, не смешите меня! Ведь Серега же не ударит с левой. У него же мениск!

— Ну, не знаю, отдай направо, Калягину…

— Леха, мне не надо! — взмолился Калягин.

— Ладно, Лев Палыч, убедили, сам вдарю, — согласился наконец Лешка и, резко развернувшись, сильно пробил с левой. Мяч прошел выше ворот метров на десять. Стадион ахнул…

…В перерыве между таймами Лешка твердо решил для себя, что с понедельника навсегда бросит футбол и начнет новую жизнь. «Слишком много советчиков, все пытаются учить, — зло думал он. — Уж сегодня как-нибудь доиграю, но больше — ни ногой! Давно уже пора…»

— Давно уже пора, — прервал Лешкины мысли тренер. — Ребята, кровь из носа — гол во как нужен!

…Крюков стоял посреди поля и ждал паса. Получив мяч, он не спеша поднял его над собой и головой повел через все поле к воротам противника…

— Не передерживай! Отдай кому-нибудь! — кричал начальник цеха.

Лешка улыбнулся себе в усы и с видом человека, принявшего важное решение, почему-то вдруг повернул в обратную сторону и начал отчаянно финтить…

— Отдай Калягину! — кричал ему Буханкин.

— Отдай Буханкину! — кричал Калягин.

— Дура-а-а-ак!!! — кричал тренер.

«Ничего. Не такой уж и дурак, — думал в это время Леша Крюков, упиваясь своей независимостыо и обводя одного за другим чужих и своих. — Решено, и точка! Все. С понедельника! Начинаю! Новую! Жизнь!!!» Увидев вдруг, что вратарь противника опять неосторожно покинул ворота, Крюков замахнулся, чтобы ударить издали…

— Заче-е-ем и-и-издали?! — закричали в один голос будущие тесть и теща, начальник цеха, Яшка и тренер.

Лешка нехотя оглянулся на них, вспомнил свою прежнюю серую жизнь и… изо всех сил пробил в правый верхний угол ворот противника.

Го-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ол!!!

Стадион словно взорвался.

— Крю-ков! Крю-ков! — скандировали трибуны. Крю-ков! Лешка, ошалевший, сидел посреди поля и смущенно теребил затылок.

«Ну, что же, — размышлял он. — Вот через полгода кончится сезон — и, если не возьмут в сборную, начну, пожалуй, эту новую жизнь».

Довожу до Вашего сведения, что деятельность вверенной мне лаборатории с недавних пор парализована неудовлетворительной работой завхоза т. Балконова И. А., систематически не выполняющего заданий. Например, с самого утра в четверг, 13 числа с. г., т. Балконову И. А. было мною дано четкое задание поехать в магазин лабораторной аппаратуры и приобрести требуемую лабораторную аппаратуру. Однако, несмотря на мое четкое задание, т. Балконов И. А. явился на следующий день на работу абсолютно без какой-либо лабораторной аппаратуры. В ответ на мой недоуменный вопрос и на справедливое замечание о том, что его не было на работе практически целый вчерашний день, т. Балконов И. А. ничего не ответил, но сказал, что, между прочим, Ковальковой и Асташкиной тоже не было целый день, а сегодня нет Сапоговой и Агальцова. В ответ на мое терпеливое пояснение, что у средних научных сотрудников Ковальковой и Асташкиной вчера, а у Сапоговой и Агальцова сегодня библиотечные дни, т. Балконов смолчал, но сказал, что мы не дети и отлично понимаем, что это такое — библиотечный день, а он целый четверг, как проклятый, мотался по очередям, но все-таки в конце концов достал и картошку, и капусту, и свеклу, то есть буквально все, кроме лабораторной аппаратуры! К сожалению, подобные факты случаются с т. Балконовым уже не в первый раз. Прошу принять меры. Гринько К. М.

Тов. Гринько К. М.: Безобразие! Передайте завхозу Балконову, что по овощным магазинам надо ходить во внерабочее время. Потребуйте объяснительную на мое имя. Директор Митькин Б. Л.

