@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Евгений Петрович Карманов работал на фабрике головных уборов механиком. Так как он был хорошим механиком и вдовцом, то все его звали Петровичем. На Первомай Карманов взял от тещи своего сына Петьку и рано утром пошел с ним на предприятие. На улице возле проходной уже загоралось гуляние, играл фабкомовский оркестр. Женщины, взявшись под руки, пели. Семейные рассматривали и хвалили друг у друга детей.

Правофланговым надевали на рукав повязки. Карманову тоже надели повязку. Как-то она неожиданно порадовала его, и он некоторое время чувствовал свою правую руку отдельно от всего туловища, а потом привык.

Председатель фабкома Илья Григорьевич иногда подходил к поющим, всплескивал руками и вступал в песню каким-то уж слишком хорошо поставленным голосом, а затем также неожиданно бросал ее и отходил.

– А-а, Карманов пришел! – обрадовался Илья Григорьевич и всплеснул руками. – С праздником тебя, дорогой! А это кто с ним?.. Бу-у-у!.. Маленький Карманчик!

Петька уже вышел из того возраста, когда его могли развеселить все эти «бу» и «му», но Илье Григорьевичу простительно было что-то напутать, потому что с детьми на демонстрацию приходили многие, а он был один.

Накануне, как водится, давали премию. Мужчины из разных цехов подмигивали друг другу, сходились по трое и шли неподалеку, в какую-нибудь парадную. Карманову тоже несколько раз подмигнули, но он только смеялся и показывал глазами на Петьку.

Карманов и без того чувствовал себя празднично. На душе его было светло и чуть горьковато, как всегда, когда он находился среди большого числа веселых людей. Больше всего он дорожил ощущением слитности, своей принадлежности к ним, как бы там ни было.

Карманова каждый раз удивляла на демонстрациях эта вольготность, полное равенство и расположение людей друг к другу, когда всё было перепутано: начальников нельзя было отличить от их заместителей, отдел кадров от отдела сбыта, библиотекарей от читателей, кладовщиков от экспедиторов. Казалось, все радуются этой неразберихе, которая и бывает-то два раза в год, и не прочь бы так ее и оставить, чтобы никто никого не понукал, не дергал, не материл. Карманов считал, что в этом и было проявление рабочей солидарности.

Но были, конечно, люди, которые и тут умудрялись оставаться самими собой – от них он старался держаться на расстоянии.

К Кармановым подходили, дарили Петьке конфеты, свистульки, шары. Одних свистулек у него набралось штук восемь – он, не разглядывая, запихивал их в карман. Шары висели на нем гроздью, так что его самого из-за них уже не было видно. Карманов на эти знаки внимания отвечал приветливо – улыбался, а в душе хмурился, понимая, что Петька рядом с другими детьми попадает в неравное, какое-то жалостливое положение.

Наконец, разобравшись в шеренги, подняли знамена, флаги, транспаранты, портреты и дружно пошли. Карманов оглянулся в конец колонны и понял, какая у них небольшая фабрика – вся-то колонна была в четверть квартала. Но оркестр в полную силу играл «Прощание славянки», флаги трещали на свежем ветру, и марш трудящихся обращал на себя внимание всей улицы.

Эти первые минуты праздничного шествия Карманов всегда переживал остро, драматично, глотая комок и затаивая дыхание, нарочно сбивая шаг, чтобы овладеть собой. Они – эти первые шаги – представлялись ему началом события мирового значения и в то же время личным поступком, справедливым и бесповоротным. Ему казалось, что он сейчас все вместе куда-то придут и что-то там сделают. С этого момента всё, что существовало для него порознь – чистое небо, голоса товарищей, пение труб, запах оттаявшей земли, красный кумач на фоне черных деревьев, радиодекламация, аромат сдобного теста, утренняя газета в кармане – всё это соединялось и становилось крепким и терпким – неистощимым настоем праздника.

Где-то возле станции метро «Горьковская» они сошлись с другими колоннами, и всё, что чувствовал до этого Карманов, растеклось понемногу, смазалось. Он спел вместе со всеми песню «Хотят ли русские войны», похлопал в ладоши, когда на одной остановке образовался круг и в него, дробно постукивая сапожками о базальтовую мостовую, вошла швея Зина Рогожкина, за нею Илья Григорьевич, а там и другие. Но главной его заботой был сын. Это для него он смеялся, хлопал в ладоши и пел. И красная повязка на руке была для него. Карманов ловил на его лице любые признаки радости, оживления, подсказывал, куда нужно смотреть. Но Петька против ожиданий, не то чтобы разочаровывал, но озадачивал Карманова своим спокойным любопытством и невозмутимостью. Только однажды он вскрикнул, когда увидел, как на проходящей мимо машине физкультурников один парень стал крутиться на турнике. В остальное же время Петька грыз шоколад и молчал.

Колонна их огибала парк, где рядом с решеткой шли трамвайные рельсы, а по другую сторону мостовой плавной и долгой дугой тянулись дома. В открытых окнах, сверкающих косыми плоскостями вымытых стекол, стояли люди. Кто-то тут же завтракал, кто-то причесывался, кто-то взбивал яйца, а может быть, сливки в кастрюле. Иные просто лежали грудью на подоконниках. Все вместе они, сами того не зная, являли собой картину житейского счастья, покоя, немного ленивого в сознании своего постоянства, немного надменного в своем положении созерцателей с высоты.

Карманов скользнул взглядом по окнам. На какой-то миг он стал жильцом этого дома, обитателем пронизанных солнцем квартир. Он заметил, что Петька смотрит туда же. Не укрылась от взгляда Кармановых и женщина в бигуди с чашкой в руках, и мужчина в халате, и девочка с кошкой, и другой мужчина, поливавший цветы и говоривший с кем-то, кто у него был в глубине комнаты. Дом остался позади, следующим был институтский корпус, и Карманов легко вернулся к реальности.

Маленький их оркестрик на пять инструментов тонул в громыхании других оркестров, в шуме громкоговорителей и голосов. Откуда-то еще в их колонне взялся баян, он играл невпопад и совсем другое, частушечное. Гурьян, сменщик Карманова, ломая шеренгу, пытался на ходу танцевать. Швея Зина, вся красная, как после бани, держала под руку Илью Григорьевича и звонко хохотала без причины.

Между тем Петька потянул Карманова за руку и шепнул два слова. Карманов кивнул, и они вышли из колонны на тротуар. Там впереди, за перекрестком, – Карманов помнил по прошлым годам – был общественный туалет, и он повел туда Петьку, рассчитывая, что колонна их догонит. На всякий случай он оглянулся и в качестве ориентира запомнил несколько транспарантов колонны, которая шла впереди. На одном было что-то про уголь, на другом: «Май-труд-мир». Но и без этого их фабрика выделялась на фоне других благодаря большому количеству малиновых и голубых цветов, изготовленных из отходов производства.

Сделав всё, что надлежало, Кармановы устроились на тротуаре ждать своих. Они должны были вот-вот подойти, но колонны покуда стояли. Петька, воспользовавшись остановкой, принялся играть в шары. В изготовлении шаров в нынешнем году, было проявлено много изобретательности. В Петькиной грозди имелся большой красный шар, внутри которого был заключен шарик поменьше. Еще один шар имел в себе сразу несколько мелких шариков. Его-то и тряс Петька, шарики приятно шуршали. Вдруг шар сильно хлопнул и обмяк, маленькие шарики, как мыльные пузыри, полетели по ветру. Ошарашенный Петька скривился, но не заплакал. Карманов заметил удалявшуюся от них девочку в серой нейлоновой куртке и красных колготках. Она на миг обернулась с выражением злого торжества и быстро пошла дальше, и там, на ее пути, лопнул еще один шар. Несомненно, девочка держала в руках что-то острое. Карманов сильно расстроился. «Как так, – думал он, – ходит ребенок в день всенародного праздника и вместо того, чтобы радоваться, наоборот, это самое…» Смутно он почувствовал настроение девочки, и от этой мелькнувшей догадки шла какая-то прямая линия к Петьке, но вытягивать ее не хотелось.

Кармановы уже несколько раз прохаживались вдоль и против движения колонн, но тех, кого они ждали, не было. А транспарант «Май-труд-мир» попадался им на каждом шагу. Фабрика могла уйти далеко вперед, пока их не было, но в то же время, – рассуждал Карманов, – она бы не успела. Он не мог точно сказать, двигались ли всё это время колонны или стояли. А, может, бежали?.. Такое тоже бывало. Выходило, что они с Петькой потерялись. К тому же Петька заметно устал. Карманов посадил его себе на плечи. Шары теперь колыхались перед глазами Карманова, и он их отодвигал.

Возвращаться домой, думал он, обидно, тут уж рукой подать до площади, вон Невой тянет. Идти в чужой колонне, примазавшись, вроде бы нехорошо, стыдно. Карманов затосковал, он сразу почувствовал, как тускнеет, теряет смысл праздник. Да еще из головы не выходила та девочка. Он стоял спиной к какому-то дому, держа Петьку за ноги. Здесь гулял ветер. Они достигли уже того рубежа, где тротуар был перегорожен грузовиком и цепью милиционеров, где кончается вся эта кутерьма с шариками, гармошками, мороженым, накрытыми посреди панели столами, хождением взад-вперед и где колонны подтягиваются, ровняют ряды и демонстранты отделяются от праздношатающихся. Начиналось то, ради чего люди вышли из домов в этот день – марш трудящихся.

И тут Карманов, взглянув вверх, обнаружил, что Петька ест пирожок.

– Где ты взял пирожок? – спросил Карманов.

– Тётя дала, – густым голосом сообщил Петька.

– Какая еще тётя?

– Это я дала ему пирожок, – донеслось сверху. – А что, нельзя?

Ну что тут – можно-нельзя – если он ел уже. Свесив светлые волосы вниз, на Карманова глядела женщина, недурная собой, прибранная к празднику, – глядела, смеясь, не прочь познакомиться. Окно у нее было чисто вымыто, в верхней раме Карманов увидел черные стволы деревьев и белесое небо. Карманов смотрел на нее и молчал.

– На площадь пойдете, демонстранты? – спросила она, смеясь.

– Не знаю. Потеряли мы своих. Вот стоим.

– А свои это кто? Мамка?

– Нет, – сказал Карманов, – коллектив. Случайно не видели, фабрика головных уборов?

– Головных?..

– А каких же еще, – уловив в ее голосе иронию, обиделся Карманов.

– Да я их не гляжу. Идут и идут… Видела вот – «Ленфильм», их я каждый год жду. Узнала этого… Шурика. Как его фамилия-то, ну, такой блондин… Дать, что ли, и тебе пирожок?

Не дожидаясь ответа, она ушла вглубь комнаты и вернулась с двумя пирожками на блюдце. Один дала Петьке, второй Карманову. Пирожки были теплые, сочные, с мясной и луковой начинкой, а также с перчиком. Карманов давно таких не ел.

– Хорошие у тебя пирожки, – сказал Карманов, жуя, сам не заметив, как перешел на «ты».

– Да я и сама не дурна, – сказала женщина и засмеялась. – Ничего, вот придете домой, а мамка вам своих пирогов напекла.

– Эту тему оставь, – испуганно сказал Карманов и ссадил Петьку на тротуар. – Не стоит… Нашла о чем говорить. Не тронь, чего не знаешь.

По торопливости и испугу Карманова, женщина поняла, о чем идет речь и улыбку проглотила.

– Тебе выше там, посмотри, может, увидишь: «Май-труд-мир» и сразу про уголь, – без надежды попросил Карманов.

Женщина приподнялась на руках и посмотрела поверх колонн.

– Нет, не вижу. Много чего понаписано. А большая у вас фабрика?

– Большая. Человек пятьсот.

– Ну, одним человеком меньше – небольшая потеря. Они и не заметят.

– Нельзя! Я – правофланговый.

– Сима! Симка! Слезь со стола! – крикнула женщина, обернувшись в комнату.

– Кто, дочка? – спросил Карманов.

– Да кошка.

– Я пить хочу, – сказал Петька.

– Чего он у тебя пьёт?.. Небось, пепси-колу…

– Вот еще. Кипяченой воды дай.

– А может, зайдете? Чаем угощу. Гляди – он у тебя весь в шоколаде.

– Вот уж, как и быть, не знаю, – засмеялся Карманов. – Мы ведь на площадь собрались. День солидарности… Петька, пойдем на площадь?

– Я чаю хочу.

– Подымайтесь, – сказала женщина как о деле решенном. – Первая дверь налево.

Женщина, ее звали Лида, постукивая каблуками лакированных «лодочек», поспешно, но без суеты собирала на стол. В комнате стоял холодильник, далеко ходить было не надо. Она оказалась ниже ростом, чем можно было представить. Карманов наблюдал ее крепкую подвижную фигуру, ловкие движения рук, и она ему нравилась. Особенно в момент, когда она двумя ладонями собирала на затылке светлые пряди, а они вновь распадались.

– А я не хожу, далеко мне, к Варшавскому. Завод ПТО имени Кирова знаешь? У меня тут своя солидарность… Водку-то любишь?

– По праздникам.

– Рассказывай.

– Да ей-богу! Ну, еще разве с премии.

– На тогда, открывай.

Сидя на диване, спиною подпирая подушку, Карманов с удивлением обнаруживал себя между двух праздников. С одной стороны из угла комнаты гремел и декламировал телевизор – по первой программе передавали Москву. С другой – в открытое окно врывался натуральный, приправленный свежим ветром гомон улицы. Иногда с горчинкой табачного дыма – под окном нет-нет, да и задерживался кто-то из любителей папирос. В середине же совершалось самое удивительное: молодая симпатичная женщина, будто давно ожидавшая их прихода, накрывала на стол, а Петька, развалившись на полу, словно был у себя дома, забавлялся с кошкой. И он, Карманов, вольготно сидел на диване, подпирая подушку, как если бы век здесь сидел.

Когда Лида вышла, Карманов сказал:

– Может, пойдем, Петь? Ведь неудобно. А?.. До площади недалеко тут. А там к бабе, обедать.

– Не, – сказал Петька, не подняв головы. – Не пойдем.

Карманову и самому не хотелось. Невольно следуя какому-то неясному своему желанию, он оглядел комнату. Всё ему нравилось.

– Я горячее в духовку поставила, – сказала Лида, вернувшись.

– Да зря ты… Кто мы тебе.

– Гости, кто.

– Таких гостей вон… полна улица.

– Мало ли… Кого бог послал. Ему там виднее. Наливай, чего сидишь… Давайте с праздником…

Когда выпили, Карманов совсем успокоился. Ничего, думал он, тоже ведь, наверное, одной скучно. Бывает…

– Закусывай, не стесняйся, – сказала Лида. – Селедочка… Оливье утром резала, свежий. Давай-ка, Петя, я тебе подложу… С пирожком хочешь?

Тут она закрыла окно, и Карманов поразился возможности замкнуться от шумной, порядком поднадоевшей улицы и остаться втроем в уютном жилище. Еще больше эта наступившая перемена понравилась Петьке. Он с удовольствием управлялся с салатом, не забывая и пирожок. «А теща говорит – аппетит плохой», – вяло подумал Карманов.

– Хорошо живешь, – сказал он. – Просторно.

– Комната хорошая, не жалуюсь. В квартире еще двое соседей, евреечка с мальчиком и старичок. Люди культурные. Горячее подавать?

– Подавай, – усмехнулся Карманов и подошел к окну.

Вид был отсюда хороший. Многоцветный, охваченный пламенем кумача, поток людей описывал дугу, уходил под деревья. Газоны посвечивали легкой зеленью. В глубине парка, за черными переплетениями ветвей золотился шпиль. Стоять в окне было приятно Карманову. И там, за спиной, всё выходило приятно. Не к чему придраться, думал он. Будто сто лет знакомы. Не к чему. Чисто и вежливо. Ничего не скажешь. Может, судьба привела?..

Он размышлял и о том и об этом, забредая мыслью в самые деликатные темы и стыдливо отгоняя их от себя. Он снова вспомнил ту злую девочку с булавкой в руке, и уже подумал, что Лида, наверное, такой человек, которому можно будет доверить, что наболело, как вдруг малиновые и голубые цветы бросились ему в глаза.

– Да вот же они! – закричал он. – Вон они, Петька!

– Кто? – спокойно спросила Лида.

– Да наши! – Он распахнул окно. – Эй, Гурьян! Зинка!.. Где вас носило! А мы – туда! Мы – сюда!..

Карманова снизу увидели, удивились и тоже закричали ему:

– Петрович! Петрович!

– Петька, пальто надевай!

– Ну, невидаль, пусть себе идут, – сказала в глубине комнаты Лида. – Навидаешься еще.

– Нет уж, мы пойдем, Лида!.. – бормотал Карманов, отпустив лицо, отчего оно дергалось беспрестанно, становясь то беспечным, то озабоченным. – Всё-таки свои, неудобно… Петька!.. Вы уж извините… А мы туда, мы сюда!..

Он схватил макинтош и потащил Петьку к двери.

– Вы, Лида, не сердитесь. День-то какой!.. Я ведь правофланговый.

Они выбежали из парадной и влетели прямо в гущу своей колонны. Со всех сторон сыпались какие-то вопросы и шуточки, но Карманову было не до них. Он обернулся. Лида высунулась в окно с Петькиными шарами.

– А ну помаши тете! – сказал он Петьке и сам помахал.

– А шары мои где? – спросил Петька.

А Лида вдруг напряглась вся и как крикнет полным голосом:

– Дадим каждому трудящемуся по шапке, урра-а-а-а!..

«Психанула», подумал Карманов и покачал головой.

Петькина гроздь шаров проплыла низко над демонстрантами, а потом взмыла вверх и запуталась в дереве.

В августе тысяча девятьсот сорок первого года Нине Васильевне Строевой было всего восемнадцать лет. Вместе с другими сотрудницами гострудсберкассы ее отправили на рытье окопов в сельский район южнее Ленинграда, под Лугу.

Оказавшись на месте, женщины слегка растерялись, так как не ожидали увидеть здесь такой фронт работ. На огромном пространстве хлебного поля, уходя за границу видимости, тянулась вереница полуодетых людей, в основном женщин, судя по лифчикам и разноцветным косынкам. Растерянность новоприбывших перешла в тревогу, а тревога – в страх, да такой, что лопата, которую выдали Нине, служила ей первое время не столько орудием труда, сколько чем-то вроде подпорки.

А что она, собственно, знала о войне? На вечеринках пела вместе со всеми: «Если ранили друга, сумеет подруга врагам отомстить за него». При этом она всегда думала об однокласснике Коле Шапошникове, влюбившемся в ее подругу Эльвиру, и отомстить хотела, прежде всего, Эльвире. Коля сейчас дрался на фронте, Эльвира затерялась где-то на Украине, сама Нина стояла вот в длинной веренице женщин с лопатой в руках. А враг… Врага она знала по газетам, преимущественно, по карикатурам, и поэтому он был для нее чем-то мифическим. Даже сейчас, соединившись в ее сознании с этой красивой сельской местностью, с березовыми перелесками и жарко желтеющим полем, враг не обрел конкретного человеческого облика, и, если бы из леса выполз огнедышащий змей или выбежал горбатый ящер на коротких ножках, Нина испугалась бы, но не удивилась.

Нина Строева всё не хотела верить, что это поле зрелого хлеба, не жалея и ни о чем постороннем не думая, надо пересечь от края до края глубоким противотанковым рвом. Она у всех спрашивала, почему не хотят прежде убрать хлеб, а потом уж копать, от нее отмахивались, а кассирша Елена Никифоровна отвела Нину в сторонку и вполголоса посоветовала не задавать больше вопросов. Ночью, когда они лежали на еловых лапах, согревая друг друга, Елена Никифоровна шептала ей в ухо:

– Вот ты тревожишься, почему не убрали, думаешь, головотяпство или вредительство, а представь себе, что это сделано в военных или, как там, в тактических целях. Начнут немцы наступать вслед за танками цепью от леса, войдут в рожь, так что их собачьих голов будет не видно, а рожь со всех сторон вдруг, да и загорится.

– Зачем загорится?

– Да что б им не выйти. Из горящей ржи ведь так просто не вылезешь. И бензобаки у танков начнут взрываться…

Нина представила вдруг заживо горящих людей, их скорченные мечущиеся фигуры, и всю её охватил непонятно откуда взявшийся жар. Ей захотелось пить, но воды поблизости не было, нужно было терпеть до утра, пока привезут.

– Они не пройдут к Ленинграду? – проговорила она спекшимися губами.

Но Елена Никифоровна не ответила, потому что спала. Всю ночь Нина просыпалась от холода, но стоило ей подумать о заживо горящих людях, как тело ее наполнялось болезненным жаром, и она согревалась.

Каких-либо признаков приближающихся боев в этих местах по-прежнему не было. С утра лес наполнялся молчаливой возней птиц, древесной и травяной сухостью, а в полдень над полем можно было заметить знойное дрожание воздуха – тяжелые зерна в колосьях пеклись и деревенели. Зато по ночам воздух иногда сотрясался от дальнего гула: где-то в ночных небесах ползли стаи невидимых бомбардировщиков.

Иногда днем в сияющем небе появлялась разведывательная «рама». Посверкивая плоскостями, она кружилась флегматично и миролюбиво, вызывая угрозы и нервные, непристойные жесты отдельных женщин. Когда однажды что-то тёмное, непонятной формы отделилось от ее фюзеляжа, военные саперы, не сговариваясь, что было силы, крикнули по всей цепи: «Ложись!» Женщины попадали, кто как сумел, на свежеотрытую землю. Нина упала на башмаки Елены Никифоровны, ушибив грудь, и скорчилась в ожидании удара. Но разрыва всё не последовало, и тогда откуда-то взялось мерзкое, безжизненное слово «газы» – и потекло по залегшей цепи. Сумки с противогазами почти у всех висели на сучках в березовой роще, ставшей им домом, и вот Нина, чувствуя уже спазмы и повинуясь какому-то утробному опыту, стала обвязывать нижнюю часть лица головным платком. В тот же миг она услышала истерический смех и выкрики, а когда приоткрыла глаза, то увидела огромную стаю белых птиц, бесшумно планировавших над полем. И в следующий миг она поняла, что это листовки. Некоторые женщины уже было пошли, раздвигая рожь, к тому месту, где должны были приземлиться листовки, но мужские голова в разных концах закричали: «Назад!», и всем пришлось вернуться.

Позже по всей линии прошла небольшая группа военных и разъяснила, что поднимать и читать фашистские листовки – это бесчестье и предательство, и никогда ленинградцы не подадутся на подлую провокацию. Листовки, запутавшись в колосьях, остались бесполезно лежать в поле.

Ночью Елена Никифоровна зашептала в Нинино ухо:

– Знаешь, что пишут эти говнюки?

– Кто?

– Немцы. Они стихи в нашу честь сочинили: «Дамочки-дамочки, не ройте ваши ямочки, наши таночки придут, ваши ямочки займут». Это же просто анекдот.

– Откуда вы знаете?

– Так говорят. Но я не утверждаю.

Утром их перевели на новый участок, и незадолго до начала работ Нина с Еленой Никифоровной пошли вдоль опушки леса в поисках каких-нибудь ягод. У обеих горели ладони от слипшихся за ночь волдырей. Далеко отходить не позволялось, и они не пошли. Тут же, на границе поля и леса попался малинник, совсем не обобранный. Нина торопливо обрывала малину, сознавая, что это последнее, что ей осталось от мирного времени. Было много перезрелых, истекающих соком ягод. Руки у нее тотчас покраснели, волдыри стали нестерпимо болеть, но остановиться не было сил.

Елена Никифоровна шуршала кустами где-то неподалеку, Иногда она окликала ее, звала посмотреть, какое у нее изобилие, но у Нины и без того разбегались глаза. Понемногу она погрузилась в прострацию, которая часто наступает, когда собираешь ягоды или просто ходишь по лесу, – теряется ощущение времени, какие-то незначащие мысли сменяются одна другой, да и само тело свое перестаешь чувствовать.

Неожиданно Елена Никифоровна шуркнула рядом, Нина, не повышая голоса, спросила:

– А нам не пора?

Елена Никифоровна не ответила.

– Я говорю, Елена Никифоровна, будем закругляться? – повторила Нина. – Надо прийти сюда с кружкой. Пойдемте, а то попадет.

И в ту же секунду она встретилась глазами с мужчиной. Он ей улыбался, и всё его красивое лицо выражало приветливость. И она ему улыбнулась, решив, что это сапер. Но что-то в его облике мелькнуло такое, что Нине не понравилось, заставило ее замереть. В просвете между листьями она увидела петлицу с металлическим тусклым шевроном, погон и подсунутую под него пилотку.

– Нина, кричать не надо, – сказал мужчина ласково, но твердо, и она на секунду потеряла сознание при звуке своего имени. Она бы могла даже упасть, если бы не держалась за ветки.

Мужчина участливо спросил:

– Я вас испугал?

Нина, не отрывая глаз от погон, кивнула.

– Но что делать, на войне всем страшно. Так?

По-прежнему улыбаясь, он бросил в рот несколько ягод.

– Вы живете в Ленинграде, да, Нина?

Она снова легонько кивнула, чувствуя, что всё, всё для нее пропало, и какая-то вялость, апатия нашла на нее.

– На какой улице?

– На Марата, – прошептала она.

– Ах, та-ак! Это ближе к Боровой или к Невскому? Дом нумер…?

– Пятнадцать, механически ответила Нина. Тут только она заметила, что ест ягоды вместе с ним.

– А квартира?

Она назвала и квартиру, не слыша звука своего голоса. Но тут ее окликнула Елена Никифоровна, и Нина пришла в себя. Она поняла, что стоит в лесу, в спелом малиннике, где-то неподалеку свои, а перед нею немец, офицер, объясняющийся по-русски, но с каким-то безжизненным, слегка механическим выражением. Она услышала, как он сказал ей: «Ответьте: иду!»

– Иду! – крикнула Нина, сорвалась и закашлялась.

– Ну, вот, – сказал немец, улыбаясь. – Теперь у меня в Ленинграде есть добрая знакомая. Не правда ли, добрая? Скоро я вас навещу. Или вы в это не верите, а, Нина?..

Она молчала, не отводя от него глаз.

– Ну, ничего, поговорим в Ленинграде. Ведь так? У нас будет время. А сейчас – до свидания, Нина. Не задерживайтесь здесь долго, это опасно. Скажите всем, чтобы уходили.

Затем он что-то достал из полевой сумки, вложил Нине в руку и скрылся в кустах.

Елена Никифоровна снова звала ее, Нина бросилась на голос, понеслась сквозь кусты, как от зверя, обдирая лицо. То, что она держала в руке, мягко сломалось. У нее хватило сил добежать, она рухнула на колени возле Елены Никифоровны, и ее вырвало.

