Игорь Шестков (Igor Heinrich Schestkow) родился, вырос и жил до эмиграции в Москве. После окончания МГУ 10 лет работал в НИИ. Занимался самообразованием, рисовал, в восьмидесятых годах участвовал в выставках художников-нонконформистов. В 1990 году выехал как турист в ГДР и на родину больше не вернулся. Живет в Берлине. Пишет рассказы и эссе по-русски.

Раньше меня часто спрашивали: «Зачем ты пишешь?»

Незачем объяснять, почему этот вопрос неприятен автору. Но я все-таки объясню. Вопрос этот свидетельствует о том, что спрашивающий настроен скептически, что он вовсе не убежден в том, что «все это» стоило писать и публиковать, множить сущности, заставлять бумагу терпеть и засорять и без того крайне засоренное виртуальное пространство сумасшедшими словесными эскападами.

Вопрос этот вынуждает автора оправдываться.

Мол, пишу, потому что не могу не писать, пишу для себя, пишу для славы, для публики, для истории…

Ради сохранения языка… сохранения воспоминаний… памяти…

И каждый раз после ответа на этот вопрос у меня возникало чувство стыда и неудовлетворенности. Потому что я понимал, что обороняюсь, да еще и не очень успешно, а это означает, что на самом деле я не знаю, зачем пишу. Вроде как графоман или идиот.

И это горькая правда.

Это было нестерпимо. И вот, в ответ на это мучение у меня выработался своего рода безумный ритуал: каждый день, просыпаясь, я еще и еще раз отвечаю незримому интервьюеру на этот проклятый вопрос.

И сегодня тоже… ответил.

И ответ этот был непригляден и прост как правда.

Да, да, я пишу свои тексты и публикую книги всего лишь для того, чтобы…

Так ответить побудил меня приснившийся мне сегодня ночью сон. Длинный и странный. Попробую его пересказать. Хотя это и трудно, уж очень не от мира сего, и одновременно – сон этот и есть мой настоящий мир, мир, который я многократно пытался воспроизвести в виде текста, мир, который всякий раз триумфально противостоял моим попыткам.

Представьте себе большое овальное помещение, разделенное на что-то вроде ячеек… как это бывает на археологических раскопках. Стены между ячейками невысокие – метр, полтора. Из римского кирпича.

Потолок помещения напоминает потолок планетария.

Звезды, планеты, туманности. Все в движении.

Воздух в помещении теплый, но не совсем прозрачный. Декоратор напустил туману.

Где-то оркестр играет. Звучит его музыка, однако так, как будто музыканты еще не играют, а настраивают свои инструменты. Ля-ля-ля…

В ячейках – столы, стулья, комоды, картины, пыльная рухлядь. Там стоят и сидят люди. Много людей. Одеты празднично. В руках у них бокалы с шампанским. Это гости. Они беседуют. Жестикулируют.

Но не все. Некоторые молчат, они погружены в себя.

Напряженно думают о чем-то. О чем?

Все ждут чего-то. Нет, Годо никто уже давно не ждет. И мальчик не прибегает, чтобы оповестить всех о его приходе. Кажется, Годо уже приходил, но его не заметили. Не удивительно.

Гости ждут ивента, события. События без черточки после «о». Чего-то обыденного, обыкновенного, рутинного. Но возбуждающего, щекочущего нервы.

Событие это как-то связано со мной.

Я во сне не похож на отражение в зеркале. Какой-то я. Одна из моих вариаций, часто меняющих внешность, судьбу и все остальное. Ведь я оборотень…

Брожу по помещению, захожу в ячейки. Раскланиваюсь. Здороваюсь с гостями. Обмениваюсь ничего не значащими репликами. Жму руки, приветливо улыбаюсь. Гости внимательно смотрят на меня. Доброжелательно оценивают. Делятся друг с другом впечатлениями. Кивают головами. Но некоторые – хихикают. Почему?

Многие ищут глазами кого-то. Кого?

Я знаю, кого. Того, невидимого. Я ощущаю его властное присутствие своим телом. И боюсь его и жажду встречи с ним. Он не человек, не зверь и не чудовище. Он неотъемлемая часть этого пространства.

Я не знаю, кто он.

Археологи ищут его в земле. Деликатно скребут глиняный пол скребками.

Одетый в черное священник служит ему, читает проповедь с небольшой кафедры.

Театральный пожарник чистит свою каску. Он видит его в своем отражении.

Попугай в клетке пытается разгрызть орех. И понять его сущность.

Я догадываюсь – это смотрины. Или что-то вроде смотрин. И в одной из ячеек сидит на стуле скромная девушка в белом платье, моя невеста. Ее окружают плотной стеной братья, сестры, родители.

Ищу глазами невесту и нахожу в отдаленной ячейке. Ловлю взгляд ее прекрасных печальных глаз.

Жалею ее, ведь она похожа на скелет, так исхудала.

Ее кожа стала прозрачной как молодой лед.

Иду к ней.

Или это похороны?

Некоторые женщины плачут. Они оплакивают его. Но он не умер!

Мужчины отводят глаза.

Плотник строгает рубанком крышку гроба и напевает непристойные куплеты.

Вход в ячейку преграждает носорог, отец невесты. Каменный истукан с глазами удава. В скверно сшитом фраке и засаленном цилиндре. Волосы напомажены. Усы как у фюрера. Золотое пенсне.

Отец шипит: «Вам сюда нельзя! Нельзя. Позже, все позже. Идите к гостям, сударь мой, уважайте наши традиции. Или примите ванну и натритесь одеколоном. А о приданом даже не мечтайте. Таким как вы и наследства не полагается. Устарели, господин хороший. На осину, на осину…»

Какой негодяй! Ухожу от него подальше. Хочу вернуться и ударить его.

Но смиряю себя и продолжаю играть свою незавидную роль. По инерции, как манекен.

Брожу, брожу, киваю…

Знаю, что где-то тут – мои умершие родители, потерявшиеся друзья, бывшие возлюбленные.

Они ждут меня, но я не могу их найти.

Где я? Где мы все? Что это за помещение?

Что за комета скользит по потолку, как змея?

Что за смех слышится мне, несмотря на шум оркестра, звон бокалов, шушуканье, крики и шарканье ног?

Кто пригласил этот оркестр? Почему он так и не начал исполнять увертюру?

Почему на мне только старая дырявая ночная рубашка и полосатые носки?

Где мои остроносые туфли и белые кожаные перчатки, которые я когда-то так любил?

Как я сюда попал? Почему не могу вспомнить прежнюю жизнь?

Куда все подевалось?

Почему отяжелели кузнечики и зацвел миндаль?

Почему дрожат стерегущие дом и осыпался каперс?

В одной из ячеек – только одна гостья. Стоит, спиной ко мне. Внезапно я узнаю ее.

Это моя жена. Она ничего не говорит, но я чувствую, что она вне себя от горя. Дрожит, бедняжка.

И испускает такие звуки, как сломанная музыкальная шкатулка.

Решительно подхожу к ней, беру за плечи и поворачиваю лицом к себе, как куклу. Какой ужас! Это действительно кукла. Она моргает своими искусственными веками из алебастра. Из опаловых глаз текут слезы.

Или это не жена, а моя давно умершая бабушка?

Не могу вспомнить ее лицо. Мне так ее не хватает.

Осторожно кладу куклу на пол и бреду дальше.

Ощущение его присутствия болезненно усиливается.

Сон превращается в кошмар.

Ячейки в помещении становятся камерами пыток в гигантском лабиринте-лупанарии.

Гости оборачиваются демонами и демоницами.

По потолку бегают зловещие рогатые существа.

Оркестр производит чудовищную какофонию, сквозь которую до меня доносится его самодовольный хохот. Его.

Я бреду по лабиринту.

– …А как ты себя чувствуешь? – голос подруги заражал бодростью и оптимизмом.

– Только начинаю себя чувствовать, представляешь? Столько лет душа пыталась говорить со мной через тело, а я не слышала её голоса.

– Тогда я очень рада за тебя – ты на верном пути. А физически?

– Ну, я только начинаю идти, поэтому ещё не исцелилась окончательно… Но мне гораздо лучше. – Она поспешила закончить разговор, чтобы выйти из душной машины. Но едва отойдя, почувствовала головокружение и замедлила шаг. И вдруг увидела пожилого человека, фотографирующего на планшет дерево. Это было её любимое дерево, которое она снимала много раз весной, удивляясь, насколько оно похоже на страдающего от боли человека. Как ни странно, соседнее дерево с ровным стволом не привлекало её внимания и попадало в кадр только ради сравнения. Она с гордостью показывала фотографии окружающим, пока не услышала:

– А почему ты фотографируешь больные деревья? Разве ты любуешься больными людьми?

Тогда она не обратила внимания на фразу подруги, и только сейчас она всплыла, давая понять, что это дерево, так же, как и все другие, которые притягивали её внимание последнее время, были отражениями её души. Ты больна! – кричали они ей языком жестов. Но она оставалась глуха.

– Это дерево я фотографировала много раз, – бросила она фразу человеку, стоявшему с планшетом.

– Вот как? – доброжелательный тон его голоса, тем не менее, вовсе не говорил о желании остановить съемку и продолжить разговор.

Она прошла ещё несколько метров и поняла, что далеко уходить опасно: можно упасть в любую минуту. Посмотрела под ноги, чтобы убедиться в твердой опоре и почувствовала себя уверенней.

Я смотрю на дорогу, – повторяла она, чтобы зацепиться за слова и не упасть. А потом изменила фразу: когда я концентрируюсь на дороге, у меня меньше кружится голова. А потом изменила ещё: Когда я иду своим Путем, у меня перестает кружиться голова!

Она так обрадовалась найденной фразе, что посчитала прогулку завершенной и повернула обратно.

– Так вы говорите, что фотографировали это дерево? – мужчина складывал планшет в рюкзак.

– Да, но не понимала, зачем. А сейчас понимаю: оно несло для меня персональное послание.

Я фотографировала все высохшие и больные деревья, не понимая, что это моя душа больна. Вот, видите – следствие? – она смущенно указала на свой ошейник.

– Да, это дерево, несущее послания, – подхватил он, не заметив её жеста. – Его хотели срубить, но я заклеил метку клеем. Только вы никому не говорите. Вот, смотрите. Я нашел на земле и наклеил кору на метку.

– О, здорово! Огромная вам благодарность от этого дерева от людей, которым оно ещё может принести послания. Было бы обидно, если бы его срубили.

– Да, человечество больно́ и нуждается в посланиях…. А вы видите это место, которое я заклеил?

Это тоже послание. Посмотрите внимательно.

– Сейчас сфотографирую и посмотрю на снимок дома. А как вы его заклеили?

– Обыкновенным клеем для дерева. Видите?

Я надеюсь, они не заметят…

– Похоже на слезы…

– А потом я залез наверх…

– Как же вам это удалось?

– Просто карабкался! Голыми ногами и руками.

Она вспомнила, как сама не так давно забралась на ветку плакучей ивы – правда, та была более доступна – и с каким удовольствием сидела там, не желая опускаться на землю. А потом смеялась, рассказывая друзьям:

– Представляете, это же надо было провести в университете восемь лет и всю жизнь сгибаться над письменным столом, чтобы в конце концов понять, что быть обезьяной на ветке – не так уж плохо.

– Ну, какая же ты обезьяна! Ты, скорее, дриада, – отвечали самые продвинутые.

Она посмотрела на ноги мужчины. Он носил сандалии без носков. Наверное, чтобы карабкаться в любую подходящую минуту.

– Невероятно! – наконец отреагировала она на его реплику.

– Сейчас найду видео…

– Да я вам верю. Вопрос в том, для чего вы это сделали: для дерева или для себя?

– Я вскарабкался, чтобы просто взглянуть сверху на то, что происходит внизу… Поскольку в повседневной жизни я растворен в прошлом настоящем и будущем…

– В каком смысле – растворен?

– Я хочу сказать, что нет прошлого, настоящего и будущего, а есть…

– Одновременность?

– Да! И чтобы увидеть эту линейность человеческого мышления, нужно подняться над ним, обрести измерение.

– А разве невозможно его обрести, приставив лестницу и не рискуя своей жизнью?

– Нет. Поскольку чтобы трансцендировать, нужно усилие. Я вам скажу больше: когда я оказался там, я понял, что смогу в будущем перелезть с одной ветки на другую на соседнем дереве…

– А не проще перейти от одного дерева к другому, тем самым сократив путь?

– Конечно проще. Это то, что делает всё человечество. Но это кратчайший путь. В нем нет отстранения и измерения, которое появляется, когда человек преодолевает, поднимаясь над плоской картиной, а потом преодолевает ещё и ещё… Человечество слишком привыкло жить в комфорте. В замках, огороженных глубокими рвами. Со всеми предоставленными удобствами…

– Простите, я вынуждена вас оставить. Вы мне уже подарили столько посланий, что мне нужно их срочно переварить.

– Конечно! – он совсем не выглядел обиженным. – И не забудьте про послание на стволе!

– Не забуду. Но для меня оно может быть отличным от вашего.

– Конечно. Все люди разные.

По дороге к вершине она часто останавливалась…

В начале пути, когда жизнь благоухала цветами и улыбалась счастливыми приветливыми людьми, собиравшими их в скоротечные букеты, её привлекали шумные, беззаботные компании. Подходя к ним, она вскоре забывала, для чего вышла из дома и допоздна наслаждалась разноцветием и дурманящими ароматами. Наутро всё повторялось: день, не приносивший ничего кроме бесплодного веселья, был как две капли воды похож на прежний.

Тогда она пообещала себе не смотреть по сторонам, выходя из дома. Оказалось, это совсем несложно: не отвлекаясь на суету, просто идти в новый день. Так она и шла, пока перед глазами не возник дом с уютными окошками, и мысль о ночлеге не вынудила её постучать. Молодой мужчина, открывший дверь, впустил её в просторную пустоту комнат, как будто ждущих её появления. И они остались вдвоем посреди ночи, а потом – посреди дня и новой ночи. И так было, пока время оставалось за стенами.

Но однажды она проснулась в одиночестве, вышла на крыльцо и огляделась. Земля иссохла от зноя, плоды падали, так и не дождавшись заботливой руки, и только легкий ветер напоминал о когда-то выбранном направлении. Оставив короткую записку – «Когда-нибудь я вернусь» – она снова двинулась в путь и вскоре забыла о доме, приютившем её в странствии и о том, кого столько времени называла любимым. Она обладала легким сердцем и памятью, где не задерживается прошлое.

Поднимаясь всё выше, она с радостью открывалась новым ощущениям. Воздух посвежел. Вдохнув полной грудью ветер свободы, она запела. Но едва песня полилась из груди, как посторонние звуки донеслись откуда-то извне. Прислушавшись, она различила далекие голоса и свернула с дороги: ей не терпелось поделиться со встречными нахлынувшей мелодией. Но то, что она увидела, прервало поток вдохновения: обитатели этих мест выглядели несчастными и жалкими. Почти у каждого был какой-то изъян или увечье. Кто опирался на палку, кто держался за голову, кто просто стонал. Она пошла навстречу этим людям, стараясь изо всех сил улыбаться и напевать родившийся у неё мотив, но казалось, встречные были глухи. Так что все старания её оказались напрасными и ликование уступило место усталости.

Теперь ни о каком пути не могло быть и речи.