Уважаемый тов. директор Митькин! По поводу очередного невыполнения четкого задания завлаба Гринько объясняю следующее. С самого утра в четверг, 13 числа, мне действительно было дано четкое задание поехать в магазин лабораторной аппаратуры за лабораторной аппаратурой. Придя на свое рабочее место, я обнаружил на своем рабочем месте, как всегда, Вашу записку: «Прошу зайти». Немедленно зайдя к Вам, Вы меня спросили, куда мне на сегодня дано четкое задание ехать? Я сказал. Вы, если Вы хорошо помните, что-то там такое себе подумали и сказали мне, что, если я буду где-нибудь случайно проезжать или проходить мимо овощного, чтобы я посмотрел, нет ли там картошки, капусты, свеклы, а то у Вас дома все это уже давно кончилось. Я, конечно, не первый день с Вами работаю и намек понял. И вместо магазина лабораторной аппаратуры прошел случайно мимо овощного, где с большим трудом и изрядной нервотрепкой купил и картошку, и капусту, и свеклу, так как больше десяти килограммов в одни руки сначала не хотели отпускать. Когда я привез все это к Вам домой, был уже как раз почти что конец рабочего дня, так что я, слава богу, удачно уложился вовремя.

По поводу остальных фактов, имевших место, поясняю, что ничего этого не было, потому что как только на своем рабочем столе я вижу Вашу записку «Прошу зайти», так каждый раз, если Вы помните, я тут же понимаю намек и мой рабочий день складывается аналогично последнему четвергу. Но это еще ничего. Плохо другое: бывает, что и день у иного сотрудника не рабочий, а библиотечный, да за этот день ничего он путного не успевает, а не то что я.

Завхоз Балконов И. А.

1) Указываю Вам на неоднократное необеспечение выполнения четких заданий т. Балконовым И. А.

2) Во избежание систематического использования рабочего времени для личных поездок по овощным магазинам установитьзавхозу Балконову И. А. один оплачиваемый библиотечный день в неделю в удобное для него время.

Завхозу т. Балконову И. А.: Прошу зайти.

Директор Митькин Б. Л.

— Анато-о-оль Виктрч, можно выйти?

— Куда?.. Ах, извините. Можно, конечно.

— И мне можно, да? Я ненадолго, туда и обратно…

— И мне очень надо, я быстро — одна нога здесь, другая там, Анатольвиктрч, в аптеку, у меня ведь бабушка старая, сама не может, прямо ноги отваливаются, валокордина нигде нету, Анато-о-оль…

— Ну, зачем же так долго объяснять, что ж я, не понимаю, что ли. Можно, конечно, идите.

— Простите, Анато-о-ольвиктрч, а можно я…

— О-о-о!.. Можно! Войдите! Выйдите! Аптека! Ноги отваливаются! Можно!

— Что можно?

— Все можно. Все. Буквально.

— И… домой уйти можно?

— Вам? Можно. Только завтра не опаздывайте.

— Ладно… Кстати, Анатоль Виктрч, завтра мне надо бы задержаться…

— Можно. Задерживайтесь. Только после того, как задержитесь, не опаздывайте.

— Ладно… Кстати, Анатольвиктрч, можно я после того, как задержусь и не опоздаю, сбегаю на часок в поликлинику?

— Можно, можно. Только, пожалуйста, к концу рабочего дня не опаздывайте, ладно?

— Ладно. Но… кстати, вы не возражаете, если завтра я уйду чуть пораньше с работы, а то прямо голова отваливается, довольно старая аптека, а бабушки нигде нету, Анато-о-ольвик…

— Можно, можно, я ж сказал. Только послезавтра на работу не опаздывайте.

— Конечно. А кстати, послезавтра можно я вместо обеденного перерыва часика на три…

— Можно, конечно, можно. Только… знаете, я бы вас вот о чем попросил: если у вас нет никаких дел, приходите на работу в пятницу, а? С утра.

— Ну, конечно, конечно, какой разговор! Раз надо, значит, надо. А что, в пятницу ожидается какая-нибудь комиссия?

— Нет, нет, не волнуйтесь, никого не ожидается.

— В пятницу, значит, говорите? Ладно. В пятницу так в пятницу. Нет проблем. Правда… Анатольвиктрч…

— Нет, пожалуйста, именно в пятницу. С утра. Ясно?