– Боже мой, Нина, да ты объелась!.. А это что у тебя? – строго спросила Елена Никифоровна. – Где ты взяла шоколад? Ты нашла?..

Нина посмотрела на нее мутными глазами.

– Боже мой!.. Где? Что это?.. – Кассирша схватила лишившуюся сил Нину и потащила к лагерю. На ходу она вырвала из ее рук сломанную плитку и зашвырнула в кусты.

Елена Никифоровна, хотя и была перепугана насмерть, все же поостереглась устраивать общую панику, помня, кто такой паникёр. Она намеревалась поставить в известность начальство, но в это время уже был получен приказ всем уходить в Ленинград.

Вереница женщин с сумками и рюкзаками двинулась по проселку на ближайшую станцию. Шли так долго, что возникло сомнение – уж не заблудились ли они. Вдоль дороги в траве горели оранжевые подосиновики, из-под елок выглядывали целые колонии лисичек и моховиков, но никого они не интересовали. Да какие грибы, если в небе, прикрытом от них переплетениями ветвей, выли, выделывая какие-то петли, авиационные моторы разных тембров, и рассыпался сухой пулеметный треск. Вереница растянулась, распалась на отдельные группы, так как сильные и нетерпеливые, обгоняя других, ушли далеко вперед.

Нина Строева шла рядом с Еленой Никифоровной прогулочным шагом – кассирша страдала плоскостопием и быстро устала. Впереди и сзади то и дело раздавались выкрики, гулко катившиеся по лесу.

– У меня такое впечатление, – говорила Елена Никифоровна, – что из-за деревьев за нами следят.

Нине легко было в это поверить, и она старалась не оглядываться по сторонам. Все это время она сознавала, что было что-то постыдно обыденное в её первой встрече с врагом, и если бы действительно кто-то сейчас вышел из-за этих деревьев, она стала бы его бить и царапать, хлестать по щекам и срывать погоны, мстя за свою слабость и унижение.

Когда в той стороне, куда они шли, всё загудело, заухало, затрещало и раздались один за другим сильные взрывы, у кого-то из женщин возникло предположение, что они окружены и что дорога приведет их только к фашистам в лапы. Вероятно, эта догадка появилась у многих одновременно, потому что уже через пять минут Нина увидела, как те, кто обгонял их недавно, возвращаются тем же путем назад. Женщины остановились, началась паника, но, может быть, именно благодаря ей, двум военным, сопровождавшим колонну, удалось собрать всех вместе. Майор, взобравшись на березовый пень, срывая голос, кричал, что, скорее всего и даже наверняка, немцы с воздуха бомбили станцию и вот поэтому стоял такой сильный грохот, а самих немцев в тех местах днем с огнем не сыщешь, и нужно успокоиться и продолжать движение к железной дороге, куда, по их сведениям, к вечеру будет подан состав. Во время этой речи Елена Никифоровна сильно сжимала Нинин локоть. В заключение майор предложил всем сесть отдохнуть и перекурить. Некоторые женщины засмеялись, а майор поправился:

– Я хотел сказать: перекусить.

Во время этого привала Нина снова хотела подойти к майору и рассказать о своей утренней встрече, но Елена Никифоровна сказала:

– Не лишай его уверенности. Твой немец на панику и рассчитывал.

Станция, куда они, наконец, пришли встретила их безлюдьем, руинами и клубами черного дыма. Нина никогда еще не видела пожара, до которого никому не было дела. Она с удивлением разглядывала попадавшиеся им на пути предметы, которые потеряли подобающую им форму и назначение: разбитые фонари, гипсовую руку от памятника, искореженные железные балки, упавшие провода. Всюду на земле валялись картонные железнодорожные билеты. И она поняла, что война в том и заключается, чтобы сорвать всё и всех с надлежащих мест и поставить в нелепое и стыдное положение.

Им пришлось пройти вдоль полотна в сторону семафора и дальше, за семафор. Там стояла дрезина и работали люди – они меняли покореженные рельсы на новые. Миновав их, Нина с Еленой Никифоровной, как и другие женщины, устроились в тени, возле кустов ивняка.

– А ведь что стоило прихватить десятка два подосиновиков, – говорила Елена Никифоровна, разуваясь. – Так бы мы сегодня поужинали.

Нина прилегла на траву и под жужжание пчел и стрекот кузнечиков уснула. Проснулась она от энергичного движения вокруг, от возбужденных голосов, нагрянувших сразу. Елена Никифоровна тоже спала, и Нина ее растолкала. Они увидели в перспективе путей, в растворе леса белый дымок над черной точкой паровоза и уже не спускали с него глаз, пока он не приблизился. Это был простой дачный поезд, зеленый и легкий, с частым рядком труб над каждым вагоном. Из окон, из раскрытых дверей смотрели на них молодые ребята в военном обмундировании и разноголосо галдели, и выкрикивали что-то, и махали руками, и бросались чем-то, пока поезд медленно проплывал мимо, и они уже понимали, что это не за ними поезд, что это дальше, на фронт, как вдруг он перестал двигаться. С высоких подножек тотчас стали спрыгивать красноармейцы – грузные, неуклюжие со своими скатками, вещмешками, винтовками – и женщины, в их числе Нина, натыкаясь друг на друга, размахивая руками, побежали к месту высадки – а там уже всё перемешалось.

Пробираясь в разгоряченной толпе, пропитанной острыми запахами сукна, ремней, ружейной смазки и пота, Нина вглядывалась в незнакомые потные лица парней и то смеялась, то хмурилась, пожимала чьи-то руки, принимала и прятала в сумку белые треугольники, напомнившие ей письма, которые передавала ей мама, когда она лежала в больнице со скарлатиной, удивлялась неожиданным встречам, которые у кого-то всё-таки произошли – с выкриками, со слезами и смехом, с судорожными объятиями, – даже взяла у кого-то конфету и пожевала её. Кругом выкрикивали имена, адреса, названия военкоматов. Так долго не могло продолжаться, и, словно подводя итог, протяжно прогудел паровоз. И вдруг ее окликнули:

– Нина!

Она обернулась и увидела Колю Шапошникова.

– Нинка! Строева! – кричал он и проталкивался к ней.

Она чуть не задохнулась в его крепких руках, она чуть не потеряла сознание.

– Ты жив? – спросила она.

– Я жив, снаряжен и обучен! – крикнул Коля, и она успокоилась.

– А что это у тебя за шишка на лбу? – спросила она и погладила свежую ссадину.

– Да вот сейчас в вагоне, об полку!..

– Пятак прикладывал? – Она положила руки ему на плечи.

– А у меня нет! Что, сильно, да?

– Фонарь что надо, Коленька!..

– Да заживет…

Они так и стояли, обнявшись, и понемногу грустнели. Нина привстала на цыпочки и поцеловала его ссадину, а он поцеловал ее в губы.

– Так ты кого любишь?.. Меня или Эльку?

Коля виновато молчал.

– Ладно. Ты выживи, а там разберемся, – сказала Нина.

Вдруг поезд лязгнул буферами и осадил назад. Толпа задвигалась вдоль состава, все закричали, и поезд остановился. Бойцы помогали женщинам взбираться на высокие ступени. Коля тоже подвел Нину к вагону, но подняться ей помогли уже другие.

– Нинка, адрес-то скажи! – крикнул Коля ей в спину.

– Марата! – крикнула она.

– Да знаю, Марата! Дом-то какой?

– Пятнадцать!

– А квартира?

Нина выкрикнула номер квартиры и заплакала.

– Обязательно, Коленька!.. – кричала она уже из окошка, то ли видя, то ли не видя его. – Обязательно, Коленька!.. Обязательно!..

А он, словно понимая ее, кивал и твердил:

– Да, да, да, да!..

Рано оставшись вдовцом, Николай Петрович Стрельцов решил больше не вступать в брак, а все силы свои употребить на воспитание дочери. Лиза была задумана им как средоточие классических добродетелей: чистоты, скромности, романтической одухотворенности и верности. Да, ещё, конечно, преданности идеалу. Николай Петрович в свое время изрядно потосковал по цельности женской натуры, так что в его намерении скрестились лучшие побуждения отца и горькая разочарованность юноши. В педагогическом арсенале Николая Петровича были воскресные прогулки по царскосельским аллеям, абонемент в Филармонию, частные уроки французского языка, вечерние моционы по набережным рек и каналов. А также тщательно продуманный круг чтения.

Разумеется, на девятом, а тем более, на десятом году школьного обучения отцовский контроль над Лизой ослаб, потерял смысл и силу. Лиза, со своей стороны, в эти же годы разгадала замысел отца, поскольку возраст обязывал ее к самоанализу, но чтобы не огорчать его, не подавала виду. Она знала, что никогда не будет тургеневской девушкой, к которым Николай Петрович питал слабость и о ком говорил с особым значением.

Лиза не прошла по конкурсу на факультет иностранных языков, но это, к удивлению Николая Петровича, не было для нее оскорбительным и смертельным ударом. На другой же день, спокойно уложив документы в сумочку, она пошла по городу в поисках работы, сказав отцу, что заночует у подруги.

Больше всего Лизу привлекали средства передвижения. Ее волновали колёса, крылья и гребные винты. Она приходила на вокзал, как на зрелище. Отправление поезда представлялось ей пьесой с острым сюжетом, поставленной по всем правилам драматического искусства. Ей и прежде казалось, что некоторых моментов жизни коснулась рука режиссера. Миг отправления поезда, внешне такой безобидный, бесшумный, когда можно не спеша идти рядом и пожимать руки, и даже целоваться, и что-то говорить: уговаривать, обещать, признаваться, отказывать – меж тем как движение поезда нарастает, – миг этот вызывал в Лизе восхищение беспощадной мощью машины и сочувствия к людям. Люди хотели быть вместе, но не могли. Это было классическим переплетением оптимизма с трагедией, энтузиазма с печалью. Лиза уходила с вокзала, глотая слезы. Она уже догадывалась, что это главный парадокс жизни, которую ей предстояло прожить.

В тот вечер, вдоволь находившись по городу, Лиза приехала в аэропорт. Здесь было радостнее и светлее, чем на вокзале. Рев самолетов, кинжальные стрелы прожекторов, быстрые тени, пульсирующие бортовые огни создавали иную версию того же сюжета.

Лиза стояла в тупичке у ограды, среди стриженых низких кустов и разглядывала дальние самолеты зарубежных авиалиний. Неожиданно за ее спиной появились трое пилотов в синих костюмах. Ограда, на которую она опиралась, оказалась калиткой, потайным выходом на лётное поле. Один летчик присвистнул, другой бодро сказал:

– Ну что, полетим?

– А можно? – спросила Лиза. – Я б полетела.

– Как, Кузьма Иванович, может, прокатим?

Немолодой летчик с лицом добрым и обстоятельным, уже отмыкая калитку, внимательно посмотрел на Лизу.

– Ребенок же еще, ребята.

– Вот я и говорю: покатаем, – не унимался второй.

– Учтите, возвращаемся на рассвете, – сказал Кузьма Иванович. – Вас мама не будет по больницам искать?

– Не будет. У меня нет мамы.

– Ах, и мамы нет? – сочувственно сказал молодой пилот, как будто это совпадало с ходом его мыслей.

– Ну, папа, – вздохнул Кузьма Иванович.

– Папа подождет, – возразил молодой. – У папы нервы железные. – И подмигнул Лизе. Лиза окатила его холодным презрительным взглядом.

– Можно подумать, что я набиваюсь, – сказала она. – В жизни не видела таких нерешительных летчиков.

– Летали?

– Нет еще…

– А где же не видели?

– В кино.

– А, да-а… В кино-то мы… у-ух!.. – Кузьма Иванович хохотнул. – Ну, тогда пошли. Как вас зовут?

– Лиза Стрельцова. – Она шла между ними в свете прожекторов.

– Лиза-Лиза-Лизавета, я люблю тебя за это, – сказал Кузьма Иванович. – Хорошее имя. Представляю вам экипаж.

Они проходили мимо ревущего самолета, и Лиза не нашла ничего лучшего сделать, как зажать уши руками. Летчики засмеялись.

– И слушать не хочет! – прокричал молодой. – Меня Веней зовут.

– Как?

– Веня! Вениамин.

– А, хорошо. – Лиза кивнула и обернулась к старшему.

– Я – Кузьма Иванович. А это наш штурман, Григорий!

Третий пилот невозмутимо шел в стороне, и его Лиза как-то еще не разглядела. Они прошли зону нестерпимого рева, но тут же откуда-то сверху на них накатился другой, еще более яростный, в ту же секунду перечеркнувший всё поле. Лизино сердце сжималось от восторга и страха. Как она понимала это предельное напряжение двигателя, эту неистовость прожекторов, за которыми ничего уже нет, всё обрывается, наступают тишина и потёмки!

Они подошли к небольшой и прекрасной реактивной машине. Кузьма Иванович сказал:

– Вот мы и дома.

– А Лиза наша в легком шокинге, – усмехнулся Веня.

– Ну как, вернешься, может быть, Лиза? – спросил Кузьма Иванович, оглянувшись у трапа.

– А что, испугались, что попадет?

– Ого, девка с перцем, – хохотнул он. – Тебе летать надо. По серьезному. Ну, полезай.

Лиза двинулась между ними по трапу. Пилоты посадили ее на переднее место, рядом с иллюминатором, и скрылись в кабине.

Самолет летел высоко над землей. Прямо перед Лизиным взором – и далеко и близко – висела луна, окруженная множеством звезд. Внизу то и дело зажигались зеркальные холодные вспышки. Ей объяснили, что это вода, и Лиза удивилась тому, сколько на земле водоёмов. Огней тоже был великое множество. Города горели, как гигантские электроплитки. Из кабины иногда выходили пилоты и подсаживались к Лизе. Кузьма Иванович интересовался, не хочет ли она пить, не дать ли ей теплую куртку, а также показал, где туалет.

– Вы истинный рыцарь, – сказала Лиза и, приподнявшись в кресле чмокнула его в лоб.

Пилот был растроган.

– У меня тоже есть дочь, – сказал он.

– Большая?

– Большая-то большая, но… – Кузьма Иванович поморщился, – какая-то вялая…

Веня выходил из кабины со смешной историей или анекдотом – расскажет, засмеется, вздохнет – и снова на место. Есть такие люди, которым не рассказать две шутки подряд, они на первой сильно расходуются.

Штурман Григорий, до сих пор оставался в тени. Нет, нельзя сказать, что он и Лиза не обратили друг на друга внимания. В такой ситуации это было бы просто невозможно, но так получалось, что Лиза еще не слышала его голоса, а во время полета и не видала совсем. Когда дверца приоткрывалась, она видела наискосок от себя в зеленом сумраке приборных огней легкий, как бы фосфоресцирующий профиль Григория. И поскольку Веня и Кузьма Иванович вели себя в воздухе, как на земле, – понятно и буднично, то Лиза невольно всю потаённую силу и фантастичность ночного полета приписывала ему, Григорию. Да, это он дирижировал ровным, мрачноватым гулом турбин, это ему подчинялось долгое, тяжелое тело машины, с ним говорили огни и стрелки приборов, а также, вероятно, наушники. Одним словом, к концу перелета Лиза была не то чтобы влюблена, но сильно заинтригована.

Пилоты посадили свою машину на одном из южных аэродромов, зайдя на посадку с моря.

– А что, это уже юг?

– Да, юг.

– О котором папа мечтает годами!..

– Не только папа.

– Я ничего не слышу, говорите громче!

– Так и должно быть.

– Какое-то стрекотанье в ушах!

– Это цикады.

Тут только Лиза обнаружила, что на ее вопросы отвечает не кто иной, как Григорий – они идут с ним по очень густой аллее, в кромешной тьме, а остальных пилотов поблизости нет.

– А где же Кузьма Иванович? – спросила она, оглядываясь.

– Сдает груз, документы.

– А Веня?

– В диспетчерской.

– Куда ж вы меня ведете?

– Как – куда? В гостиницу «Полёт». Часов пять у вас еще есть, сможете отдохнуть. Чаю для вас раздобудем.

– Не-нет! – воскликнула Лиза. – Что вы, мне ничего не надо! Только не спать. Я не смогу. Я пойду куда-нибудь, покажите мне, в какой стороне море, я хоть взгляну на него вблизи.

– Одну я вас никуда не отпущу.

– Почему?

– Не имею права.

– Да? А кто вам это сказал? С чего вы взяли?

– Не будем вдаваться в подробности, – сухо ответил Григорий. – Решение экипажа не обсуждается.

Надо сказать, что Григорий к тому времени тоже был сильно увлечен Лизой, и когда она сказала, что пойдет одна к морю, сердце его радостно заколотилось – он понял, что это именно та девушка, которую он искал. Григорий и сам был неординарным, тонко чувствующим человеком, и для него, несмотря на пятилетний стаж работы, скоростные перемещения по пространству планеты с преодолением временных и географических поясов помимо служебного значения, по-прежнему имели глубокий романтический смысл. Так что переживания Лизы, ее возвышенное и смятенное состояние были ему близки и понятны.

Море, к которому они подошли, было спокойным и плоским, с лунной дорожкой посредине. Звезды над ним были почему-то крупнее и светоноснее тех, которые Лиза видела во время полета. Григорий объяснил ей, что это от испарения, от насыщенности нижних слоев атмосферы земными парами. Лиза, сняв туфли, пошла по воде вдоль берега, брызгая и резвясь, как только может резвиться у теплого моря девушка севера. Когда она повернула обратно, она увидела, что Григория на берегу нет. На миг она испугалась, но тут же поняла, что он в море. Пилот плыл по лунной дорожке, возмущая вокруг себя воду, брызгаясь яркими брызгами во все стороны, и плечи его влажно светились.

– Можно и я? – крикнула Лиза, чувствуя уже свою зависимость от этого человека.

– Что вы сказали? – спросил Григорий издалека, но голос его прозвучал совсем рядом.

– Я тоже хочу! Можно?

– Полезайте! Но учтите, потом будет холодно!..

Лиза скинула легкое свое платье и поплыла к нему, фыркая и смеясь, оттого что кругом было много теплой соленой воды, светила луна, а впереди, навстречу ей тянулись руки милого человека Григория.

Достигнув друг друга, они счастливо засмеялись, перевернулись на спину и полежали рядом на воде, глядя в небо. С низкого берега вдруг взлетел самолет и, рокоча, мигая огнями, взмыл над морем. Пальцы Лизы коснулись руки Григория.

– Что ж он так поздно?

– Почему поздно? Всё относительно.

– А куда?

– Кто его знает. Нас всюду на Земле принимают.

– А вы не женаты?

– Пока нет.

Потом они поплыли наперегонки к берегу.

Лиза озябла в своем легком платьице: известно ведь, что ночью температура воздуха ниже, чем температура воды. Штурман Григорий накинул ей на плечи свой форменный китель, но и он плохо согревал Лизу, она дрожала. Тогда штурман, видя это, обнял ее и поцеловал. Лиза всё еще вздрагивала, и когда он спросил, холодно ли ей по-прежнему, она ответила, что нет, это не от холода, а от другого, и что она всегда знала, что это случится с нею не просто так, а где-нибудь в воде или воздухе. А Григорий погладил её мокрую голову и сказал, что так он ее себе и представлял, свою избранницу, и особенно часто думал о ней во время полетов.

Через несколько дней в Ленинграде они поженились. На скромном свадебном ужине все видели, что Николай Петрович, отец невесты, все еще не может прийти в себя от Лизиного поступка, но во главе стола сидела такая блестящая пара, что никто не одобрял его настроения.

– Всё я, всё я, старый дурак, – бормотал старый пилот, подсаживаясь к Лизиному отцу. – У самого дочь, но, знаете, вялая…

Как командир корабля Кузьма Иванович не мог не чувствовать своей ответственности, но как человек он радовался за Лизу и за Григория.

Николай Петрович пригласил дочь на вальс. Так как помещение было небольшое, гости воздержались от танца, дав возможность отцу и дочери напоследок потанцевать.

– Лиза, вальс женщина танцует, слегка откинувшись, – сказал Николай Петрович, улыбаясь. – И головка закинута чуть-чуть влево.

– Хорошо, папа.

И хотя обмен репликами был дружелюбный, и Лиза тотчас откликнулась на его замечание, Николай Петрович понял, что это последнее его напутствие на всю ее дальнейшую жизнь.

Теперь Лиза вместе с экипажем Кузьмы Ивановича, благодаря своему знанию иностранных языков, летает на международных авиалиниях. Из каждого рейса она что-нибудь привозит отцу, из Лондона, например, она привезла ему зонт-трость. Отправляясь по вечерам на прогулку по набережным каналов, он прихватывает с собой Лизин подарок. И каждый раз в долгих воображаемых диалогах с дочерью он пытается ещё чем-либо оснастить ее самостоятельную замужнюю жизнь. «О своем муже, Лиза, нельзя говорить: мой супруг. Так говорят о муже подруги. А о своем только: это мой муж». Он не знал и не мог знать, что представляя Григория, Лиза всегда говорит: а это мой штурман.

У самых дверей Дунин подумал: «А хорошо, если б ее не было дома». Он подумал так не оттого, что не питал к ней никаких чувств, а просто потому, что устал ходить по музеям. Он был не молод и в выходной день любил, напившись кофею, приколоть к кульману ватманский лист и, слегка прищурившись, свободно касаться его остро отточенным карандашом. Он был талантлив, этот Дунин, поэтому каждая линия была нанесена им неспроста. Как и всякому талантливому человеку, Дунину не хватало времени, чтобы подумать о самых насущных потребностях своего естества. Единственно стоящим делом он, конечно, считал нанесение линий.

Тут же Дунин поругал себя за тайную надежду, покачал головой, приосанился и позвонил. Дверь открыла Валентина Евсеевна. Придерживая рукою халатик, она воскликнула:

– Заходите, Илья Николаевич! А вам, видите ли, письмо! Она была приветлива с ним и ввиду его основательности считала Дунина человеком своего поколения.

– А что, разве Лели нет дома? – искренне огорчившись, спросил Дунин.

– Вы ж ее знаете! Приспичило куда-то поехать.

«Милый, – читал Дунин, – не сердись, мне понадобился сегодняшний день. Буду у тебя в шесть часов и всё объясню. А ты не забудь пообедать. Твоя Леля».

Он пожал плечами, улыбнулся Лелиной маме и надел берет.

– Может быть, останетесь позавтракать? – воскликнула Валентина Евсеевна. – У меня свежие яйца и рулет!

Но Дунин торопливо раскланялся. Он знал, что теперь нужно использовать каждый час. Он дошел до стоянки такси, плюхнулся на заднее сиденье и помчался домой. Расстегнувшись в лифте, Дунин в сильном волнении отпер дверь, бросил в прихожей пальто и поспешно скрылся в комнате.

В это время его знакомая, Леля, летела в комфортабельном самолете «ИЛ-18». Как только он пробил облака, и возникло ослепительное синее небо, Леля забеспокоилась и пожалела, что летит, а не проводит выходной день где-нибудь на земле, рядом с Дуниным. Но облака кончились, внизу обозначились леса, озера, а потом пошли холмы с опрятными белыми залысинами на склонах, напомнившими ей голову Дунина. И Леле стало спокойно, как в панорамном кино. «Всё должно иметь своё завершение», – подумала Леля.

Вскоре она увидела очертание береговой линии Белого моря. В иллюминатор било очень яркое солнце, он напоминало ей о путевках на юг, на море противоположного цвета, которые уже приобрел Дунин, и, чтобы забыть о них, она задвинула штору.

Дунин же в эти минуты насвистывал у себя в комнате и, пританцовывая, прохаживался возле кульмана. Он не отводил глаз от ватманского листа, так что иногда он смотрел на него слева, а иногда справа. То и дело на листе появлялись новые линии – прямые, кривые, а иногда ломаные. Он видел, что одни линии получаются лучше, другие похуже, но он понимал, что так всё и должно быть. Однажды он заложил карандаш за ухо, сбегал на кухню и налил себе в чистый стакан остывшего кофе. Тут же он вспомнил, что эту его манеру пить кофе из стакана Леля не одобряет. Так, же, как и привычку класть карандаш за ухо. «Мало ли что», – раздраженно подумал Дунин. Но это было моментальной мыслью, подобно вспышке блица, и в следующее мгновение, обрушив на лист ватмана новую серию линий, Дунин уже думал только о них.

«Странно, – думал он, – когда же они пересекутся? Для этой пары это не так уж существенно, но этим двум пора бы уже пересечься». И, смяв рукой подбородок, Дунин надолго забылся.

Когда машина стала огибать первую сопку, Леля очнулась от забытья и впервые подумала о том, что ей предстоит. Было морозно, воздух пах совсем по-зимнему, и она попросила шофера закрыть окно. С голых склонов сдувало сухой снег, дорога от этого легонько дымилась.

«Ничего, – думала Леля. – Не успею озябнуть. Много времени на одну пощечину не уйдет».

Город начался раньше, чем она ожидала. За три года, что она не была здесь, он выполз к подножию сопок. Дома не образовывали улиц, а стояли свободно раскиданными кварталами.

Леля сказала шофёру:

– Остановитесь у сберкассы.

– Могу, – сказал он.

– А потом поедем обратно, – добавила Леля.

И он повторил:

– Для вас могу всё, что хотите.

Леля вышла, обогнула сберкассу и оказалась в замкнутом широком пространстве, меж силикатных домов. Белое полотно двора было прихотливо исчерчено линиями тропинок. Почти все они пересекались между собой. (Тут на краю сознания некстати возник Дунин). Леля нашла ту, по которой ходила всегда, и пошла по ней. Она умерила шаг, потому что увидела сразу много знакомых подробностей, от которых отвыкла. Крыши в сосульках, окна с висящими продуктовыми сетками, старое объявление, начертанное масляной краской на трансформаторной будке, согласно которому молоко продавали здесь же, с двух до пяти. Несколько радиол, мешая друг другу, что-то играли и пели. По двору от одного подъезда к другому торопились две девушки в нарядных платьях, укутанные шарфами. Одна несла на ладонях блюдо с салатом, другая сжимала в каждой руке по бутылке.

Леля почувствовала вдруг жалость к себе, до того неуместной она здесь оказалась.

Но тут она вспомнила, что за сберкассой ее ждет машина, а еще дальше, на плоскогорье меж сопок, скоростной комфортабельный самолет. А совсем далеко, за морем, за стылыми озерами и кружевными лесами – добрый инженер-конструктор по фамилии Дунин.

И Леля замедлила шаг. Два окна привлекали ее и отталкивали, она одновременно испытывала потребность смотреть на них и не смотреть. Там тоже свешивалась сетка с продуктами и была открыта форточка, из которой, как ей показалось, выходит, подрагивая и мерцая, теплый воздух чужой жизни. Чтобы открыть ее, вспомнила Леля, нужно встать коленом на подоконник. Она ощутила в руке холод задвижки.