Нужно было набраться сил, прежде чем отправляться в дальнюю дорогу. Но чем дольше находилась она среди этих людей, тем меньше у неё оставалось желания двигаться. Проснувшись в один из невеселых дней, она посмотрела на своё отражение в зеркале – и в ужасе отпрянула, различив на лице черты несчастных, населявших это место. Тогда она решила продолжить начатый когда-то путь и заставила себя сделать несколько шагов от дома, ставшего для неё временным пристанищем. Некоторые её окликали. Они привыкли к ней и сожалели об уходе. Другие по-прежнему не замечали, погруженные в свои проблемы и немочи. Она старалась не оглядываться, как в первый раз, когда покидала счастливых людей, хотя на сердце было тревожно и тяжело. Слабость и неуверенность поселились в нём за то время, что она провела здесь. Но чем дальше она отдалялась от печального поселения, тем легче ей становилось идти, и вскоре память снова стала свободной, а сердце легким, как прежде.

Она продолжала путь, но теперь подъем не казался легким. То и дело она останавливалась и подолгу не отрывала взгляда от вершины, казавшейся совсем близкой, манившей своей лучезарностью и обещанием чего-то большего, чем счастье и несчастье, которое она уже испытала. Это обещание было настолько прекрасно, что хотелось его запечатлеть. Путница достала альбом и краски – в таких историях они обычно появляются по первому желанию, – присела на упавшее дерево и стала рисовать. И снова время потекло, не жалея себя. Ночь сменяла день, а звезды – солнце.

И всё служило источником и освещением.

Но однажды краски закончились, а вдохновение иссякло. Земля пестрела разбросанными набросками, но ни один из них не удовлетворял автора, поскольку не отражал величия жизни, таившейся в оригинале.

Она ещё раз взглянула на вершину, и ей почудилось, что своими попытками запечатлеть красоту она как будто отняла у неё часть силы – та казалась не такой лучезарной, или, может быть, это просто туман, облокотившийся о пик… Осень, – повеяло мыслью о холоде. А с мыслью подкрался страх: она пришла из теплого края, а здесь, вблизи вершин появлялся снег и лед делал неуступчивыми тропинки. Время жизни неминуемо близилось к зиме и стоило подумать о надежной защите. Зачем я покинула теплую весеннюю долину и летний сердечный дом? – чуть не пожалела она, но, подобрав эскизы и запахнув плащ, двинулась дальше.

А дальше исчезало очарование природы. Приходилось всё чаще прятаться от ветра в темноту капюшона, погружаясь в безрадостные мысли. Наконец изнеможение стало невыносимым. Она в отчаянии огляделась – и тут заметила пещеру, в которой горел тусклый огонь. В глубине неподвижно сидел человек.

Она разглядела только седую голову, выступающую из темноты. Получив утвердительный кивок на вопрос, можно ли погреться, она подумала, что Бог никогда не оставляет идущего своим путем и рано или поздно посылает спасительный свет. На следующий день она попробовала продолжить восхождение, но едва сделала несколько шагов, как потеряла всякие ориентиры – небо заволокло туманом, сыпал мелкий снежок, готовый перерасти в снегопад. Тогда она поспешила вернуться к пещере, где по-прежнему теплился тусклый огонек жизни, и робко остановилась на пороге: перспектива провести зиму с тем, кто ни жив, ни мертв была для неё также мучительна, как путь вверх в одиночестве и без ориентиров. Раздался еле слышимый вдох – и она поняла, что старец находится в состоянии глубокой медитации.

А что ещё делать тому, кого зима застигла в пути? Ждать наступления тепла, чтобы возобновить восхождение. Если только время не распорядится иначе, вновь окунув в круговорот пройденного, и соблазны радости, любви, сострадания и творчества не остановят на пути к вершине. Наподобие молчаливого старца, которого зима когда-то застигла в пути, она села в позу ожидания, и через некоторое время увидела, как отдаляется всё дальше, пока не осталась наедине со своим путем. Она продолжала идти – и внутренние шаги отдавались в ней стуком сердца.

Она понимала, что сердце остановится, как только затихнут шаги, и что с каждым днём будет всё тяжелее поддерживать воображаемый ритм в неподвижном теле. Но продолжала свой путь, не чувствуя наружного холода и внутреннего оцепенения, и зная, что у неё теперь не одна тропинка к вершине, а столько, сколько нарисует воображение, и только от неё зависит, какой из них она пойдет дальше и выше.

А может быть, с наступлением тепла ей снова захочется спуститься в долину и отпраздновать новый круг жизни.

Вчера я написал свое лучшее стихотворение. Замечательное стихотворение! Да! Но писал я его уже довольно поздно, почти ночью… плохо было видно… я там его быстро нацарапал и лег спать. Утром встал, решил прочитать, насладиться. Взял в руки листок – а прочитать не могу! Мелко-мелко так написано – ничего не разобрать, ужас какой-то! И так и сяк вертел – ничего не понятно! Я так расстроился, что чуть не заплакал! Это ж надо! Вот дурная голова!

Поэтому я решил впредь быть умнее и предусмотрительнее. И как только мне надо было записать мое новое лучшее стихотворение, я взял самый большой лист бумаги в мире и самую большую кисть и записал самыми, буквально громадными буквами стихотворение. Вот! И лег спать.

Спокойно спал, а утром встал и сразу кинулся читать стихотворение. Но вот незадача! Оно было такое большое, что я мог видеть только отдельные буквы – а весь текст – нет: он куда-то уходил все дальше и дальше, из комнаты, на улицу, в соседние кварталы… короче, кошмар!

Я – отступаю, но весь текст все равно не вижу! Ужас! Вот так я и во второй раз не смог прочитать мое лучшее стихотворение, которое я написал!

В поисках бога (или Бога, всё равно) я обшарил всю Вселенную, заглянул во все глухие места, но… напрасно! Я нигде не мог Его найти! Обратился к знакомым, они напряглись, дали пару адресов.

Я обрадовался, и в сердце расцвела надежда! Но!.. Но я нигде не мог Его застать! Я все время слышал: «Извините, отсутствует». «Придите завтра». «В командировке». Или: «Вышел покурить!» «На конференции». Один раз чуть Его не застал: «Только что вышел. Ждите!» Я ждал – час, два, три… Потом ушел – понял, что не дождусь и умру с голоду!

Меня жалели: «Не грустите! Зайдите через неделю…», «…через месяц…».

Я заходил. В одной приемной вообще отшили: «А что это вы так запросто? Где ваша рекомендация? Без неё никак!». Я достал рекомендацию, но – напрасно! Нет Его! У меня опустились руки, и я впал в отчаяние. Ну не везет мне!

У меня просьба – если кто увидит или услышит, сообщите мне.

Друзья! Не опоздайте!

Мы сидим втроем и пьем грог. Изредка курим.

В зале полутьма.

Борхес, не мигая, смотрит в полумрак залы.

Бунюэль саркастично жует табак.

Все мы думаем о прекрасных женщинах, о которых в Коране сказано: «…пашите».

В зале вдруг появляется андалузский пес.

Борхес поднял палец и сказал: «Будда».

Бунюэль заказал еще аперитив.

«Что вы, друзья, думаете о смерти?» – спросил отрешенно Борхес. Бунюэль ответил: «Лорка знал, но его убили. Спросить не у кого». Я молчал.

Пес, повиляв хвостом, убежал.

«Чертовски жарко, вы не находите?» – спросил Бунюэль. Борхес, помолчав, сказал: «Нечего писать. Я уже обо всем и за всех написал».

Бунюэль меланхолично ответил: «А я еще сниму парочку картин о нашей метафизически скотской жизни». И рассмеялся.

Я сидел в кругу великих и внимал голосу вечности.

1990, 2019–2021

Август, 2021

Родилась и получила высшее образование в Харькове, но по национальности парижанка с русской душой; с 1984 года проживает в Париже. Три книги в соавторстве с мужем опубликованы по-французски. По-русски издается: в «Русской Мысли», «Из Парижска», «Смена», «Крещатик» и др. В 2018 году вышла книга «Рассказы из Парижа» (Алетейя СПб). В 2020 году лауреат международного конкурса имени дюка де Ришелье в номинации эссе «Бриллиантовый дюк». В 2021 году награждена медалью Джека Лондона за творческую изобретательность и вклад в развитие современных литературных традиций.

У неё всё было ангельское, кроме характера. Она непринуждённо доводила меня до кипения. Охлаждения. Возбуждения. Своей энергией могла убить всё живое или возродить мёртвое. Не колеблясь, бросалась на защиту униженных и оскорблённых.

Её родители, остроумные ребята, нарекли единственную дочь Orage, в переводе – Гроза. Нас, русских, иногда удивляют французские чудачества в именах. Например, композитор Бизе, при рождении получивший три императорских имени: Александр, Цезарь, Леопольд, при крещении был титулован ещё четвёртым: Жорж, под которым его и знает весь мир. Известное французское выражение гласит: «Зачем делать что-то просто, когда можно сложно».

Для покорения Грозы я выбрал русские ходы.

«Иду на Грозу», – предупреждал друзей. Они, смеясь, советовали, что если девушка мешает работе, брось её. Вот я и бросил. Работу. А ведь композитором был уже известным и, как писала критика, – талантливым. Но у неё, как всегда, было собственное мнение: «В твоей музыке много воды, а идею нельзя замешивать на H2O»! Мне неловко было напомнить ей, что я – Водолей. Она, конечно, была чистой Девой. Я дарил Грозе исключительно астры, подчёркивая её редкую профессию – астробиолог. Мне удавалось говорить с ней в «астральном стиле»: «Вода в жидком виде является одним из условий жизни на любой планете, поэтому моя музыка – это сама жизнь!» «Разумный разум» – так окрестила меня она, намекая, что творчество – это безумие, ведь настоящая музыка – это полёт к звёздам, в иные миры. Меня ужасно злило, что, отрастив крылья, я подчинялся земному притяжению.

В любой компании Гроза сворачивала всё пространство и сияла солнцем, вокруг которого вертелись присутствующие. У неё был дар овладевать душами людей, а некоторые предлагали даже тела. Её это расстраивало до невозможности. Она говорила, что шанс вступить в контакт с неземными цивилизациями более высок, чем построить нравственное, справедливое общество на нашей замусоренной планете.

Небитая морда быта продолжала засасывать людей в водоворот общества потребления, далёкого от гармонии. «У людей всё есть, только гормонов добра и совести не хватает», – произносила Гроза, выгибая левую бровь и глядя в потолок неба. Глаза у неё были неземные. Вы когда-нибудь видели анилиновые очи? Совершенно бесцветные, которые насыщаются окружающими красками. В день зелёный под вишней спелой они были красноречиво зелёными. В волнах Атлантики – аквамариновыми, а лучи заходящего солнца превращали их в золото. Круто, не правда ли? Но она не придавала этому никакого значения. Однажды, пытаясь сделать приятное, назвал её музой. «Я – музыка! Вслушайся в меня и запиши нотами». Но невозможно уловить неуловимое. Её сочувственный взгляд, утончённость и недоговорённость медленно убивали меня. Что-то непостижимое, ускользающее и тем не менее драгоценное, было в ней.

Однажды мы заглянули в известное заведение, бывшее местом встречи русских художников и поэтов. Здесь пил кофе Владимир Маяковский, который запечатлел – запечатал навечно это кафе в своём стихе.

Лицо Грозы стало ликом Грёзы: «Именно эти стихи я тебе напоминала, но ты не реагировал, а ведь они для тебя».

Мне пришлось приложить немало усилий, дабы не заржать жеребцом, вспомнив приятеля, сумевшего прочесть эти строки без пафоса: «Чтоб джинсы трещали в паху». Были две причины, заставившие меня наступить на горло собственному смеху: Гроза ещё недостаточно владела русским, но уже достаточно мной. Это исключало всякие «гусарские» шутки, которые пришлось бы долго и нудно растолковывать, видя в «грозовых» глазах неземную тоску и слышать вздох о том, что где-то есть другая жизнь. Вот, что значит иметь дело не просто с биологом, а астро. Остро чувствует и ещё острее пронзает моё сердце фразой-шпагой: «Я так верю в тебя, что тебе ничего не остаётся, как стать гением». А мне хотелось просто жить. Зачем узнавать новое, пугающее своей новизной, неизведанностью? Куда спокойнее вернуться к успокаивающим излюбленным повторениям. Разве в буре есть покой?

В утробе неба слабо светился зародыш солнца.

Милосердный дождь аккомпанировал звукам моего рояля. Я исполнял для неё свои старые, известные всем мелодии. Но трепета её души не чувствовал. Тогда рискнул сыграть что-то новенькое. Гроза вдруг встрепенулась, подняв голову к люстре и, превратив глаза в брызги хрустального света, спросила: «Это Бизе?» Ничего более унизительного в своей жизни мне не приходилось слышать.

– Если имеешь в виду пирожное на блюде, то угадала, – закипая, ответил я.

– Нет, я думаю о Жорже Бизе. Невозможно сопротивляться покоряющей прелести его музыки.

Мне жаль, что, умерев так рано, в 36 лет, он не узнал, что его «Кармен» покорила мир. «Черт возьми, а меня ей не жаль доставать своим Бизе?» – подумал я, теряя голову. Не разряжаясь раздражением, любезно, до приторности, ответил:

– «Кармен» – не его. Ты, конечно, мне не поверишь и помчишься в Национальную библиотеку Франции в поисках истины. Я тебе помогу. Посмотри оригинал гитарной пьесы испанского композитора Себастьяна Ирадиера, и ты сама убедишься, что Жорж Бизе её полностью содрал. Не надо так переживать, лучше вспомни нашу поездку на Кубу. La Habana (исп.) – днём и ночью живущая музыкой. Очень естественно твоя походка превратилась в танец, потому что в Гаване даже камни мостовой стонали от страстной музыки любви. «Хабанера» – само название указывает на место рождения. Темперамент ритма музыки далёк от тишайшего Буживаля Бизе, где мухи дохли на лету от липкой скуки.

– Если это плагиат, то гениальный, – не сдавалась Гроза, молниеносно совместив несовместимое.

– Плагиат, моя дорогая, в переводе с латинского звучит как воровство, кража, грабёж, жульничество в присвоении авторства.

– А может быть, это испанец вдохновился Бизе? – победоносно произнесла Гроза, сверкнув застёжкой-молнией.

– К сожалению, Себастьян Ирадиер покинул этот мир на десять лет раньше рождения «Кармен».

В воздухе запахло грозой. Но Гроза умеет выходить сухой из воды. Стоит ей взглянуть на небосвод, и тут же безумие представляется благоразумием, выливаясь в неплохой ответ.

– В опере «Кармен» помимо «Хабанеры» есть ещё и «Цыганская песня» и много всего волшебного.

Скажи честно, это Бизе сотворил сам?

– Нет. С Божьей помощью.

Она облегченно вздохнула, и отблеск внутреннего сияния отразился в глазах. Мне даже захотелось напеть что-нибудь из «Кармен», но слова не подходили. А может, вовсе обойтись без слов, без славы и лавров?

Гроза открыла маленькую сумочку, набитую необыкновенными мечтами, вернее вещами, и достала скромный белый платочек. Смахнув им потные нотные капельки на моём лице, вдруг одарила звёздным поцелуем. Comment ne pas perdre la tête?

(«Как не потерять голову»… строка известной французской песни.)