— Ясно. А, может, с самого утра меня Сайкин подменит?

— Нет, Сайкина я уже отпустил с ребенком в ясли.

— А если… Ковшов? Или Зайчикова?

— Да нет. Ковшову надо задержаться. И Зайчикова не может с утра. У нее, кажется, в пятницу свекрови опять будет плохо.

— А, может быть, Полякова придет вовремя, и тогда…

— А почему это Полякова из-за вас должна приходить вовремя? И потом она уже отпросилась на полдня. Словом, вот что получается: если нам сюда вдруг будут звонить из главка, некому даже снять трубку…

— Как это — некому? А вы, Анатоль Виктрч?

— Я?.. В том-то и дело, что меня в пятницу тоже не будет.

— Что-нибудь у вас срочное?

— Да нет… Как бы вам понятней… В общем, аптека старая, а бабушка отваливается, поэтому вместо обеденного перерыва у свекрови одна нога здесь, другой нет… Понимаете?

Мы, нижеподписавшиеся, коллектив постоянных пассажиров автобусного маршрута № Э (эпизодический), обращаемся к Вам с искренней благодарностью за нашу нечаянную встречу с Прекрасным.

А было вот как. 20 июля с. г. мы стояли как обычно после окончания трудового дня на остановке «332-я улица шарикоподшипников» в ожидании прихода автобуса № Э, которого, как уже не раз бывало, как не бывало. Будучи готовыми ко всему, каждый из нас, постоянных пассажиров, заранее придумывает себе на это время какое-нибудь полезное занятие на остановке — читает роман, выпиливает по дереву или довязывает свитер, недовязанный в рабочее время. Этим мы и занимались в упомянутый вечер, пока, как всегда, не было автобуса.

Причем на этот раз даже дольше, чем всегда. Настолько, что некоторые из нас уже начали было нервничать, как вдруг видим: в нашем постоянном коллективе — неизвестный. И вроде бы пассажир как пассажир, но со скрипкой. Кроме того, то и дело беспокойно поглядывает на часы.

Вскоре выясняется, что неизвестный — это известный в городе скрипач Х. и он как раз опаздывает на концерт. Прождав автобуса еще минут двадцать — двадцать пять, скрипач понял, что его концерт сорван, ему грозит выговор по филармонии, а филармонии — скандал с возвратом денег за билеты… И тут, представьте, этот выдающийся артист предлагает нам, нижеподписавшимся, совершенно безвозмездно прослушать тот самый Концерт для скрипки с оркестром», кажется, Венявского, который он должен был исполнить в зале с большим успехом, куда опоздал. Мы, естественно, с радостью согласились, отложив на время чтение, выпиливание и вязание. После исполнения «Концерта», кажется, Венявского, наш талантливый X. сыграл нам «Кампанеллу», кажется, Паганини, а потом еще пару каких-то вещей, кажется, Глюка.

Убедившись воочию, что и через два часа автобуса все нет и нет, а репертуар уже исчерпан, артист прочел нам совершенно наизусть небольшую лекцию о жизненном и творческом путях Моцарта и Сальери, что тоже, надо сказать, получилось у него великолепно.

Вот так мы, постоянные нижеподписавшиеся пассажиры маршрута № Э, оказались невольными свидетелями и соучастниками встречи с большим искусством, или, проще говоря, с Прекрасным.

Еще раз выражаем в Вашем лице сердечную благодарность всему личному составу вверенных Вам автобусного парка и горфилармонии, а также персонально замечательному артисту и пассажиру X., принявшему посильное участие в ожидании автобуса, которого сначала не было, а в конце концов пришло сразу четыре.

В заключение одно маленькое пожелание: мы считаем, что сумму выручки, пропавшую для горфилармонии ввиду вынужденной неявки скрипача X. в концертный зал, полезнее всего будет вычесть из очередной получки руководителей упомянутого автобусного парка, благодаря чьим стараниям на остановке «332-я улица шарикоподшипников» и состоялся этот незабываемый «Концерт для скрипки с оркестром», хотя и без оркестра.

С уважением — нижеподписавшиеся.

— Здрасьте, вот бритва сломалась…

— Здрасьте. Бритвы не чиним.