И вдруг из парадной, которую она все это время держала под взглядом, вышли два человека. Леля остановилась, а они, не спеша, взявшись за руки, не видя ее, пошли к ней навстречу под пение радиол. Леля застыла на месте. Они приближались.

И тут раздался звук, похожий на тот, который случается при пощечинах. Это Дунин в своей комнате всплеснул руками – линии пересеклись! Он допил кофе, оставшийся в стакане, и поднял с полу гантели. Не отходя от ватманского листа, он сделал несколько упражнений на развитие плечевых и поясничных мышц. Линии пересеклись, он это видел. Но Дунин вдруг почувствовал, как что-то связывает его радость. Он осторожно опустил гантели и навис над кульманом. И понял причину своего разочарования: на снежной равнине листа появилось много новых линий, жаждущих пересечения. И пока они множились, ему, Дунину, не будет покоя.

Он посмотрел на часы и, забубнив какой-то вульгарный мотив, пошел на кухню варить новый кофе. Тут же он вспомнил, что Леля не переносит эту его привычку в минуты рассеянности прибегать к вульгарным мотивам. «Ну, вот еще», – подумал Дунин и запел еще громче. «Зашел я в чудный кабачок! Тру-ля-ля!.. Вино там стоит пятачок. Тру-ля-ля!..» – пел Дунин, радуясь тому, каким удачным получается выходной день. Он знал, что до шести вечера еще много можно успеть.

Они стояли друг против друга на снежной тропинке: Леля и те два человека – маленький и большой. Она наклонилась к меньшему и спросила:

– Ты кто? Тебя как зовут?

Он ответил:

– Антоша. А ты?

Она рассматривала его недоверчиво и пристрастно. Потом нащупала в кармане два мятных леденца, которые выдают в самолете, и вложила их в его руку.

– Ты с самолета? – спросил мальчик.

– С самолета.

– А вам соль давали?

– Давали.

– А где она?

– Не помню… Наверное, съела.

– Ну-у… – сказал он разочарованно и прошел мимо.

И Леля тоже, не подняв головы, чтобы не взглянуть на большого, повернулась и пошла прочь со двора. Ее никто не нагнал, не окликнул, разве что одна молодая пара пересекла ей путь: юноша нес два графина с пивом, а девушка блюдо рыбы в томате – на вытянутых руках. «В общежитии свадьба», – подумала Леля.

К трем часам Дунин почувствовал, что голоден, и, не надев пиджака, в пальто, накинутом на рубаху, пересек трамвайный путь. Он прошел два квартала и в доме семнадцать, где помещалось кафе, стоя за мраморным столиком на слякотном грязном полу, стал обедать. Сначала он съел порцию трески в томате, а после сосиски, почему-то пахнувшие противогазом. Но Дунин этого не замечал. «Милая, – думал он, милая, добрая Леля!» Он был все-таки одиноким и остро это иногда ощущал.

В это время Леля неслась по дымящейся поземкой автостраде к аэропорту. Еще в городе, на автобусной остановке, водитель с согласия Лели подсадил к ней мужчину и женщину. Они теперь подсчитывали там, на заднем сиденье, во сколько им обойдется, в сравнении с поездом, самолет. Оказалось, что самолет выгодней, а главное удобней. А Леля в это время думала о своём. «Дура я, дура, – думала Леля, не отрывая глаз от дороги, – этому не будет конца, хотя всё и закончилось».

– А я ведь вас знаю, – сказал водитель такси. – Вы нас английскому учили в вечерней школе. Лично для меня бесполезный язык.

– Очень может быть, – сказала она.

Когда они подъехали, посадку уже объявили. Лайнер стоял на том самом месте, где его оставила Леля. Она подходила к нему, как к спасительному ковчегу, который один только может вернуть ее в другую жизнь, к маме и Дунину.

Дунин, не читая газет на стендах, не рассматривая афиш, не замечая прохожих, ринулся к дому. В эти минуты лайнер, ревя четырьмя турбинами, весь задрожал и тронулся с места.

Дунин поднялся в лифте лишь на пять этажей, то есть, метров на двадцать. Лайнер же в эти секунды взмыл в небо и вскоре на семь тысяч триста четырнадцать метров стал ближе к Солнцу.

Дунин выключил свет в прихожей, пересек комнату и подошел к кульману, а лайнер в это время прошел над Кандалакшской губой.

Тогда Дунин взял карандаш, и мысли его потекли гораздо быстрее, чем любой, самый скоростной самолет.

Леля, слегка утомленная своим путешествием, зашла в гастроном, потому что знала, что на кухне у Дунина, как всегда, пусто. Она позвонила, и он ей открыл. Они постояли в прихожей, обнявшись, как полагается жениху и невесте после целого дня разлуки, а потом Дунин повел ее в комнату, к письменному столу. Он уже давно мысленно переживал эту минуту.

– Вот смотри, видишь, – сказал он, но она перебила.

– Погоди. Знаешь ли ты, где я была?

– Знаю, – сказал он, – ты летала туда, в этот город. Ты пахнешь турбовинтовым самолетом «ИЛ-18». Смотри, что я хотел тебе показать…

– Постой. Но ты знаешь, почему я летала?

– Естественно знаю, – сказал Дунин. – Ты любишь его. Как твое самочувствие? Тебя не мутит?

Она кивнула и села в кресло.

– Немножко.

Он принес ей воды. Она выпила.

– Но теперь всё с этим покончено. Знаешь, когда за два часа совершается то, о чем думаешь три года…

– Быстро, да? – улыбнулся Дунин. – Наши пассажирские лайнеры и впредь будут летать выше всех и быстрее всех! Вот посмотри…

– Что это?

– Видишь, линии альфа и бета пересеклись?

– Хорошо, – сказала она. – Я всегда в тебя верила. Сейчас я прилягу на полчаса, а потом приготовлю салат. А завтра я сделаю тебе рыбу в томате.

– Отлично! – сказал Дунин. – Но мне кажется, я сегодня что-то подобное ел.

А ведь шести еще не было!

Летайте, летайте самолетами Аэрофлота! И у вас всё устроится.

В четверг он ясно понял, что страдает от колебаний. «Да», сказал он, а сам подумал: «Нет». «Хочу», но в тоже время и «не хочу». И всё, как оказалось, всё на свете имеет своё зеркальное отражение. Он мог встать и не встать, пойти побить Щукова и не пойти побить Щукова. «Гм-м, – размышлял Кожин, – что же я могу сделать без колебаний?» И, еще поразмышляв, он пошел по малой нужде.

Однажды Кожину не спалось. На рассвете он подошел к окну и увидел, как по пустому проспекту тягачи тянут смирную покуда ракету. Вокруг нее, как пчелы вокруг беспомощной матки, жужжа роились мотоциклисты.

«Дождь будет», – подумал Кожин, взглянув на небо, и шумно зевнул.

С адмиралом Тучковым у него водились такие беседы.

Кожин. Хочу, адмирал, отправиться в экспедицию на Багамские острова, но непременно под парусами, непременно чтобы под бом-брам-стакселем и чтобы под бом-брам – ёкселем-мокселем.

Адмирал. Хе-хе-хе…

Кожин. Не желаете ли возглавить?

Адмирал (строго). Вы о чем это?

Кожин. Всё, всё, всё! Я передумал.

Кожин однажды проснулся и обнаружил, что во сне сочинил стихи:

Он подумал и мысленно поставил слово «иностранцы» в кавычки. Потом и слово «танцы». Ничего не оставалось, как закавычить и «танцевал».

Получалось какое-то иносказание.

Кожин красотою не отличался, у него был утиный нос и вывернутая, как у верблюда, губа. Зато у него была красивая кепочка. «Кожин, а Кожин, продайте кепочку. Неужели вам жалко?» – говорили дочери адмирала Тучкова Вера, Надежда, Любовь, и мать их София. Кожин бросал кепку на пол, топтал, но продавать не хотел.

Дома у Кожина были люди. Они принесли с собою выпивки и закусок, но ожидая его, как-то всё съели и выпили. Оставалась лишь рюмка портвейна. Кожин подумал о ней, но в это время её выпил Щуков. Он сказал, улыбаясь: «А вот и Кожин пришел!»

Однажды они гуляли с Симочкой, но пошел дождь. Они зашли в какой-то дом, там, в красивом лепном зале, шло собрание. Кожин с Симочкой сели в задних рядах и задремали. Сквозь дремоту он услышал: «Есть еще желающие выступить в прениях по докладу?» Кожин вздрогнул и сказал: «Есть!» Он вышел на трибуну и выступил. Он сказал: «Проделана большая работа. Надо оставить всё как есть, но немного подновить». Симочка боялась скандала, но всем понравилось, ему долго хлопали. Кто-то даже крикнул: «Вот кого надо в бюро!» В бюро его не избрали, а лишь в ревизионную комиссию.

Тем временем дождь кончился, и они ушли.

– Вот видишь, я везде востребован, – сказал Кожин. – А ты нигде, Сима.

Кожин однажды шел и увидел посреди мостовой девушку с отбойным молотком. Она долбила асфальт и куски отталкивала. Неподалеку, в тени, стояла бутылка кефира. Кожин открыл ее, достал из кармана французскую булку и стал завтракать. Девушка, продолжая работать, с интересом на него посматривала. Она была бронзовая от загара. Потом она подошла и спросила: «Посмотри, у меня нос не облез?» Он отдал ей полбулки и полбутылки кефира. Так они вместе позавтракали. А потом и еще несколько раз. Но не ужинали ни разу.

Однажды Кожина пригласили в гости в приличный дом. Он пришел, опоздав на двадцать минут, и к тому же с мороженым. Сидел в гостиной, доедал, а все молчали. Доев, спросил: «где у вас можно руки помыть?» Ему показали.

Потом он сел за пианино и стал играть вальс Сибелиуса. Это за ним водилось: как увидит пианино, так – вальс Сибелиуса. Потом все ели пирожки с капустой, потеряв к нему интерес, а Кожин всё так и играл вальс Сибелиуса.

Гуляя по городу, Кожин иногда обнаруживал, что его преследует кто-то чужой. Ему, например, постоянно попадались на глаза такие объявления: «Запрещается работать вблизи кабеля связи без представителя кабельной службы!» Или: «При буксовке в низких заболоченных местах не повреди кабель!» И просто: «Береги кабель!»

«Кабели, кабели…» – ворчал Кожин. И уходил в Летний сад. Он прятался там, где кусты образуют как бы сад внутри сада. По четырем углам его стоят четыре отвратительных старика, изображающих в любую погоду Страдание, Внимание, Радость и Иронию, а посреди клумбы еще – более жуткий Двуликий Янус. Все-таки здесь он был среди своих.

Кожин любил посещать вокзалы. Иногда он ходил на Московский к отправлению «Красной стрелы». Заболтав проводника, он оказывался в вагоне-буфете и выпивал там, в обществе командированных артистов, граммов сто коньяка. Затем возвращался на перрон. Когда поезд трогался, и командированные осоловело глядели из окон, он подымал руки и дирижировал «Гимном великому городу». Сам он не любил ездить в поездах.

Друг и собутыльник Кожина Бирман работал на фабрике учебно-наглядных пособий в цехе глобусов. Кожин любил у него бывать. Как придет, так начинает крутить глобусы, приговаривая: «Пош-шел!.. Пош-шел!..» Однажды в соседнем цехе что-то загорелось. По местному радио объявили о пожаре и заодно поздравили всех с началом учебного года.

Кожин всем жаловался, что его хотят вовлечь в какую-то организацию и получить с него вступительный взнос. Один и тот же человек проходу не дает, всё время требует двадцать копеек. Жалобой заинтересовался адмирал Тучков. Поразмыслив, он сухо сказал: «Попробуйте угостить его пивом».

Жалоб от Кожина больше не поступало.

Чтобы иметь заработок, Кожин иногда приходил в райисполком и интересовался в очереди, не желает ли кто-нибудь облечь свою претензию в художественную форму. Все отказывались, но один старик с радостью согласился. Так появилась на свет ходившая позже по рукам поэма: «Письмо председателю райисполкома товарищу Ширакову». Она начиналась строками:

Ну, и так далее.

Там были голодные, скрюченные ребята. И был с ними калека Исаак. Раненый, контуженый, стреляный, простуженный. Руки-ноги ему на фронте перебило, не помнит, как и домой добрел.

Хотел Исаак ребят накормить, да нашел в кармане только пуговицу. Хотел ребят распрямить, – не хватило сил. Так и сидели они в узбекских кибитках – тощие, злющие, как зверьки. А возле них лежал Исаак, шинелью накрытый, больные руки-ноги под себя подбирал.

Пришла однажды Самойленко из Наркомпроса, с собою Антонину Павловну Хлебушкину привела и говорит:

– Иди, Исаак, отдохни.

Исаак поднялся, шинель на плечи накинул и побрел отдыхать, куда – никто не знал.

А зверьки смотрят на Антонину Павловну, будто думают: «Хорошо бы тебя, Антонина, слопать. А Самойленкой закусить». Так и на заборе написала: «Убьём тебя, новый директор!»

А Антонина не из таких. Антонина своего двухгодовалого сына схватила в охапку, принесла зверькам, положила на вшивое одеяло и говорит:

– Вот вам, убивайте покуда.

А сама пошла.

У соседнего детского дома выпросила двадцать кило свеклы, в Наркомпросе – пять буханок хлеба, дома у матери – кастрюлек, у знакомых – посуды. Притащила всё к зверькам, говорит:

– Вставайте теперь. Варить будем.

Смотрит, а зверьки-то с сыночком на вшивых тех одеялах на четвереньках ползают, забавляются. Сынок хохочет, а зверьки: «Гав-гав! Р-р-р!..»

Затопили они рваными галошами, стали свёклу варить. Потом разделили поровну и поели с хлебом.

Вот и не захотели они ее убивать…

Секретарь узбекского комсомола Ядгар Насреддинова, худенькая девушка с косичками, душой болела за детский дом. Она попросила все другие комсомолы помогать, кто чем может.

И они помогали.

Однажды в декабре 1942 года в Москве выдавали крупные маринованные сельди. Аня Панкратова и говорит своим подругам – Масловой, Уткиной, Бирюковой и Шелудаковой:

– Подруги, не будем этих сельдей есть. Направим их в Ташкент, в наш подшефный детский дом, пусть полакомятся.

И направили.

А у военных строителей было иначе. Там они посовещались, ремни на один пролет поубавили, Карай-Беда и говорит:

– Будем, товарищи, им каждый день по восемь-девять пайков посылать.

Помогали, кто чем мог: Оренбург – пшеном, Киров – сушеными грибами, фронт – добрым словом.

«Здравствуйте, всенародная советская мать, Антонина Павловна!» – писали ей с фронта.

А что она сделала-то, а она ничего. Ездила в Клин, брала там кое-кого.

Кто сам мог есть, тому хлеба давала, а кто сам не мог, тому питательную клизму ставила.

Сама в семиверстных сапогах, в телогрейке, мода-люкс по тем временам. Худенькая, востроносенькая – уж какая там мать, тем более всенародная.

Однако обзавелась она сыновьями. Доставалось ей по пятнадцать – по двадцать сыновей в год.

А с ним, значит, было так. Сначала он был сыном законных родителей. Жили они под Ленинградом, в селе, пока немец не пришел, а когда пришел – перестали жить. Отца повесили, мать засекли, а Витя в лес убежал. Сидел там волчонком, потому что от людей уж ничего хорошего не ждал.

Однако подошли советские части. Был меж нашими одинокий полковник Глебский. Отмыл он, отогрел пацана и сказал ему:

– Будешь мне сын.

Так бывало вовремя войны. Стал Витя – Глебским. Поехали они с отцом в Ташкент. Отец побыл немного в мирной жизни, а потом снова уехал на фронт, чтобы добить зверя в его логове. Пока добивал, самого ранило да контузило. Приехал он насовсем в Ташкент, не успел немного с сыном побыть, а его уж и на лафете повезли.

Случилась меж теми, кто за гробом шел, Хлебушкина. Она Витю привела к себе, слёзы утерла и сказала:

– Будешь мне сын.

Был Витя один раз сыном, был другой раз сыном, стал дважды сиротой. Выбрали его за это председателем детского совета. А Антонина сыночком назвала.

Военный гостинец сладок да недолог.

Съели они пшено, съели грибы, съели селедки. Вот и пришел однажды к Антонине повар Карим.

– Антонина, Антонина, – говорит, – кушать надо, а варить нечего.

Села Антонина плакать. Думает: «Где же я столько провизии наберусь – на двести ртов?»

Подходит сзади Витя Глебский со старшими ребятами, окликает ее:

– Мать…

– Чего тебе? – спрашивает Антонина Павловна.

– Полно плакать-то, – говорит Витя. – Дай нам метрики. Мы с ребятами на фронт подаёмся.

– На фронт?.. Чего вы там забыли, на фронте?

– Сражаться будем. Наше дело правое. И аттестаты получать. Ты нашими аттестатами всю свою ораву прокормишь. Дай метрики, мать.

Не дала она им, конечно, ничего, кроме материнского поцелуя да легкого подзатыльника.

Но всё-таки после этого нашлась она что варить. Брюковки или там или свеколки мороженой, но, как сейчас помнит, сварила.

Сыновья были разные: беленькие, черненькие, каштановые. И появился один рыжий. Его привезли из блокады. Он вытягивал шею и ловил воздух ртом. Но потом, когда он поймал, надышался, ему сказали:

– Еды у нас не очень много, но тебя-то, дистрофика, накормить хватит. Ешь!

И он стал есть и съел сколько мог.

– Наелся? – спросили его.

– Наелся…

– Ну, теперь утрись, да пойди, отдохни.

Он отдохнул, но потом снова почувствовал признаки голода. И подумал было пойти об этом сказать. Но ему стало совестно. Он знал, что еды осталось немного, и не смогут ему всю скормить.

Тогда он подумал, что раз еды мало, то всё равно на всех не хватит и от неё никто не станет сыт. Но ему было совестно.

Тогда он подумал, что если встать ночью и съесть ту еду, то вовсе никто не узнает. Но ему было совестно.

И тогда он пошел.

Он разбудил двух дистрофиков, чтобы не так было страшно, и сказал им, что у него есть еда. Дистрофики при этом моментально вскочили, так как спали и видели еду во сне.

Они вдвоём держали веревку хилыми своими руками, а он, обвязавшись ею, спустился вниз. Там, в холодке, на шнурах, чтобы не достичь было крысам, висели две военные колбасы.

Тогда он сломал одну и стал есть, а сверху на него глядели дистрофики, упрашивая большими глазами о колбасе. Он, не переставая есть, кинул им кусок, но в отверстие не попал, и кусок шлепнулся в пыль. Он скоро почувствовал, что колбаса была очень соленой. И ему захотелось пить. Рядом стояли бутылки с хлопковым маслом. И он пил, задрав голову, а сверху смотрели большими глазами дистрофики, умоляя о масле и о колбасе.

Он сунул кусок колбасы за пазуху и приказал им, чтобы вытаскивали, и они потянули веревку изо всех сил. Но известно из каких-то законов физики, что двум дистрофикам одного не поднять. Когда он понял это, он стал просить, чтобы они хоть спустили ему воды. Но они, не желая без колбасы быть виноватыми, бросили веревку и побежали на тонких ногах.

Утром его нашли с запекшимися губами и стали промывать изнутри и снаружи. Он был жив, раз вытягивал шею и ловил воздух ртом.

– Наелся? – спросили его.

Он прошептал:

– Наелся…

– Ну, теперь утрись и пойди, отдохни.

Это ему сказали блокадники: три брата Бурштейны, Валя Андреева, Зоя Лаврова и другие.

А Антонина погладила его по рыжей стриженой голове, потому что и это был ее сын.

В Варшаве, когда умолкли дойры и она встала, сияющая, около рампы, ей устроили бурную овацию и вручили диплом. Но это спустя много лет после того, как она осталась под тёмным ташкентским небом одна, с братишкой Фархадом.

В Москве её, тоненькую, юную, со множеством блестящих косичек, приветствовала молодежь всего мира. Но это потом, а сначала она взяла Фархада, своего несмышленыша, за руку, и они пошли в детский дом.

В Хельсинки ей снова кричали «браво», но перед этим она сидела в углу, спрятавшись от людей, вздрагивая от каждого прикосновения или слова.

В Бомбее, в Калькутте, в Шанхае, в Рангуне она заражала людей жизнерадостностью и весельем, но для этого нужно было сначала, чтобы русская женщина Антонина Хлебушкина посадила ее к себе на колени и пропела на ушко: «Наша Тома горько плачет, уронила в речку мячик, тише, Томочка, не плачь, не утонет в речке мяч».

И еще для этого Хлебушкиной нужно было не спать по ночам, добывать хлеб и простыни, ругать за плохие отметки, мыть, стирать, заплетать косички, укладывать вечером и будить по утрам.

Вот только тогда Тамара встала, улыбнулась, и пошла по планете – танцевать.

Витька Глебский еще долго был Витькой, а только уж потом подполковником стал.

В военном училище получал от матери посылки с яблоками, с шерстяным домашним вязаньем и письма. А когда подошел отпуск, помчался домой.

Так торопился, что не стал ждать своего законного поезда, а уцепился за чей-то чужой. Схватил намертво поручни последнего вагона, да так и ехал, прижавшись к холодной запертой двери. И только уж где-то далеко за Новосибирском курители папирос увидели его за мутным стеклом. Отперли дверь, втащили в вагон и давай растирать водкой руки, ворча: «Куда спешил-то, дурень!» А он улыбался: «Домой».

Вот так, с забинтованными руками, с довольной улыбкой он и предстал перед матерью.

Генерал сказал потом:

– Вот маменькин сынок.

– Без мамы – умру, – говорил Витька.

Но все-таки подполковником стал.

Однажды во двор вошел рыжий моряк – косая сажень в плечах. Он поставил чемодан, огляделся и сказал, что дома раньше такого не было – новый, видно, построили дом.

К нему подошли пацаны и спросили, а кто он такой. Он сказал, что он их брат, тогда они стали выяснять его фамилию, он ответил, что его зовут Генка Лукичев. Пацаны побежали к матери и закричали, что приехал какой-то рыжий, назвался их братом, так правда ли это?

Мать вышла на крыльцо, всплеснула руками и сказала, что правда. Тогда моряк подошел к ней и спросил, за всё ли она его простила?

Мать сказала, что это он зря выдумывает, и велела приготовить для него ванную, отдельную комнату и накрыть для всех праздничный стол.

Но моряк не унимался. Он все ходил следом за матерью. Он сказал, что он отличник боевой и политической подготовки, но только вот простила ли она его?

Она отвечала, что ей и прощать-то нечего, не помнит она за ним ничего.

А сама вызвала повариху и велела ей кормить моряка по особому рациону, чтобы каждый день были блины, пироги и беляши.

Она ему показывала новый дом и всё новое оборудование, и инвентарь. Ему всё нравилось, он расхваливал, а сам спрашивал, простила ли она его.

Ну, она, конечно, ответила, что если и было за что прощать, то уж, конечно, давно она простила и надо ли к этому возвращаться.

Тогда он пришел к ее младшим сыновьям и стал уговаривать их, чтобы не шалили, чтобы не расстраивали мать. Они сказали, что и так не шалят, пусть лучше он научит их сигналить флажками. Тогда он встал в коридоре на табурет и стал учить их, как желать друг другу и матери спокойной ночи на сон.

А она в это время купила ему чемодан персиков и две бутылки вина, потому что на другой день ему надо было уезжать на корабль.

Он сказал ей «прощай» и спросил, простила ли она его.

Она ответила, что вот две бутылки вина – это командиру корабля от матери, а персики – на угощение морякам.

Тогда он поцеловал ее и уехал к себе на корабль.

Когда фашист повесил Витькиного отца и засёк его мать, он подумал своими коричневыми мозгами:

– Капут! Амба! Этого рода больше нет.

А Витька-то Глебский подполковником стал!

Когда Тамара сидела в углу, спрятав лицо меж грязными коленками, казалось, что погиб в ней нормальный жизнерадостный человек.

А сегодня-то Тамаре Юнусовой рукоплещет весь мир!

Когда они все плакали или играли в карты на вшивых одеялах, или переставали говорить от тоски, или крали колбасу, можно было задуматься: что станет с этими чумазыми, выйдет ли толк?

А вот оно как обернулось: Булат Нугматов – инженер, Лена с Надей Кононовы – педагоги, Игорь Матвеев – архитектор, и еще много-много выросло хороших и важных людей.

А всё мать, которая вовремя дала им хлеба, руку на голову положила или поддала шлепка.

Какие же ей теперь сказать слова, как всю нежность к ней выразить?

А вот как: народим-ка ей внуков, пусть понимает, что род наш, хлебушкинский, на этом не кончается, а только начинается, и радость от него еще людям вся впереди.

Сказали – и сделали. И достался матери в подарок сто восемьдесят один внук.

Вот дети теперь пошли! Нет, чтобы вечером дома посидеть, – всё на веселье их тянет. А маленького куда? К бабке! Бабка накормит, бабка последит, бабка уложит.

Расплакался утром Павлик Алышев: «Не пойду в ясельки, пойду к бабуле». Мать уговаривает, бабка ворчит:

– Ладно, хватит ребенка мучать, давай сюда.

Прибежала однажды Любушка Глебская:

– Бабушка, хочу балериной стать, как тетя Тамара Юнусова. Научи!

Отец морщится:

– Выдумывает, не слушай.

– Эх, много ты понимаешь, Витя! – говорит бабка. – Хорошо ли было бы, если бы тогда Тамару учиться не отдала?

Обижается Бохдырчик Юнусов:

– Бабуля, когда наш автобус едет, я кричу-кричу, а он не слышит!

– Ладно, – говорит строгая бабка. – Я ему наподдаю.

И гудит, гудит теперь автобус, проезжая мимо Бохадыра Юнусова, а из окон ему школьники машут, младшие бабкины сыновья.

Но один раз крепко задумалась бабка. Поставили ее внуки в тупик. Прибежали:

– Бабуля, – говорят, – купи нам дедушку большого-пребольшого, у других есть!

Думала-думала, а потом отвернулась.

– Полно вам, – говорит. – Чем вам не дедушка мой заместитель по хозяйственной части, Абдурахман?

Что же там было такого, у этого озера, если и через несколько лет при воспоминании о нем во мне загорается какое-то экстренное освещение, – и щупает, и высвечивает в памяти самые дальние уголки, вызывая отзвуки то ли тоскливой радости, то ли теплой печали? Самая струнка щемящая – где?