Светлое румяное утро. Безмерная синь неба. По запутанным, как жизнь, улочкам старого Парижа мы бродим с Грозой. На мне – элегантная мужественность, у неё – женственные вопросы.

– Тебе не кажется, что Париж – это приманка, дающая надежды на постижение чего-то непостижимого?

– Согласен. Это ловушка, вроде тебя.

– Париж, как и ты, не имеет соперников.

– Париж, как и ты, снисходителен к слабым.

Гроза заразительно смеётся. Она всегда открыта для острой, дерзкой мысли и удачной шутки. Быть рядом с ней постоянное испытание – искушение. А соперник у меня есть: серьёзный и блистательный. Самый большой в мире телескоп с монолитным зеркалом. Находится он на Северном Кавказе, в какой-то дыре, вернее, горе: Нижний Архыз. Даже не верхний! И вот туда ей надо позарез. Проверить свои научные гипотезы. Ведь Гроза не просто биолог, а астро, да ещё и с амбициями. Что можно увидеть в телескоп? Наличие биопродуктов на других планетах? Если бы она пожелала выйти в открытый космос, кто бы волновался. Так нет, ей надо в Черкесскую республику! Ничего не смысля в телескопах, но хорошо зная менталитет кавказских джигитов, я уговаривал Грозу отказаться от поездки, объяснив, что по своему политическому статусу, я не имел права её сопровождать. Но кто может остановить Грозу? Ведь у неё всё легко и просто (любимое слово). «Любовь – это так просто», – проговорила она, сообщив мне о своём увольнении из научно-исследовательского института и готовящейся одиссее на Кавказ. Моя беда в том, что я не могу думать, как французы и понимать, как они думают.

Тяжесть предстоящей разлуки была тяжелее моих гантелей. Накачивая мускулы, выкачивал непосредственность молодости, заставляя себя «просто» улыбаться, отвечая на её «простые» вопросы.

– Мне хочется знать, как ты, человек русской культуры, воспринимаешь…

– Париж? У каждого свой. Он никогда не кончается, скорее, кончусь я. Мне кажется, он пророс в меня и слился в единое целое, – ответил я Грозе на полном серьёзе.

– Русские любят этот Вечный город, предмет зависти для тех, кто никогда его не видел. Все знают чрево Парижа, а вот где бьётся его старенькое сердце?

«А моё молодое её не беспокоит», – подумал я, и досада-засада засаднила в левой стороне груди.

Стоит ли говорить, что показавшийся во всей красе Сент-Эсташ, меня несказанно обрадовал. С этим собором меня связывали музыкальные воспоминания. Здесь отпевали мать Моцарта, здесь дирижировал Гектор Берлиоз и играл Ференц Лист. И, самое удивительное – ответ Грозе валялся прямо на мостовой, перед церковью. Я улыбнулся улыбкой тех, кому улыбнулась сама судьба.

Опираясь щекой на раскрытую ладонь, лежала на земле огромная каменная голова, словно слушающая биение сердца города. На табличке значилось: «Прислушивание» Henri de Miller. 1986».

Гроза, сломя голову, бросилась к башке (вот, что значит провинциалка) и, прижавшись к ноздрям каменного носа, разочарованно закапризничала: «Не звучит и не стучит! Ты можешь передвинуть?»

Эта скульптура, высотой в три метра, весила 65 тонн. Куда приятнее взять на руки невесомую Грозу и приблизить к огромному уху.

– Слышу, – прошептала Гроза, – я слышу… музыку Бизе.

Молнии рвали небо на части. Оглушительные удары грома раскатывались и закатывались повсюду. В магазинчике, напротив кладбища Père Lachaise, Гроза тщательно выбирала цветы.

– Судьба Жоржа Бизе – это шипы без роз. Мы хотели бы подарить ему розы без шипов. Что вы посоветуете? – обратилась она к продавщице, смотревшей в окно с тихим ужасом.

– Магазин закрывается, – пролепетала цветочница.

– Не бойтесь. Это просто гроза, – ласково успокаивала её Гроза.

Мне выпала честь нести огромный горшок развесистых необычных цветов с яркими пестиками и тычинками. При каждом шаге они рьяно и обильно опыляли меня пыльцой. Даже ветер хохотал при виде моего светлого пиджака, превратившегося в жёлтый жилет.

Гроза вошла на кладбище, как в святилище. Благоговейное, белое, как правда, платье, трепетало одиноким парусом надежды. Как по молитвенным коврам двигалась она по брусчатке кладбищенской аллеи, совсем не замечая, что день молний и громов превращался в зловещие сумерки погромов. Деревья гнулись и стонали, дверцы часовен срывались с петель, а колокола звонили сами по себе. Смутная тоска таскалась по моей душе. Оставалось так мало времени вдвоём, а мы теряем его среди могил. «Умереть – это так просто», – утверждала Гроза. «Это нормальное явление, как солнце и луна». Может быть, она и права. Но её странный отъезд в странную страну выбил меня из седла жизни. Найду ли я новую гармонию? Как будет звучать оркестр моей души без дирижёра?

Мое нервное напряжение разорвал её неподражаемый голос:

– Жорж Бизе не только композитор, но и гениальный пианист, обладавший феноменальной способностью чтения с листа неизвестных ему произведений.

– А что ему оставалось делать, если мать в детстве прятала от него книги, которые он читал запоем, мечтая стать писателем. Александр Жорж Бизе романист… Ты представляешь?

– Не говори. Мне так нравится его дар нюансировать силу звука, сообщая ему особую певучесть.

Смотри, сколько бутонов у этого цветка, который ты несёшь. Мне кажется, у Бизе множество бутонов таланта, которые не успели распуститься.

– А вот жена, его любимая Женевьева, распустилась полностью, совершенно не скрывая своих близких отношений с успешным пианистом (кто сейчас его помнит?), кстати, соседом по Буживалю – Эли Делабродом. Мне кажется, что выбор любимой женщины определяет всю жизнь мужчины или сто́ит ему жизни. Примеров достаточно от Пушкина до Бизе.

– Но ведь композитор не погиб на дуэли?

– Это ещё хуже. Без надежды на осечку пистолета. Смертельный номер на все сто процентов. Представь цветущий Буживаль конца мая 1875 года. Сердце Бизе маялось и разрывалось от ревности. Душевные страдания усугублялись физическим недугом: глухота – последствие тяжелейшей ангины. Амбициозная, безжалостная Женевьева не прощала слабости и творческих неудач. «Озорному шутнику», так прозвал композитора Тургенев, было не до шуток. Семейная прогулка Женевьевы с супругом, любовником и маленьким сыном вдоль берега Сены злила Бизе до предела. Он мучительно вслушивался в разговор, но слышал только отдельные слова. Он даже обрадовался вечерней сырой прохладе, надеясь побыстрее вернуться домой. Вдруг Делаборд предложил посоревноваться в плавании. Бесстрашный Бизе принял вызов, прекрасно понимая, чем ему грозит купание в студёной воде. Женевьева могла бы остановить мужчин, но только малыш кричал: «Папа, не надо, папа…» Победа над соперником стоила Жоржу Бизе жизни. Вечером поднялась температура, нестерпимые ревматические боли и паралич рук и ног. Перед смертью он выразил желание…

– Попрощаться с женой и сыном?

– Нет, поговорить с соперником, а может посмотреть в его нахальные глаза или плюнуть ему в лицо? Никто не знает, что происходило у постели больного. Бизе потерял сознание, а Делаборд – честь.

Композитор свел с ним счёты своей жизнью.

Гроза виновато взглянула на меня. «А может быть, она тоже жаждет моих подвигов, доблестей и славы?» – мысль молнией сверкнула в голове, но стоило Грозе заговорить, как я уже думал совсем о другом.

– Скажи, а Женевьева была красивой?

– Пойди посмотри в Лувр. Там хранится её портрет, до сих пор сохранивший её тайну. Когда умер гениальный муж, Женевьеве было 24 года.

И вот произошла такая странность, которая меня очень насторожила. Она обратилась к друзьям погибшего мужа с требованием «уничтожить все полученные от него письма за последние пять лет». Чего она боялась или что скрывала? Может быть её любовник, находясь с глазу на глаз с Бизе, не выдержал его взгляда и придушил? Я внимательно перечитал все воспоминания. Всё запутано до предела. Антони де Шудан, близкий друг композитора, который первым прибыл в Буживаль, утверждал, что видел на шее покойного подозрительные следы и шрам.

Мне почему-то до боли стало жаль себя. Захотелось успокоительной ласки, нежности. Склонившись перед памятником композитору, чтобы достойно установить цветы и столкнувшись головами, мы были на пороге поцелуя, как вдруг её глаза наполнились ужасом. «Что происходит, – подумал я, – что, чёрт возьми, происходит»? В ответ услышал все звуковые возмущения небес, а шаровые молнии шарили по могилам сверкающими колобками. Природа никак не могла разродиться-разрядиться дождём. «Надо сматываться», – подсказывал мне разумный разум, но Гроза указывала на пьедестал. Скользнув взглядом по работе, но не шедевру Шарля Гарнье, увидел обычную банальность:

A Georges Bizet, sa famille et ses amis 1838–1875

Традиционный лавровый венок венчал… Но то, что он должен был венчать отсутствовало. Отвинтили. Украли. Опошлили. Прекрасная голова Александра Цезаря Леопольда Жоржа Бизе исчезла.

Напряженное уныние и осуждение читалось в любимых глазах: «Сделай что-нибудь», – умоляла Гроза. Что я мог сделать? Очередную глупость. Вскарабкавшись на пьедестал, взгромоздил глиняный вазон с цветами вместо головы. Я спрыгнул прямо в её раскрытые объятия и чувствовал себя героем. Недолго. Злой ветер испортил всё. Мы остались у разбитого горшка. Молниеносный взгляд Грозы испепелил меня.

– Не волнуйся, родная, я всё устрою.

– Ты собираешься устраивать что-то ещё?

– Нет, то есть да. Просто сбегаю сейчас к Шопену и одолжу у него горшок. Его это не побеспокоит, у него всё равно нет сердца.

– Мне надоели твои остроты. Вот почему я уезжаю. Возьмись за голову, найди её.

Она многозначительно посмотрела в сторону зияющей пустоты памятника.

– Это не шутка. Клянусь! Сердце Фредерика Шопена законсервировано в бокале коньяка и находится в Варшаве.

Она смотрела с недоверием. Женщинам нельзя открывать правду. Это вызывает подозрение.

У Шопена меня обрадовало обилие цветов и даже пустых горшков. Значит, есть в этом потерянном мире ещё нормальные люди. Муза музыки на его могиле тихо скорбела над затихшей преждевременно (39 лет) Лирой. Гении умирают молодыми. Не скрою, я уделил внимание Музе, осмотрев её тщательно. Фанаты откусили, отбили, отпилили или отрубили указательный палец на её правой руке. Но что значит палец, по сравнению с головой?

Обременённый вазоном, я предстал пред грозовые любимые очи. Никаких восхищений. Неловко выхватив цветы из черепков, пересадил, как мог, в новую ёмкость. И хлынул долгожданный дождь.

Повезло всем цветикам, пестикам и тычинкам-дурачинкам. Мы побежали через кладбище к выходу. Я снял пиджак (жёлто-серо-грязный) и пытался укрыть любимые хрупкие плечи. Она брезгливо поморщилась. Тогда я сбросил его на ступени мавзолея княгини Елизаветы Александровны Демидовой. «Чёрт возьми», – непроизвольно вырвалось у меня, а ведь говорят, что эти ступени ведут в ад.

Весёлая княгиня, умерев рано (а кто поздно?), повеселилась и после смерти, оставив адское завещание: тот, кто составит ей компанию в склепе в течение года, получит всё её богатство. Желающие сошли с ума, несмотря на угощение самыми изысканными блюдами из престижных ресторанов.

Они не знали, что только искренне влюблённый человек может совершить такой подвиг, даже не заметив бег времени.

– Русские – странные люди, – резко, как приговор произнесла Гроза.

– Какая страна, такие и люди, – ответил я с вызовом.

Мы умолкли. Каждый понимал и думал по-своему. Мой бесшабашный дух иссяк. Какой пустяк для Вселенной. Сегодня я остался лишним на этой Земле.

Вскоре Гроза улетела. Прощание было тяжёлым, бестолково-невнятным. Я перестал жить в ритме восходящего солнца. Светило моё закатилось в горах Кавказа. Уже я не просыпался с чувством счастья и вообще – с чувством. Передо мной была бездонная чаша боли. Поминки любви.

«Бывают несчастья и похуже», – подумаете вы. Может быть. Но от этого не легче. Что-то невозможное, не поддающееся описанию, творилось со мной. Оседлав велосипед, рванул на Père Lachaise. Сам факт, что совсем недавно мы были здесь вместе, под этим небом, уже восхищал меня.

На арене лазурного небосвода нелепо смотрелся памятник без головы. Любезный служащий при входе, постоянно подмигивающий мне (наверное, тик), объяснил, что многие интересуются пропавшим без вести Бизе: «О, это целая история! Его украли в 2006 году. Оригинально! Оставьте телефончик, и я вам подробно расскажу. Жаль, что у вас нет времени. Всё равно, оставьте. Если появится господин Бизе, я вам тут же сообщу», – ласково ворковал кладбищенский угодник. Я был даже удивлен, что в таком печальном месте так хорошо подобраны кадры.

Париж принял меня в свои объятия. Этот город, кажется, видел всё. Но неужели кто-то мог страдать, как я? Неужели такое отчаяние уже отчаяло кого-то?

Остановившись на знакомом перекрёстке в поисках потерянного времени, старался развлечь самого себя: направо пойдёшь – тоску найдешь, налево – потеряешь тело, прямо – воспоминаний немало. И действительно, совсем недавно мы, обнявшись, шагали в ногу, бодро читая Маяковского:

Парижская жизнь не про нас —В бульвары тоскуРассыпай,Направо от нас —Boulevard Montparnasse,Налево —Boulevard Raspail.«Кто скажет нам, что жить мы не умели?»

Сжимающиеся дни осени. Я крутил кручину и впадал в воспоминания времён моей молодости: «Люблю Грозу в начале мая…» Мне оставалось служить только музыке. Муза исчезла, но приворожила. Приколдовала. Очаровала. К себе прирастила. Приклеила на всю жизнь. Словно одержимый продолжал писать музыку любви, которая спасёт, может быть не мир, но хотя бы одного человека в мире.