— До свидания. А не подскажете, где их чинят?

— До свидания. У нас чинят.

— Здрасте-пожалуйста! Вы же сказали, что не чините.

— Это сейчас не чиним. Щеток не завезли.

— А когда же завезут?

— Зайдите через месяцок.

— До свидания… А если я достану вам щеток?

— До свидания. Напрасный труд. Все равно дросселей нет.

— Не завезли?

— Завезли. Только что кончились. Через недельку зайдите. Привет.

— Привет… Но… через недельку ведь щеток еще не будет?

— О-о! Зато будут дроссели. А щетки вы же нам достанете! Привет.

— Неделю ждать?.. Привет. А… если я вам и щеток достану, и дросселей, а?

— До свидания. Не мучайтесь. Все равно мастеров нету.

— Не завезли?.. То есть, извините, я хотел сказать… а где же они?

— Мастера-то? На бюллетене.

— А когда выйдут?

— Через полгода, не раньше. У них инфаркт.

— Инфаркт?! У обоих?

— Да. Миокарда.

— Да-а… Значит, пока они выйдут, щетки и дроссели могут уже опять кончиться, да?

— Ну откуда я-то знаю?! Что вы от меня хотите?

Починить электробритву, больше ничего.

— Я же сказал — не чиним. Все ясно? Привет.

— Привет… А что, если… я все сейчас вам достану — и щетки, дроссели, и мастеров?..

— Слушайте, у меня с вами тоже инфаркт будет! Я же, кажется, яс-но сказал: че-рез пол-го-да!!!

— Но почему?!

— Раньше никак не выйдет. Бланков квитанций нет.

— Да поймите же вы, мне бритва нужна, а не квитанция! До свидания.

— Здра-а-асьте! Не квитанция, говоришь? Чего ж молчал-то? Странный ты какой-то, ей-богу… Эй, Петро, обслужи-ка клиента! А ты, парень, посиди минут десять, все будет в ажуре. Странный, и чего молчал?..

Директору завода Рожкину от начальника цеха Ложкина.

Уважаемый тов. директор! Довожу до Вашего сведения, что в свете усиления борьбы за сокращение расхищаемости нашей продукции — бумажных мешков для цемента — есть у нас еще не использованные резервы, которые ряд наших товарищей продолжают изо дня в день безответственно не использовать. Например, во вторник на прошлой неделе вахтер Манькин спокойно взирал на то, как со склада готовой продукции отдельные наши товарищи беспрепятственно вынесли через проходную почти всю нашу готовую продукцию. Далее, не успокоившись на достигнутом, упомянутый вахтер Манькин продолжал никак не реагировать, когда на следующий день, в среду, наши товарищи вынесли, перекинув через забор за территорию завода и другими способами, несколько тысяч мешков той же готовой продукции! Так ведь можно вынести весь завод! Ну, скажите, как можно такое вынести?! Поэтому, видя столь халатное отношение вахтера Манькина к неуклонному росту расхищаемости народного добра, я самолично провел разъяснительную работу среди некоторых наших товарищей и уговорил их не выносить беспрепятственно готовую продукцию, что в конечном счете привело к сбережению для заказчика нескольких мешков и тем самым сократило в целом по заводу процент расхищаемости, который в последнее время неуклонно растет.

В связи с вышесказанным прошу сурово покарать вахтера Манькина и, соответственно, поощрить меня, а также товарищей, любезно согласившихся не выносить беспрепятственно через проходную завода готовую продукцию, столь необходимую заказчику — цементному заводу.

Начальник цеха Ложкин.

В приказ: одобрить полезное начинание товарищей, объявить благодарность Ложкину за заботу о народном добре. Вахтеру Манькину объявить выговор.

Директор Рожкин.