Вот мы идем, два незадачливых путешественника, я и Второй. Прошлым вечером, уже в сумерках мы соорудили шалаш, не углядев муравьиных дорожек, и теперь тело болит – и от сырости, и от укусов, и от жестких постелей. Одежду мы на утреннем холодке вытрясли, да нет-нет где-нибудь в паху или на спине зашевелится заблудившийся муравей и пойдет строчить кислотой, пока не найдешь его и не выбросишь с дрожью и отвращением. Костра мы не разводили ни утром, ни вечером, потому что в лесу всё так намокло, что дотронуться ни до чего нельзя было, а дождь не то чтобы перестал, а временно притаился, и тучи ползли из-за озера, наискосок, совсем низко над лесом. Озеро было темным, свинцовым, всё в гребешках и даже у берегов выглядело зловещей пучиной. К нему и подходить не хотелось.

Ну, лесная дорога – известное дело, она и в жаркие месяцы не бывала твердой, потому что солнцу не удавалось пробить заросли и высушить эти глубокие рытвины, колеи, оставшиеся, может быть, от телег прошлого века. Бог мой, какие лужи нам встречались, да это, пожалуй, уже и не лужи были, а маленькие пруды со своей растительностью, с лягушками, пиявками, разными водоплавающими жуками. Кое-где был возле них объезд – по кустам, по пенькам и корягам – кое-где не было, так что идти в дождь по такой дороге в обуви не имело никакого смысла, и мы шли босиком.

Вот мы идем, справа озеро, слева чаща, и вдруг дорога твердеет, подымается вверх, и, взойдя на пригорок, мы видим березовый лес, ослепительно белый, с влажными черными прочерками, мы входим в него, в глазах рябит, голова кружится, под березами россыпи ярких лисичек и мокрые ягоды костяники, а дорога с двумя неглубокими колеями где-то в глубине рощи делает классический поворот… Может быть, это?..

Ну, деревня. Деревня, каких много нам попадалось: одна улица вдоль дороги, другая, вырастая из середины ее, уходит к воде, и там, среди зарослей тростника – мостки, лодки. Чисто всё, темные словно разбухли от влаги, тропинки разрыты дождевыми червями, трава блестит. Ни кур, ни собак, ни людей. Мы в одно окно постучали, старуха вышла на порог и рукою – к озеру:

– Там, там… туды идите, там Тамарка, она принимает.

Встретили женщину с ведром отрубей. Губы сжала, головой покачала:

– Н-не-ет… У меня дочки. Вон к Тамарке пойдите, третий дом отсюдова, она вас возьмет.

А тут снова дождь пошел, да нам уже было все равно. Тропинка к дому совсем ушла под воду, и мы шлепали по шелковистой траве.

Дом был открыт, никто не выходил на наши призывы, мы заглянули в кухню, в комнату, оставив на полу мокрые отпечатки. Печь была вытоплена, пахло жареной рыбой и разваренной кашей, и сразу захотелось посидеть возле этой печи, в ее теплом облаке, на лавке, возле целлулоидной куклы.

По ступенькам мы спустились в крытый двор, высокий, с обнаженными стропилами, наполовину занятый сеновалом, вспугнули кур, потревожили поросенка и через воротца вышли снова в дождь, в огород, в заросли сочной зелени.

И сразу в глаза – в глубине, возле бани – блестящее от воды тело, темные руки, ноги, загорелые до колен, и всё остальное – неестественно белое. Нагнулась над кадкой, зачерпнула воды и крикнула кому-то в маленькое окошко:

– Танечка, ты держи ее, держи, не отпускай!

Выпрямилась во весь рост и тут увидела нас. Вскрикнула, вбежала в баню, бросив ведро. Всё это в доли секунды, мы не успели даже отступить, спрятаться.

– Что вам нужно-то, дьяволы? – спросила из-за двери.

– Да мы уйдем, уйдем, – сказал я одеревеневшими губами.

– Кого надо?

– Обсушиться! – крикнул Второй.

– Ну… посидите где-нибудь там, я скоро.

Мы вышли тем же путем на крыльцо, охватив взглядом всю домовитость чужого хозяйства: поленницу дров, кирпичи, грабли… всякие колышки, скляночки… Дождь был косым, и сухой оставалась лишь половина крыльца, брызги долетали до нас. С водостока в переполненную кадку с треском и бульканьем падала вода. А в окне напротив уже появилось бледное пятно лица, и в другом доме, и в третьем.

Идти было некуда. И мне вдруг стало радостно оттого, что льёт дождь, в лужах лопаются пузыри, а у нас есть надежда никуда не уходить от этого теплого, меченого соседями дома.

Потом парились в бане, прогрелись до самых костей. И, как бы приобщившись уже к тайнам этого дома, выбегали, в чем мать родила, за холодной водой в огород.

И вот, распаренные, прилизанные, с шелушащимися носами, сидим в кухне в сухих шерстяных носках.

Старшая Таня, смуглая девочка лет десяти со вздернутым носиком на тонко очерченном, совсем не деревенском лице, кормит маленькую. Тамара с непросохшими еще волосами, ухмыляясь, отворачивается то к буфету, то к печке, а потом, вдруг отвлекшись от нас, запевает:

– Ириночка любит кашку? Лю-юбит!..

Она ставит на стол сковородку жареных лещей, миску каши, кувшин молока.

– Кушайте, говорит, – чего смотрите, кушайте!

Мой спутник вопросительно взглядывает на меня и, порывшись в недрах отсырелого рюкзака, выставляет на стол флакон спирту.

– Мужик-то есть в доме? – весело спрашивает он. Так, на всякий случай, с тайной поддевкой.

– Мужик-то? Есть, – спокойно отвечает Тамара.

– Где же?

– А рыбу ловит.

Таня говорит, чтобы нам было яснее:

– Он рыбу на озере ловит. И эту он наловил.

Тамара сыплет угли в самовар, смахивает тряпкой сор, упруго нагибаясь и разгибаясь.

– Какая же рыба в такую непогоду, – тусклым голосом говорит Второй. – Рыба сейчас сытая.

– А ему всё нипочем!

– Так, может, мы подождем? – говорю я.

– Да нет, ждать нечего, – усмехаясь, отвечает Тамара. – Кушайте. Он когда еще придет. Да он и непьющий.

Мы тычем вилками в рыбу.

– А ты с нами не сядешь?

– Сяду. Вот сейчас с самоваром управлюсь.

«Лучше бы она не садилась, – думаю я. – Поедим наскоро, как случайные путники, переждем дождь где-нибудь на лавке, а сядет, так это уже гулянье, три рюмки, дым, разговоры всякие, как это рыбаку покажется, кто знает». Но она достает из буфета лафитничек и, мазнув по нему пальцем, ставит на стол.

– Мне тю-ютельку, – говорит. – После бани можно.

И едва подносим стопки к губам, – в такую тихую, всегда слегка церемонную минуту, – как на крыльце слышится топанье, шарканье.

– Ну вот, – говорит Тамара. – Пришел.

Мы замираем и, пока в сенях стучат сапоги, сидим со своими стопками в пальцах в неловком оцепенении.

А в распахнувшейся двери стоит в брезентовом капюшоне мальчишка лет двенадцати с куканом рыбы. И с плаща его, и с рыбы стекает вода.

– Вот он, наш мужик, – говорит Тамара и смеется над нами не то укоризненно, не то зло, но не слишком зло, а оставляя надежду на взаимное дружелюбие. – Валерка, поздоровайся.

– Здрасть… – бурчит Валерка и смотрит на нас исподлобья.

– Сперва мыться или кушать будешь?

– Кушать…

– А вы-то правда подумали, что мой мужик идет? – уже миролюбиво сказала Тамара. – не-ет, мой мужик не войдет. Он далеко.

– Служит?

– Сидит.

– За что, если не секрет?

Ответила не без гордости:

– За драку.

– Ну… – с видимым облегчением говорит Второй, – в таком случае… за плавающих и путешествующих!

И как бы закрепляя тему собственного достоинства, Тамара кивает на старших детей:

– Москвичи! Из самой Москвы. Сестрины дети.

– Из Москвы? Где там живете?

– На Бутырском валу, – говорит Валерка.

– Дом девятнадцать! – скоренько добавляет Таня.

У нее густая шапка волос, живые глаза, и в облике ее уже прорисовывается девушка, на которую скоро будут пялиться москвичи в вагонах метро и в троллейбусах.

Какое-то время еще продолжается неловкость, пустоты, потом пошел вольный разговор, ладный и неукротимый, как пробивающий себе путь весенний ручей. Тамара рассказывала, как недавно ночевали у нее туристы – сорок человек, ступить было негде! – и чего они ей оставили: масла килограмма два, три пачки сахару, мясных консервов, крупы всякой…

– А еще жених с невестой до этого были! – подхватила Таня.

– Те одну ночь ночевали. Женя и Лена.

А мы рассказали про муравьев, и они все смеялись.

– А вы надолго пришли? – спросила Таня и уставилась на меня.

– Вот отогреемся, высохнем…

– Поживите, – сказала Тамара. – Всё веселей. Торопиться некуда, дождик этот надолго. Вот сейчас чаю напьемся, в карты сыграем, потом уху будем варить…

И потом, за картами, когда мы вчетвером резались, каждый за себя, в подкидного на щелбаны, когда с окон стекали капли, а на их место тут же шлепались новые, когда ходики мерно щелкали и ошалелые мухи звенели где-то под абажуром, когда слева от меня, положив руку на мое плечо, стояла босоногая Таня и всё мне подсказывала, а я шлёпал её по лапке, чтобы не кусала ногти, я вдруг подумал, что это, может быть, самые счастливые минуты нашего путешествия.

И всё-таки я не об этом.

Другой день начался хозяйственными заботами. Мы пилили дрова, Валерка колол, держась независимо и молчаливо. Иногда к нам во двор прибегала Таня, по лестнице взбиралась на сеновал, всё кричала сверху: посмотрите, где я! Посмотрите! – веселилась сама с собой, приглашая и нас разделить ее веселье.

Перед обедом, когда мы умывались, поливая друг другу, пришла соседка в полиэтиленовой накидке и, остро глядя на нас, спросила:

– Тамара, соды немного у тебя не найдется?

Тамара дала ей соды.

– А эти кто ж такие?

– Да просто туристы, дождик пережидают.

– А-а!.. – Веселое возбуждение нашло на соседку. – А то я думаю – идут в дом, а ты с детьми в бане, думаю – что там у них выйдет?..

– Так это ж вчера было, теть Поль!.. – сказала Тамара.

Соседка ушла, и в доме снова не стало тревоги и недоверия, все занялись своим делом. Я чинил Танину куклу, она сидела на лавке, обхватив мою руку, Валерка и мой спутник сооружали, присев у порога, еще одну удочку. Тамара накрывала на стол, одновременно развлекая Иринку. И вдруг в окна ударило солнце, засверкали капли, в комнате обозначились свет и тень.

– Солнышко, солнышко! – захлопала в ладоши Таня.

– Ну вот, на погоду идет, – сказала Тамара. – Садитесь обедать.

Потом окно стало затухать, меркнуть, но тут же снова озарилось.

Валерка спросил:

– Рыбу пойдете ловить?

– Может, дела какие есть? – спросил я Тамару.

– Пойдите, нет никаких дел.

– И я, и я! – закричала Таня, снова схватив меня за руку.

Что-то стало тревожить меня в этой милой, слегка капризной привязанности. В том, как она неотступно следовала за мной, ловила мой взгляд, слегка позировала, если знала, что за ней наблюдают, я увидел какую-то для нее угрозу: ведь мы должны были скоро уйти. Я сказал об этом Тамаре. Она ответила:

– Безотцовские они. Безотцовские всегда привязчивые.

И вот берег озера, деловитый Валерка и мой спутник, а мы с Таней праздные, ну что ты будешь делать – держит меня за руку, не отпускает.

Кричит:

– Мы червей вам будем искать! Валерка, тебе личинка нужна? Валерка, а я знаю, где шитики!

– Ничего мне не надо, шла бы лучше домой, всё равно в лодку четверых не возьму.

– Ну и не бери! Мы с берега будем ловить, правда? – Это ко мне. – Я одно место знаю, там вот такие серебряные рыбки… И золотые.

– Вон туда поплывем, говорит Валерка, вставив уключины. – Ну, поедете?

Таня сжимает мою руку, почти виснет на ней, шепчет:

– Я тебе покажу, где шитики…

Не поеду я, пока можно. Не поеду.

– Оставьте мне, – говорю, – одну удочку. С берега побросаю.

– Как хотите. Тут сплошная треста. – В голосе Валеркином слышится осуждение. А Второй уже весь в азарте, весь в деле, ничего вокруг себя не видит.

– Счастливо вам! – кричим с Таней. – Щуку с руку! Ни пуха, ни пера!

Облака плывут, отражаясь в утихшем озере, в ноздри бьёт крепкий запах луговых испарений. В прибрежных зарослях носятся, внезапно замирая, голубые стрекозки. Чмокая веслами, медленно движется лодка. А на кромке песка стоит девочка в черном пальтишке с поднятым воротником и поет что-то невнятное, почти без мелодии:

– Маленький глупый дельфин!..

Устроили праздник. Тамара нажарила рыбы, накрошила луку с яйцами, я в хозяйских галошах сходил в магазин. Она кофточку надела розовую, хорошие туфли, вынула из шкафа патефон. Я бросился рассматривать все подробности – боже мой, как давно это было: ручки, зажимы, рычажки. А пластинки, святые реликвии, – «Кукарачча», «Брызги шампанского», «Тайна». Если во время игры сдвинуть рычажок в левом переднем углу, чтобы нормальное пение вдруг превратилось в идиотскую скороговорку: («Уменяестьсердце! Аусердцатайна!»), а потом увести его в обратную сторону, до сплошного мычания, то получится полная иллюзия детства.

Тане этот эксперимент очень понравился, и она повторила его несколько раз.

Но детей, наградив конфетами, отправили спать в чулан. Сами выпили. Тамара, положив локти на стол, спрашивала:

– Может, уехать, а?.. Я ведь из-под Вышнего Волочка. Мать у меня там, тетка. А он отговаривает…

Из-под клеенки достала письмо.

«Дорогая жена Тамара! – писал хозяин дома. – Сроку мне остался ровно год, перебейся как-нибудь, картошки посади побольше, рыбу, которую Валерка поймает, можно частично посолить, повялить. Грибов можно насушить, за брусникой пусть сходят. Но дом не оставляй и к матери не уезжай. Получил я от добрых людей на тебя письмо, будто ты сблядовалась, если всё правда, как они пишут, то смотри, Тамара, кровь мне к глазам приливает… Но я не верю, они, суки, меня на суде оговаривали и тебя хотят оговорить».

Дальше снова шли советы по ведению хозяйства.

Тамара всплакнула.

Потом были танцы. Мне и танцевать-то не хотелось, но она сама меняла пластинки и подходила то к одному, то к другому, соблюдая очередь. Танцевать с ней было нелегко, она не слушалась, а вцепившись крепкими негнущимися руками, ходила по-своему, с отсутствующим выражением на лице, следуя какому-то только ей известному ритуалу.

Так мы, расщедрившись, не жалея себя, веселили ее, чтобы ей осталось немного и впрок веселья.

Улеглись спать: мы с моим Вторым в комнате, на высокой кровати, она – в загородке, и поплыло, поплыло, закачалось… Привстал, посидел немного. Второй спросил:

– Что, худо?

– Нет, – говорю, – хорошо. Завтра уходить надо.

– Уйдём.

И провалился… Проснувшись от жажды, не сразу понял, где лежу и что лежу один. Тишина, в кухне ходики звякают, над занавеской, в верхнем стекле звезда мерцает.

Вышел в кухню – пусто, посуда на столе стоит, с вечера не убранная, самовар мерцает. Отогнул занавеску – вот он где! Тамарина голова с подушек поднялась:

– Что, мутит? Молока выпей, в чулане стоит на полке.

Я ничего не ответил, опустил занавеску. В чулан вошел тихо-тихо, так что услышал легкое посапывание. Валерка что-то пробормотал, вздохнул по-взрослому. Таня лежала на краю, выбросив руку. Я поправил им одеяло.

«Сукин сын», – подумал я про Второго.

А потом, когда стоял на крыльце и спокойно оглядывал звезды, снизошло ко мне всепрощение, и стал я себе казаться справедливым и жертвенным покровителем всяческой радости.

Провожала нас вся семья: Тамара с Иринкой на руках, повиснувшая на мне Таня, Валерка с веслами. Он взялся перевезти нас на тот берег, благо озеро было спокойным, а мы, обленившись слегка, хотели срезать себе дорогу.

– И я, и я повезу!.. – хныкала Таня.

– Приезжайте еще погостить, – говорила Тамара, – места всем хватит, а прокормиться – прокормимся.

Тане мы подарили расписную деревянную ложку, Валерке – фонарик, а Тамаре пообещали выслать для Иринки какой-нибудь джемперок или рейтузы, «поярче, четырнадцатого размера, что-нибудь такое веселенькое».

Мы сели на вёсла, Валерка на нос.

– Помаши дяде ручкой, Иринка, помаши-и… Дядя хороший. Скажи, приезжай к нам, дядя!..

Может быть, это? Скрипят уключины, с весел брызги летят, за кормой закручиваются воронки, а на берегу, как бы в предчувствии будущих разлук, измен, разочарований, стоит девочка, одной рукой машет, другой слёзы размазывает.

Утром, как обычно, Мальва устроила себе маленькое ритуальное представление: выйдя из парадной, округло взмахнула рукой, будто сказочная царевна, и в тот же миг воздух наполнился сухим шелестом крыльев – птицы планировали с крыш, карнизов и подоконников. Постояв среди них, суетливо клевавших хлебные крошки, она отошла к скамейке возле акации, открыла портфель и достала пачку сигарет. Дома ей приходилось отказывать себе в курении, потому что мама, как бы поздно ни вернулась из библиотеки, улавливала запах табачного дыма и молча сердилась. Портфель был потерт, старомоден и сильно оттягивал руку, но Мальва им дорожила, поскольку он достался ей от отца, которого она болезненно ревновала к его новой семье, городу, в котором он жил, ко всему на свете. Когда она тащила портфель, ей казалось, что отец держит ее за руку. Кроме того, в его просторные недра вмещалось все ее имущество – от томика Цветаевой до зубной щётки и ночной рубашки, – на тот случай, если она останется где-нибудь ночевать. На бульваре, усыпанном жесткими листьями платанов, она вошла в телефонную будку.

– Привет! – сказала она в трубку. – Гусев, будет сегодня студия?

В трубке молчали.

– Але-е!.. С добрым утром, Гусев!.. Ты еще не проснулся?

Голос у Мальвы был звонкий, высокого тембра, с маленькой трещинкой. Гусев о нем говорил, что он создан для сцены, но в быту утомляет.

– Мать, мне плохо, – буркнул Гусев.

Теперь помолчала Мальва, соображая, что бы это значило и какой следует взять тон.

– А тебе когда-нибудь было хорошо?

– Мне не до шуток.

– Что, приступ?

– Да. Дикие боли.

– Ты один? – помедлив, спросила Мальва.

– Ты ж понимаешь…

– Ну, лежи, я сейчас приду. Да, Гусев, может, что-нибудь надо? Болеутоляющее?

– У меня есть. Погоди… знаешь что, – кряхтя, сказал Гусев, – пожалуй, прихвати «Ессентуки» семнадцатый номер. Зайди в «семерку», тебе все равно по пути.

Через десять минут он открыл ей дверь, небритый, с темными пятнами под глазами, и пошел в своем длинном халате в полумрак комнаты, где бесшумно мелькал телевизор.

– Слушай, ты бы хоть форточку открывал! – воскликнула Мальва, почувствовав, как у нее перехватило дыхание.

– Мать, не бранись, – сказал Гусев и дернул форточку за шнурок. – Извини, я лягу.

Мальва вошла в кухню и остановилась в растерянности. Повсюду стояли молочные бутылки с мутной водой, немытые кастрюли и стеклянные банки. Там и тут валялись горбушки черствого хлеба, огрызки фруктов и яичная скорлупа. Вода в их городе была с повышенным содержанием железа, поэтому раковина основательно заржавела.

– Слушай, посуду, что ли, моешь? – крикнул из комнаты Гусев. – Оставь ты все это в покое!..

– Ну, не ори, какое твое дело! – ответила Мальва.

Досада на Гусева быстро прошла. Какой с него спрос – он художник, режиссер от Бога. Бытовые мелочи и должны проходить через его жизнь по касательной. Со студийцами Гусев был строг, деспотичен – орал на них, беспощадно высмеивал, бывало, и унижал, так что дело доходило до истерик. Но ему все прощалось, потому что он и себя не щадил. Женская часть студии называла его между собой «добрым гангстером».

Она вымыла все, что было в раковине, но от этого общая картина кухни не изменилась. «Тут часа на три работы, если по-настоящему, – подумала Мальва. – Позову сегодня Куму и Лиду».

– Ну, успокоилась? – спросил Гусев. Он лежал на спине, прикрыв глаза.

– Хорош гусь, – с напускной строгостью сказала Мальва. – До ручки довел и себя, и квартиру… – Она уселась в кресло и закурила.

– Ай, брось… Хорошо, что ты позвонила.

– Понимаешь, хотела отпрашиваться, поскольку в институт тоже надо ходить. Ну, хотя бы через раз.

– Теперь походишь.

– А ты что, думаешь… сляжешь?

– Уже слег. – Он повернулся, и лицо его исказилось от боли. Мальва вскочила.

– Что сделать?.. Гусев, что?..

– Грелку… – прошептал он. – В ванной комнате.

Она нашла электрогрелку и включила ее в розетку над тахтой.

Гусев пощелкал переключателем.

– Беспризорник, – тихо сказала Мальва и провела рукой по его небритой щеке. Он ткнулся губами в запястье.

– Все бы ничего, – сказал он, – за ребят обидно.

– Не думай об этом.

– Как не думать… До смотра два месяца. Я уж думаю: может быть, здесь?..

– Кончай, Гусев! Это исключено. Ты же будешь скакать, орать. А тебе надо спокойно отлежаться.

– Тепло на улице?

– Тепло. Градусов восемнадцать.

– Затянулась осень… А в Москве, передавали, уже снежные заносы, мороз. Налей воды.

Мальва налила полный стакан. Гусев, покряхтывая и чертыхаясь, сел в постели и жадно стал пить. Она смотрела, как у него ходит кадык. Ей тоже захотелось минеральной, но она только сглотнула: у больного лекарство не отбирают.

– Гусев, милый, тебе же лечиться надо, – сказала Мальва.

– А, все равно подыхать.

– Слушай, не морочь голову! При том, что тебе дано, так плевать на свое здоровье… ты просто гад!.. – Она присела на край постели. – Гусев, почему ты не женишься?

– А кому я нужен? Ты пойдешь за меня?

– Ну, знаешь… Я уже один раз побыла замужем, с меня покуда довольно. И вообще у нас, Гусев, студийные отношения. По-моему, тебе надо жену вовсе не из студии. Простую добрую бабу, чтобы ждала тебя с пирогами.

– Степаниду?

– Ну, не трепись! Кстати, где она?

– Уехала.

– Куда?

– Куда теперь уборщицы ездят? В санаторий.

Он снова зажмурился и замолчал. Она пересела поближе, положила руку ему на плечо.

– Гусев, миленький, худо?

Мальва молча страдала, пока он не справился с болью.

– Ну, что у тебя?.. Как институт? – спросил Гусев.

– Да ладно, к чему сейчас об этом.

– Свари себе кофе.

– Не хочется. Дома пила. – Она вернулась в кресло.

– Тогда расскажи, как на работе.

Мальва помолчала, как бы настраиваясь на волну своих главных переживаний, и вдруг улыбнулась.

– Ты понимаешь, Рудька, они такие доверчивые, такие лапочки, им что ни скажешь, они глазами – хлоп-хлоп! Иногда думаю: господи, да зачем же за такое удовольствие еще и деньги платят?

– Денег-то много?

– Немало. Шестьдесят рублей.

– Ну, это не деньги, а слезы.

– Если бы ты выбрал время…

– Ну что ж, зайду, когда скажешь.

– Только не сейчас, мы еще кое-что наработаем.

– Что ставишь-то?

– «Карлсона».

– Выключи грелку, кажется, хватит.

И когда она потянулась через него к розетке, он вдруг обнял ее и потянул к себе. Мальва напряглась, растерянно улыбнулась:

– Мой принц?..

Гусев, как водилось у них в студии, поддержал игру, ответив тем, что они сейчас репетировали:

– Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?

Она попыталась освободиться.

– Н-нет, мой принц…

– Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?

И поскольку Мальва молчала, Гусев шепнул:

– Реплика, реплика!..

– Да, мой принц, – вздохнула Мальва, расслабляясь.

– Вы думаете, у меня были грубые мысли?

– Я ничего не думаю, мой принц.

– Прекрасная мысль – лежать между девичьих ног.

– Может, не надо, Гусев? – попросила она. – Это слишком близко к тексту. Неужели я интересую тебя как женщина?

– Полежи со мною, – сказал он, – мне так легче.

В голосе его было что-то смиренное, и она его пожалела.

– Что, мой принц? – спросила она потом, когда он курил и посмеивался, а она лежала рядом с ним.

– Ничего.

– Вам весело, мой принц?

– Кому? Мне?.. О господи, я попросту скоморох, – сказал Гусев.

Она вздохнула:

– Ну, вот и порепетировали…

Они закурили. Он сказал:

– Строго говоря, я не должен был назначать тебя на Офелию.

– Почему?

– Какая-то ты недоразвитая.

– В каком смысле?

– Чувственно зажатая.

– А… да, – поняла Мальва и покраснела. – С этим плохо. – Упреки подобного рода она слышала и от бывшего мужа.

– А боль, как ни странно, ушла.

– Гусев, – сказала она, – на таком лечении ты долго не протянешь.

– Ну, придумай что-нибудь радикальнее.

– Санаторий, к примеру.

– Это для Степаниды. Есть, говорят, одно лекарство, германское, что ли, но поди достань.

– Как называется?

– Называется? Сейчас… – Гусев задумался. – Орниеналин.

Мальва встала, открыла портфель и достала потрепанную записную книжку.

– Скажи-ка еще раз.

– Ну вот, задергалась. Думаешь, это легко?.. Слушай, не надо, я пошутил.

– Не твоя забота! Город у нас портовый. Лежи, болезный, мне пора. До вечера. Днем забежать тебя покормить?

– Еще чего!

Мальва причесалась у старинного зеркала в золоченой раме и помахала ему оттуда рукой.

Чиж-Королевич сидел на своей постели и плакал. Отец зажег спичку и просунул руку в окно.

– Ты почему плачешь?

– Не знаю, – ответил Чиж-Королевич.