Как награда, выпал снег в Париже. На несколько часов. С удовольствием скользнул по осколкам упавших звёзд-снежинок. Эффект успокоения не наступал. «Первый снег всегда комом», – подумал я, получив от озорников снежок в затылок. Темнело рано. В засаде звёзд рогатый месяц стеснялся светить и тихо светился сам. Я тоже звездился в одиночку, никому не показывая последних творений. Выжидал, надеясь уловить волшебный щелчок Щелкунчика, нюанс-магнит, который бы притянул слушателей. Я отключил мозги, и как Бизе, потерял голову. Казалось, каким-то таинственным образом, исчезновение бюста композитора отразилось на нашей Грозовой любви, на моей музыке и жизни. Хотелось восстановить гармонию и поставить точку, вернее голову, на место. Мои постоянные визиты к Бизе, навязчивые идеи, подозрительность перерастали в болезнь. При очередной констатации отсутствия присутствия Бизе, моё тело переполнилось буйным желанием напиться, но сердце решило иначе: «Ты далеко пойдёшь, если тебя не остановить», – простучало оно и поставило точку последним ударом, решив сердечно избавиться от мёртвого груза тела (дела?). Солнце поспешно скрылось, уступив чёрной ночи возможность накинуть на землю траурный креп. Но моё пылающее сердце, разорвав темноту и осветив её кометой яркой любви, рванулось на поиски той, без которой не могло жить. Время исчезло. Облегчение. Ликование. Босая душа приобрела крылья. Я был уже не здесь, но ещё не там. В мои прозрачные вены из больничной капельницы, кто-то в белом (ангел?), вливал жидкую музыку, чтобы я проснулся на дне… неба. Сопротивляясь, повторял слова Грозы: «В ней много воды». Но настойчивый в белом твёрдо уверял и уверил меня, что без воды нет жизни и нет радуги. Немедленно медленно возвращалось биение сердца. Моего ли? Не знаю. Как в дивном сне, вдруг открылась плотина, и ко мне хлынула невозможная по красоте музыка, которую я записывал на белых облаках (простынях?). Чей-то брутальный голос страшно мешал: «Рая, что за ключ его волнует, может быть, от рая?» Нежный, женский отвечал: «Скрипичный, наверное. Ты слышишь, как скрипит его сердце?»

Три раза Земля совершила полный оборот вокруг Солнца. Душа моя улетела в космос, а музыка души выплёскивалась сама собой на нотные страницы. Проигрывая её на рояле, с удивлением задавал себе вопрос: «Неужели это я – автор?» На меня накатил творческий экстаз такой силы, что я чувствовал: осталось чуть-чуть, чтобы оставить на Земле неизгладимый след музыки (Музы?). Бездарный пробел моей жизни я наконец-то заполнил настоящей мелодией. Страдания обострили мой слух. Я слышал тайный разговор-заговор двенадцати стульев, жалобы ветра, симфонию океана. Надо ли говорить, что музыка рождалась полная необычайной силы, нержавеющая.

Моё собственное просветление (звуковые вибрации небес?) позволяло блаженно писать музыку, сделав себе имя, повторяя другое – Гроза, моя грёза. Я произносил её имя на разные лады, но больше никому и ничего оно не говорило. Мне удалось музыкой создать портрет эпохи, портрет каждого человека, и люди узнавали себя. Неистощимо, в каждой клеточке, в каждом закоулочке меня, звучала мелодия, преодолевающая земное притяжение. Иногда она стучалась в мой сон, и тогда надо было встать с постели и записать её, чтобы спасти честь Земли. Успех был мгновенным. Из талантливого я взлетел до гениального. Счастлив ли я? Ничуть, чуть-чуть, чуть.

P.S. Друг мой! Очутись не случайно на кладбище Père Lachaise. Осмотрись внимательно. У всех ли голова на плечах? Неужели только у Бизе не всё в порядке с головой? Но почему именно у него, милейшего Александра Цезаря Леопольда Жоржа, вот в чём вопрос. И как мне его решить?

Париж, 2020

Самолёт в процессе сборки, когда он ещё только стоит на специальных конструкциях, кажется совсем небольшим. От места, где крылья крепятся к корпусу, до самого загнутого вверх кончика крыла – не более пяти метров. Но крыло это имеет довольно покатую форму и, чтобы осторожно продвигаться по нему, держа в руках журнал проверки и мерительные инструменты, нужно обладать основами эквилибристики и акробатики, которых у меня нет по определению.

– Ты в порядке? – кричит мне снизу мастер, видимо уловив на моём лице тень неуверенности.

– Всё в порядке, – отвечаю ему на иврите и начинаю своё передвижение.

Мои проблемы – это максимализм, начисто отсутствующее чувство самосохранения и хромая нога.

Продвигаюсь вдоль крыла осторожно, думая только о том, чтобы моя слабая «полиомиелитная» нога не подвела и не положила конец моей карьере проверяющего качество на авиастроительном заводе.

Дипломов у меня – хватит на десятерых! Иврит уже в довольно сносном состоянии после множества обучающих языку курсов. Желание преуспеть в новой должности – по самые края!

Сижу на крыле и проверяю затяжку болтов специальным ключом с крутящим моментом. Ставлю отметки в журнале в соответствии с международными, в основном американскими, нормативными документами. Всё. Болты проверены. Следующая цель – дверь. Самый сложный объект. Тысяча всевозможных замеров и промеров. Часов пять непрерывной работы. Обедать я не хожу. Жаль потратить сорок минут чистого рабочего времени.

Когда смолкает рабочий шум, и все сборщики и операторы направляются в заводскую столовую, я набрасываюсь на работу с утроенной силой.

– Эй, «русская», ты почему не на перерыве? Ну ка, марш обедать! – мой начальник делает вид, что сердится, а сам с удовольствием закручивает свой «марокканский» ус: любит вот таких работников, «больных на всю голову».

Ну не буду же я, в самом деле, объяснять ему, что процесс подъема на высоту для меня мучителен и неприятен. Лучше досидеть здесь до конца рабочего дня и сделать как можно больше!

Уразумев, что обедать я не собираюсь, начальник быстро взбирается ко мне по сложному лабиринту лестниц и заглядывает в журнал:

– А как ты замеряла вот это? – и указывает на самый сложный параметр проверки.

Я оттарабаниваю ему всю премудрость, которой обучалась целый год на профессиональных курсах, и облегчённо вздыхаю. Мой босс тоже доволен.

Зря он противился брать эту пожилую русскую тётку на испытательный срок инспектором по качеству. Соображает. Говорят, у неё какая-то там учёная степень. Ну, в этом он не силён. Неважно, что хромая.

Карабкается по конструкциям, меряет, разбирается, на обед вот даже не ходит. Может, и вправду приживётся в их чисто мужском коллективе. Даром что «русская».

В проёме ангара показывается делегация американцев, которых проводят по сборочному цеху «высокие» начальники.

С неудовольствием обнаруживают меня в двери строящегося самолёта, в самой середине замеров.

– Почему на территории? – рявкает «главный».

Но по лицам американцев читается, что их забавляет увиденное. Задают вопросы. Я бойко отвечаю – английский я знаю намного лучше иврита.

– Кем работала раньше?

– Директором по качеству небольшого «дочернего» предприятия.

– А там, ну, откуда ты родом?

– А-а, там была научным сотрудником «высоких технологий». Недоумённо переглядываются.

Долго жмут руку. Повторяют имя, чтобы запомнить и рассказать в Америке о хромой тётке с учёной степенью на строящихся самолётах в Израиле. С инструментами, проверяющими крутящий момент, в руках.

На следующий день «главный» приходит в сборочный цех.

– Слезай! – коротко командует он тоном, не терпящим возражений. – Пойдём, я покажу тебе твоё новое рабочее место!

Я не верила своему счастью! Оказывается, после сцены в сборочном цеху «главный» прямиком отправился к генеральному директору и кричал, и требовал, перевести к нему инспектора по качеству на должность инженера!

Генеральный сопротивлялся, говорил, что невозможно брать на ставку инженера человека, который в стране совсем немного времени. Допуски, документы, секретность и прочие вещи…

Но уже через неделю я сидела за новеньким компьютером в офисе «главного» в качестве инженера по качеству нового «американского» проекта.

А потом будут несколько лет напряжённой сумасшедшей работы, без отпусков и практически без выходных. Работы над проектом продвинутого пассажирского самолёта, базу данных которого назовут моим именем. И в далёкой Америке все будут знать, о ком речь, когда будут загружать на экраны мои отчёты и презентации.

Мы долгое время жили в зимней печали, и вот наконец робко, в первых цветах, явилась желанная весна. Всё чаще из-за туч солнце показывает своё лицо, дуют прохладные весенние ветерки, тают снега, тучи проливают слёзы, в высохших канавах шумит вода, и кажется, что в этой наступившей поре ты обретёшь желанное. Как писал узбекский поэт Бабур:

Эти строки я прочитал вслух и почувствовал на себе взгляд моего кота Марселя. Он сидел на высокой спинке кресла и внимательно смотрел на меня. Наши взгляды встретились. Это трудно объяснить, но я вдруг ощутил, что между нами возникла таинственная связь: мне показалось, что он читает мои мысли, как будто настроен на волну, посылаемую некой космической субстанцией, под воздействием которой мысли преобразуются в образы и чувства: «Припади к источнику слова и услышь отзвуки серебра в движении небесной колесницы. Напиши о любви и печали, вытки на полотне воспоминаний повесть, известную нам с тобой». В душе моей возник трепет: я увидел тайну в его глазах с янтарным отливом. Почему-то я вспомнил о жизни в горах Средней Азии, где влюбился в их суровую красоту.

Самая высокая, по сути, главная вершина Узбекистана – пик Хазрет-Султан, высота которого более 4500 метров. Рядом находится Таджикистан – горная страна, где расположена одна из высочайших горных систем мира, вершины её почти достигают отметки 7500 метров над уровнем моря. Экспедиционная база геологов располагалась в Магияне, в горных массивах между Узбекистаном и Таджикистаном, среди нагромождения скал и обрывистой крутизны, так высоко, что, казалось, можно потрогать небо, коснувшись рукой облаков. Люди, жившие здесь в кишлаках, были молчаливы и суровы, как окружающие их горы. Я жил в семье свой тёти в небольшом домике; спальных мест было мало, и тётя перед сном стелила для меня постель во дворе, почти на вершине горы, что мне очень нравилось – это уединение уносило меня в мечтах в другие, неведомые звёздные миры. На холсте ночного неба звёзды висели так низко, что кончиками пальцев я касался их лучистых граней. Я прислушивался и слышал шёпот звёзд и тихие голоса влюблённых, принесённые воздухом времени в эти звёздные ночи. Вспыхивал луч света, становясь путеводной нитью, обретая в воображении зримые черты истории, услышанной мной. Вершина горы Подруд была немым зрителем, навеки запечатлевшим таинственную драму любви. За скалой скрывалась выбеленная солнцем вершина, от неё террасами спускались к основанию семь озёр – и в этом сочетании чувствовались величие, сила и красота природы. Здесь и родилась легенда или быль о любви, похожей на сказку, рассказанная старым геологом во время камералки, когда геологи, возвратившись после поисковых работ в горах, обрабатывали и описывали собранный материал. Здесь, в небольшом помещении, они коротали вечера, пили из пиал узбекский чай и кое-что покрепче, делились впечатлениями и рассказывали разное. От них-то я и услышал историю любви молодого геолога из Сибири, влюблённого в девушку – дочь зажиточного дехканина по имени Ойбек. Имя его означало «властитель». Их небольшая семья – отец, дочь и маленький сын – жили в кишлаке, за деревьями на склоне горы. Ойбек соответствовал своему имени, у него были грубые черты лица, словно высеченные из камня: орлиный нос, выступающий вперёд волевой подбородок, тёмно-карие блестящие глаза и непреклонный характер. Жена умерла от укуса чёрного паука каракурта, и хозяйкой дома стала дочь. Отец её несколько раз в год надолго покидал кишлак, чтобы перегнать часть овечьей отары вниз, на базар в Пенджикент, где продавал их и на вырученные деньги закупал необходимые товары для дома и семена цветов для сада.

Благодаря возникшей между нами метафизической связи, я неизъяснимым образом начал понимать, почему у Марселя возник столь странный для кота интерес к этой истории. И меня осенило: в его прошлой кошачьей жизни было что-то похожее на эту сказку о любви. Мне казалось, я слышу его мысли: «Ты должен погрузиться в эту повесть, как в воду озёр, о которых будешь писать». Я с удивлением смотрел в его глаза: как он мог знать тайну озёр Подруда? И вновь мысли Марселя в моём воображении преобразовались в образы и чувства. «Пиши эту историю как будто во сне, но наяву. Я буду помогать тебе». Мне уже не казалось странным, что мы с ним ведём мысленный диалог. Не казалось странным и то, что он, крохотное и бездомное существо, выбрал меня из множества отдыхающих в санатории, прыгнув мне на колени. Наша связь была предопределена, и он это каким-то мистическим образом знал. Марсель лапкой мягко тронул мои пальцы, лежащие на клавиатуре ноутбука, и я услышал его вопрос: «Дочь Ойбека была красива?» – «Да», – подтвердил я и погладил персиковую шерсть моего красавца. Кот довольно замурчал, а пальцы мои сами собой побежали по клавишам. Казалось, Марсель диктует мне текст истории, известной ему одному.

…Дочь Ойбека была стройна и прекрасна, как дерево кипариса, глаза подобны звёздам, щёки напоминали розы. Звали её Асмира, что в переводе означало «главная принцесса». Образ её был воплощением любви.

Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз:Цвет взяла для щёк румяных, аромат для чёрных кос.Станут розовыми воды, где омоешь ты лицо,Пряным мускусом повеет от распущенных волос.

Во дворе дома Асмира создала свой Гулистан[4] – «розовый сад»; в нём она высаживала тюльпаны и розы, которые купались в серебристых фонтанах жасмина. На чинарах соловьи вили свои гнёзда и пели на рассвете песни любви. Розы в её саду занимали особое место. В Коране говорится, что роза возникла из капель пота пророка Магомета и потому считается на магометанском Востоке священным цветком. В прекрасном саду Асмиры главенствовали розы – эмблемы поклонения и пламенной любви, символа божественной тайны, охраняемой острыми шипами. В своём саду она вывела дивную розу с лепестками цвета нежного, светло-зелёного нефрита, напоминающего прозрачные, с перламутровым отливом, крылья стрекоз. Асмира была царицей в своём Гулистане.

Восходящее солнце, позолотив гору, бросило первый луч на поверхность озера у самой вершины, и оно вспыхнуло отсветом топаза, приветствуя рассвет. Солнце, поднимаясь всё выше из-за вершины, озаряло поверхность озёр, превращая их в полыхающую симфонию цвета…

«Как ты хорошо написал – «симфония цвета!», – прозвучали в моей голове слова Марселя, пальцы мои быстро набирали текст.

…Солнечные лучи освещали гладь озёр, вспыхивающих разными цветами: голубым, фиолетовым, пурпурным, синим, рубиновым, зелёным… Легенда говорит, что эта игра оттенков возникает благодаря самоцветам на дне озёр: аметистам, сапфирам, опалам и рубинам, сердоликам и агатам, изумрудам и гранатам… Лучи солнца, преломляясь сквозь толщу воды и отражаясь от драгоценных камней на дне, являют их сияние на поверхности, рождают дивную красоту. Эти самоцветы на дне – символ любви, родившейся в горах.

Павел жил в небольшом сибирском городке, мечтал стать геологом. Окончив школу, поступил в институт на факультет геологии. Он увлекался культурой, историей и поэзией Востока, по окончании обучения мечтал попасть в Среднюю Азию. Наверное, это не было случайностью. Так проявляются мистические связи, мечта сбылась: он был распределён в геологоразведочную партию в горы Средней Азии, в Узбекистан. Там, в Магияне, что выше Пенджикента, на границе Узбекистана и Таджикистана, базировалась экспедиция. Павел надеялся открыть здесь новые бирюзовые копи. Изучая историю, он знал, что добыча бирюзы в Средней Азии велась ещё во времена древнего Персидского и Хорезмского царств. Павел любил этот минерал небесно-голубого цвета, один из самых красивых ювелирных камней. На языке фарси бирюзу называют фирюзой, что означает «камень счастья». Древние верили, что бирюза приносит счастье в любви, и Павел был убеждён, что обретёт свою любовь, если найдёт вожделенный камень…

Художник Сергей Сивков (Москва)

Художник Сергей Сивков

Художник Сергей Сивков

Художник Сергей Сивков

Художник Сергей Сивков

Ион Строе

Ион Строе

Ион Строе

В этот момент кот перешагнул мою руку и нежно потёрся щекой о мою щёку, намекая, что было бы неплохо предложить ему что-нибудь вкусненькое и сделать перерыв. Он неотрывно смотрел на меня своими янтарными глазами с чёрной щелью зрачков. Я положил на тарелочку желейную форель, которая ему очень нравилась. Закончив трапезу, Марсель вернулся со мной к компьютеру, чтобы продолжить наше повествование.