Директору завода Рожкину от вахтера Манькина. Уважаемый тов. директор! По поводу докладной Ложкина я объясняю следующее. В свете усиления борьбы за сокращение расхищаемости нашей готовой продукции — мешков для цемента — славный коллектив вахтерской службы планомерно проводит профилактически-исследовательскую работу. Действительно, в среду через нашу проходную, включая перебрасывание через забор и прочие хорошо известные нам способы расхищенческой деятельности наших товарищей, было вынесено в общей сложности 6975 мешков для цемента, а вовсе не «несколько тысяч», как весьма приблизительно сообщает Вам начальник Ложкин, что говорит об отсутствии в его цехе строгого хозяйского учета расхищаемой продукции. Но главное не это. Главное, что, к сожалению, некоторые товарищи по наущению начальника Ложкина вовсе отказываются выносить готовую продукцию. А уж теперь, получив от Вас благодарность и всяческое поощрение, и остальные перестанут это делать. А жаль! Потому что на проблему бережливости надо, на мой взгляд, смотреть гораздо шире, а не только в масштабе нашего отдельного завода.

Поясню свою мысль. В освободившееся от лишних задержаний время я тут кое-что грубо прикинул, подсчитал и ужаснулся. Вам, товарищ директор, да и всем нам прекрасно известно, что наш уважаемый цех, где начальником как раз товарищ Ложкин, регулярно выпускает исключительно бракованные мешки, а попросту говоря — дырявые. Цемент из них всегда просыпается, это ни для кого не секрет, и на это постоянно жалуются наши заказчики — цементный завод. Так вот я прикинул, сколько в среднем из каждого мешка теряется дорогого цемента, помножил на количество выпускаемой нами готовой продукции. Потом все это — на стоимость одного килограмма цемента и в ответе получил сумму с несколькими нулями. Трезво все взвесив, мы, славный коллектив вахтеров, пришли к выводу, что чем меньше нашей готовой продукции попадет к заказчику, тем больше дорогого цемента мы сбережем стране.

В свете вышесказанного заверяю Вас, что я и впредь не собираюсь препятствовать беспрепятственному выносу с территории завода нашей готовой продукции, а именно бракованных мешков для цемента. Таков мой широкий взгляд на вопросы экономии нашего добра.

Учитывая все это, прошу Вас, тов. директор, в корне пересмотреть свое решение, то есть снять с меня выговор и объявить благодарность. Вахтер Манькин.

В приказ: отменить предыдущий приказ. Объявить благодарность вахтеру Манькину за заботу о нашем добре и за широкий взгляд на экономию и бережливость. Начальнику цеха Ложкину строго указать на дырявые мешки. Директор Рожкин.

В начале седьмого инженер Агальцов вышел с работы. Настроение было так себе, рабочий день прошел довольно бледно, как обычно. Не считая, пожалуй, того, что опять из-за какой-то ерунды поцапались со Шполянским. Впрочем, и это было вполне рядовым событием. «Серо живу, — подумал инженер, — серо и инертно…» Его раздумья прервали:

— Нет ли лишнего билетика?

Голос принадлежал длинноногой девице в джинсах и очках.

— Чего лишнего? — не сразу сориентировался Агальцов.

— А-а, с вами все ясно, — отвернулась от него девица. Он стал ей автоматически неинтересен.

Его окликнули снова:

— Лишнего билета нет?

— Нет, к сожалению, — как можно мягче ответил он, а потом тихо спросил сам: — Извините, а на что?

— Гастролеры, английская труппа.

— Ну и… как они? Ничего?

— Еще бы! Их весь мир знает. Значит, билета у вас нет?

— Да не-е-ет… — махнул рукой Агальцов, но тут увидел спешащего мимо него ярко одетого парня, явного театрала: — Простите, у вас случайно не будет лишнего бил…

— Нет-нет, я не туда, — бросил парень, не останавливаясь.

— А у вас, девушка, нету?

— Да что вы! Сама вон ищу.

До начала спектакля оставалось уже меньше получаса. Агальцов. и сам не заметил, как оказался в толпе у театрального входа. Празднично одетые люди стояли и ходили здесь с разными целями: кто-то ждал спутника, кто-то — билета, кто-то курил перед началом, а многие, как и Агальцов, «стреляли» лишний билетик, Агальцов совсем загрустил, видя, как тут и там человек двадцать довольно солидных мужчин и женщин безуспешно пытались добыть заветный билет. Причем пытались с такой отчаянностью, словно это у них в жизни самый последний шанс выжить: или — или! Инженеру Агальцову стало тошно на душе: «Вот уж действительно полоса невезения: днем, на работе — этот Шполянский, а вечером — в театр даже не могу попасть…» Но тут его раздумья опять прервали:

— Вам нужен билет? — почему-то почти шепотом обращалась к нему худенькая женщина.