Рядом с отцом в окне появилась мама. Чиж-Королевич не видел их лиц.

Отец спросил у мамы:

– Чижова, что же это делается с твоим Чижиком?

Мама сказала:

– То же, что с твоим Королевичем, Королев.

Оба вздохнули.

– Ну, одевайся, – сказал отец.

Чиж-Королевич вскочил с постели, заторопился, но, как всегда, его задерживали шнурки.

– Ладно, вылезай, сказала мама. – Здесь зашнуруешь. Чиж-Королевич оперся ладонями о подоконник и приготовился прыгнуть, но руки отца приподняли его и понесли.

– Ты почему опять плакал? – спросила мама, когда они, взявшись за руки, шли по деревенской улице мимо изгородей и домов.

– Было грустно.

– Отчего?

– Просто так.

– Так бывает, – сказал отец. – Что-то в груди скапливается, да, Чиж?

– Да, – ответил Чиж-Королевич.

– Какая-то смутность… У тебя разве так никогда не было?

– Было, – сказала мама. – Очень давно. До встречи с тобой. Сейчас мне грустить некогда. Но я все равно Чижа понимаю.

– Мне куда-то захотелось, – сказал Чиж-Королевич. – Далеко-далеко!..

– Куда бы это? – спросил отец.

– В какое-нибудь царство, в какое-нибудь государство… Ну, понимаешь, за тридевять земель.

– Вот оно что, – сказал отец. – Мне тоже иногда куда-то хочется. Я бы пошел с тобой.

– За границу, что ли? – спросила мама.

– Да нет!.. Не за границу, правда, Чиж? Сначала чтобы по проводам, потом по реке, потом чтобы по тропинке…

– Ага! И чтобы следы на ней были!..

– Следы – это так говорится, – сказала мама. – На тропинке следов не видно.

– Нет, если копыта или большие когти, можно различить.

– А разве другие следы бывают?

– Бывают, – сказал Чиж-Королевич. – Это когда на голых ладошках идут.

– На голых ладошках?.. Это что-то непонятное. Чиж, не говори, пожалуйста, на ночь таких вещей.

– Хорошо, мама.

Отец сказал:

– А знаешь что, Чиж, мы, пожалуй, сейчас и пойдем. Что это нам терять время?

– Конечно, сейчас! – заволновался Чиж-Королевич.

– А я? – спросила мама.

– Да, как же нам быть с мамой… Знаешь, ты уж оставайся, – сказал отец.

– Оставайся, конечно, – сказал Чиж-Королевич. – Поспишь, выстираешь чего-нибудь… Мы ведь все равно к тебе вернемся.

Мама вздохнула:

– Ну что ж… Заманчиво. Но проводить-то вас можно?

– Конечно!..

В деревне, в которой они жили на даче, люди еще не спали, и окна некоторых домов были освещены. А вечер был теплый, душистый, воздух стоял густо и совсем не шевелился.

– Ну, куда это вы хотите, – сказала мама. – Вон как у нас хорошо: и лес, и река, и деревня такая славная.

– В некотором царстве лучше, – сказал отец.

– Там интересней, – подтвердил Чиж-Королевич.

Вдруг в темноте кто-то сказал:

– Нинка, занеси одеяло в дом.

– А где оно?

– Поищи.

– Возле сена, что ли?

– Ну. Только стряхни сначала, а то жабу завернешь.

– Ой, я боюсь!.. – сказала Нинка.

– Да ладно, это я к слову. Сегодня ночь сухая.

И скрипнула дверь.

Отец подкрался к изгороди и тихонько сказал:

– Ква!..

Нинка молчала.

– Ква! Ква! – повторил отец. – Не вытряхивай меня, не вытряхивай!

– Кто это балует? – спросила Нинка.

– Не бойся меня. Ква.

– А вы кто? Дачники, что ли?

– Ква.

– Это мы, старые жабы, – басом ответил Чиж-Королевич и засмеялся.

– Чиж-Короле-вич!.. – нараспев сказала Нинка. – Ты еще не спишь? Как вы хорошо квакали. Я даже сначала поверила.

– Любой бы поверил, – сказала мама. – Он у нас и мяукает хорошо. Ну-ка, Королев, промяучь.

– Мяу!.. – сказал отец.

Нинка засмеялась.

– И правда. А у нас в школе зимой была самодеятельность. Один учитель паровозу подражал. Похоже. Но очень уж долго. Директор даже остановил.

– Значит, дорога была дальняя, – сказала мама.

– До свидания, Нина, – сказал Чиж-Королевич.

– Вы уже спать? А хотите – с сеновала попрыгаем? У нас целый воз сена на дворе.

– Мы бы с удовольствием, – сказал отец, – но нам нельзя. Мы уходим.

– Мы уходим далеко-далеко, – сказал Чиж-Королевич. – Нас уже здесь завтра не будет.

– А что, вы разве уже съезжаете?

– Да нет, мы в некоторое царство, в некоторое государство…

– Жалко, – сказала Нинка и недоверчиво на них посмотрела.

– Но мы вернемся, жди нас!..

Они выбрались на дорогу, и Нинка сразу исчезла в темноте. Ночь была без луны, но дорога сама по себе светилась, особенно ее колеи.

– Нам не страшно? – спросила мама.

Чиж-Королевич громко ответил:

– Конечно, нет!

– Конечно, не страшно, – сказала мама. – Ведь с нами Королев, наш отец.

– Да, я с вами, – сказал отец. – Давайте даже пойду в серединке, чтобы каждому было по моей руке.

– Вот видите, как нам завтра было бы здесь хорошо, – сказала мама. – С сеновала бы попрыгали. Не уходите.

– Нет, мы пойдем все-таки, – сказал отец.

Чиж-Королевич вздохнул.

– Мы пойдем. Вот только к Шурику зайдем на прощанье?

– Шурик – это который толстенький такой, пузатенький, в синих трусиках? А зачем мы к нему пойдем?

– Он сказал, что у него что-то есть. Очень что-то интересное, а мы не узнаем. Потому что мы ведь уйдем.

– Ну ладно, – сказал отец, – пошли к Шурику.

Чиж-Королевич потянул их к какому-то дому, и они очутились в палисаднике. Из глубины двора на них залаяла собака.

– Это лайка у них, – сказал Чиж-Королевич. – Но вы не бойтесь, она привязана.

Он постучался.

– Заходите, заходите, – сказала мать Шурика.

Они вошли в кухню.

– Шурик не спит еще?

– Не спит.

– Чего же это мне спать, – сказали откуда-то снизу, с темного пола.

– Где он тут? – спросил отец. – Мы к тебе в гости. Поглядеть на тебя пришли.

На полу промолчали.

И тут только все увидели, что Шурик сидит к ним спиной и старательно что-то от них загораживает.

– Кино я, что ли?.. Или я поезд?.. Или какой-нибудь цветочек.

– Да будет тебе, срамник! – прикрикнула на него мать и вышла за дверь.

– Что это ты там прячешь? – усаживаясь на лавку, спросил отец. – А я сейчас подойду и посмотрю.

– А я корзину мешком накрою.

– А я открою.

– А я Лешку позову.

– А я знать не знаю никакого Лешки.

– Лешку-то не знаете?.. Он же мой братан!

Но тут вошла мать Шурика и поставила на стол кувшин молока.

– Ну что, так он вам, худой мальчишка, и не показал?

– А там и показывать-то нечего, – сказал отец. – Какие-нибудь стручки гороховые.

– По-моему, у него там шишки, – сказала мама.

– Ну, нет! – сказал Чиж-Королевич. – Шишки он не стал бы прятать. Там что-то живое!..

– Как ты не понимаешь, – шепнула мама, он тогда не покажет… Или трава там у него.

– Конечно, трава, – громко сказал Чиж-Королевич. – Или шишки. Ничего там живого и нету.

Шурик, не оборачиваясь, сказал:

– Подговорились меня дразнить?..

– Да ничего там особенного, – сказала мать Шурика. – Ощенилась наша Рита. Вот взяли щенков на ночь в дом, чтобы спросонья не задавила.

И тут из угла послышался звук, как будто шипели в огне сырые дрова.

– Ты чего, Александр? – спросила мать.

Шурик не отвечал, а только всхлипывал и шипел.

– Не совестно тебе?

Шурик, вздрагивая спиной, горько плакал.

– Жаль, – тихо сказал отец среди общего молчания. – Прости нас, Шурик.

– Это я виноват, – сказал Чиж-Королевич. – Ну, зачем я захотел все узнать!..

Все вздохнули и вышли из кухни.

– Ох уж этот Шурик! – сказала мать, провожая их до крыльца. – Я ведь одного хочу утопить, а уж другого оставить ему для забавы.

– Щенка? Утопить? Это как?.. – спросил Чиж-Королевич, когда они вышли на дорогу. – А зачем она хочет щенка утопить?

– Ну, как тебе сказать… – начала было мама. – Зачем, Королев?

– Я не знаю, – сказал отец.

– Наверное, держать негде, – вздохнула мама.

– Так давайте мы возьмем одного!

– Вы же уходите, – сказала мама. – Когда вернетесь, тогда и будете просить.

Чиж-Королевич еще раз оглянулся на дом Шурика и посмотрел на отца.

– Мы ведь не очень долго там будем?

Отец пожал плечами.

– Как знать.

Вдруг впереди зажглась спичка. Пламя осветило траву и курносое, обгорелое на солнце лицо.

– Кто это здесь возле дороги ползает? – спросил отец. – И спички зачем-то жжет.

– Семенихин Николай-старший. – Вы поаккуратней, тут у меня велосипед.

– Конечно, выползков ищешь?

– Не выползков, – сказал Николай. – Педаль.

– Велосипед-то, наверное, отцовский.

– Угу…

– А отцу рано утром на работу ехать, или на покос, или еще куда.

Семенихин Николай-старший насовсем замолчал.

– Да-а, дело дрянь…

– Давайте и мы поищем! – сказал Чиж-Королевич и присел в траву.

– Да что же тут найдешь, когда темень такая, – сказала мама.

– А как он домой без педали пойдет? Николай, – позвал Чиж-Королевич, – ты пойдешь домой без педали?

– Нет, – сказал Николай.

– Вот видишь!

– Нельзя ему домой без педали, – вздохнул отец.

Чиж-Королевич, отец и Николай-старший стали ползать у дороги в траве, отбрасывать в сторону деревяшки и мелкие камни. А мама ходила рядом с ними и каждую минуту спрашивала: «Ну как, не нашли еще?»

Вдруг мама сказала:

– Вот у меня что-то об ногу стукнулось.

– Тут камней много, – сказал Николай-старший. Чиж-Королевич подбежал и крикнул:

– Да это же педаль!

Николай-старший вырвал у него из рук педаль, засуетился, поднял велосипед и покатил его по дороге.

– А «спасибо»?.. – обиделась мама.

И уже из темноты Николай-старший крикнул:

– Эй, как тебя… Чижик!

– Не Чижик! Чиж-Королевич!..

– Приходи завтра на мост ершей ловить!..

– Я приду! – ответил Чиж-Королевич и спросил у отца: – Мы вернемся до завтра из некоторого царства?..

– Не уверен, – сказал отец.

Слышно было, как стукнула за Николаем-старшим калитка. И опять все затихло. В доме, мимо которого они проходили, потух свет. Между деревьями блеснула река. Долгий деревенский вечер кончался, и скоро все ложно было погрузиться во тьму.

– Как хорошо!.. – вздохнула мама. – Ну, куда еще люди могут стремиться?.. Я бы, кажется, всю жизнь прожила здесь.

– А мы бы все шли и шли, правда, Чиж? – сказал отец. – Пока не завиднелось бы царство…

– Некоторое, – пояснил Чиж-Королевич.

– Все равно какое, – сказал отец.

Вдруг Чиж-Королевич сжал его руку.

– Тише!..

– А в чем дело?

– Возле того дома кто-то сидит!..

– Ну и что? – вполголоса спросил отец.

– Дом-то тот заколочен. В нем же никто не живет!

Все трое остановились.

На фоне неба чернела крыша. Рядом стояли, низко опустив ветви, несколько белых берез. На темном фасаде, где должны были блестеть окна, можно было различить три одинаковых остроугольных креста.

– Где сидит?.. – шепнул отец.

– Да вон, под второй березой…

– Да нет, это пень старый…

– Ой, шевелится! – шепнула мама.

– Спокойно, – сказал отец. – Ну и пусть шевелится.

– Что-то белое у него…

– Встает, смотрите…

И вдруг голос от заколоченного дома сказал:

– Нет ли у вас папирос.

Все помолчали.

– Папирос спрашивает, – шепнул Чиж-Королевич.

– Я не курю, – сказал отец и пошел навстречу голосу.

– Он бросил недавно, – сказала мама дрожащим голосом, и они с Чижом-Королевичем пошли вслед за отцом.

Перед ними сидел старик в черном костюме. На груди, в вырезе пиджака, у него лежала белая борода.

– Вы на дачу приехали? – спросил Чиж-Королевич.

– Нет, – сказал старик. – Я насовсем. Буду жить в этом доме.

– В заколоченном?

– Зачем же… Расколочу.

Чиж-Королевич видел, как отец внимательно разглядывает старика, и темный дом, и березы.

– А мы в тридесятое царство идем, – сказал Чиж-Королевич.

Старик кивнул головой.

– Очень правильно поступаете. Я и сам в него шел.

– Сначала по проводам, потом по реке, потом по тропинке? – обрадовался Чиж-Королевич.

– Нет, – сказал старик. – Совсем не так. Сначала по камням, потом по трясине, потом сквозь колючки… – И он посмотрел на них строго. – Тебя как зовут?

– Чиж-Королевич.

– Через черточку пишется?

– Через черточку.

– Покажешь мне завтра ваши места?

– Конечно, покажет, – сказала мама. – И я покажу. И Королев покажет.

Старик сказал:

– А вы здесь, граждане, великодушно простите, ни при чем.

– Чижа всегда больше любят, чем нас, – сказала мама, прижимаясь к отцовской руке.

– Я ведь про вас все знаю. А про него ничего.

Старик говорил так строго, что все сразу поняли, что перечить ему нельзя.

– А колокольчики у вас растут? – спросил он Чижа-Королевича.

– Растут! Еще как растут!

– А голубые или фиолетовые?

– Всякие!

– Я люблю голубые. И чтобы в букет еще желтого горицвета вставить. Лет сорок колокольчиков не собирал.

– Сколько? – спросил Чиж-Королевич.

– Сорок лет.

– Неужели! А я позавчера…

– А я только спустя десять лет родился после того, как вы в последний раз собирали колокольчики, – сказал отец. – А потом полжизни прожил, а вы все еще их так и не собирали.

– Жалко… – сказал Чиж-Королевич.

– Да-а… – вздохнул старик. – Очень жаль.

– Ну, я вас завтра на вырубку сведу, – пообещал Чиж-Королевич. – Там есть крупные, с кулак.

– Спасибо. А теперь идите, – сказал старик.

Всем троим не хотелось уходить, но ослушаться было невозможно.

Деревня кончалась. Впереди, на синем скошенном лугу, теряла свой свет и дорога. Внизу, слева, куда опрокидывался луг, заблестела вода. Там трещал коростель.

Чижу-Королевичу очень хотелось поговорить про того старика, но он знал, что отец и мама не любят после встречи с каким-нибудь человеком его обсуждать.

– Вы все-таки и дальше пойдете? – спросила мама.

Отец сказал:

– Конечно. Ведь там интересней!..

Он перепрыгнул через придорожные камни и побежал по траве.

Чиж-Королевич вырвал у мамы руку и погнался за отцом.

– Вы не подумали, что я одна могу заблудиться! – сказала откуда-то с дороги мама.

– Где вы там? – издалека и сверху крикнул отец.

– А ты где? – спросил Чиж-Королевич. – На стог, что ли, залез?

– У-у, что я вижу! – сказал отец. – Скорей, Чиж, скорей!

– А мне как? – спросила снизу мама. – Или я могу уже уходить?..

– Да уж как-как… Не оставим.

– Не оставим, – сказал Чиж-Королевич.

Они втянули маму наверх.

– Ну вот, вставайте, – сказал отец. – Смотрите теперь…

Они встали на стогу и увидели над зубчатым лесом горбатый край огромной оранжевой луны.

– Так она же совсем-совсем близко! – крикнул Чиж-Королевич, всплеснув руками. – Это просто страх, как близко!

– Отец сказал:

– Смотри, не свались.

– Ну и лунища! Что она так раздулась? – не унимался Чиж-Королевич. – Никогда такой лунищи не видел!

– Садитесь, – сказал отец. – Теперь можно сидя смотреть.

Они сидели, а луна все подымалась и подымалась из-за леса. Наконец ее нижний край оторвался от темной гребенки – и она поплыла.

– А знаете что, – сказал отец, – пожалуй, я никуда не пойду отсюда!

И он повалился на сено.

– И я не пойду! – сказал Чиж-Королевич, улегшись рядом с отцом.

Они ждали.

– И я не пойду, – сказала мама. – Хоть вы меня силой спихивайте, никуда не пойду и все! Буду с вами рядом спать.

– Так мы этого и хотели, – сказал отец. – Зачем нам тебя спихивать.

– Нам ведь без тебя неохота, – сказал Чиж-Королевич.

– Так бы сразу и говорили! – обрадовалась мама.

Они лежали, прислушиваясь к тишине и случайным ночным звукам, к шевелению сена под собой. Дыхание мамы и Чижа-Королевича перепутывалось, и от этого у обоих горели щеки. Из стога вверх поднималось тепло.

Чиж-Королевич вздохнул глубоко, посмотрел в последний раз в небо и закрыл глаза.

Кто-то внизу под стогом пискнул, забормотал. Потом все стихло. Луна поднималась над лесом бесшумно, как воздушный шар. Вокруг становилось светлее. Наступала ночь.

– Королев, – шепнула мама. – Не спишь?

– Не сплю.

– Это ты хорошо придумал. Чиж успокоился.

– Да.

– Никуда не хочет.

– Жаль… – шепнул отец.

– Почему?

– Это хорошо, что ему захотелось далеко-далеко…

– Зачем?

– Каждый человек время от времени должен…

– Сначала по проводам, потом по реке, потом по тропинке?

– Это уж как получится.

– И тебе теперь захотелось? – спросила мама.

– Да.

– А мне нет. Мне без вас никуда не хочется. Мне даже минутку без вас жалко прожить. Например, вчера, когда вы ушли на почту…

– Но ты ведь нас отпустишь, если нам очень будет нужно?

– А что же мне делать? Отпущу.

Чиж-Королевич этого разговора уже не слышал, потому что он крепко спал.

Звеньевой Лёша Копейкин ехал в северном поезде в голубом двухместном купе.

Он лежал на второй полке и смотрел вниз на землю, и ему казалось, что кто-то там сзади торопливо наматывает ее на крутящийся барабан.

Ехал он без билета, но Лёшу Копейкина это не особенно волновало, потому что в этом поезде его мама служила проводником.

Лёша Копейкин еще не вышел из глубокой задумчивости, в которую он впадал всякий раз, когда на него кто-нибудь накричит. А совсем недавно на Лёшу накричала мама. Она не только кричала, но даже заплакала, так что в купе даже стали заглядывать посторонние пассажиры.

Дело все в том, что когда поезд промчался через пригородную кутерьму с ее аккуратными домиками, ларьками, шлагбаумами, вереницами застывших машин и, разогнавшись что было силы, взял курс на север, некоторые пассажиры захотели прилечь и попросили у мамы постели.

Мама, естественно, согласилась, потому что выдавать постели входило в его обязанности и, кроме того, она просто сочувствовала людям, которым не так уж приятно было сидеть в бездействии на жестких коричневых полках.

– Одну минуточку, – сказала мама. Она вошла в то двухместное голубое купе, где на второй полке хранились у нее шерстяные малиновые одеяла, и обнаружила, что они как-то необычно уложены и даже слегка сдвинуты к краю.

Маму это немного обеспокоило, потому что, как и всякая мама, чистоту и порядок она любила больше всего. Когда она сняла с полки несколько одеял, то увидела у стенки какого-то человека, лежащего на боку. Присмотревшись, она узнала в притаившемся человеке своего дорогого сына Лёшу Копейкина.

Да, это он лежал на боку, раскрасневшийся от жары, среди малиновых шерстяных одеял!

В это час Лёша Копейкин, ученик четвертого класса, должен был дома, вернувшись с прогулки, вымыть руки и разогревать себе щи, а пообедав, вымыть тарелку и тогда уж садится читать. Ничего этого он, конечно, не делал, потому что смотрел с верхней полки на маму сухими и требовательными глазами. Он как будто говорил ей: «Ты, конечно, мама, можешь сделать со мной всё, что захочешь, но перед тобою уже не маленький мальчик».

Но что она могла сделать? Ничего тут было не поправить, потому что поезд заехал уже достаточно далеко. Неудивительно после этого, что мама, увидев Лёшу Копейкина, вскрикнула и выронила несколько одеял.

После короткого, но внушительного скандала мама ушла по служебным делам, и Лёшу Копейкина даже как будто забыли. На самом же деле весть о том, что тут едет Лёша Копейкин, быстро разнеслась по вагону. Все пассажиры спрашивали у мамы:

– Ну, и как? Что он там делает, ваш юный герой?

Мама только вздыхала и всем выдавала бельё. Она настолько расстроилась, что могла даже не получить с кого-нибудь деньги. Но этого не случилось, потому что все пассажиры ее состояние понимали и очень хотели помочь.

Один раз дверь голубого купе отворилась, и во всю ее ширину заблистала значками, пуговицами, пряжками фигура усатого старика. Лёша Копейкин пришел в восхищение от этого зрелища, но старик прищурил глаза и, впившись ими в Лёшу, сказал:

– Ага-а!..

Дверь с грохотом затворилась. Лёша Копейкин понял, что это был сам бригадир.

Зачем же он это сделал, Лёша Копейки? Зачем он после прощания с мамой, вместо того чтобы затеряться в толпе на перроне, юркнул в голубое купе и лежал там на малиновых шерстяных одеялах, не думая о последствиях, к которым это всё приведет? Почему он не подумал, что послезавтра поднимется с места дежурный и скажет: «А Лёши Копейкина снова нет. Мы заходили вчера, но у них было закрыто. И вечером свет не горел».

Лёша Копейкин не подумал также о дяде, Петре Кривоносове, который после смены зайдет на него поглядеть, о директоре школы Акиме Макарыче, который поздно вечером даже в милицию позвонит, чтобы спросить: «А не случилось ли чего с Лёшей Копейкиным?» Нет, не подумал о них. Почему?

Но мог ли кто-нибудь догадаться, что мама Леши Копейкина, ругая его, чувствовала в то же самое время, как сердце у нее затуманивается от радости, что у нее такой сын, и что оба они думают вовсе не о себе, а о третьем, что тревожатся они о том человеке, которого в поезде нет.

Этим третьим, из-за которого вышло столько волнений у ребят из четвертого класса, у дяди Петра Кривоносова, у директора школы Акима Макарыча и у отзывчивых пассажиров, – этим третьим был Иван Алексеевич Копейкин, самый счастливый человек на земле.

– Да-а, – думал Лёша Копейкин, – это мне повезло, что у меня такой папа, как Иван Алексеевич. Только уж очень обидно, что его все время приходится ждать».

И он вспомнил, как несколько месяцев назад он, мама и папа играли в шахматы, двое на одного. Папа рассеянно поглядывал в окошко. В это время к нему пришли из главного управления и сказали, что с неба упала звезда. Папа, Иван Алексеевич, побледнел, сделал следующий ход белыми и сказал:

– Наконец-то!

Билеты на этот случай давно были в кассе припасены, но вот уже полгода, как их отдавали перед самым уходом то капитанам дальнего плавания, то знатным оленеводам, то рыбакам. И теперь-то кассирша, выдавая билеты звездоискателям, сказала:

– Поздравляю!

Экспедиция состояла из трех человек. На другой же день о том, что они выезжают, объявили по радио и все утренние газеты написали статьи.

Это была не первая звезда, в поисках которой принимал участие Иван Алексеевич. Но мама и Лёша Копейкин во время этих отъездов так по нему тосковали, а он так скучал по ним, что все стали думать, как же найти выход.

Сначала мама сказала:

– Я поеду с тобой.

Но Иван Алексеевич ей возразил:

– Я бы очень хотел, но как же наш Лёша Копейкин?

И Лёша немного обиделся. Он сказал:

– Неужели вы, мама и папа против меня заодно?

Тогда мама грустно спросила:

– Ну, а как же наш папа Иван Алексеевич?

И выходило, что все трое друг другу были очень нужны. Но звезды-то всё-таки падали, значит, их надо было искать.

Тогда мама взяла карту и посмотрела по ней ту станцию, до которой были куплены в кассе билеты.

Пока она стояла, склонившись над картой, Лёша и папа смотрели на неё и думали, до чего ж у них молодая и красивая мама. У нее была совсем девчоночья челка и легкие руки. И он с папой любили потанцевать.

А мама тем временем поняла, что район поисков упавшей звезды проходит не так далеко от станции железной дороги.

– Хорошо, – сказала она. – Я придумала, как мне поступить с вами обоими. Я вас люблю примерно одинаково, только иногда одного чуточку больше, а другого чуточку меньше, в зависимости от поведения, но это не в счет. Значит, мне нужно быть с вами поровну, и я придумала, как это сделать.

Больше она не рассказала им ничего.

И вот на другое утро после того, как они проснулись без папы и вдвоем доели пирожные, мама пошла на вокзал и попросила, чтобы ее приняли ездить в северном поезде проводником. Ей сказали, что этот поезд следует со всеми остановками и за трое суток проходит туда и обратно.

Мама спросила:

– А сколько же стоит он на той маленькой станции, на которой сошла экспедиция звездоискателей?

Ей ответили:

– Пять минут.

Тогда мама задумалась.

– Пять минут, – сказала она. – Это значит, – только сойти, поцеловать его и дальше?

– Нет, почему же, – сказал ей начальник вокзала. – Потом еще полминуты можно махать ему со ступеньки рукой. А после этого, вы не считает, сколько времени вы станете вспоминать вашу встречу? А до этого – сколько будете готовиться к ней?

– Конечно, вы правы, – ответила мама. – Я согласна.

И пошла посмотреть свой вагон.

С тех пор каждую ночь со среды на четверг к маленькой северной станции из лесу приползал вездеход. Он останавливался у полотна, и едва только северный поезд переставал скрежетать тормозами, бил всеми фарами по восьмому вагону. А там, на площадке, в ослепительном свете огней, стояла, жмурясь от счастья, мама Леши Копейкина в белом нарядном платье и в красивых туфлях. Иван Алексеевич не спеша подходил к ней, немея от восхищения, и она падала к нему сверху на руки, а он, бережно поймав ее, ставил на землю.