…Однажды на горных тропах Павел встретил старого дехканина, тот пытался взвалить на спину осла тяжёлый мешок. Дехканину это никак не удавалось. Павел взвалил мешок на осла, помог старику взобраться в седло и сопроводил его до кишлака. Добравшись до дома горца, юноша внёс мешок в дом и собрался уходить, но хозяин остановил его. «Я знаю твою судьбу, но рассказывать, какой она будет, не стану. Возьми этот перстень с бирюзой. Однажды в камне увидишь новую луну, которая принесёт тебе не одно лишь счастье любви, но и необычную судьбу. Подари этот перстень твоей возлюбленной, но знай: когда потускнеет камень и потеряет свой цвет – это будет знак грозящей вам опасности…» Старик, помолчав, продолжил: «Небо не близко и не далеко от земли. И смерть не близко и не далеко от жизни. Сколько бы ни было голосов в хоре, слышишь только двоих». После этих слов он замолк. Покинув дом, Павел направился на базу, пытаясь понять предостережение старика…

«Я понял!» – услышал я мысленное восклицание Марселя, диктующего мне продолжение этой истории.

…Прошло время. Закончились поисковые работы, наступил сезон камералки. Для Павла он пришёл раньше, и его, самого молодого из геологов, отправили за хозяйственными покупками в кишлак. Здесь геологи покупали у местных жителей овечий сыр, овощи, баранину. Особенно славился сыр, приготовленный дочерью Ойбека, – геологи были его постоянными покупателями. Павел нашёл дом Ойбека и позвал хозяина. Дверь открыла девушка, и случилось то, что должно было случиться. Встретились их глаза: его – синие, как небо, и её – звёздная ночь. По лунному календарю мусульман был месяц Мухаррам[5]. Как и предсказывал старый горец, в этом месяце произошла их встреча. Потрясённый красотой девушки, Павел назвал своё имя. «А я – Асмира», – нежным голосом ответила девушка. Взяв сыр и расплатившись, Павел спросил: «Могу я купить цветы из этого прекрасного сада?» – «Да», – склонив голову, ответила Асмира и исчезла в саду. Вскоре она вернулась, держа в руке удивительной красоты розу нефритового цвета с лепестками перламутрового оттенка. «Да, такой цветок, отражающий всю красоту Вселенной, я хотел бы подарить тебе, Асмира».

Нету в мире счёту розам, да одной мне довольно.Тень одна лишь кипариса надо мной – мне довольно…Не один ты, но с любимой. Ничего и не надо!Речи милой, с уст которой дышит зной – мне довольно.Не гони же, я у двери: божий рай мне не нужен,Переулка, где живёшь ты под луной – мне довольно.

Процитировав Хафиза, Павел спросил, когда они снова увидятся. Девушка задумалась и, решившись, произнесла: «У скалы под чинарой родник – там беру я воду, там ты сможешь увидеть меня после полудня…»

Кот продолжал диктовать свои мысли, но я почувствовал грусть в этих мыслях. «Да, так начались их встречи».

…Эти встречи были овеяны романтической прелестью. Павел ночи напролёт обрабатывал, анализировал и систематизировал материал, собранный во время поисковых работ, чтобы быть свободным для дневных встреч с Асмирой. К этому роднику под чинарой она приходила со своим маленьким братом. Павел рассказывал им о далёкой северной стране со странным названием Сибирь, о лесах, реках и удивительном огромном озере с чистой водой, о драгоценных камнях и чудесных свойствах самоцветов, читал им стихи восточных поэтов. Он рассказал Асмире о русском поэте Иване Мятлеве, написавшем элегию о розах, и взволнованно прочитал:

Как хороши, как свежи были розыВ моём саду! Как взор прельщали мой!Как я молил весенние морозыНе трогать их холодною рукой!Как я берёг, как я лелеял младостьМоих цветов заветных, дорогих;Казалось мне, в них расцветала радость,Казалось мне, любовь дышала в них.Но в мире мне явилась дева рая,Прелестная, как ангел красоты,Венка из роз искала молодая,И я сорвал заветные цветы.И мне в венке цветы ещё казалисьНа радостном челе красивее, свежей,Как хорошо, как мило соплеталисьС душистою волной каштановых кудрей!И заодно они цвели с девицей!Среди подруг, средь плясок и пиров,В венке из роз она была царицей,Вокруг её вились и радость, и любовь.В её очах – веселье, жизни пламень;Ей счастье долгое сулил, казалось, рок.И где ж она?.. В погосте белый камень,На камне – роз моих завянувший венок.

Закончив, Павел некоторое время молчал, затем грустно сказал: «Возьми этот перстень с бирюзой. Если потускнеет камень – это знак опасности, помни об этом». Надев перстень на палец, Асмира произнесла:

«Не надо грустить, вспомни, что говорил Хайям:

Всё что будет: и зло, и добро – пополамПредписал нам заранее вечный калам[6].Каждый шаг предначертан в небесных скрижалях.Нету смысла страдать и печалиться нам».

Помолчав, продолжила: «Скоро возвращается мой отец. Я не знаю, что нам делать дальше». – «Я знаю, – ответил Павел, – буду просить твоего отца разрешить нам быть вместе».

В мусульманских селениях есть такой человек – мухтасаиб. Он надзирает за соблюдением канонов ислама и за поведением жителей. Мухтасаиб рассказал Ойбеку о встречах его дочери с русским геологом.

Отец был разгневан: он не принял Советскую власть, оставаясь на стороне басмачества. Новые власти по какой-то причине не тронули его, не стали преследовать за связь с басмачами. Это не изменило отношения Ойбека к власти – неприязнь осталась. Связь его любимой дочери с «неверным» была недопустимой.

Утром следующего дня в дом постучали. Ойбек, открыв дверь, увидел на пороге русского геолога. Следуя законам гостеприимства, он пригласил Павла в дом и велел дочери принести чай гостю. За чаем Па Калам – тростниковое перо. вел решился сказать Ойбеку, что он больше жизни любит его дочь и пришёл просить её руки. Услышав слова Павла, Ойбек не смог сдержать своего гнева: «Как ты смеешь, дерзкий гяур, просить меня о невозможном! Нет, этого не будет, пока я жив!» Павел встал и молча вышел. Ойбек позвал Асмиру и сообщил ей, что он уже получил за неё калым, что в соседнем кишлаке у неё есть жених и нужно готовиться к свадьбе. Но Ойбек не знал свою дочь: она полюбила человека другой веры, эта всемогущая любовь захватила её воображение. Любовь руководила её поступками, превратив её в бунтарку, способную противостоять традициям ислама и пойти на любую жертву во имя своей любви. Её красота, невинность, нежность преобразились в силу и смелость.

По мусульманскому лунному календарю был месяц Сафар[7]. Асмира совершала намаз, обращаясь к Иездану[8] с мольбой не разлучать её с любимым. Шли дни, отец не выпускал её из дома. Грустно звучал чанг[9] под пальцами девушки. Потускнела бирюза на перстне. Павел каждый день приходил к чинаре под скалой в надежде увидеть Асмиру.

Горе сердцу, которое льда холодней,Не пылает любовью, не знает о ней.А для сердца влюблённого – день, проведённый Без возлюбленной, – самый пропащий из дней!

Брат рассказал Асмире о том, что слышал. Отец спрашивал кого-то, как сделать, чтобы на горной тропе вдруг исчез человек… Асмира поняла, что отец задумал убить Павла, и стала искать способ предупредить его. Девушка решила просить брата найти Павла и передать ему, что ночью она будет ждать возлюбленного на вершине горы Подруд. Брат нашёл Павла под чинарой у родника и передал ему слова Асмиры.

Словно солнце, горит, не сгорая, любовь.Словно птица небесного рая – любовь.Но ещё не любовь соловьиные стоны.Не стонать, от любви умирая, – любовь!

Мысли кота Марселя стали совсем печальны: «Асмира и Павел стояли на вершине горы – над ними было усеянное звёздами ночное небо».

Павел обнял Асмиру, собираясь прыгнуть вниз, в освещённую потоком света поверхность озера. Вдруг в небе возник золотой экипаж, копыта взбивали звёздную пыль над землёй, образуя светящийся дым. Какая-то сила вознесла обнявшихся ввысь. Остались внизу горы, дома. Кривились пространства, осязаемо текло время, плавилось и растекалось, как стекло. В миге остались сотни лет световых. С восторгом обняли они коней золотых. Беззвучно экипаж в звёздном пространстве летел. Вдруг город безмерный увидели: в пространстве странно блестел. В бескрайних границах раскинулся он – невыразимо прекрасен, как сказочный сон. В нём оставили кони влюблённых, серебряной сбруей звеня, умчались в алмазную высь в потоке огня. Город без улиц, лишь были сады. Воды хрустальные меж ними текли. Удивительной формы стояли дома. Палитрою яркой переливалась стена.

И музыка слышалась, и струны души резонировали с ней, и тысячеголосый пел соловей. Волшебные звуки, волшебная речь. И всюду ласковый свет. Молнией мысль пронзила: обитель Бога[10], неужто мы видим тебя. Всех, кто когда-то жил на земле, и Павла с Асмирой, город принял к себе…

В ту ночь, когда исчезли влюблённые, местные жители видели, как в ночном небе летел золотой экипаж, и под копытами коней золотых клубилась звёздная пыль, которая превращалась в камни удивительной красоты – самоцветы. Самоцветы падали в озёра Подруда и опускались на дно. И до сих пор жители кишлака видят, как в ночи, в звёздном небе появляется образ возлюбленной Павла и с рассветом тает в лучах восходящего солнца. Седой старик сидит на вершине горы, пристально всматривается в небо и что-то бормочет. В этом бормотании угадывается имя Асмира. Брат девушки вырос, уехал в Ташкент, поступил в институт, окончил его, стал геологом. Он не забыл рассказы белокурого синеглазого юноши, влюблённого в его сестру, и мечтал увидеть страну со странным названием Сибирь.

Той ночью мне приснился сон, его причин и следствий мне не доискаться, детали имеют свойство забываться, чтобы реальность отличалась от картин. Во сне я видел золотой экипаж, летящий по небу. А в экипаже – Асмиру и Павла, а рядом с ними моего кота Марселя. Они были невероятно счастливы. Я проснулся, рядом со мной спал Марсель, и показалось мне, что он улыбается во сне. Может быть, мы видели с ним один и тот же сон? Легенда эта – то ли быль, то ли вымысел. Я некоторое время жил в тех местах и убеждён, что многое в этой истории – реальность.

И вновь в моей голове тихо прозвучала мысль кота Марселя: «Давай закончим эту историю о влюблённых словами Хайяма:

Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?В чём нашей жизни смысл? Он нам непостижим.Как много чистых душ под колесом лазурнымСгорает в пепел, в прах, а где, скажите, дым?»

2011 г.

Сколько себя помню, я всегда была вместе с дядюшкой Ли. Помню его острую седую бородку, смеющиеся глаза, лучистые морщинки, покрывавшие лицо. Дядюшка Ли был неизменно весел и добр. Мне повезло. Я ведь была чужой девочкой. Он подобрал меня, когда мне было два года. Давно уже шли опустошающие войны между Востоком и Западом. Дядюшка Ли рассказывал, что нашел меня возле трупа матери – совсем молоденькой женщины. Видимо, она прикрыла меня своим телом, когда в хижину ворвались воины. Дядюшка Ли видел, как они с гиканьем и свистом унеслись из деревни, разгоряченные, и пьяные от крови. Дождавшись, когда последний воин скроется из виду, он пошел в деревню, стараясь найти тех, кому можно еще помочь. Увы! – воины убили всех. Убили просто так, потому что несколько десятилетий война их единственная работа. Только меня нашел он на окраине села в убогой хижине: видимо, воины устали и не так тщательно обыскали дом.

С тех пор я всегда была с ним. Дядюшка Ли играл на скрипке, и зарабатывал на пропитание тем, что шел от села к селу, из города в город, наигрывая свои чудные мелодии. Инструмент этот совсем не знали на берегах Желтой Реки. В детстве один католический монах забрал дядюшку Ли с собой в Европу, пораженный его смышленостью и незаурядным музыкальным талантом. Ли обучался в католической школе, потом у иезуитов; брал уроки игры на скрипке, и его ждало блестящее будущее великого музыканта. Но когда ему исполнился 21 год, он решил уехать на Родину, уже раздираемую к тому времени жестокой войной Запада и Востока.

– Я услышал тихий зов, – говорил дядюшка Ли, – и все, что я забыл, живя в Европе, вдруг в один миг всколыхнулось во мне. Я вернулся сюда, на берега Желтой Реки. Страна погрузилась в кровавый хаос, но Великая культура не иссякла. И я пошел со своей скрипкой по берегам рек и озер, чтобы подать помощь и надежду всем, кто в них нуждались.

За годы странствий многие узнали и полюбили дядюшку Ли. Он приносил покой. В чайных, где мы отдыхали, в хижинах бедняков, в богатых домах, возле старинных пагод и буддистских монастырей нас всегда встречали приветливо и вежливо. Со всеми дядюшка Ли был предусмотрителен и ласков. Когда я появилась рядом с ним, я удостоилась того же внимания, что и мой покровитель.

Дядюшка Ли не только играл на скрипке, но и возвращал всем старинные истины.

– До отъезда в Европу, – говорил дядюшка Ли, – я был не образован. В монастыре иезуитов я изучал европейскую культуру и музыку. Но, услышав Зов и вернувшись на Родину, я обратился к тысячелетним знаниям моего народа.

Пока люди, прикрыв глаза, упивались музыкой, им совсем неизвестной, дядюшка Ли, окончив музицирование, начинал читать стихи великого Лао Цзы.

За годы страшной войны люди забыли философию и правила. Многие комментарии были утеряны или пылились, никем не востребованные, в тиши библиотек. Услышав бессмертные стихи, души их оживали. И часто я видела, с каким благоговением встречали и провожали дядюшку Ли.

Я подросла, и однажды дядюшка Ли обратился ко мне с такими словами:

– Цинь Ли, тебе пять лет и у тебя прелестный голосок. Мы будем разучивать отрывки из китайских опер, и ты будешь петь то, что я тебе покажу.

Надо, чтобы люди не забывали свою культуру, чтобы война отступила перед душой. Помни, что душа бессмертна. Так я стала соучастницей дядюшки Ли.

Конечно, я многое, почти ничего тогда не понимала, но точно знала, что дядюшка Ли самый добрый человек на свете. Все птицы и звери, бездомные кошки и собаки признавали его и давали себя лечить, а люди с нетерпением ждали его появления. Когда он приходил в деревню, устраивался праздник, когда подходил к монастырю – монахи выходили навстречу. Но, не забудьте, кругом бушевала война. Она как бы обтекала нас стороной. Однако, если дядюшка Ли видел убитого, он предавал его земле, если раненого – оказывал помощь. Неважно, из какой армии был пострадавший. О дядюшке Ли уже при его жизни ходили легенды. Говорили: «Есть человек, который придет и утешит.