— Что? У вас есть лишний?! — инженер даже как-то опешил.

— Да, вот… Муж сказал, что задержится на работе…

— Ох, какой молодец! То есть, извините… Спасибо!

Радости Агальцова не было предела. Он буквально взлетел на ступеньки театра, гордо прошел мимо контролерши, небрежно подав ей билет, взял в гардеробе бинокль, нашел свое место в партере…

Свет уже начал медленно гаснуть, софиты высветили сцену. Музыка. Занавес пополз вверх…

Агальцов жадно смотрел на сцену: из разных кулис навстречу друг другу вышли мужчина и женщина в древних королевских одеждах… «Та-ак, хорошо, — удовлетворенно подумал инженер. — Даже прекрасно! Попал, надо же! Все-таки попал! А то, подумаешь, театралы, тоже мне. Агальцов, между прочим, не так элементарен, как может показаться кое-кому. Вон, кстати, на каком высоком искусстве сижу!..»

Он устроился поудобнее в кресле, вытянул ноги, достал бинокль, настроил его на вышедшую героиню… «А что? Ни-че-го еще! Молодчина! На такой дефицит запросто билет достал. Одной левой. И ведь что главное — дамочка именно ко мне подошла с этим билетом! Не к кому-нибудь случайному. Значит, есть во мне нечто этакое, утонченное. Шарм какой, что ли…»

Агальцов убрал в карман бинокль, нащупал рукой прикрепленные к креслу наушники, в которых переводили иностранный текст, надел их, прислушался… «Вот теперь и слова понятны. Хорошо, между прочим, переводят, четко, и все слышно, хотя и громковато чуток. В общем, вечер не пропал впустую. Когда я это еще английских артистов увижу живьем! А завтра — ну, умора! Представляю себе физиономию этого хвастуна Шполянского, который убежден, что только одному ему доступно все высокое и дефицитное. А вот поди ж ты… Оказывается, и инженер Агальцов тоже не лыком шит. Тоже кое на что способен. Молодец, Агальцов. Браво!»

— Бра-во! Бра-во!

Инженер вздрогнул. Он посмотрел вокруг — все стоя аплодировали. Он сорвал с себя наушники, вскочил с места и тоже захлопал. Медленно зажегся свет в зале. На сцене перед закрытым занавесом раскланивались актеры в древних королевских одеждах.

«А-а, ясно, первое действие кончилось, — сообразил Агальцов, — Значит, антракт. Надо успеть перекусить».

И побежал в буфет.

Всех мучает жажда общения. Ужас как хочется поговорить. Всё равно с кем и неважно о чём. Хоть с первым встречным, хоть со вторым…

…Она подбежала ко мне сзади, поэтому я не ожидал нападения. Не успел увернуться, отбежать на другую сторону улицы и притвориться мёртвым. Сам и виноват.

— Ой, здрассте! — кидается она чуть ли не на шею, включая на ходу диктофон и тыча мне его под нос: — Как же давно я за вами гоняюсь, всё никак не могу поймать — то вы на телевидении, то в командировке, то ещё где. Вы прям щас нарасхват!

— Да что вы?!.. — я чуть опешил от наскока, не сразу нашёлся что ответить. И ещё противно, что не могу вспомнить, кто она. Да ещё щекотно в носу от её диктофона. Журналистка, что ли… — Да нет, я, кажется, никуда в последнее время… Да и никто меня вроде не…

— Ой, не скромничайте, не скромничайте! Знаю, вас рвут на части. Уделите и мне пару минут, а? Надо же наконец честно рассказать о вас, развенчать всю ту лабуду, которую про вас пишут.

— Что, про меня уже пишут??.. Куда???..

— Ну… Ха-ха-ха, вы даёте! Всё шутите! Не может быть, чтоб вы на такое не обращали внимания. Нет таких людей, кому это было бы всё равно… Творческих, по крайней мере. Я таких не знаю.