Пока тепловоз отдыхал, они, взявшись за руки, кружились у подножия поезда, и тени их скользили с вагона на землю и снова с земли на вагон.

А изо всех дверей глядели на них проводницы, невольно поправляя береты, и машинисты вытирали усталые руки, и повара прижимали к груди поварешки. Но у каждого в это время на руке тикали часики, напоминая, что время идет. Тогда машинисты кричали:

– Мало, конечно!.. Но что поделаешь!.. Нам надо ехать!..

Иван Алексеевич приподымал маму с земли и ставил на площадку. Машинисты давали свисток.

– Как там наш Леша Копейкин? – спрашивал папа вдогонку.

– Хорошо! – отвечала мама сверху. – В классе его выбрали вожатым звена?

– Это значит, чтобы звено водил? – спрашивал папа, едва поспевая рядом с вагоном.

– Да!

– Так ты передай ему: я на него надеюсь!..

– Переда-ам!.. Прощай!..

Мимо папы грохотали один за другим все вагоны, и из каждого ему махали руками, но он видел только белое пятнышко сбоку восьмого вагона – как оно растворялось и таяло в темноте.

Мама еще долго стояла на холодной площадке и смотрела, как прыгают возле станции лучи вездехода, освещая то домик, то лес. Потом она крепко-накрепко запирала вагонные двери и шла проверять, как спят пассажиры, все ли укрыты и не говорят ли во сне.

Но однажды мама вернулась из рейса заплаканной – вездеход в э этот раз к поезду не подошел.

Леша Копейкин сказал:

– Ты не плачь, мама. Видно, они далеко ушли от железной дороги. Но гудок-то ваш они всё равно слышали. В следующий раз вездеход непременно придет.

И мама ему поверила. Она понимала, что у таких людей, как Иван Алексеевич и их сын Лёша Копейкин, в жизни должно быть всё хорошо.

Но и в следующем рейсе, ночью со среды на четверг, у восьмого вагона было темно. Мама стояла одна на площадке в своем белом платье, и если б ей вздумалось спрыгнуть на землю, то внизу её бы никто не поймал.

Машинисты выглядывали из окна тепловоза, сомневаясь, давать ли свисток или еще подождать. Вся бригада, повиснув на поручнях, ожидала, не зная, что делать. Тогда бригадир закричал машинистам:

Поехали! Больше стоять мы не можем, срывается график!

Мог ли после этого звеньевой Лёша Копейкин дома спокойно делать уроки, разогревать в ковшике щи и дожидаться, когда вернется из нового рейса мама и, бросив белое платье на спинку стула, уткнется в подушку?

Нет, он не мог.

И вот, очутившись в вагоне, который содержал в себе крепкий запах дороги, он понял, что его место здесь, в голубом купе, за стопками шерстяных малиновых одеял.

Лежа теперь на второй полке и прислушиваясь к колесному перестуку, Лёша Копейкин думал о том, насколько он прав. Если придет вездеход, то он хоть чуточку потрется о небритую папину щёку. Ну, а если вездехода не будет, то маму ведь должен кто-нибудь поддержать.

Немного подумав еще обо всём этом, Лёша Копейкин спрыгнул с полки, сделал несколько гимнастических упражнений и пошел по вагону. Там уже было всё перепутано, все сидели без галстуков, без знаков различия, в рубашках и домашних туфлях.

Но прислушавшись к разговорам и приглядевшись, можно было понять, что в первом купе едут боцманы сельдяных траулеров, во втором – какие-то ревизоры, в следующих трех – футбольная команда, а в самом конце – струнный ансамбль. Футболистам совсем не сиделось на месте. Они гоняли по коридору свой мячик.

– Эй, что тут ходишь! – закричали они Лёше Копейкину. – Не видишь, идет тренировка! Мог бы и в тамбуре постоять.

Лёша Копейкин остановился возле шестого купе. Он обнаружил, что там сидят люди неопределенных занятий. Их было трое. Они не сняли своих пиджаков и ботинок, поэтому можно было подумать, что они чего-то ждут. Или кого-то. Один из них был молодой, но почти уже лысый. Другой сидел боком и был похож на чемпиона по боксу. А третий был старичок с бородавкой. Три одинаковых чемодана стояли около них на скамье. Когда Лёша Копейкин остановился напротив них, все трое молча переглянулись. «Странно, – подумал Лёша. – Надо будет за этой компанией понаблюдать».

Но тут его пригласили боцманы сельдяных траулеров. Они в это время ели селедку, и каждый ножичком отрезал себе нужный кусок.

– Любишь ли ты селедку? – спросили как можно вежливей боцманы.

– Да, – сказал Лёша. – Только не очень соленую.

– Вот и молодец! – крикнули боцманы. – Тогда распишись!

Они дали ему большой лист, на котором стояло множество подписей, и в нижнем углу Лёша Копейкин вывел свою фамилию и инициал.

– А зачем вам? – удивился Лёша

– Понимаешь, – ответили боцманы, – мы проводим всеобщий вопрос, чтобы знать, сколько штук вылавливать в следующем рейсе.

– Понимаю, – сказал Лёша. – Чтобы не вылавливать лишних?

– Вот именно! Лишних-то надо крепко солить. А зачем? Пусть себе плавают и набирают вес.

Лёша спросил:

– Можно я тогда распишусь за всё наше звено?

– Как, разрешим? – спросил один боцман.

– Конечно, – сказали другие и стали отрезать себе по следующему куску.

– Вот мы какие удачливые! – говорили друг другу боцманы. – Сейчас приедем в свое управление, отчитаемся и сразу – ловить!

Тем временем в коридор вышли футболисты и музыканты. Они давно уже переругивались через стенку, а теперь захотели кое-что уточнить.

– Как вам не стыдно! – сказал капитан футбольной команды.

– А это и не мы! – крикнули музыканты.

– Нет, вы!

– Нет, не мы!

– Что случилось? – спросила подоспевшая Лёшина мама.

– Взяли у нас мячик, а теперь вот не отдают.

– Ничего мы не брали! – крикнули музыканты. – Зачем нам их мячик, у нас и у самих есть во что поиграть.

– Ага, а вот мы у вас заберем барабаны, что тогда будет?

– Нет у нас барабанов, мы только струнные!

– Ну, балалаечки ваши украдём.

Тогда музыканты побежали в купе и расхватали свои балалайки. Один из них заиграл «Во саду ли, в огороде».

– Только частушки и можете играть, – сказал капитан команды.

– И нет, и нет! – крикнули музыканты. – Еще рапсодию Листа умеем. Потом «Выйду ль я на реченьку». После – «Светит месяц! Много чего умеем, почти без конца!..

Дело окончилось бы крупным скандалом, если бы мама не догадалась предложить:

– Знаете что, а давайте пить чай с пирожками!

– Давайте, давайте! – закричали футболисты и музыканты и разошлись доставать пирожки.

Лёша Копейкин, не переставая думать о папе, наблюдал за тем, как футболисты и музыканты пьют чай. Кроме того, он не спускал глаз со своей мамы, ожидая, когда она начет его замечать. И ко всему прочему, ему удавалось видеть самое интересное, что попадалось поезду на пути.

И всё же, несмотря на свою занятость, Лёша Копейкин поглядывал на шестое купе. Там обстановка была по-прежнему напряженной: в то время, как в вагоне все уже познакомились и принялись пить чай по второму стакану, те трое еще не сдвинулись с места и продолжали молчать. Они всё еще сидели возле своих одинаковых чемоданов и чего-то ждали, даже не сняв пиджаков.

И снова в голову Лёши Копейкина закралось тревожное подозрение, что у этих людей что-то нехорошее на уме. Он стал искать, кому бы можно доверить тревогу, но все кругом были так беспечны и так много смеялись, что не хотелось даже к ним подходить. И мама Лёше Копейкину в этот момент не понравилась – особенно, как с нею смеялся один музыкант. Всё же Лёша решил к ним подойти. Музыкант спросил:

– Хочешь чаю и пирожок?

Но мама сказала:

– Не давайте ему ничего, его здесь нет.

– Мама, как же меня нет, если я здесь! – воскликнул Лёша Копейкин. – Вот же я! И костюмчик ты мне вчера гладила.

– Может быть, ты и есть для кого-нибудь, – ответила мама, – но только не для меня.

И снова засмеялась с тем музыкантом, а Лёша Копейкин от них отошел.

Он отвернулся к окну и стал наблюдать, как двигаются деревья. Потом он увидел, что на поле повсюду лежат серые овцы. На их спины сели вороны, и Лёша Копейкин всё ждал, что овцы вот-вот встанут и побегут. Но овцы остались лежать, и Лёша понял, что это не овцы, а камни, иначе бы они побежали, не вытерпев сидящих ворон.

В это время по радио заиграла веселая музыка, и в поезде стало еще веселей.

«Ладно, ладно, – подумал Лёша Копейкин, – смейтесь. Смейтесь, сколько хотите, а я потерплю».

Но долго ждать ему не пришлось. Дверь вагона неожиданно хлопнула, и прямо на Лёшу пошел бригадир.

– Ваш билет попрошу, – сказал он, нависнув над Лёшей Копейкиным. Потом зашел с другой стороны и спросил вторично: – Билет имеете?

Если бы у Лёши Копейкина был в кармане билет, он бы его, конечно, тотчас бы предъявил. Но билета ведь не было, и потому он молчал.

– Так, – сказал бригадир. – Всё понятно. Но у меня есть вопросы, поэтому прошу вас идти за мной.

«Мама, – подумал, оглядываясь, Лёша Копейкин. – Что он со мной хочет сделать? Неужели ты ничем мне не можешь помочь?» Но Лёшина мама по-прежнему его будто не замечала. Бригадир взял Лёшу за руку и повёл за собой. Хлопали двери, гремели переходные площадки, мелькали какие-то лица, и тогда только Лёша Копейкин опомнился, когда почувствовал, что сидит в незнакомом купе. Перед собой на салфетке он увидел варенье, бублики и дымящийся чай.

– Ваша фамилия? – строго спросил бригадир, сверкнув пуговицами.

– Копейкин… – шепнул Лёша и понял, что чай, варенье и бублики не для него.

– Занимаемая должность?

– Звеньевой, – сказал Лёша и подумал, что никогда больше в жизни ему не быть звеньевым.

Бригадир взглянул на него с интересом и спросил:

– Вот вы, стало быть, звеньевой, а едете без билета. А не боитесь ли вы подорвать свой служебный авторитет?

– Извините, – сказал Лёша пылко, – но я об этом не думал.

– Как же так? – расстроился бригадир. – Совсем не думали или только частично?

– Совсем, – признался Лёша Копейкин.

– А разве можно занимать должность и не думать об авторитете? – спросил бригадир.

– Ой, что вы! – воскликнул Лёша Копейкин. – Я теперь вспомнил, я никогда об авторитете не думаю!

Бригадир покачал головой.

– Не может этого быть. А я вот постоянно о нем беспокоюсь. Представляете, ночью, бывает, забудусь, захраплю, а потом вскочу, как ошпаренный: «Ой, а где мой авторитет?»

Всё это время, пока бригадир говорил, Лёша Копейкин внимательно слушал. Но не только. Он и сам не мог объяснить, как это вышло, что он принялся за варенье с бубликами и за чай.

– Извините, – сказал Лёша. – Это потому, что я сегодня еще не обедал. Но я всё равно очень сильно перед вами виноват.

– Ничего, – сказал бригадир. – Кушайте. А я и поесть-то не могу с толком.

– Это почему же?

– Так ведь вдруг кто заглянет, а с едой с этой и подавиться можно, и крошками обсыпаться.

Лёша сказал:

– Смахнем крошки-то!

– Крошки смахнем, – вздохнул бригадир, – а с ними и авторитет?

Вернувшись в вагон, Лёша Копейкин бросился к маме.

– Какой добрый, какой грустный, какой усталый, мамочка, ваш бригадир!

Но мама сама-то была усталой и грустной. Дело в том, что футболисты снова ругались с музыкантами из-за мячика, а чай они уже выпили, и мам нечем их было занять.

Но чем теперь должен был Лёша Копейкин отплатить бригадиру за его откровенность и доброту? Ясно, что самое лучшее, что он мог сделать, это продолжать наблюдение за тремя пассажирами без определенных занятий – как бы они не натворили вреда.

Три подозрительных пассажира в это время уже перестали глядеть неизвестно куда и все вместе глядели в окно.

– Как я их ненавижу! – сказал вдруг старик с бородавкой.

– И я! – поддержал молодой, но лысый. – Есть другие проблемы.

А чемпион по боксу засопел и сжал кулаки.

– Но мы отомстили, – сказал он. – Как вы думаете, никто не заметил?

– Нет, – сказал молодой. – Никто. Я следил.

«Что это у них под столом большое и круглое?» – подумал Лёша Копейкин.

Он сел на корточки и стал приглядываться, но тут старик случайно загородил ногами большое и круглое. Тогда Лёша Копейкин, даже незаметно для себя, стал вползать в шестое купе. Так как все трое смотрели в окно, то никто его покуда не замечал.

«Вот чудо! – подумал Лёша. – Да это же мячик!» И стал потихонечку из купе выползать. Но тут он зацепился за ногу молодого, но лысого, и все трое вскочили со своих мест.

– Это мячик! – крикнул Лёша Копейкин. Он выбежал в коридор и кинулся к капитану футбольной команды.

– Вы за это ответите! – в сотый раз кричал рассерженный капитан. – Хотел бы я поломать то, что в ваших футлярчиках!

– Ничего не знаем, – отвечали перепуганные музыканты, загораживая собою купе.

– Я знаю! – крикнул Леша Копейкин. – Я знаю, где ваш мячик! Идите за мной.

В шестом купе все уже были бледные. Старик барабанил пальцами по столу.

– Вон он, там, у них под ногами! – крикнул Лёша. – Ноги-то пусть уберут!

– Ноги вверх! – скомандовал капитан.

И новенький чистенький мячик свободно остался лежать под столом.

– А-а!.. – сказал капитан. – Вот где он. Как же он к вам попал?

– Не знаем, – сказал молодой. – И не интересуемся. Наверное, сам закатился.

– Да-да, – пробормотал старик с бородавкой. – Не иначе, как сам…

Капитан хотел было тут же поссориться, но футболисты при взгляде на мячик так засучили ногами, что капитан их пожалел.

– Ноль-ноль! – сказал он и бросил мячик в проход.

– Только, чур, в поезде не тренироваться! – крикнула подоспевшая мама. Но было поздно.

– Мы тихонечко, мы одной левой, – сказали футболисты и погнали ногами свой мяч.

В конце коридора их встретили музыканты.

– Вот видите, – сказали они. – Мы вовсе не виноваты. А вы нам инструменты чуть не сломали!

Тогда капитан задумался.

– Пустяки, – сказал он. – Вот вам бесплатные билеты на стадион.

В это время к Лёше Копейкину подошел левый полузащитник. Он все время держался в сторонке, помалкивал и даже в тренировках участия не принимал. Он спросил:

– Вы за кого, за нас или музыкантов?

Лёша Копейкин задумался, но так и не мог в точности определить. Пожалуй, и к тем, и к другим он относился без особого одобрения. К футболистам – за то, что они тренируются в поезде и очень грубят пассажирам. К музыкантам – за то, что стерпели насмешки и взяли бесплатные билеты на стадион.

– Ни за кого, – сказал Лёша Копейкин.

– Какое совпадение! – оживился левый полузащитник. – Я ведь тоже. Только вы, пожалуйста, не выдавайте меня. Я уж с самого начала сезона ни за кого.

– Но как же вы играете в этой команде? – удивился Лёша Копейкин.

– Как когда. Я регулирую. Иногда помогаю, иногда не вмешиваюсь, иногда мешаю. Нельзя, чтобы всё время выигрывал кто-то один.

– Как же вы это можете? – спросил, поразившись, Лёша Копейкин.

– А что же мне делать? – ответил левый полузащитник. – Вы видите, какое это ужасное зрелище?

В коридоре вошедшие в азарт футболисты, рыча и расталкивая друг друга, боролись за мяч.

– А всё потому, что никогда еще не получали решительного отпора. Ах, как я мечтаю по-настоящему проиграть!

Если бы Лёша Копейкин поменьше беседовал с пассажирами, а побольше думал о маме, он бы понял, что в поезде ей тоскливее всех. Все знали, куда они едут и что их там ждет: боцманов – траулеры, футболистов – ворота противника, бригадира – счастливое завершение рейса без ущерба для авторитета. Даже трех подозрительных пассажиров наверняка ждали какие-то тёмные делишки. Только Лёшина мама мучительно думала: что ей готовит далёкая станция? Она даже белое платье хотела не надевать.

«Вот бы, – мечтала Лёшина мама, – хоть на минуту нам всем троим взяться за руки и покружиться у поезда – Лёше, Ивану Алексеевичу и мне!»

Она смотрела в окно, где ничего не было видно, а только гребенка темного леса и над нею небо со звездами и луной.

И вдруг мама увидела, как одна звезда отвалилась и стала стремительно падать, неся за собой рассыпчатый хвост.

– Лёша, Лёша, смотри! – крикнула мама. – Загадывай скорее желание!

И Лёша увидел падающую звезду. Звезда прочертила всё небо и бесшумно грохнулась за горизонт.

– Ты успел?

– А оно у меня всегда наготове!

– Какое? Чтобы встретиться с папой?

– Конечно!

Мама вздохнула:

– И у меня.

– Но только как же? – крикнул Лёша. – Ведь надо же папе сказать про звезду, он обрадуется!

– Обязательно! – крикнула мама. – Только бы место заметить

И она бросила за окошко свой белый платок.

Но вдруг глаза ее потемнели, она отвернулась от неба и горько заплакала.

– Ты что, мама? – спросил Лёша Копейкин. – Тебе стало жалко платка?

– Да разве платка мне жалко, – ответила мама. – Платков у меня десятки. Звезд на небе тысячи. А Иван Алексеевич – один. Звёзды падают друг за другом, а мы – опять прощайся на несколько месяцев. И от железной дороги эта звезда видел, как далеко?

Мама погладила Лёшу Копейкина своей легкой рукой, и ему стало грустно.

– Ну что ж, мама, – сказал Лёша, – ничего не поделаешь. Давай об этой звезде папе не говорить.

К вечеру Лёша Копейкин повстречался с двумя ревизорами – старым и молодым. Они стояли в коридоре и, наморщив лбы, смотрели в окно.

– Это ты Лёша Копейкин, у которого папа звездоискатель?

– Да, это я, – вздохнул Лёша, потому что уже устал отвечать.

– А мы ревизоры, – сказали они. – Ты знаешь, что вы нарушаете инструкцию?

– Кто? – спросил Лёша. – Я?

– И ты, и твоя мама, и папа, и бригадир, и футболисты, и все люди без исключения, все!

– Нет, не знаю. А какую инструкцию? – удивившись, спросил Лёша Копейкин.

– А разные. Вон у нас их там два чемодана. Неохота иди доставать.

– Извините, – сказал Лёша Копейкин, – но если я виноват в том, что спрятался за одеялами, то бригадир мне это простил.

– В том-то и дело! – переглянулись между собой ревизоры. – А скажи, ты действительно веришь, что с неба падают звезды?

Лёша Копейкин даже задохнулся от неожиданности.

– А как же! Конечно! Если бы звезды не падали, то зачем бы их папа искал?

– Вот видишь! – вздохнули ревизоры. – Мы так и знали. Нарушил параграф тридцатый инструкции номер пять дробь два.

– А что там написано? – удивился Лёша Копейкин. – Я о ней ничего не слышал.

– Ну-ка скажи ему, – попросил старый.

– В инструкции сказано, – сказал молодой ревизор, – что падают вовсе не звезды, а метеориты, которые носятся в межпланетном пространстве…

– Не носятся, – поправил старый. – Носятся куры и угорелые кошки.

– …которые передвигаются в межпланетном пространстве с бешеной скоростью…

– Не с бешеной, – снова поправил старый. – Бешеными бывают собаки.

– Простите, учитель… которые передвигаются в межпланетном пространстве с весьма большой скоростью и случайно попадают в атмосферу Земли.

– Так звезды или метеориты? – спросил старый у Лёши Копейкина.

– Звёзды!

Ревизоры открыли блокнот и зачем-то поставили нолик.

– А нолик зачем же поставили? – спросил Лёша Копейкин.

Ревизоры ответили:

– Раз нарушил, то получай. Лёша поглядел в их блокнот. Против фамилий людей там стояли крестики и нолики. Против фамилии Копейкин И.А. ноликов было больше всего.

Лёша спросил:

– А есть ли такие, у кого одни лишь крестики?

– Есть, – ответили ревизоры. – Это мы.

Когда футболисты угомонились и в коридоре прекратилась возня, пассажиры, воспользовавшись затишьем, решили немного поспать. Лёша Копейкин видел, как, свернувшись калачиком, спят боцманы сельдяных траулеров, как улыбаются сквозь сон скромные музыканты, да и сами футболисты, развалившись на полках, скрежетали зубами и сжимали во сне кулаки. Ревизоры же спали сидя, держа на коленях свои фолианты. Они иногда вздрагивали и просыпались, но так как кругом было спокойно, опять закрывали глаза. Вскоре заснул и Лёша Копейкин.

Когда он проснулся, в вагоне было удивительно тихо.

– Что, все еще спят? – спросил он у мамы.

– Нет, – ответила мама, – Был большой город и пассажиры сошли.

И она рассказала, что едва только замелькали дворцы и фонтаны, все проснулись, стали сбрасывать одеяла и надевать пиджаки.

– Город! Город! – кричали обрадованные музыканты. Футболисты, расталкивая пассажиров, помчались вперед.

– Ну, посмейте только не прийти на стадион! – крикнули они на прощанье музыкантам. – На обратном пути мы вам покажем! И вы! И вы! – кричали они боцманам и ревизорам. – Все приходите за нас болеть!

– Болеют не на стадионе, а в постели, – ответили возмущенные ревизоры и где надо поставили нолик.

– Плевал я на ваши нолики! – сказал капитан.

«Жаль, что не попрощался я с пассажирами», – подумал Лёша Копейкин и пошел по пустому вагону.

Там никого, разумеется, не было, потому что давно все сошли. – «Хорошо мне, – думал Лёша, – ехать в пустом вагоне. Можно даже сидеть по очереди в каждом купе».

И вдруг он услышал, как кто-то вполголоса разговаривает.

«Это еще что такое? – подумал Лёша Копейкин. – Может, новые пассажиры? А может быть, кто-то проспал?»

Но возле шестого купе у Лёши Копейкина перехватило дыхание. Он увидел, что это те самые… ну, три пассажира, которые так и ехали в ботинках и в пиджаках.

– У вас всё готово? – спросил вдруг старик с бородавкой.

– Да! Всё! – сказал молодой, но лысый. Он сказал это так отрывисто, что в груди у Лёши Копейкина как будто что-то оборвалось.

«Что же они такое готовят? – мучительно думал Лёша Копейкин. – Неужели уже успели что-то подстроить? А не вагон ли наш задумали они отцепить?»

– Мы ее взорвем! – сказал вдруг старик. Но боксер возразил:

– Нет, лучше разрежем на части!

– Ну что вы она же горячая!..

«Ах вот оно что! – с ужасом догадался Лёша Копейкин. – Это же о звезде они говорят!»

Всё, что он должен был сделать дальше, мгновенно пронеслось в его голове. И он это сделал! Да так бесшумно, так ловко, что Лёшина мама не успела ничего уловить.

И до того ли был Лёшиной маме! Она смотрела на ближние ели, едва освещенные окнами поезда. А что там творилось дальше, за этими ёлками, страшно было подумать, потому что глаза натыкались на сплошную кромешную темноту.

«Где он, Иван Алексеевич? – думала мама. – И хорошо ли ему?»

И выходило так, что мама правильно не надела белого платья, потому что белое хорошо к радости и торжеству, а тут никакой радости и торжества не было. Одно неопределенное ожидание и тоска.

Когда поезд стал подходить к папиной станции, Лёша Копейкин с мамой вышли в тамбур, открыли дверь и с целый километр ехали на ветру. И если бы не завывание ветра в ушах и не стук колес под ногами, и не биение сердца, Лёша и мама, возможно, услышали бы, как в их вагоне кто-то колотит по двери, бешено, в три кулака.

И вот они увидели, как среди ночной мглы навстречу поезду вспыхнули два ярких прожектора.

– Папа! – закричал Лёша Копейкин. – Папа встречает нас!

– Иван Алексеевич!.. – прошептала Лёшина мама и от волнения чуть не выронила фонарь.

Да, это был он, Иван Алексеевич Копейкин! А с ним и вся его экспедиция. А в стороне фырчал вездеход.

– Папа! – крикнул Лёша Копейкин и прыгнул сверху ему на шею.

– Ах ты, Лёшка! – сказал, целуя его, Иван Алексеевич. – Ах ты, Лёшка Копейкин! Здравствуй, распрекрасный ты мой звеньевой!

Иван Алексеевич расцеловал и маму, но тут же стал оглядываться, как будто кого-то искал.

– Плохо! – сказал он. – Никто не приехал. А мы ведь надеялись. Звезду-то мы отыскали, так можно бы и домой. А так, наверное, придется…

И вдруг одно окошко вагона с треском открылось и из него вывалился старик с бородавкой. За ним пролетели три одинаковых чемодана. А следом выскочил молодой, но лысый. Боксер же застрял в окне.

– Что за поезд! – кричал старик. – Кто-то запер нас!.. Никакого обслуживания!..

– Это как же – никакого? – воскликнула мама, но Иван Алексеевич зажал ей рот.

Вся экспедиция давилась от смеха. А Лёша Копейкин так и не оправился от изумления. Это ведь его рук было дело!

Наконец, все трое неизвестных стояли возле поезда, каждый со своим чемоданом.

– Ну, где тут ваша звезда? – недовольно спросил старичок, потирая ушибы.

– Да там, в лесу, – махнул рукой папа. – Распишитесь в накладной и поезжайте на вездеходе. Вот схема, да вы и так найдёте, по следам.

Трое приезжих ринулись к рычащему вездеходу. Лёша Копейкин в ужасе крикнул:

– Папа, да те ли это люди, которых ты ждал?

А папа, услышав эти слова, рассмеялся:

– Именно те! Лучших и не придумаешь. Самые первоклассные профессора по изучению звёзд. Особенно тот, с бородавкой… Мирового значения!

Вездеход рванул с места и в следующее мгновенье исчез из вида.

Когда поезд тронулся, папа стал знакомить Лёшу Копейкина и маму с членами своей экспедиции. Их было двое, а фамилии три: Ситников, Хлебников и Наливайко. У одного было две фамилии, а у другого одна.