Есть человек, который оплачет с тобой твоих близких, омоет твои раны. Есть человек, который помнит Путь и никогда не сходит с дороги. У него есть волшебная музыка и девочка, которая поет серебряным голоском».

Однажды мы вошли в сожженную деревню.

Смрад испепеленных тел стоял в воздухе. Пепел покрывал землю и носился над головой как демон, который питается духом войны и, удовлетворив свою утробу, ложиться на землю, свернувшись как змея.

Посреди огромного пепелища стоял мальчик лет семи. Черноволосый, оборванный, грязный и босой.

В руках он держал отрубленную солдатами голову своего отца, он держал ее за волосы, и кровь капала темными каплями, а глаза мальчика горели красными углями, как у волка.

Дядюшка Ли молча подошел к мальчику. Взял у него из рук страшную находку, и так же молча закопал ее в землю. Потом, ничего не говоря, сел возле мальчика, знаком приказав мне сесть рядом с собой, и просидел так весь вечер, всю ночь и все утро. Когда солнце встало прямо над головой, он поднялся, взял мальчика за руку и повел за собой.

Позже Вэй И говорил, что если бы дядюшка Ли сказал бы хоть слово, он или убил бы его, или убежал и погиб сам. Но дядюшка Ли знал Великую науку: когда нужно говорить, когда молчать. Ибо молчание, чаще всего, важнее пустых слов.

– Молчи, – повторял дядюшка Ли, – и Дао само придет к тебе; когда ты весь погрузишься в себя, бесконечность находит тебя.

Со временем он стал обучать медитации и меня, и Вэй И. Мы были хорошими и послушными учениками, потому что любили дядюшку Ли. Он заменил нам родителей и предков, учителей и друзей. У нас была своя маленькая семья, в которую мы – я, Вэй И, не хотели никого допускать. Часто, когда дядюшка Ли помогал кому-то, мы ревниво следили за ним.

Нам он давал очень много, а мы хотели еще и еще.

Меня дядюшка Ли обучал пению, как это я уже сказала, со временем к традиционной китайской опере он прибавил и итальянские арии. Очень сложно было переходить от одного к другому. Голос переставал слушаться, но я так почитала дядюшку Ли, что старалась сделать невозможное. Для Вэй И он нашел другой путь. Он обучал его древним танцам, а для разминки мы каждое утро часа два делали гимнастику, изучали позы и движения из боевых искусств монастыря Шаолиня.

Казалось, дядюшка Ли знал и умел все. Однажды я пренебрегла почтением и прямо спросила его – когда он всему обучился.

– Знать все невозможно, – улыбнулся дядюшка Ли. – Я вернулся на берега Желтой Реки совершенным невеждой. Не знал ни традиций, ни культуры, ни ремесел, ни искусств. Поняв это, я отправился в монастырь Шаолинь на послушание и провел там пять лет. Из двадцати четырех часов, которые даны человеку, двадцать часов я учился, а если уставал или монахи отдыхали, я играл на скрипке. Мое трудолюбие заметили и постарались дать мне так много, как я мог усвоить. Я уже стар. Скоро я пойду по пути предков. Я хочу дать вам, моим приемным детям, все, что дали мне и монахи в Европе, и монахи Шаолиня.

Весной, когда расцветает вишня, берега Желтой реки особенно прекрасны. На закате воздух нежен и чист. Часто, пройдя долгий путь, мы усаживались под бело-розовой шапкой цветущего дерева. Доставали лепешки и чистую воду и любовались таинственным желто-палевым закатом, отраженным в реке тысячу раз.

В такие минуты дядюшка Ли объяснял нам, что человек, чей внутренний взор не замутнен страстями и желаниями, чье сердце подобно вот этому чистому ровному зеркалу вод, отражает в себе все – от близкой пагоды до далекой звезды. Когда человек достигает столь высокой ступени обуздания и погружения, то он способен овладеть самым недоступным, самым неуловимым, сокровенным. Для его духа нет преград, он может опуститься по лестнице времен к первоначалу мира, когда Предвечное Имя еще не прозвучало.

– Если вас обуревают желания и страсти, – говорил дядюшка Ли, – научитесь смирять их. Иначе вы не овладеете сокровенным. Замутненному зеркалу вашего сердца будет доступно лишь бытие, вызванное к жизни Именем вещи. Но Бытие и Небытие есть тайна – высшее знание дается лишь проникновением в Тайну из тайн.

Вэй И долго не хотел ни слушать, ни слышать, ни смириться.

– Кругом война и боль, – говорил он, глаза его сверкали, и он вновь напоминал раненного волчонка. – А ты предлагаешь мне забыть кровь, струи которой текли из отрубленной головы моего отца и распоротый кинжалом живот моей матери. Недеяние хорошо для тех, кто погружен и удален от мира.

А что делать тем, кого мир вещей коснулся кинжалом или пулей?

– Постигни Дао. Ведь Дао – это не только Дух первоначальный, начало Пути, но бесконечное милосердие.

– Милосердие! А где оно? – в такие минуты Вэй удалялся от нас, бросал в досаде камни в воду, чтобы замутить зеркало вод.

Я так любила дядюшку Ли, что сердилась постоянно на Вэя, но дядюшка только улыбался и гладил меня по голове.

– Послушай, что говорит Старец с Берегов Желтой Реки, – обращался он к Вэю.

– «Когда отверзаются уста и вздымается язык, горе и немощи неизбежны. Не лучше ли сосредоточиться на внутренней благодати, пестовать и возвращать духовное Семя и Дух, возлюбить ци и говорить реже».

– Да, – вздыхал Вэй, – если бы весь мир так думал и был так устроен, я бы первый поклонился Дао, потому что тогда все были бы такие, как ты, дядюшка Ли. Но десятки лет Великой войны говорят мне о другом.

Прошли годы. Дядюшка Ли постарел, но был все также добр и приветлив. Я и Вэй достигли совершенства в своем деле. Мой голос звучал звонко и нежно, выражая все оттенки чувств, которые я хотела передать. Чаще мне легче было спеть, чем сказать, и я видела, как радуются дядюшка Ли, слушая мой голос. Вэй научился превосходно управлять своим телом. Он стал рослым красивым юношей с густыми черными волосами и совершенным телом.

Мои маленькие груди набухали, когда он только смотрел на меня.

Вэй внимательно изучал все, что давал ему дядюшка Ли, но так и не смог смириться с бесчинствами и опустошением, царившими на берегах Желтой Реки. Он часто цитировал любимый стих из Лао Цзы:

Эти горькие строки так отражали чувства Вэя!

Со временем мы стали частью легенды о дядюшке Ли. К счастью, никто из посторонних не догадывался, что испытывали мы, его приемные дети.

Потому что для нас пришло время любви, и она расцвела как цветок хризантемы пышно и ярко. Мы больше времени проводили друг с другом, чем с дядюшкой Ли. Мои глаза не могли оторваться от Вэя, а он, сидя у моих ног, читал любимые стихи, чаще всего Ли Бо:

Мне льстило, что стихи, посвященные одной из самых красивых женщин Поднебесной Империи, теперь предназначены мне.

Мы продолжали свой путь, но теперь он был для меня вдвойне приятен и легок.

Между тем что-то изменилось вокруг. Все меньше воинов попадалось на нашем пути, все больше полей было засеяно рисом и пшеницей. Воины, наслышанные о нас, почтительно уступали нам дорогу.

Произошло чудо. Дядюшка Ли, вооруженный только своей скрипкой и своими знаниями, одержал Великую победу. Он даже выпрямился как струна на его скрипке. Его слова и дела разили вернее, чем стрела, пущенная из лука.

Сколько бы ни длилась война, она когда-нибудь кончится. Закончилась и эта страшная война, длившаяся 50 лет. И победу одержал дядюшка Ли, потому что Дао дышит во всем. Именно понимание этого сумел вернуть дядюшка Ли народу.

Выполнив свою миссию, дядюшка Ли почувствовал себя уставшим. Мы купили маленький домик на берегу Желтой Реки и наслаждались покоем и тишиной.

Весною во дворе цвели вишни и яблони, а осенью расцветали хризантемы. Но более всего радовали яркие пионы, в которых утопал наш маленький сад, и небольшой ручей, протекавший через него к берегам реки. Дядюшка Ли целыми днями сидел у ручья, в тени деревьев, и лицо его было умиротворенным и просветленным. Три спокойных года, насыщенных взаимной любовью и размышлениями, поэзией и музыкой провели мы в этом доме. Но ничто не вечно в подлунном мире. Когда-то мы все вступаем на Вечный Путь.

Вчера мы похоронили дядюшку Ли. Сотни людей пришли проститься с ним. Я спустила урну на воду, укрыв ее цветами белых лилий. Так хотел дядюшка Ли. Вопреки обычаю и учению Дао, я плакала, жалея о расставании, и не скрывала своих слез.

Сегодня я проснулась в объятиях Вэй И. Его черные волосы перемешались с моими волосами.

Руки и ноги наши сплелись как ветви ивы, колеблемые ветром над водой.

– Когда я погружаюсь в тебя, – шептал он мне, – я словно опускаюсь в чашу лотоса, и, опьяненный его ароматом, чувствую мир, как единое естество.

Раньше я видела прекрасные закаты. Теперь я увидела прекрасный рассвет. Багровое солнце выбросило яркие лучи на горизонте, а потом внезапно поднялось над рекой, золотое, заставив светиться золотом всю Желтую Реку. Золотой рассвет прекраснее и дороже всех богатств мира, потому что он – это поцелуй Вэй И, нежное прикосновение его руки, трепетный ветерок его дыхания. Я с благодарностью подняла глаза к небу, и увидела в облаках веселую улыбку дядюшки Ли.

Своего деда по материнской линии, Сулеймана, я никогда не видел. Я родился после войны, а он погиб во время войны. Но бабушка Фатима, которая воспитывала меня, тётя Тамара и моя мама – Елена, все они говорили о нем с любовью, нежностью и даже с восторгом. Мама, правда, была немногословна – она не любила вспоминать прошлое, – но иногда она раскрывалась и рассказывала мне яркие эпизоды детства и юности, которые запечатлелись в ней навсегда.

Детство мое прошло в Москве, и лишь однажды мы все вместе – я, бабушка и тётя (мама жила в другой стране) – приехали в Крым, в Гурзуф, где предки наши жили на протяжении 300 лет, не менее. Меня, десятилетнего, подвели к низкой изгороди большого двора, в глубине которого был виден фасад длинного одноэтажного каменного дома, сохранившего еще следы величия и гармонии, несмотря на многочисленные постройки и пристройки. Этот дом когда-то построил мой прадед, богатый купец и винодел.

Мне так много рассказывали о нашей семье, об этом доме, что мне казалось, будто я все видел своими глазами, присутствовал при всех событиях и принимал в них участие.

Семья деда турецкого происхождения. Они поселились в Крыму еще с тех времен, когда Крым попал под власть Османской империи, но предки бабушки были еще древнее – они пришли в Крым как завоеватели в составе Золотой Орды. А те, кто осели здесь, стали называться Крымскими татарами.

Деда моего назвали Сулейманом в честь великого султана. По семейной легенде мои предки вели свой род от легендарного султана. По мужской линии все были высокие, стройные, светловолосые и голубоглазые. Таким был и мой дед. Бабушка рассказывала, что когда она впервые увидела деда, она вся замерла от восторга. Он показался ей прекрасным как небожитель. А познакомились они так.

Сулейману было 27 лет, когда обстоятельства вынудили его вернуться в родной дом. Десять лет назад он уехал учиться в Санкт-Петербург, поступил в Университет на факультет древней истории, затем учился в Париже и Женеве. Знал пять современных языков и столько же древних. Он готовился занять место профессора на кафедре древней истории Петербургского Университета, но получил письмо от отца, в котором было написано, что тот плохо себя чувствует и просит сына вернуться домой, заняться хозяйством. Потом, если у него другие планы, вместе с управляющим решить, как вести дела, чтобы после его отъезда в Петербург поместье и виноградники не пропали.

Дед вернулся домой в 1912 году. Он понял, что его отцу осталось недолго жить. У того была тяжелая форма астмы, и держался он только потому, что хотел увидеть сына. После нескольких дней первой радостной встречи, рассказов и пожеланий, надо было приступать к делам. Вызвали управляющего.

Это был очень умный и деловой человек, преданный нашей семье. Крымский татарин, имевший большую семью – пять сыновей, которые во всем ему помогали, – и младшую, единственную дочь, которую все баловали, но держали в строгости, заставляли учиться не только ведению хозяйства, но и азам классических наук. Управляющий привел с собой Фатиму, так звали девочку, и мой дед увидел перед собой пятнадцатилетнюю красавицу с огромными черными глазами, живую веселую, стройную, с такой тонкой талией, что обхватить её можно было пальцами одной руки. Он влюбился сразу и страстно. Через год мой прадед умер, но успел благословить выбор сына, сказав, что лучшей жены тому не найти. Со свадьбой ждали, как положено ещё год, и весной 1914 года Сулейман и Фатима стали мужем и женой. Несколько месяцев после свадьбы были самыми счастливыми в их жизни. Бабушка рассказывала, что дед сразу познакомил её со своим другом.

Все звали его Михаил или Мойша, но на самом деле имя звучало по-другому. Он был караим, некоторые имена этого языка были труднопроизносимы. Дед и Михаил учились в одной гимназии, очень дружили, увлекались древней историей и языками. Но деда ждала блестящая карьера, а Мойша, в силу бедности семьи, вынужден был остаться дома и заниматься вместе с отцом торговлей. Женился он рано. К 1914 году у него был уже годовалый сын.

В августе 1914 года началась первая мировая война.

Сулейман был сугубо штатским человеком. Его не призвали в армию, а добровольцем он не пошел.

О караиме Михаиле не было и речи. Я даже не знаю, служили ли караимы в царской армии. У того и другого хватало забот о содержании семьи в столь жестокие времена. В нашей семье один за другим появилось трое детей: старшая дочь, Тамара, сын Фетхе, и в 20-ом году родилась моя мама – Елена.

Кто только не захватывал Крым во время первой мировой и гражданской войны!

Немцы, потом союзники – французы и англичане, а вместе с ними греки, румыны, итальянцы. И все грабили, грабили и вывозили из Крыма все, что только можно было увезти. Потом началась взаимная резня и расстрелы: красные и белые, белые и красные.

Прежняя, спокойная и красивая жизнь ушла навсегда.

Я много читал потом об этом времени – оно ведь так переплелось с жизнью моей семьи! – все были виноваты. Всеобщее озверение и воровство раскрывается на страницах описания гражданской войны. И страшный, последний исход уходящей эпохи, – исход белой армии из Крыма.

Генерал С. Д. Позднышев, переживший с армией эвакуацию, вспоминал:

Но, как ни странно, именно этот хаос и помог выжить нашей семье. Дед, с его знанием языков, понадобился всем, кто приходил сюда в эти годы. Гурзуф все-таки небольшой город. Там было меньше крови, но не меньше грабежа, часто узаконенного. И деда звали, чтобы сообщить кому-то из местных купцов и ремесленников, а чаще просто богатым обывателям, что у них изымается то-то и то-то, или призывали как переводчика на все языки к иностранным официальным лицам.