— Я тоже не знаю… Ни одного.

— Ну ла-адно вам кокетничать-то, хватит!

— Меня сейчас, кажется, удар хватит: не томите, куда же пишут на меня?

— Нет, вы меня всё-таки уморите… Не надо! У нас мало времени, а мне в номер ваше интервью сдавать!.. Давайте скоренько разобьём всю эту дребедень по пунктам. Ну вот, например, в одной газетёнке написали, что якобы вы вдрызг разругались с главрежем мюзикла. Неужели это действительно было?

— Что было-то? Мюзилка?.. А что это?

— Ха-ха-ха! Я сейчас с вами помру от смеха! Можете вы хоть минуту быть серьёзным?

— Да я серьёзен как никогда: при чём здесь я и — эта… мюзилка с главрежем?

— Ну, последний спектакль же провалился, а вы…

— Последний? Больше не будет? И всё — из-за меня?.. Кошмар какой-то!

— Вот и я всем говорю, что это форменная трепотня, выдумка! И, дескать, вы его отшили, когда он вам позвонил по телефону… Враньё?

— Злостное! Попробовал бы он мне позвонить…

— Что, у вас с ним не получилось бы разговора?

— Конечно, не получилось бы. У меня нет телефона.

— Смешно… А то, что ваша дочь от первого брака на самом деле и не ваша дочь, а Подлянского, тоже ведь ложь, верно?

— Ещё какая! Так и напишите в вашей газете: дочь не его! И не моя. У меня вообще нет детей. А кто это — Подлянский?

— …А то, что вы в пятый раз женились недавно. Ну не бред, а?

— В пя-ятый? Я?.. О-о… мечты, мечты!..

— …причём на вашей же второй жене!..

— …от первого брака…

— Что?

— Нет, ничего, я просто пытаюсь понять: кто это в пятый раз женился на моей второй жене от первого брака?..

— Бред какой-то… — Она, кажется, начала утомляться.

— Я ж и говорю — бред!

— Во-во! Это очень важно сейчас читателям, чтоб отповедь прозвучала прямо из ваших уст… Лично. Нее-ет, большая удача, что я на вас случайно напала!

— Мне сдаётся всё же — не на того напали…

— Кончайте хохмить, Василий!.. А как, кстати, правильно будет вас по отчеству, никогда не знала? Хотя сейчас и не принято по отчеству в наших кругах.

— Да? Странно. А в наших кругах пока ещё принято. Так вот, правильно будет — Мордехаевич.

— Секунду, запишу, чтоб не переврать, как эти журналюги: значит, правильно будет «Василий Мордехаевич», да? Морде— или Морду-?

— Что?

— …хаевич? Как правильно? Только честно, без шуток?

— Нет, если абсолютно честно, то совсем уж правильно будет «Автандил».

— Как это… Автандил? О-о, Василий! Не смешите меня!

— Да нет, это у меня такое смешное имя — Автандил…

— Нет, я не о том. Не могу ж я написать в газете «Встреча с Автандилом Пронькиным», если встречалась со знаменитым драматургом Василием Пронькиным.

— А, знаете, вы лучше попробуйте написать впервые в жизни так, как оно есть, а не так, как принято в ваших кругах: «Встреча с краснодеревщиком Автандилом Мордехаевичем Ферапонтовым».

— Подождите… — что-то у неё не сходилось. — А вы разве не Пронькин?

— Не-ет, у нас не у Пронькиных… Шутка, не обращайте внимания. Я ж говорил, вы явно не на того напали. А всё потому что сзади… По виду сзади я, наверно, и правда очень напоминаю Василия Пронькина. Ну, то есть, видимо, сзади я вылитый драматург. А если с переда, то форменный Ферапонтов. Причём Автандил. Не верите, могу показать паспорт.

— Да верю я вам… Не-ет, это бред какой-то!..

И она тут же испарилась.

Кто ж спорит: действительно, бред. На почве неутолённой жажды общения.

Когда на работе конец года, мы ни с чем не считаемся: ни со временем, ни со своей личной жизнью, ни с чужой.

В пятницу с самого утра вызывает меня начальник (он у нас Инесса Павловна):

— Как ты, Соколов, посмотришь, если твоей группе завтра, то есть в субботу, придется поработать?