Лёша Копейкин спросил:

– А зачем же вам две фамилии?

– Как же, – ответил Ситников-Хлебников, – чтобы двойную зарплату получать.

– Да разве это правильно? – спросил Лёша Копейкин.

– Не знаю, – сказал Ситников-Хлебников, – но так ведь тоже несправедливо: Ситников получит, а Хлебников – нет.

Тогда Лёша спросил у звездоискателя Наливайки.

– А вы почему вторую фамилию не подыщете? Например, Молочков. Разве вам неохота вторую зарплату?

– Не-а, – сказал Наливайко. – А на что она мне? Я и эту не знаю, кому отдать. Вон как карман оттопырился, так и костюм недолго испортить. Выйдешь потом на улицу, а карман пузырём.

Иван Алексеевич обнял Лёшу Копейкина и сказал:

– Видишь, какие разные! Они и в лесу всё время спорили. Один говорит: – «Налево», а другой – «Нет, направо!» Как мы только звезду нашли, даже трудно поверить!

– Как же там всё было? – спросил Лёша Копейкин. – Расскажите, пожалуйста, как?

– Я расскажу! – воскликнул Ситников-Хлебников.

– Нет, лучше я! – сказал Наливайко.

Но тут мама внесла две полушки, и у обоих членов папиной экспедиции стали сами собой закрываться глаза. Ситников-Хлебников так и рухнул на нижнюю полку, и, если б мама вовремя не подложила подушку, больно ударился бы головой.

Наливайко думал забраться на верхнюю, но сон его уже так одолел, что он только шарил вверху руками и дёргал левой ногой. Тогда папа подсадил его, и Наливайко, не просыпаясь, улёгся.

Лёша, мама и Иван Алексеевич на цыпочках вышли. Так как в вагоне никого, кроме них, не было то Лёша Копейкин и папа долго не знали, в какое купе им войти.

Лёша кричал:

– Папочка, в этом купе, кажется, лучше!

– Ты так думаешь? – спрашивал папа. – А мне сдаётся, что лучше этого не найти.

– Что вы там спорите! – крикнула мама. – Идите ко мне.

И они, взявшись за руки, вошли к маме, в купе, где она столько бессонных ночей ждала встречи с Иваном Алексеевичем. Когда они сели, все первым делом стали смотреть друг на друга и улыбаться. А потом положили руки друг другу на плечи и сомкнули головы.

Потом папа рассказывал, как экспедиция отыскала звезду. Дело было под вечер. Все уже хотели остановиться, чтобы испечь картошки, поужинать и заночевать. И вдруг папа сказал:

– Смотрите!

Все вздрогнули и посмотрели. Это было облако, похожее на кенгуру.

А потом Ситников-Хлебников отошел зачем-то от вездехода и вдруг как крикнет:

– Ой, что это?..

Все бросились к нему и увидели, что это совенок, вывалившийся из гнезда.

Пока Ситников-Хлебников и папа возились с костром, Наливайко ушел, как всегда, добывать лекарственный корешок. Наливайко в самом начале натощак наелся брусники, и у него что-то происходило там с животом: он издавал всевозможные звуки. Корешка нигде не было, и в экспедиции над Наливайко уже стали посмеиваться. Но в этот раз он вернулся из лесу с корешком.

– Нашел? – спросил папа.

– А как же, – сказал Наливайко, постругивая.

– Далеко ли? – спросил Ситников-Хлебников.

– Да нет, под горой, на поляне. Там еще звезда лежит.

– Как звезда?! – спросил папа.

– Как звезда?! – воскликнул Ситников-Хлебников.

И Наливайко вдруг крикнул в растерянности:

– Как звезда?..

И тут они бросили миски, ножички, корешки, картошку, соль, спички, сухари, свиную тушенку и помчались к горе. Проворнее всех бежал Наливайко.

Когда они взлетели с полного ходу на гору, перед ними открылась большая поляна в окружении белоствольных берез. А посреди в седом пепле догорала огромная, в три человеческих роста, звезда. Два ее длинных луча ушли в землю, остальные, перекосившись, торчали в разные стороны, как руки, готовые кого-то обнять.

– Ну и крупная! – сказал Наливайко.

– Ну, и красивая! – сказал Ситников-Хлебников.

И они втроём, кто как мог, исполнили ликующий танец.

– Ну, вот что, – сказал папа. – Пусть она пока себе остывает, а нам теперь главное – вызвать учёных, они разберутся.

И он по радио стал вызывать Ленинград.

– Ух, папа! – сказал Лёша Копейкин, выслушав весь рассказ. – Я так боялся, что мама снова тебя не встретит.

– Теперь всё позади, – сказал папа. – Я буду с вами.

Лёша Копейкин и мама переглянулись, потому что кое-что вспомнили.

Когда все трое наговорились досыта, за окном уже начало рассветать. Бормотали колеса под полом, а вообще кругом была абсолютная тишина.

– Ну что ж, поспим? – предложил папа.

– Вы спите, – сказала мама. – А мне-то нельзя.

Лёша Копейкин и папа улеглись тогда на одну полку, обнялись и закрыли глаза.

А мама сидела возле них, смотрела и думала, что вот вырастет Лёша Копейкин и тоже захочет что-нибудь там искать. И будет тогда Иван Алексеевич где-нибудь на севере, а Лёша, допустим, на юге, и как она успеет на свидание с ними туда и сюда?

Лёша Копейкин проснулся уже на обратном пути. Было утро, поезд стоял, а в коридоре звучали знакомые голоса.

– Что вы, что вы, – говорил капитан футбольной команды. – Проходите сначала вы. Разрешите, мы и балалаечки поднесем.

«Что же это там делается?» – подумал Лёша Копейкин и отворил дверь. В коридоре толпились футболисты и музыканты. За окном был большой город, и они только сию минуту вошли.

– Вы уж, пожалуйста, нижние полочки занимайте, – говорили футболисты, вам так будет удобней. А мы уж где-нибудь примостимся.

– Да хоть на багажных полках! – сказал капитан.

– Верно, верно! – крикнули футболисты, – невелики начальники! Это нам не дома, можем и без матрасиков полежать.

Музыканты, радостно глядя на футболистов, занимали места, ничуть не опасаясь за балалайки.

Лёша Копейкин отыскал глазами левого полузащитника.

– Что случилось? – спросил он его.

– Понимаешь, весело сказал левый полузащитник, – мы проиграли! Первый раз в жизни! Да как здорово – со счетом 3:25! Да пару мячей не засчитали, да трёх не заметили, играли-то на рассвете, при электрических фонарях!

– А почему же так рано?

И левый полузащитник рассказал почему.

Когда они сошли с поезда, в городе все уже спали. А футболисты крикнули:

– Не хотим спать, хотим за кубок бороться! Хотим немедленно выиграть!

– Тише!.. – сказали им и милиция, и местные журналисты.

– Люди же спят. Тише.

Но ничего нельзя было поделать. Всю ночь кричали футболисты, требуя матча, хвастались и даже раскачивали фонари.

Но вот проснулись рабочие и услышали, что прибыла знаменитая футбольная команда и что она всю ночь срамила их город.

И тогда рабочие решили зазнавшихся футболистов проучить.

– Не хотим ждать до вечера! – крикнули рабочие. – Давайте мы им сейчас до работы нащелкаем!

И побежали на стадион.

«Ну что ж, я с вами, рабочие! – подумал тогда левый полузащитник. – Пора проучить этих нахалов».

И стал потихонечку мячи пропускать. Один мяч отобьет, другой – нет, а третий и вовсе ногой поддает к своим же воротам.

И уже во втором тайме при счёте 2:12 команда многое начала понимать.

Только вратарь хотел взять мяч, как вдруг схватился за голову и сказал:

– К чему всё это? Вот суечусь, прыгаю, а счастье где?

И даже сам капитан, когда у ворот получился острый момент, и надо было бросаться под ноги противнику, поднял руки к небу и крикнул:

– Людей, людей надо любить!

– То-то же, – сказали рабочие, когда всё было закончено.

– Извините, конечно, если что было не так, мы по-простому. Но сейчас вы пойдете в город, фонари на место поставите, а перед жителями извинитесь. А нам надо на работу, у нас план.

– Может, еще что надо? – спросили футболисты. – Ну, скажем, улицы подмести. Или с детьми понянчиться, пока вы работаете?

– Ладно, и так сойдет, – сказали рабочие.

И футболисты пошли.

Выслушав рассказ левого полузащитника, Лёша Копейкин задумался. Просто трудно было поверить, что футболисты всего лишь за один матч стали настоящими людьми. Но Леша сам слышал, как капитан, едва сдерживая слёзы, говорил музыкантам:

– Как мы дошли до этого – не понимаю! Но больше такого не повторится, вы свидетели.

– Да полно вам убиваться, – жалели их музыканты. – Вы молодцы, и всё еще у вас впереди.

С кем бы ни говорил Лёша Копейкин, о чем бы ни думал, он всегда возвращался в мыслях к тому, что за дверью, на нижней полке спит его папа – любимый звездоискатель Иван Алексеевич. И такое было счастье думать об этом, что даже не верилось – даже в щелочку хотелось на него поглядеть.

И Лёша, конечно же, приоткрыл дверь, но увидел, что папа вовсе не спит, а сидит за столом. А напротив него, разложив инструкции, сидят вчерашние ревизоры. Лёша присел рядом с папой и стал слушать, о чем они говорят.

– Ну, как у вас дела? – спрашивал папа.

– Да плохо, – отвечали ему ревизоры. – Мы почти ночи не спим, а все нарушают, никак порядка не навести. Вот вы же сознательный человек, начальник экспедиции, а спроси вас, правда ли, что небо – шелковый купол?.. Что вы ответите?

– Что правда, то правда, – вздохнув, сказал папа. – Особенно сегодня, когда небо без облаков.

– Вот видите, – грустно промолвили ревизоры и в блокноте напротив фамилии Копейкин И. А. поставили еще один ноль. – А небо ведь вовсе не купол, тем более не шелковый, потому что где же взять столько шелка, чтобы выстелить его изнутри. Небо ведь – это же бесконечное мировое пространство, в котором…

Но тут ревизоры махнули рукой.

– Мы устали уже объяснять, что небо – не купол, звезды – не алмазы, луна не ломоть сыра, а соловей – не артист. Но что ты будешь делать, люди как сговорились!..

Они замолчали в отчаянии, и Лёша Копейкин от всей души их пожалел.

– Да-а, – сказал папа. – Вряд ли у вас что-нибудь выйдет. Ноликов не хватит.

– Вот и живи, как хочешь, – сказали ревизоры и надолго задумались.

Но тут в коридоре заиграла веселая музыка. Мама заглянула в купе и крикнула:

– Идите же к нам! Здесь такое веселье, а у нас ведь с вами сегодня праздник, и надо немного потанцевать.

Иван Алексеевич с Лёшей Копейкиным вышли и увидели, что все музыканты стоят в линеечку вдоль коридора, и каждый играет на своем инструменте.

«Сама са-адик я садила-а…» – играли, переглядываясь, музыканты, а футболисты в своих купе, разбившись по парам, танцевали чарльстон.

– А в честь чего музыка? – удивившись, спросил Иван Алексеевич.

– Да больно уж грустные были футболисты, – ответила мама. – Нужно же было их как-то взбодрить.

– Эх, взбодрите вы их на свою голову, – сказал папа. – Ну, хорошо, давайте и мы потанцуем.

Он взял маму за руку, и они стали танцевать в коридоре, двигаясь мимо купе, откуда на них все смотрели.

– Вы отвратительные игроки! – говорил, между тем, футболистам Иван Алексеевич. – Я вас давно не люблю.

– Правильно! – соглашались они.

– Вы такие нахальные, такие зловредные!

– И я так думаю, – сказал капитан.

– Снова возьметесь за старое? – спросил Иван Алексеевич.

– Да никогда! – воскликнули футболисты. – Сейчас дотанцуем и стенгазету выпустим. Собрание проведем.

В это время Лёша Копейкин заметил стоящего в стороне бригадира. Он внимательно глядел на танцующих и даже губами от усердия шевелил.

– А вы почему не танцуете? – спросил его Лёша Копейкин.

– Да я бы с радостью! Никто вот не приглашает. Все сознают, какой у меня огромный авторитет. Знаете, меня это даже пугает. Бывает, захочешь со всеми побыть. Глядь – а кругом никого.

– Ну, так пойдемте! – сказал Лёша Копейкин.

– Да, пожалуй, рискну!..

Пролетали в окнах вагона бурые скалы, желтобокие сосны, задумчивые деревни, а пассажиры танцевали чарльстон.

Потом Лёшу Копейкина пригласил капитан футбольной команды, потом он отплясывал с папой.

Но вдруг дверь перед ними отъехала, и какие-то люди поманили их рукой. Лёша вошел в купе вместе с Иваном Алексеевичем и тут же вскрикнул от удивления. Это были боцманы сельдяных траулеров!

Зачем же они возвращались назад?

– Вы селедку любите? – спросили они у Лёши Копейкина и у Ивана Алексеевича.

– Да я уж говорил вам! – крикнул Лёша Копейкин. – Там и подпись моя имеется, и инициал.

– Фу-ты, ну-ты, рельсы гнуты! – воскликнули боцманы. – Мы так запутались, что не знаем теперь, как общее количество подсчитать!

Они, и правда, были в крупной испарине и тяжело дышали, разложив на скамейках подписные листы.

– Понимаете, приехали в управление, а там говорят: «Неточно!» Количество подписей не сходится с цифровым балансом. Двадцати трех подписей не хватает. Ну что ж, приходится снова ехать и собирать.

– Послушайте, – сказал папа. – А когда же вы будете ловить селедку?

– Вот то-то и оно! – крикнули боцманы. У нас уже самим закусывать нечем, не говоря уж о том, чтобы кого-нибудь угостить.

Папа сказал:

– А хотите, я назову вам точную цифру любителей сельди?

– А почём знаете? Спросили подозрительно боцманы. – Вы не из управления?

– Нет, – сказал папа.

– Ну, назовите.

– Все минус единица.

Боцманы переглянулись.

– Не может этого быть!

– Точно! – сказал папа. – Могу дать честное слово. А вы запишите цифру, а то забудете.

– А кто же эта единица? – спросили они.

– Наливайко, – сказал папа. – В рот не берет селедки. Прямо видеть не может. – Он там, в соседнем купе.

Боцманы встали:

– Пойти поговорить с ним… Что же это за человек?..

– Не теряйте времени, – сказал им папа. На первой же остановке выходите и ступайте ловить.

– А сколько ловить-то?

– На всех, – сказал папа. – И одну тут же за борт!

– А это ведь, правда! – встрепенулись боцманы. – Это глубочайшая правда. Поймут ли только в управлении?

– Со временем, – сказал папа, – непременно поймут.

Когда они вышли от боцманов, мама всё еще танцевала. Она двигалась так легко и красиво, что в коридоре выстроилась длинная очередь желающих с нею потанцевать.

Но едва только вышел Иван Алексеевич, все разобрались по парам, и веселье пошло своим чередом.

– Цыганочку, Цыганочку! – закричал вдруг раскрасневшийся бригадир и тут же, как будто что-то вспомнив, солидно добавил: – Только, пожалуйста, с выходом.

Все обступили его, а бригадир вдруг затряс плечами, так что забренчали все его пуговицы, пряжки, знаки отличия, и неторопливо пошел, забыв про авторитет.

«Две гита-ары за стено-ой жалобно-о запе-ели…» – играли увлеченные музыканты, а все пассажиры били в ладоши.

Только лишь мама безучастно стояла, отвернувшись, и печально смотрела в окно.

– Что с тобой, мама? – спросил Лёша Копейкин, но она ничего не ответила и пошла, не оглядываясь, в своё купе. Лёша двинулся следом.

– Ты что, мама? – повторил он, когда они уселись рядышком на скамью.

– Так, – ответила она, подперев голову и глядя в окно.

– Ты что-нибудь там увидела?

– Да, – ответила мама, уронив на колени руки и глядя в окно.

– Что же это? – всё уже понимая, спросил Лёша Копейкин.

– На кустах под насыпью я увидела свой белый платок.

Леша вздохнул.

– Я так и знал. Но мы же договорились…

– Так-то оно так, – сказала Лёшина мама. – Но знаешь, мне как-то стыдно скрывать от папы, куда упала звезда.

– И мне, – сказал Лёша Копейкин. – Очень уж это нечестно. Ну что же, мы скроем, и снова папа будет рассеянно играть с нами в шахматы, а думать совсем о другом…

Лёша и мама встали и посмотрели друг другу в глаза.

– Ты думаешь, мы… вытерпим? – спросила мама.

– Вытерпим, – сказал Лёша Копейкин.

Они приткнулись друг к другу, постояли минуту, а потом пошли рассказывать Ивану Алексеевичу о новой звезде.

Через пять минут машинисты стали притормаживать поезд. Музыка сразу оборвалась.

Иван Алексеевич стал будить экспедицию, но ни Ситников-Хлебников, ни Наливайко никак не хотели вставать.

– Друзья мои, мы выходим! – тормошил их за плечи Иван Алексеевич.

– Ну, конечно! – отвечал Наливайко. – Мы выходим. – И переворачивался на другой бок.

– Да выходим же! – говорил папа. – Обстоятельства переменились.

– А я уже встал! – воскликнул румяный Ситников-Хлебников и вновь захрапел.

Между тем поезд остановился, нарушив график и правила движения поездов.

– Только скорее, Иван Алексеевич! – крикнули машинисты. – От платка мы отъехали не так уж и далеко, доберетесь!

– Что же мне с ними делать? – спросил в отчаянии папа Лёши Копейкина. – Они, пожалуй, и не проснутся. Большой недосып.

– А знаете что, спросили вдруг ревизоры. – А что, если мы пойдем вместо них?

– Это идея! – воскликнул Иван Алексеевич! – Я бы взялся вас научить.

Но тут заволновалась футбольная команда.

– Если уж кого и брать с собой, так это нас! Знаете, как надоело бегать без толку? От этого все наши недостатки.

– Ну что ж, – сказал Иван Алексеевич, – пожалуй, вы правы. Хорошо, собирайтесь, пойдёте со мной.

– Слушайте! – сказали вдруг Ивану Алексеевичу боцманы. – Если вы думаете, что мы вернемся и будем ловить селедку, то вы ошибаетесь. В управлении нас снова заставят считать. Возьмите и нас. Хоть это и не море, но всё-таки работа.

– Ладно, – сказал Иван Алексеевич. – Выходите и вы. Ну, все, кажется?

Музыканты тихо спросили:

– А мы?..

– А вы оставайтесь, – сказал Иван Алексеевич. – Вы уж себе репетируйте. И если можно, концерт по заявкам для нашей экспедиции подготовьте.

Музыканты крикнули:

– Хорошо! Мы увертюру специальную придумаем. Будет называться «С неба звездочка упала!» И на вокзале вас будем встречать.

Через минуту экспедиция во главе с Иваном Алексеевичем выстроилась под насыпью.

Лёша Копейкин с мамой стоял в тамбуре, прижимая к груди подаренный футболистами мяч.

– Так ты постарайся недолго! – сказала Ивану Алексеевичу мама в открытую дверь. – Теперь ведь на поезде до тебя не доедешь.

Мама при этих словах тяжело вздохнула.

– Хорошо, постараюсь! – сказал папа.

Поезд тряхнуло, и он покатился. Экспедиция крикнула:

– Звезда будет найдена!

И тут с полок скатились Наливайко и Ситников-Хлебников.

– Как звезда?

– Где звезда?

– Там! – сказал Лёша Копейкин и указал рукою за горизонт.

– Вперёд! – крикнул Ситников-Хлебников, и на ходу надевая пиджак, побежал по вагону. Наливайко, прихватив ботинки, бросился вслед за ним. Мама с Лешей Копейкиным посторонились, и они спрыгнули на землю.

– Ох и тяжко мне будет с этой компанией, – говорил Иван Алексеевич, идя рядом с поездом. – Но главное, показать бы им, как звезду находят.

– Папа, а до каких же пор они будут падать? – спросил Лёша Копейкин.

– Видать, без конца, – сказал Иван Алексеевич. – И на тебя хватит. Ты уж готовься.

Поезд покачивался на рельсах.

Лёша Копейкин смотрел, размечтавшись, на небо. Звезды летят долго. Может быть, его звезда уже вылетела. Он понимал, что самое интересное у него еще впереди.

А мама платочком промокала глаза.

Что за город такой тихий!.. Что за улица?.. Спозаранку не пройдет по ней ни один человек.

Дома на ней старые, с резными подзорами, с покосившимися мезонинами. А может, в них никто не живет?..

Да нет… Утром, когда солнце падает косо, затеплится вдруг над какою-нибудь трубою дымок.

Или калитка скрипнет и выпустит целый выводок уток. Уткам здесь хорошо: в канавах лягушки, на проезжей части – трава.

Уток – пожалуйста, можешь иметь. Огород можешь развести за выгоревшим на солнце забором или сад. А вот дом свой развалить на дрова и построить новый не имеешь права. Не полагается. Нет указаний. Потому что эта часть города – заповедная. Бывший кремль, а сейчас – государственный музей.

Кремль окружен земляным валом. В середине – древний собор с темно-синими куполами. Золотые шестикрылые звезды разбросаны по куполам. Рядом с собором островерхая колокольня. Белокаменные палаты, названные архиерейскими, оттого что в них когда-то жил архиерей.

Ну, а возле самого вала и проходят старые немощеные улицы. Кто его знает, хорошо ли на них сейчас жить. Может, и хорошо. А может, и плохо. Хорошо, может, потому, что почетно. А плохо, может, потому, что ведь люди и получше живут.

Ксене вот, например, хорошо. Чего бы она иначе утром так радовалась. Запела песенку, чуть вышла во двор. Видно, и спала удобно, и сон хороший приснился. И день будет у нее счастливый, понятный. И еще много таких дней.

Ксене, как всегда, на практику идти. С подругами, с товарищами. Сначала на практику, потом купаться, потом снова на практику, а там и опять купаться и так до самого обеда.

Ксеня перешла в десятый класс. В теории она много успела, а вот на практике еще маловато. Как, что, отчего – она, пожалуй, и знает. Да ведь еще надо уметь!

Там, на практике, капуста растет. Вернее, еще только хочет расти. А сурепка мешает. Эту сурепку нужно – вон! Чтоб не росла. Сурепка из семейства крестоцветных. Капуста тоже из семейства крестоцветных. Вот, поди ж ты, из одного семейства, а одна нужна, а другая не нужна.

Этого, если ботанику не изучал, не понять. Как и многого другого. Но если изучал, то поймешь. Особенно, если увидишь на практике, своими глазами. А как же иначе! Десять классов – это целое образование, все надо понимать.

– Здравствуй, Ксеня!

Это отец. Вышел лохматый, босой, рубаха навыпуск, зато улыбается. Летом отец спит один в клети.

Прошелся по огороду, сорвал стручок гороховый. Поднял с земли два-три яблока. Сам надкусил и Ксене кинул:

– Лови!

– Спасибо! – ответила Ксеня.

– Придешь ко мне на колокольню?

– Некогда!

– А ты плюнь на все да приходи. У меня славно. Простор! Голуби! Во все стороны обозрение!.. И не жарко.

– Ладно, – сказала Ксеня. – Выйдет время, приду.

Да когда она придет-то! До обеда практика, потом по городу надо пройтись, осмотреться. Потом дома закрутишься… А там только выйдешь, а уж где-нибудь и Толик ждет.

Ксенина мать кричит ей из дому:

– Ксеня!..

Это значит, не уходи, мол, еще, по хозяйству надо помочь. Ты, мол, такая здоровая и молодая, а мы с бабкой такие больные и старые. Я в твои годы и ткала и пряла. И замуж собиралась, только не за отца твоего непутевого. За другого, ты того и не знаешь. Это значит, мол, нечего сразу на практику идти, а возьми коромысло и неси нам с бабкой воды.

Ксеня взяла коромысло, ведра и вышла за калитку.

Нет, не такая уж плохая у них улица. Между домами высокие деревья, липы да вязы. Сквозь листву синие купола просвечивают. Днем оттуда доносится осторожный перезвон. На колокольне ремонтируют куранты старого времени. На большом циферблате вместо цифр – старинные буквы: аз, веди, глаголь…

А где же «буки»? Там ведь еще в старой азбуке «буки» были.

Ксеня это узнает. Она у отца спросит. Отец Ксени работает по реставрации. Правда, временно. Постоянно отца никуда не берут.

На их улицу часто заходят приезжие.

Бывает, что художники московские целыми днями под солнцем стоят. Всё рисуют. Кто красками, кто карандашами. Один даже углем рисовал. Порисуют, потом уходят.

Экскурсоводы водят сюда туристов. Туристы фотографируют. Сфотографируют и уходят.

Приезжают комиссии. Постоят и уходят.

Туристы уходят, художники уходят, комиссии уходят. А Ксеня всё остается. И ее улица с ней.

У Ксени коса. Длинная, до пояса. Таких сейчас не носят. Пора бы уже остричь, не маленькая, да мать не велит.

Только к празднику Ксеня заикнется, а мать ей:

– Ксения!..

Это значит, мол, вот чего выдумала! Стриженые лахудры. Стриженым бы только папироску в зубы и – фик-фок – чарлистон. Я в твои годы, это значит, глаза ни на кого не подымала. Я шелковые чулки впервые надела в тридцать лет.

У матери тоже коса. И у бабки коса. Они их расчесывают по утрам и заплетают.

И Ксеня терпит. Подвязывает косу, когда нужно купаться или играть в волейбол. И на практике во время прополки подвязывает. Нехорошо ведь, чтобы коса волочилась по земле.

Дергать ее уже не дергают. А раньше дергали. Еще в восьмом классе. Только она отвернется, а кто-нибудь – хвать! Она знает, кто больше всего дергал. Это Толик. Но сейчас он уже не дергает. Потому что провожает домой. Какой смысл дергать, если домой провожаешь. И с другой стороны, если дергаешь, то зачем тогда провожать?..

А вот идут монахи. Страшные монахи, бородатые! Один черный, другой сивый. Этим-то что надо на Ксениной улице? Раскачивают своими рясами. На головах – скуфьи.

Идут прямо на Ксеню.

Она свернула с тропинки, и они свернули с тропинки.

Она к водонапорной колонке, и они туда.

Ксеня пустила воду в ведро, а сама глаз с них не сводит, в бороды смотрит. Чуть чего – убежит.

Ведро наполнилось, тут и подошли монахи.

Черный сказал басом:

– Вот он, влагоносный источник, способный утолить нашу жажду.

– Воистину, – сказал сивый. – Дочь моя, дозволь напиться воды.

– Пейте, – сказала Ксеня.

Пусть пьют. Воды не жалко. А чуть чего – она убежит.