Семья выжила. Мой дед и его друг ничем себя не запятнали. Утвердившиеся красные в первую очередь отобрали торговлю Михаила, впрочем, назначив его управляющим в каком-то Совкомхозе (так никто и не узнал, что это значит), но он по-прежнему торговал в своем магазине. Потом пришли к деду с требованием – отдать все сбережения и вернуть виноградные плантации трудящимся массам. Сбережений уже не было. А о виноградниках дед сказал: «Берите, но берегите. Это Крымское золото». Бабушка мне рассказывала, что дед очень радовался, когда видел, как советская власть бережно и рачительно относилась к виноградникам и знаменитым Массандровским хранилищам.

Сулейман был, наверное, самым образованным человеком в городе. Его вскоре назначили директором мужской школы. Надо сказать, что она стала лучшей в городе, а, может быть, и в Крыму. Ни он, ни Михаил теперь никуда не стремились уехать, оберегая покой своих семей. В такое бурное и страшное время, время перелома и перемалывания, они нашли спокойную нишу. Бабушка вспоминала, что в 30-е годы, когда где-то развивались гигантские стройки, а где-то сотнями тысяч сажали и убивали людей, в их маленьком мире, в их теплом старинном городе, два друга и две семьи жили спокойно и счастливо.

По вечерам друзья сидели в беседке возле дома.

Над ними свисали просвеченные и напоенные солнцем гроздья крупного изумрудного или красноянтарного винограда, играли в нарды и спорили, спорили. Каждый из них был знатоком истории и языков.

Это был инструментарий их знаний. Сулейман утверждал, не без основания, что триста лет пребывания Крыма под османской империей, оставили в жизни полуострова неизгладимый культурный и религиозный след.

Михаил только посмеивался. Караимы пришли сюда еще из Вавилона. Часть народа израилева вернулась в Палестину, а часть попала в Крым и на Кавказ. И только много веков спустя хазары, принявшие иудаизм, смешались с истинными караимами. «Мы бережем истинную веру, отвергаем все поздние толкования. Именно мы народ божий. Современные евреи отступили ещё тогда, в Вавилоне. А мусульмане и христиане основные заветы веры взяли из Торы.

Спорили иногда до хрипоты, приводя в пример отрывки из древних манускриптов, которые знали наизусть и расходились довольные, чтобы потом снова сойтись в споре.

По выходным они гуляли вместе с семьями.

Спускались к морю, купались и молчали, пока их жены болтали по пустякам. Иногда просили машину у когото из знакомых, чтобы прокатиться вдоль моря.

Одну из таких поездок Елена запомнила навсегда. Это был 1935 год. Тамара уже уехала в Москву.

Поступила в Медицинский институт. Фетхе окончил школу и собирался в Симферополь, в инженерное училище, а маме было всего 15 лет. Поездка развлекала её. Раскрепостилась и бушевала сочная южная зелень, возвышались горы, вольно дышало море. Наконец они подъехали к огромной долине. Вокруг, куда ни кинь взгляд, террасами спускались виноградники.

Дед вышел из автомобиля. Сорвал одну кисть и поднес её к глазам. Виноградины заиграли с солнцем как драгоценные камни. Каждая ягода посылала свой изумрудный свет. Глаз нельзя было оторвать.

– Смотрите, дети. Раньше эти виноградники были наши. Теперь они общие. Не жалейте свое личное. Думайте о винограде. За ним ухаживают, его любят, делают отличное вино. Я хочу, чтобы вы любили эту землю, её язык и этот виноград.

Елена пришла в восторг. Так она потом рассказывала мне. Она поняла и почувствовала благородство своего отца. Его любовь к чему-то незримому, но родному.

Совсем по-другому отреагировал Фетхе.

– Что же тут хорошего, когда все, возделанное и созданное нашими предками, отдано неизвестно кому? «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!»

Мама рассказывала, что главной чертой брата в эти годы была едкая ирония по отношению ко всему окружающему. Впрочем, высказывал он её только в кругу самых близких людей.

– Главное, что дело живет, а не погублено, строго ответил дед, – мы сами найдем, чем заработать и что делать, – ответил дед.

Вот так и определились судьбы трёх родных людей.

Летом 1940 года вся семья последний раз собралась вместе. Отмечали пятьдесят пять лет Сулейману и двадцатилетие Елены. Пришли все друзья и знакомые. Бабушка вспоминала, что никогда не было у них так шумно, многолюдно и весело, как в этот день. Её больше всего радовало, что прилетела из Москвы Тамара, теперь уже известный в Москве врач-офтальмолог, с ней прилетел её муж – хирург; приехал из Симферополя Фетхе. А уж Михаил и его сын, Семен, который немного ухаживал за Еленой, просто не уходили из их дома, помогая принимать гостей.

– Я тогда даже подумала – не к добру это, такая радость и веселье, – говорила бабушка. – Как в колодец смотрела.

Поздней осенью 1941 года немцы заняли Крым и вошли в Гурзуф. Тамара осталась в Москве, её муж ушел на фронт. Ушел на фронт и вскоре погиб Семён, сын Михаила. Фетхе избежал мобилизации и примкнул к немцам.

Он на один день приехал в Гурзуф, чтобы объяснить отцу свой поступок.

– Русские отобрали у нас все: религию, землю, виноградники. Немцы всё нам вернут, когда уничтожат большевиков и евреев.

– Евреи-то тут причём? У них тоже отобрали все, впрочем, как и у русских. Разве в этом дело, что взяли, что дали. Есть твоя земля. С ней мы должны быть вместе: и в горе, и в радости.

– Да нет у тебя ничего! Только немцы все вернут!

Сулейман страшно побледнел и тихо сказал:

– Вон из моего дома.

Больше никто в семье, кроме моей мамы, Фетхе не видел. Она разыскала его в 1968 году в Мюнхене.

Они встретились как чужие. Просто убедились, что оба живы.

Я своего дядю не видел никогда.

Вскоре до нас дошли слухи, что он принимал участи в расстреле евреев под Симферополем. Дед закрылся в своей комнате, он никого не хотел видеть.

Вернуться к жизни его заставила новая беда. Арестовали и бросили в тюрьму его друга, Михаила.

Надо сказать, что после известия о гибели единственного сына, Михаил сник, постарел, утратил интерес ко всему. Когда фашисты пришли за ним, он воспринял всё как-то отчужденно. Но мой дед не смог вынести еще одного удара. Он достал старую феску, надел новую рубашку и кафтан, бабушка говорила, что он так никогда не одевался в обыденной жизни, но своей одеждой он хотел подчеркнуть торжественность случая. Он решил пойти к коменданту тюрьмы и вызволить друга. Надо сказать, что Крым заняли румыны, но руководящие должности и войска СС, конечно, были немецкие.

Дед обратился к коменданту на чистейшем немецком языке.

– Моего друга, с которым я провел вместе всю жизнь, арестовали как еврея. Но он иудей по вероисповеданию, а не еврей. Он караим.

– Да, мне известно, но это профилактическая мера. Вопрос о том евреи или не евреи караимы решается на самом высшем уровне. Не нам его решать.

– Простите. Этот человек сейчас подавлен. У него горе. Я ручаюсь за него. Мы прожили бок о бок всю жизнь. Он будет жить у меня дома.

Комендант расхохотался.

– Ну, нет. Уж лучше вы с ним в камере дожидайтесь решению фюрера.

Так мой дед оказался в тюрьме. Он был человеком сильным, здоровым. Как мог, помогал другим заключенным, тем более что ему разрешили передавать передачи. Особенно он беспокоился о Михаиле. Но все было напрасно. У того не было желания жить. Через месяц он тихо скончался на руках у деда.

Сулейман был в гневе, который перекрывал горе.

Он потребовал, чтобы его привели к коменданту тюрьмы.

По-немецки Сулейман не захотел говорить и начал кричать по-русски, и что-то по-турецки. Комендант помнил прекрасный немецкий этого человека, но принял игру. Он вызвал начальника госпиталя, расположенного рядом. Тот, румын, говорил и понемецки, и по-русски.

С ехидной усмешкой немец просил Георгия, так звали главного врача госпиталя, перевести ему крики этого человека. Георгий взглянул на Сулеймана. Это была первая и последняя встреча моего деда и моего отца. Врач старался, как можно мягче, переводить слова деда о том, что немцы оказались не великими инженерами и музыкантами, а профессиональными убийцами, что в этом они нашли своё призвание.

Чтобы не говорил Георгий, гнев и крик деда были понятны и без перевода. Комендант вызвал конвой и велел расстрелять этого человека во дворе тюрьмы.

Так друзья и приняли одну смерть на двоих.

Георгий был потрясен. Он давно начал презирать немцев за жестокость и самомнение, но этот случай перевернул его жизнь.

Он узнал, где живет семья убитого, и поспешил к нам. Когда он вошел в дом, бабушка побледнела и только спросила: «Сулейман?». Короткий кивок был ей ответом. Она ушла плакать к себе в комнату.

Георгий остался наедине с Еленой. Он обратил на неё внимание еще во дворе тюрьмы, когда она носила передачи отцу. На неё нельзя было не обратить внимание. Вот передо мной её фотография, которую я попросил сделать в Лондоне, впервые увидев мать после десятилетней разлуки. Ей 43 года, а выглядит она как та, двадцатилетняя красавица, которую увидел мой отец. Только взгляд, наверное, строже и умнее. Золотые волосы падают до плеч, обрамляя Боттичеллевское лицо: чуть удлиненное, с огромными синими глазами. Тонкие пальцы рук придерживают шарф, падающий вдоль всей её стройной фигуры. Никаких украшений, только массивный старинный перстень с алмазом, доставшийся от прабабки. Вот такой, но проще и беззащитней, увидел её мой отец.

– Выходите за меня замуж, иначе, боюсь, комендант не оставит вас в покое. Я румын, меня зовут Георгий. После всего увиденного на войне, я ненавижу немцев.

Как мне потом рассказывала мама, она поверила этому красивому и мужественному человеку. Благородство сквозило во всем его облике.

Все оставшиеся дни оккупации Крыма Елена и Георгий помогали партизанам. Особенно рисковал мой отец, передавая важные сведения, стараясь, как только мог, лечить раненых.

Красную армию он встретил в составе партизанского отряда. Потом ушел дальше на фронт. Все тем же главврачом военного госпиталя, но уже советского. Он потом рассказывал мне, что зверства немцев подтолкнули его к такому решению, а встреча с мамой поставила точку в его колебаниях. Брат же Елены, Фетхе, ушел вместе с немцами.

Когда освободили Крым, Тамара стала звать мать и сестру в Москву. Муж её погиб под Сталинградом, детей не было, тоскливо оставаться одной в большой трехкомнатной квартире. Но мама и бабушка отказались. Они не хотели покидать родовое гнездо, где было столько радости и столько печали. А зря. В начале 1945 года маму арестовали. Не помогали ни свидетельства соседей о героической смерти дедушки, ни то, что муж у нее воюет в Красной армии. Бабушке срочно пришлось переехать к Тамаре в Москву, продав за гроши старый дом. Иначе её могла ждать участь крымских татар и турок. Ещё она надеялась, что в Москве письма с просьбой об освобождении дочери, возможно, дойдут быстрее. В конце 45 года отец вернулся из Берлина. Именно он нашел партизан, которым они с Еленой передавали сведения и смог вытащить жену из рук НКВД.

Елену выпустили в середине 1946 года. Но с условиями, о которых она рассказала мужу только перед разлукой в 1953 году.

Несколько лет они жили счастливой, дружной семьей в большой квартире Тамары в самом центре Москвы. Отца отправили учиться в Высшую партийную школу, мама работала переводчицей в издательстве «Академия», Тамара стала профессором Медицинского института. Но душой дома была бабушка. Человек теплый, добрый, умный она освещала и объединяла жизнь семьи. В 1950 году родился я. В силу обстоятельств, тяготевших над нашей семьей, настоящей моей матерью была бабушка.

В 1953 год, после окончания Высшей партийной школы, отца отправили в Румынию на крупную партийную должность, но матери не позволили поехать с ним. Ей напомнили об условии освобождения: когда понадобится красивая молодая женщина, знающая языки, её отправят туда, куда сочтут нужным. Так мама оказалась в Лондоне. Я не видел ни отца, ни мать десять лет. Встретился с ними только, когда стало возможно. Каждый жил своей жизнью, но оба сознались мне, что эта первая страстная любовь была самой сильной и самой прекрасной в их жизни.

Все портреты сделаны репортажно. Фото Андрея Битова во время интервью, после авторского вечера, в Доме русского зарубежья 27 января 2005 года.

Портрет Алексея Цветкова во Львове (2016 г.). Остальные фотографии в Коктебеле, на Волошинском фестивале (2012–13 гг.)

Я не пишу стихов, но с огромным удовольствием был на всех мастер-классах Бахыта Кенжеева. В Коктебеле получилась серия фотографий: «Бахыт Кенжеев слушает поэтов». Два портрета из этой серии экспонировались на выставке «Портрет» в Ивано-Франковске (Украина) в 2013 году.

Андрей Битов

Алексей Цветков

Бахыт Кенжеев

Андрей Грицман

Евгений Чигрин

Александр Тимофеевский

Михаил Синельников

Владислав Отрошенко

31 декабря 2021 – Эссен

Ноябрь 2017 – Эссен

22.12.21. Tallin-Essen

5 декабря 2021 – Эссен

4 декабря 2021 – Эссен

2 декабря 2021 – Эссен

1 декабря 2021 – Эссен

25 ноября 2021 – Эссен

18 ноября 2021 – Эссен

25 октября 2021 – Эссен

7 октября 2021 – Эссен

1 декабря 2021 – Эссен

Радзиковицкий Юрий Михайлович – педагог с сорокапятилетним стажем, проработавший многие годы в системе народного образования Ставропольского края: учитель русской словесности, инспектор отдела образования, директор гимназии. С 1999 года проживает в городе Эссен, Северная Рейн-Вестфалия. В течение десяти лет работал в Воскресной школе, обучая детей чтению и основам правописания по разработанным им авторским методикам. Написал и издал книги: «Истории Листии», пособие для родителей по обучению детей чтению; «Потаённые смыслы», начальный курс понимающего диалогового чтения для учащихся старших классов; «Окна», книга рассказов; «Тормашки», занимательные очерки по истории русских слов и выражений; «Оригами бытия», собрание эссе, мемуаров, новелл и повестей; «И дик, и чуден…», сборник фантастический прозы; «Макабрические анекдоты», сборник футуристической прозы. С текстами указанных книг можно ознакомиться на авторском интернет-сайте: про-чтение. рф

Из дневниковых записей, найденных при сносе устаревшего здания в середине 50-годов 21 столетия в городе Эссен, что в Северной Рейн-Вестфалии.

Вчера после утренней субботней мессы в Sankt Kamillus-Kirche я решил пройтись по близлежащим достаточно высоким холмам.

Погода благоволила моим устремлениям: затишье и умеренность во всём – мягкое солнечное тепло, лёгкая прохлада, приносимая редкими набегами ветерка, и быстро бегущие тени белесых клочковатых облаков.

Но, поднявшись по затяжному склону на некое подобие равниной поверхности на вершине холма, я почувствовал, что чрезмерно согрелся и обессилел.

И почти рухнул на высокий травяной покров.