— Это, — говорю, — Инесса Пална, идея. Но с народом надо обсудить.

— Чего там обсуждать?! Сам же знаешь, когда у нас конец года, мы ни с чем не считаемся. Давай зови их ко мне, сама поговорю. А за субботу, конечно, отгул потом будет.

Подхожу к технику Сергеевой, а та не может от кульмана оторваться, вся в работе.

— Тебя, — говорю, — Валь, Инесса Пална зовет…

— В универмаге что-то выбросили, да?

— Да нет, по работе она. Срочное дело.

— Не могу от кульмана оторваться, — говорит. — Зацепилась кофтой за кнопку, видите…

Помог я Сергеевой от кульмана отцепиться, подошел к столу Егоркина, экономиста нашего:

— Семен Иваныч, — спрашиваю по-деловому, — ты не против поработать завтра, а?

— Зачем? Я за сегодня все успею. А завтра у меня выходной.

— Ну, у тебя ж еще воскресенье есть. А за завтра потом отгуляешь.

— Это надо обмозговать. Пойду жене позвоню.

Отодвинул Егоркин арифмометр, снял нарукавники и пошел жене звонить. А я тем временем — к старшему инженеру Власовой-Акопян, у которой вообще-то двое детей, это все знают. Смотрю на нее — душа радуется: карандаши точит. Точит и точит.

— Галя, — говорю, — подожди точить. Разговор есть.

— Некогда мне разговоры разговаривать. У меня конец года.

— Можешь немного передохнуть. И так целый день точишь, устала, небось. Тебя Инесса Пална сейчас вызовет…

— Я сегодня не опоздала! Ровно в половину вошла.

— Не-ет. По другому вопросу. У тебя, конечно, двое детей, но…

— Детей не трожьте, они ни при чем. Давайте к делу.

— Ты не возражаешь завтра, в субботу, выйти поработать?

— Не могу. У меня двое детей.

— Все выйдут, одна ты, значит, дома с детьми будешь?

— Все выйдут?.. С Колей поговорю. После обеда дам ответ.

Смотрю на часы — действительно, уже обед.

А после обеда собрал оперативку. Надо было все обдумать, тщательно взвесить и обговорить, чтоб завтра, в субботу, не потерять ни одной драгоценной минуты.

Сергеева посоветовала привязать ее к кульману и заткнуть уши ватой — чтоб телефона не слышать. Власова-Акопян попросила, чтоб ей завтра про детей не напоминали. Егоркин напомнил про отгулы. Так увлеклись оперативкой, что звонок о конце работы услышала только Инесса Павловна:

— Ну, все марш по домам, а я еще посижу, помозгую.

…В субботу с самого утра вызывает меня начальник (ца):

— Как ты, Соколов, посмотришь на то, чтобы твоей группе завтра, в воскресенье, поработать, а?

— В воскресенье?!

— Понимаешь… Вчера-то мы, в пятницу, прообсуждали целый рабочий день, ничего по работе не сделали, а уже конец года. Надо бы за пятницу в воскресенье отработать. А насчет отгулов я с месткомом договорюсь…

…В воскресенье с самого утра:

— Как ты, Соколов, посмотришь, если нам в понедельник выйти поработать?

— А в понедельник, Инесса Пална, и так надо работать.

— Нет, я имею в виду за субботу, которую мы проговорили…

— В понедельник — за субботу. А за понедельник когда?

— Во вторник.

— А за пятницу?

— В субботу, Соколов!

— Но суббота-то, Инесса Пална, выходной вроде…

— Но за пятницу же надо когда-нибудь отработать! А насчет отгулов я уж…

— Не беспокойтесь, Инесса Пална, а за субботу — в воскресенье!

— Погоди, Соколов, но воскресенье-то, по-моему, выходной?

— Так за субботу же надо когда-то отработать!

— Но суббота же, кажется, тоже выходной…

— Но, Инесса Пална, что же делать? Ведь конец года!

— Слушай, Соколов, а может быть, пока не поздно, прямо сейчас начать работать?

— А что? — сказал я. — Это, пожалуй, идея. Надо с народом посоветоваться.