Потом лёг на спину и некоторое время следил за причудливыми изменениями конфигураций облаков в небесной высоте надо мной. И как-то незаметно впал в некоторое сонное забытье. Проснулся, так как несколько озяб, да и пора было идти домой. Но тут моё внимание отвлекло одно немало важное обстоятельство. Приподнявшись на локте, я посмотрел вниз, и мне открылся целый мир. Там, в травяных дебрях, всё жило, двигалось и даже боролось за существование. Мне этот мир всевозможных мурашек был знаком с самого детства. Отец мой, будучи по профессии банковским клерком, всё своё свободное время посвятил изучению мира насекомых. И даже составил атлас насекомых федеральной земли Северной Рейн-Вестфалии. И хотел я того или нет, часто брал меня с собой в эти вылазки в зазеркалье, как помнится, именно так он называл их царство. Так вот, чем дольше всматривался в потаённый травяной мир, тем отчётливей он мне виделся. Вот по примятому мною стеблю ползёт тёмно-коричневый самец кобылок, а в некотором отдалении от него травянка зелёная решает в задумчивости, «куда ж нам плыть». Ей явно что-то советует своим цвиркотением сверчок полевой. Не обращая ни на кого внимания, прошмыгнули усатые жуки: лептура красная и лептура жёлтая. Егозит, нервничая, наверно, упавший с цветка жук-ковалек, пытаясь найти путь к утерянному им медовому раю.

Встревожено моим вторжением и семейство травяных клопов. Их резкий защитный запах уже добрался до моих ноздрей. Не желая больше вмешиваться в царство мурашек, я, отряхнув одежду от всяких приставших к ней травинок и непрошеных визитёров из травяного зазеркалья, начал движение вниз, в свой муравейник человеческих судеб.

Зашёл на днях в книжный магазин, что на Верден-маркт. Ничего не хотел покупать. Забрёл по какому-то наитию. Но книгу всё же купил. Название остановило: «Мурашки» Б. Виана. Вероятно, недавнее свидание с верденскими травяными обитателями всё ещё не отпускает меня.

«Всё ещё стою на мине. Сегодня утром отправился патрулировать, и, как обычно, шёл последним.

Остальные прошли мимо, а я услышал под ногой щелчок и замер на месте. Эти штуки взрываются только после того, как убираешь с них ногу. Перекидал ребятам всё, что оставалось в карманах, и сказал, чтобы уходили! Я тут совсем один. Мог бы дождаться, когда они вернутся, но сказал им, чтобы не возвращались.

Можно попытаться отпрыгнуть в сторону и упасть плашмя на землю, но до чего ужасно – жить без ног…

Оставил только блокнот и карандаш. Отброшу их как можно дальше, перед тем как поменять ногу, а сделать это пора, потому что мне осточертела война и потому что у меня в ноге мурашки».

Специально выписал для себя эти заключительные строки рассказа из купленной книги. Рассказ так и называется – «Мурашки».

И у меня возникла странная мысль: «Я не на войне. Но испытываю ощущение, будто тоже стою на мине. И она вот-вот взорвётся. И ощущение, отчётливое и волнительное, что мурашки ползут по всему моему телу. Волна за волной, Их так много, и мне кажется: я тоже мурашонок и размышляю, куда отползти.

Что-то мурашки стали какой-то постоянной приметой моей теперешней жизни. Наткнулся в Westdeutsche Allgemeine на журналистский анонс об открывающимся через пару недель симпозиуме в эссенском университете с весьма парадоксальной проблематикой: «Мурашки (Гусиная кожа). Опыт антропологического рассмотрения». Тут же решил, что надо в редакции получить аккредитацию. Уж больно любопытны мне эти совпадения. Пойду и понаблюдаю за этими научными мурашами.

Три дня пролетели как один. Никак не думал, что этот учёный люд из такой, казалось бы, сущей ерунды, из банальных мурашек, сможет извлечь столько неизвестных мне фактов и открытий. Я за все эти дни сделал множество беспорядочные записей: так меня захватило. Теперь надо полученную информацию привести для себя в некоторую ранжированную систему.

Пилоэрокция – вот как учёные называют синдром появления мурашек у человека, (лат. pilus – волос + эрекция). И так – у меня есть ещё одна эрекция. И что мне с ней делать? И зачем мне она?

Интересно, бывают случаи, когда они совпадают по времени? Надо продумать, как это проверить.

С физической точки зрения, мурашки у меня должны появиться тогда, когда какие-то мускулы под моей кожей начнут сокращаться, и это заставит волоски на ней встать дыбом. Хорошо, что у меня короткие и бесцветные волосы. Вот была бы картина, если бы они были длинные, толстые и чёрные.

Посмотреть бы тогда на себя в зеркале «в чём мама родила» или показаться бы в моей двойной эрекции моей бывшей жене. Уж тогда-то она точно увидела бы во мне человека-послезавтра: таких сейчас нет.

Однако эти поднимательные мышцы не действуют самостоятельно. Ими управляет миндалевидное тело, что находится в мозге. Именно это образование занимается моим эмоциональным состоянием, вызывая во мне ощущения радости, удовольствия, удивление, восхищения и страха. Именно страх замёрзнуть от холода на заре человечества поднимал волосяной покров, создавая пространство между волосами для воздуха, который плохо проводит тепло. И это его свойство не позволяло теплокровному телу остыть.

Теперь я понял, почему, когда по мне носились мурашки, мне становилось жарко: я просто горел.

Но окончательно меня добило утверждение, что это миндалевидное тело ещё вступает в адский союз с «полосатым телом» в моей голове. И это милое в полосочку создание высвобождает некий дофамин – нейромедиатор, гормон удовольствия. И когда уровень дофамина достигает в теле наивысшего показателя, эта полосатая сущность закатывает глаза от удовольствия – и помчались по телу мурашки. Предполагаю, человек, не защитив себя волосами от холода и придумав для этих целей огонь и одежду, помог союзу миндалевидного и полосатого тел забыть об удовольствии от тепла, переключив их на другие приятности. Не забыв при этом заменить страх окоченения от холода на страхи от иных жизненных угроз, по привычке используя в этих случаях пресловутых мурашек.

Теперь я стал хорошо понимать месье Журдена из пьесы Ж. Мольера «Мещанин во дворянстве», который с удивлением обнаружил, что всю свою жизнь говорил прозой. С не меньшим удивлением, правда, почему-то без появления этих снующих мерзавцев, я узнал, что давно страдаю от неизлечимой болезни.

Имя этой напасти – eargasm (сленговое сращение: ear – ухо+orgasm). Это тот случай, когда во время прослушивания какой-то музыки, твоя кожа покрывается милыми мурашками. Жуть, оргазм ко мне приходит через уши, не ожидая зова. И тут делаю сокрушительный для себя вывод: я обладатель трёх видов оргазма: тот, от которого опрометчиво ушла моя бывшая жена, и ещё пилоэрекция плюс eargasm.

Привлёк моё внимание и такой вывод: разные состояния человека можно правдиво изобразить, сыграть, но только не «гусиную» кожу. И не старайтесь. Она сама вас найдёт, и вы будете такими пупырчатыми, что любая общипанная гусыня обзавидуется.

Находясь под впечатлением от этого симпозиума, я решил узнать, что о мурашках думают мои современники? Как они с ними уживаются? И стал я бродить по всемирной сети. Тут же одна обитательница этого мира тут же меня сразила, задав встречный вопрос: «Интересно, а мурашки на коже состоят в родстве с тараканами в голове?» Я даже замер от удивления. Тут же прислушался к себе. Нет, мурашки не появились, а тараканы на своём законном месте. И моя бывшая жена очень часто с ними встречалась, не успевая свернуть в сторону. Ответ: у меня не связаны. А если и связаны с моими тараканами какие-то мурашки, то только мурашки с другого тела под влиянием их удивительного обаяния.

Получаю полный восторг, правда, почему-то без ощущения ползания кого-либо по моему телу, от понимания роли мурашечек в любовной жизни человека. Специально выписал ряд цитат из признаний подобного рода. Я их также нашёл в сети:

– От тебя мурашки по коже, ты мне нужен, ты всех дороже!

– От одного его прикосновения я схожу с ума, мурашки по коже, бабочки в животе…

– Так офигительно, когда любимый целует или горячо дышит в ушко, аж мурашки по коже.

– Любовь – это когда он стоит рядом, а у тебя идут мурашки по коже, и ты улыбаешься.

– Мурашки по коже, в голове ветер, смотрю на тебя – забываю обо всём на свете.

– Мурашки по телу. Пульс в два раза быстрее.

Руки холодеют. Бабочки порхают.

– Когда ты меня касаешься, все мурашки мира оказываются на мне!

– Глядя на тебя, мурашки теряют сознание и не могут бегать.

– Любовь – это знаете как? Это когда мурашки по сердцу бегают…

– Бывает так, вот видишь человека и бац, в голове бабочки, на теле мурашки и в глазах счастье.

– Любовь и есть доказательство того, что мурашки не всегда вызваны холодом.

– Лично у меня появляются мурашки, когда меня молодой человек целует в шею. Причём, если он целует с правой стороны, то они появляются на правой ноге и руке, а если целует с левой, то появляются на левых конечностях. Интересно, почему…

– Высшая степень счастья – когда твои мурашки смешиваются с мурашками любимого человека…

Перечёл всё написанное здесь ранее и задумался, пытаясь вспомнить, а были у нас, у меня и у моей бывшей жены, мурашки? И тут же представил, как в постели её мурашки ползли ко мне, а мои – к ней. Так что трудно понять, где чьи. А от мысли, что часть моих мурашек забыла ко мне вернуться и до сих пор бегает туда-сюда по ней и по её новому другу, у меня тут же побежали мои оставшиеся мурашки, а, может быть, не только мои: сколько у меня случаев было для такого мурашинного обмена с разными особами. Надо бы подумать, как пометить своих, родных, верных…

С некоторым удивлением заметил, что в мире появилась новая единица измерения. Степень привлекательности того или иного явления стала измеряться в мурашках. Чем их более, тем выше значимость наблюдаемого явления. Вот как пишут об этом некоторые пользователи интернета:

– Мурашки – да. И слёзы наворачиваются ещё.

Это для меня лучший критерий того, настоящее искусство передо мной или не совсем.

– Вдруг понял, что измеряю… а может, оцениваю явления жизни в «мурашках». Если фильм, музыка, стихи отзываются во мне мурашками, значит, это моё.

Да и я сам недавно услышал от одного из членов жюри конкурса вокалистов, транслируемого по ТВ: «У меня от вашего исполнения мурашки побежали по спине. Это настоящее искусство. Это круто!»

Наткнулся на одном портале на отзыв о фильме:

«И если вам вдруг захочется воскресить те ощущения детства, когда читаешь книгу или смотришь страшный фильм, а по спине бегут табуном мурашки, и ветки деревьев за окном превращаются в пальцы, которые тянутся к стеклу, в тёмных углах комнаты оживают зловещие тени, и на свет выбирается тот, кто живет под кроватью, – посмотрите со своими детишками пару серий “Мурашек”. И хочется закончить цитатой из этого сериала: “Зрители, внимание! Лучше спрячьтесь заранее”».

И тут же вознамерился посмотреть упомянутый сериал. Просмотрел все 74 серии, потратив на это целую неделю вечерних бдений у телевизора. Не знаю, как с этим зрелищем справляются дети, но у меня количество весьма знойных мурашек после этого возросло до беспредельности. Хоть торгуй ими скопом и в розницу в базарный день на блошином базаре.

Провёл всё воскресенье на Baldeneysee. Всего было много: солнца, воды и мурашек от бесподобных мини-бикини. Эти девицы совсем замучили мой ползающий народец. Под его громкие мольбы пришлось встать и уйти домой. Только подходя к дому, я понял, что он, мой народец, наконец, угомонился. Да, мини-бикини – это сила пострашнее многих сериалов-ужастиков.

Надо было вчера уйти раньше. Обгорел на солнце: весь красный, особенно руки и плечи. Во всём теле ломота, да и мурашки притихли. Видно, и у них тоже что-то припеклось.

Краснота прошла. Но плечи и руки зудит. Такое впечатление, что мурашки, перегревшись, всё перепутали и стали бегать под кожей, чтобы не попасть на глаза солнцу и этим мини-бикини.

Что-то мне кажется, что волос на руках стало больше, да и они как-то все подросли. Такое впечатление, что я скоро залохмачусь.

Они точно растут: уже можно их расчёсывать. Отправил себя к врачу. Уж лучше бы не отправлял.

У меня – гирсутизм[17]. Среди причин такого заболевания я сразу отмёл такие, как бесплодие, раннее половое созревание, климакс, истощение организма голоданием, употребление гормональных препаратов, тяжкая наследственность. Поставил себе диагноз сам: мурашки мои совсем одурели. Чуть не забыл дописать, что ассистент доктора, нашедшего у меня гирсутизм, ознакомил меня со статьёй в «Берлинском медицинском вестнике», в которой автор делает фантастическое предположение о причинах появления у некоторых пациентах проблем с волосяным покровом на теле. По его мнению, так сказываются в некоторых случаях постковидные последствия. Хоть я перенёс это мерзопакостное заболевание лет восемь тому назад, но верить в эту научную галиматью отказываюсь. И мои мурашки со мной согласны: эта новость не сдвинула их с места.

Прошёл месяц. Я весь переполнен ужасом: волосы не только удлиняются, но становятся толстыми, упругими и непокорными. Сводил себя вновь к врачу: у меня другой диагноз и новая болезнь под названием гипертрихоз[18]. Причины её появления не однозначны. Но я полагаю, что без мурашек и тут не обошлось. Уж не знаю, чем я их достал. Но меня это точно замучило: хожу на работу в жару в рубашках с длинными рукавами и пиджаке, чтобы не было видно, как увеличились в объёме из-за волос мои руки и плечи. Нелишне заметить, что волосы прибавили в длине по всему телу. Правда, они там напоминают фактуру оперенья трёхмесячных цыплят или утят: мягкие, шелковистые, приятные. Аж мурашки бегут, когда я себя там разглядываю или поглаживаю.

Ужаса нет. Я весь в ожидании, чем всё это закончится. И к врачу себя не поведу. Медицина не знает ответа на мой вопрос: «Почему волосы у меня на руках стали заменяться перьями?» Я, кажется, становлюсь первым пернатым человеком. Очевидно, и до первого моего полёта над родным Руром ждать осталось недолго…

2020

11.03. 2016

2016

08. 03. 2016

1999

Наталья Тимофеева публикует свои стихи под именем Наталья Шабло. Стихи пишет с детства. Публиковалась в периодической печати, в коллективных сборниках и альманахах. Автор трех поэтических сборников и сборника литературных переводов. Лауреат нескольких литературных конкурсов. Член Международной гильдии писателей, Интернационального Союза писателей. В настоящее время живет в Подмосковье (г. Химки).

14.10.2021

09.09.2021

12.02.2020

12.11. 2019

06.12.2019

20.10.2021

16.22.2019

13.08.2021

10.01. 2022

19.01.2021

Апрель 2015

(Песня старой фарфоровой вазы с натюрморта Александра Ройтбурта, которой снится, что она – влюбленная китаянка)

30 марта 2015

Киев

30 марта 2015

Киев

25 июня 2015

Киев

4 августа 2015

12 марта 2015

Киев

13 апреля 2015

Киев

04.08.2019. Киев

1981

2021

2021

2019

2022

2021