– Неловко так-то, – сказал сивый. – Надобно стакан.

– У меня нет стакана, – развела руками Ксеня.

Черный пробасил:

– А вот мы к дому-то подойдем…

Вот ведь как дело-то оборачивается.

Только Ксеня приготовилась поднять ведра на коромысло, а тут монахи в руки берут по ведру.

– Не надо, я сама! – испугалась Ксеня. Но поздно. Так и осталась с пустым коромыслом.

Монахи ей воду несут! В одной руке ведро, другой рясу поддерживают. Как бабы сарафан.

«Вот еще навязались на мою голову», – подумала Ксеня. А что ж, и правду подумала. Не очень-то весело с монахами к дому идти…

– Вы какой обители, благоверные? – спрашивает бабка. А сама вся от любопытства дрожит.

– Мы-то?.. Мы сами по себе, – отвечает сивый.

– Вота-а!.. Значит, странствующие?..

– Странствующие, путешествующие… – басит черный монах. – Сохраняюща и избавляюща их от всякого злого обстояния видимых и невидимых враго-ов…

Бабка крестится. Отец бежит в огуречные грядки.

– Ну, давай, Вася, подталкивает сивого черный.

Сивый поднимает край рясы.

На лице у бабки страх, у матери – удивление, у Ксени – насмешка. А монахи уже откупоривают чекушку и наливают водку в стакан.

– Господи, благослови, – говорит басом черный и пьет. И у него течет по усам.

– Господи, благослови! – фальцетом выкрикивает сивый и тоже пьет. И у него тоже течет по усам.

Тут подходит отец.

– Что же вы так-то… – говорит он, косясь на пустую бутылку, – а я огурчика вам принес.

– Не успел, шалый… – ворчит мать вполголоса.

– А мы ягодкой закусим, – говорят монахи. – Кисленькой.

Они жуют крыжовник из бумажного кулька и кряхтят. И щурятся на солнышко. Утирают бороды.

– Может, пожертвуете стакан, христиане? – гудит черный.

– Это как же?.. – недоуменно начинает мать.

Но бабка ее перебивает:

– Пожертвуем, пожертвуем!.. – И крестит монахов. – Прости им, господи, прегрешения их милосердием твоим…

Монахи кланяются и уходят.

Туда, откуда пришли. Или в другое место.

«А может, и не было монахов?» – удивленно думает Ксеня через минуту.

И выглядывает за калитку.

На улице и, правда, никого нет.

А солнце где-то там, за деревьями, веселое, сильное! В вышине птицы кричат.

– Ксеня! – на крыльцо выходит Ксенина мать. В руках у нее старая, облезлая кошелка.

Это значит, Ксеня, практика твоя не убежит. Мы с бабкой больные, старые и так далее. Сбегаешь в торговые ряды.

– Булки купи, – говорит мать. – Макарон килограмм, а если не будет, то эти, как их… прости господи, рожки! Две пачки маргарину. Деньги у меня крупные – пять рублей. Не потеряешь?

Нет, не потеряет. Как она их потеряет, если зажала в кулаке.

– Кошелку, кошелку! – кричит мать.

Но Ксеня уже у калитки.

Кошелка облезлая, старая. А Ксеня молодая. Ее уже мальчик провожает. И за косу не дергает. А матери-то этого не понять.

И вот она уже на чистой улице, по которой туристы ездят в музей.

Уток отсюда гоняют: автобусы мчатся на полной скорости. Всякие автобусы: львовские и «Икарус-люкс». С занавесочками внутри. Когда-нибудь и Ксеня поедет в таком автобусе…

Туристским ветром заносит сюда разные московские новости. То сувенирный киоск из стекла и металла. То весь прозрачный телефон-автомат. А недавно по ночам стали гореть синие буквы: «Сберегательная касса». Это газ-неон. По физике проходили.

Сувениры Ксене не нужны, звонить некому, а в сберкассе нечего хранить. Но она гордится этой красивой улицей. И еще лучше здесь будет. Вот вдоль дороги квадратами дерн укладывают. А бывшей земской управе делают полный ремонт.

Выше, на площади гостиница. Ресторан при гостинице. Или гостиница при ресторане? Самое чужое место для Ксени в городе.

Здесь старушки ходят в брюках, парни в темных очках.

Старушки нацеливают фотоаппараты.

Дети настраивают транзисторы.

Девушки раскрывают цветистые зонтики против солнца.

Мужчины хлопают дверцами машин.

Это, Ксеня, всесоюзный туризм.

– Знаете, а я решила оставить этюдник в машине, – говорит загорелая девушка с золотистыми волосами.

Ты туда не гляди. Не томись. Но и не бойся. Этот праздник еще и у тебя впереди.

– Видите ли, в архитектурном отношении, – говорит старик в белом берете, – эта церковь типична как один из вариантов сочетания зимних храмов деревянного типа с летними, каменными…

Все будешь знать о своем городе, чего не знаешь. И о других городах.

Прилетела стая ворон, облепила церковь. Сидят вороны на крестах и перья чистят. А над городом вдруг поплыло: трень-бим-бом!.. трень-бим-бом!..

Это главный собор голос подает.

На площади у торговых рядов что-то происходит. Народ остановился, яркий свет вспыхивает и кто-то там в рупор кричит. Что же это происходит? Надо подойти, рассмотреть поближе. Может, это и Ксеню касается. Может, имеет самое прямое отношение к ней…

А-а, нет, не имеет. Это киносъемки. Фильм какой-то снимают.

Но немножко все-таки имеет. Она ведь любит смотреть кино. Не только любит, но даже обожает. И в библиотеке иногда даже просит журнал «Экран».

Значит, надо встать со всеми вместе возле веревки и разобраться, что же здесь происходит. Что снимают? Кто это в рупор кричит?

Вот артисты, переодетые в костюмы прошлого времени.

Полная женщина в длинном платье и с зонтиком.

Купец в черном кафтане.

Усатый городовой.

Кто еще?..

А вот монахи – черный и сивый! А, голубчики! Которые ей воду несли! Значит, касается.

Баба с яблоками. Баба с курами.

Мужик с мясом.

Цыганка. Да ведь это базар!..

А магазины закрыты. Там теперь будто бы лавки. Вывески нарисованы: «Калаушин и сынъ». «Изготовление сундуков». «Медные работы». И еще помельче, отсюда не прочесть.

Все перекрашено из белого в серый. Что ж это они понаделали! Ведь недавно только в торговых рядах был ремонт.

А монахи-то, монахи как вышагивают! От настоящих не отличишь.

В рупор кричит загорелая женщина с голыми руками. На голове бумажная треуголка.

– Прошу общего внимания! Сережа! Таня! Все по местам!.. Мы начинаем!..

Рядом с Ксеней старик почтальон. Сумка у него уже пустая, все разнес.

– Вот сейчас начнут… – говорит он и волнуется. – А Калаушина у нас никого не было. Пойти сказать?..

Но он не идет. Боится.

– Да ладно, – говорит ему кто-то сбоку. – И так сойдет.

Почтальон волнуется еще больше. У него даже руки дрожат от волнения. Он говорит громко, в надежде, что его услышат.

– Был Сизов, был Касперов и был этот… Розенкамп! А Калаушина не было. Вон старики подтвердят.

– Послушайте, – говорит учительница из младших классов. – Иван Дмитрич, это ведь искусство. А искусство – это вымысел…

– Да еще с сыном…

Почтальона уговаривают, и он теперь совсем не идет. Даже умолкает. Но по тому, как его руки щиплют веревку, видно, что с неправдой он не примирился, не-ет…

И Ксене жалко почтальона. Но ей все равно интересно смотреть на вымысел.

Так она стоит неизвестно сколько.

И все остальные стоят.

А там, на площади, за ограждением, мимо прилавков едет нагруженная капустой телега.

Полная дама, тыча зонтиком, приценивается к мясу.

Баба хватает с телеги кочан капусты.

– Смотри-ка, смотри-ка, она у него украла! – кричит почтальон.

Учительница качает головой и смеется.

Молодой человек в цилиндре покупает курицу.

Городовой ведет бабу, а она ругается. Почтальон подталкивает соседа:

– Никак и правда в участок ведет!..

И вдруг – пошла, пошла, пошла через площадь красивая барышня с тонкой талией.

И вдруг – побежал, побежал, побежал за ней молодой человек в цилиндре.

– Варенька! – кричит. – Это вы, Варенька! – Споткнулся, упал на колено. Курица вырвалась из корзины, полетела!..

– Ой, что это он? – засмеялась женщина с ребенком.

Старуха ответила ей:

– Чудит!.. Оне все чудят.

Учительница строго сказала:

– Не чудят, а представляют.

– Вы приехали, счастье мое, вернулись! – говорит молодой человек, отряхивая штанину. – А мы ведь с маменькой с тех пор все ждем вас и ждем… Пойдемте скорее к маменьке!..

– Стоп! – кричит человек в белой панаме. – Таня, слезы! Улыбка сквозь слезы. – И подходит к артистам. – Пальчики нужно ломать от радости и от жалости, Таня!

– А что, – спрашивает мужчина в фуражке лесника, – слезы у них настоящие или слюнями мажут?

Но ему никто не отвечает. Надо поглядеть, прежде чем отвечать.

А к ограждению все новые люди подходят.

Кто-то Ксеню трогает за плечо. Оглядывается – Толик. Ах да, ведь Толик! Мама, магазин, практика!

Толик спрашивает:

– Идешь?

Идет, конечно! Вот только в магазин сбегает. И немножко еще посмотрит. Налево посмотрит, направо посмотрит… На все ведь интересно смотреть. Вот монахи, что они будут делать? А полная дама купит мясо у мясника или нет? А Таня заплачет?..

– Грядку тебе занимать? – спрашивает Толик.

Конечно, занимать.

– Я сразу две начну. Ты недолго?

Конечно, она недолго. Долго-то ей зачем.

– Гляди, гляди, плачет!.. Ах, ты, шельма! – улыбается почтальон.

– Да больно ты видишь, – не верит ему лесник. А сам вытягивает шею, вглядывается.

– Нет, правда, слеза блистает! Эва, эва!.. А ты говоришь – вымысел!

– Плачет… – вздыхают в толпе. – Ну и, слава богу.

Ксеня оглядывается. Но Толика уже нет. Исчез Толик.

– Стоп! – кричит человек в белой панаме – режиссер. – Извозчик, вы проезжаете слишком быстро! Софья Марковна, общий план!

Ксения глядит на молодого человека в цилиндре. Он снимает цилиндр и становится совсем молодым.

– Надо же, – говорит учительница, – какие юные дарования. А школу, должно быть, и не закончил.

Он подходит совсем близко. Глядит на толпу. На учительницу начальных классов. На почтальона. Потом опять на учительницу.

– Это вы сказали, что я школу не закончил?.. С золотой медалью.

На почтальона. Потом на Ксеню. Снова на Ксеню. На Ксеню. Опять на Ксеню.

А она на него.

– Замаялся ты, мужик, – говорит лесник, снимает фуражку и вытирает лоб.

Молодой человек смеется:

– Так ведь и вам не легче!..

И смотрит на Ксеню.

– Сережа! – кричит загорелая женщина в мегафон.

Это его зовут.

– Таня!

Это ее зовут.

Возле киносъемочной тележки сходятся трое: Таня, Сережа и режиссер. О чем они говорят, вот бы послушать.

– А где же провизию продают? – обиженно спрашивает лесник.

Ему отвечают:

– А на задах с лотков.

С лотков. Провизию. Ах да, булки, маргарину, килограмм макарон. Еще какие-то рожки… Мама, Толик… Что еще?.. Практика.

– Девушка, – говорит в мегафон загорелая женщина, – девушка, подойдите ко мне.

Двадцать минут нужно на магазин… Это какой-то там девушке… Пять минут, чтобы добежать до дому. Двадцать минут до совхоза…

– Девушка в красном платье, я вам говорю!..

Да чего она не идет-то… Сорок пять минут опоздания…

Ксеню подталкивают.

– Тебя ж просят, – говорит почтальон. – Иди уж.

– Меня?

– Тебя, тебя!

Ксеня оглядывается, нет ли там другой девушки, и лезет под веревку. Проходит несколько шагов и оглядывается на своих, с кем стояла.

Учительница ей машет. Почтальон машет. Лесник машет.

Ну, иди же, иди, мол.

Она и пошла.

Навстречу загорелой женщине в бумажном шлеме. Навстречу Сереже и Тане. Всем этим людям в костюмах. Еще неизвестно, кто они на самом деле. Цыганка не цыганка. Монах не монах.

Загорелая женщина обнимает ее за плечи. Она показывает ее режиссеру, Тане, Сереже и улыбается.

– А?.. Нет, какова?..

– Я ж говорил тебе, – пожимает плечами Сережа.

Вот именно. Нет, какова ты, Ксения! Вместо магазина, вместо практики, во что ты ввязываешься?.. Куда ты идешь?

Ты идешь в школу. Но не учиться. Школа на ремонте. Окна у нее раскрыты. А в вестибюле меловые следы.

Там, в ученической раздевалке, костюмерная. Тебе поверх твоего платья надевают красный сарафан.

Тебе – тебя показывают в зеркале. Софья Марковна и костюмерша говорят про тебя:

– Хороша-а!..

Хороша ты, Ксеня.

Тебя ведут в кабинет директора. Но не к директору. Его нет, он в отпуске. А в его кабинете сидит, разложив газету, гример. Он говорит:

– Увольте, ей совсем не нужно грима! Разве что губки сделать поярче… – и проводит по ее губам помадой. – Ай да розанчик!..

Это тоже про тебя.

Потом тебя выводят на площадь.

Сарафан мешает идти. Руки тяжелые. Ноги тяжелые. Голова как не своя.

– Вот вам и Ксения, – говорит Софья Марковна.

– Неужели такие еще сохранились? – улыбается Таня.

– Как Марфута, – говорит Сережа. – Я ее сразу заметил.

Неужели и это про тебя?

– Неправда, – говорит Софья Марковна. – Не Марфута, а Марфинька.

– Нет, Марфута. Воеводская дочь.

– Сережа, перестань.

Перестал. Смотрит на тебя. На Таню. На тебя. На тебя. А ты на него не смотри.

Что-то там налаживают, настраивают… Все разбрелись по площадке. Ксеню оставили в покое. Софья Марковна никому не показывает. Сережа Марфутой не зовет.

Все Ксене интересно. Настоящее ли мясо на прилавке. Настоящее.

А вот в самоваре настоящий ли чай? Нищие обступили ее.

– Может, чайку хочешь, барышня?

И приказчику:

– Петька, налей!

Нет, она не хочет чаю. Ей только интересно, настоящее ли все тут или не настоящее?

Вот, например, куры у бабы в корзине живые, это сразу видно. Сами связаны, а шеи вытягивают и зерно клюют.

Фонарь вот не настоящий, фанерный. К электричеству не подключен, стоит сиротой. Да не было тогда электричества!.. Мы же проходили. Но, может, там под стеклом свечка? Или фитиль?

А вот и монахи. Сидят на ящиках, согнувшись. Как большие вороны.

– Дочь моя, – загудел черный, – приближься. Дай позреть на лик твой юный и на одежды твоя…

– Нет, нет! – сказала Ксеня. – Меня ждут!..

А кто ее ждет? Никто ее не ждет. Разве вот только мама… И Толик… Ну да, и мама, и Толик! Сбросить сарафан? Убежать потихоньку? Или прямо подойти к Софе Марковне и сказать.

А вон кто-то ей машет из-за веревки. Да это же почтальон! И учительница. Смеются… Радуются, значит, за нее. А она про них уже и забыла. Не поглядела ни разу. А они, как ее подтолкнули, так и радуются с тех пор.

– Маар-фу-та! – сказал рядом Сережа. – Как самочувствие?

– Не называйте меня Марфутой! – сказала Ксеня.

Сережа удивился:

– Это почему?

– А вот так! – решительно заявила Ксеня. – У меня свое имя есть.

Сережа еще больше удивился.

– Ну, хорошо, не буду. Вы только не пугайтесь, здесь все свои.

А где тут свои? Теперь и не разберешь, кто свои – эти или те, за веревкой. Потерялась Ксеня. Людей кругом много, а своих не найти.

– Жарко, – сказал Сережа. – Где у вас тут купаются?

– На речке, где и у вас.

– Зовут-то вас как?

– Ксения.

– Ксения… А далеко ваша речка? Вот перерыв будет, покажете?

– Сами найдете, – сказала Ксеня. – Пойдете туда, за вал.

– А вы почему такая строгая, Ксения? – спросил Сережа.

Чего он пристает?

Ксеня хотела ответить что-нибудь пообиднее, но издалека крикнула Таня:

– Сережа, вас ждут!

Он кивнул ей и побежал.

«Долго ли они так ходить будут?» – подумала Ксеня.

А тут Софья Марковна и сказала:

– Товарищи, все по местам!

Это, значит, и ей по местам.

Ну да, раз всем, то, значит, и ей. Если бы сказал: всем по местам, кроме Ксени. А то ведь сказали: всем по местам. Без исключения. Подчистую. Всем, так всем.

Ксеня пошла к прилавкам, но остановилась.

А где ее место-то? Мест много. Вон, целая площадь мест. Вот одно место, вот другое место… Да их уже и занимают.

Ага, вон Ксене указывают, где ей встать.

– Значит, так, Ксенюшка, – говорит Софья Марковна. – Тебе стоять у колонны…

У колонны… Ждать.

– Потом по сигналу идти наискосок по площади. Во-он туда…

Туда…

– Встретится цыганка. Скажет: давай погадаю. Не останавливайся.

Правильно. Не останавливайся. Чего уж там гадать.

– Потом по площади поедет коляска. Тебе наперерез. Остановись и пропусти. Коляска проедет – иди снова. Поняла?

Снова иди.

– Повстречаются два монаха. Ну, вот эти, видела?

Видела, видела, как не видеть!

– Поглядят на тебя, а ты на них не гляди.

Ксеня в уме весь порядок перебирает.

– Можно начинать, Виктор Петрович! – кричит Софья Марковна режиссеру.

Ну и пусть начинают. А ты не гляди. Не гляди ты и не бойся! Подумаешь, пройти полсотни шагов. И пройдешь. Не хуже других. Да кто б ни встретился!..

Где-то там за спиной Сережа и Таня. И режиссер. И Софья Марковна. Далеко, не слышно, что говорят.

Ксеня вдруг подумала, с какой ноги идти, с левой или с правой?

А тут команда раздалась: «Пошли!»

Она уж и не помнила, с какой пошла. Перед глазами замелькали булыжники. Сколько раз здесь ходила, а не видела, что идет по булыжной мостовой.

Показалось, что быстро идет. Помедлила…

Потом вспомнила: а руки-то куда девать? Как вспомнила, так и девать стало некуда.

А тут цыганка.

– Барышня, давай, – говорит, – погадаю, всю жизнь твою расскажу, бубновый король у тебя на пути…

Как король? Не король, а коляска. Вон лошади копытами цокают. Сейчас поскачут мимо, чтобы Ксене остановиться. Остановиться и переждать.

Проскакали.

А тут и монахи. Черный сивого ведет. Повернули к ней бороды. Сивый вдруг ногой топнул, в ладоши шлепнул и пропел:

– Ой, не ходите вы, барышни, к нам в монастырь!..

Да пьяный он, сразу видно.

– Не пойдут, не пойдут, – сказал черный.

И они прошли.

«Ах, ты, – вспомнила Ксеня, – ведь надо было не смотреть на них, а я посмотрела».

Но вот и конец. Веревка, зрители.

– Ксения!

Это кто еще?

А вот кто. Вдоль веревки, расталкивая людей, пробирается мать.

– Ксения! – сказала мать, оглядывая ее с головы до ног. – Это что на губах у тебя? Помада? Сотри!..

Ревниво сказала.

Платок сбился. Тяжело дышит. На руке кошелка.

– Бесстыжая!.. А я, как дура, сижу и жду ее.

Не ругайтесь, мамаша, не ругайтесь. Дочь ваша поступила в артистки и сейчас у нее первая роль.

– Мы сидим с бабкой, ждем. А она роль играет. Ни макарон, ни маргарину!.. Пятерка где?

– Пятерка?

А, в самом деле, где пятерка? Когда разжала кулак? Куда положила?..

– Потеряла, бессовестная, потеряла! – запричитала мать. – По-старому пятьдесят рублей потеряла!..

– Может быть, в костюмерной? – сказала Ксеня.

– В костюмерной?.. Это где же?.. Поднабралась слов! Я в твои годы семьсот рублей зарабатывала!..

– По-новому? – спросил какой-то парень из толпы.

Мать на него кошелкой замахнулась:

– Ты-то чего встреваешь?..

– Полно срамиться, – сказал черный монах.

Он сивого снова привел к ограждению. Тот еле стоял на ногах.

– А ты чего ж сан порочишь? – крикнул кто-то из толпы.

Сивый от неожиданности очухался.

– Дак оне пили!..

А тут команда Софьи Марковны:

– Все по местам! Повторяем!

Цыганка позвала:

– Ксеня!

Надо ж, все по имени знают. Хорошо мать не услыхала, она в это время на монахов кричала:

– А-а, это вы, долгополые, у меня утром стакан унесли?

– Мы, – ответил сивый и икнул. – Мы, родимая.

– Ах вы, кукольники, нечестивцы, беззаконники, скоморохи!..

Тогда черный монах строго сказал:

– Вася, отдай.

Сивый приподнял край рясы и отдал стакан матери.

В толпе засмеялись.

«Что же это я делаю, что над матерью смеются?» – подумала Ксеня.

– Ты чего ж теперь, в Москву поедешь?..

– Поедет, поедет!.. Разгонять тоску.

– Иди, иди, дочка, – сказали монахи, – тебя ждут.

И она пошла.

– Ксения! – крикнула мать. – Без денег не являйся!

И погрозила стаканом.

В толпе опять засмеялись.

Мать положила стакан в кошелку, сделала губы бантиком, как всегда, когда обижалась.

Махнула рукой. Пошла.

Как там дальше было-то? Ксеня и не помнит. Ходила она туда-сюда по площади много раз подряд. Исполняла свою роль. По правде, скорее не исполняла. А просто ходила. Пропускала коляску. На монахов не глядела. И на нее никто не обращал внимания. Ни Сережа, ни Таня, ни Софья Марковна. Рассуждали там возле аппарата. У тебя, мол, свои дела, у нас свои.

Все цыганка только приставала: дай погадаю.

Жарко на солнцепеке. Пить хочется.

А монахов разморило, тяжело глядят.

Вспомнила Ксеня, как хорошо в это время на практике. Сидишь-сидишь на грядках – и вдруг тебе на спину травы целый ком! И гонишься за кем-нибудь по полю. Или за тобой кто-нибудь гонится!..

Девчонки в трусах и в лифчиках. Кого стесняться? Ребята все свои.

А потом – купаться. По-собачьи плавать. Или саженками. Тянуть кого-нибудь за ногу. Или тебя чтобы тянули. Раскачать кого-нибудь и бросить. Или тебя чтобы раскачали и бросили.

Хорошо на практике!

А тут снова:

– Приготовились к репетиции!.. Начали! Пошли-и!..

– Когда ж это кончится? – спросила Ксеня у цыганки.

– И-и, барышня, еще и не начиналось! Вот приедет Ветров, тогда начнем.

– А кто ж это Ветров?

– Ветров-то кто? – удивилась цыганка. – Ветров постановщик. Ветров – народный артист. Гений!..

Туда и обратно. Туда и обратно…

Жарко. Душно.

Над Ксеней вдруг сгустилась мгла. Потемнело солнце.

Сережа перед ней на одном колене стоит.

– Ксеня, вы приехали, счастье мое!..

– Приехала… Что же вы тогда-то…

– Да тогда не в счет!.. Бежим скорей к Софье Марковне! Мы ведь с Софьей Марковной все ждем вас и ждем!

– Да я ведь еще не целованная.

– Да там и поцелуемся, скорее бежим!

– А Толик как же?

– Ах, Толик, что ж Толик, если мы здесь! Вот наденем на вас сарафан и к Ветрову в гости пойдем! Или к монаху! Помните монаха?

– На-ко, дочь моя, пригуби…

Ксеня открыла глаза. Увидела черную бороду. Руку с чашкой и браслетом на запястье. Цыганское монисто.

– Да ты выпей, выпей, – прогудел монах.

– Ты попей, милая, – сказала цыганка. – Это чай из термоса. Тебе полегчает.

Нищие сказали:

– Ей бы на ветерок.

Подошла Софья Марковна.

– Что, голубушка моя, что, золотко? Утомилась?

– Голова закружилась, – улыбнулась Ксеня.

– Это жара чертова. С ума можно сойти от этой жары.

– Пусть погуляет в теньке, – сказала цыганка.

– Погуляй, Ксенюшка, скоро обед.

Далеко в сарафане идти страшно. Таких сейчас не носят. Еще знакомых по дороге встретишь. Лучше поближе к площади держаться.

Ксеня пошла в городской сквер.

Вымыла лицо в фонтане. Нашла тень и уселась на скамейку. И подумала: «Вот теперь я ни там, ни здесь».

Подошел мальчишка-пузан в майке, с дохлой рыбкой на прутике. Постоял, поглядел на Ксеню, да так с повернутой головой дальше пошел.

Аптекарская жена провезла коляску. Она, слава богу, книжку читала, так что на Ксеню и головы не подняла.

Два туриста мимоходом на Ксеню взглянули, а потом поодаль остановились, в ее сторону стали смотреть. Вот прицелились кинокамерой, пошли в наступление.

Господи, когда ж это кончится, тут кино, там кино.

Вдруг подбежали две девочки из ее класса, Зина и Люся.

– А мы видели! А мы видели!

– Ой, Ксенька, как тебе повезло!

– А вы не на практике? – удивилась Ксеня?

– Что мы, дурее тебя? – сказала Зина. – С утра стоим. Думали, на съемку возьмут.

– А я и не думала…

– Ах, она не думала!

– Я пять рублей потеряла, – сказала Ксеня.

Люся подскочила на скамейке.

– Да я бы десять отдала!

– Ну-ка встань, Ксенька, – попросила Зина, – дай на сарафан поглядеть. Ух, ты-ы!.. Губы-то напомажены!..

– Ох, тебе идет помада! Цвет какой-то не современный.

– А что тебе Сережа Плотников говорил?

Так это Плотников.

– Видели, видели, как он к тебе прилаживается. Только мне кажется, он в Таню Тверскую влюблен.

– Конечно! – сказала Зина. – У них всегда главный герой и главная героиня шуры-муры.

– Ох, а Таня-то хороша! Только курит. Небось, теперь тоже закуришь?

– Вот еще!

– Ксенька наша лучше! – сказала Зина. – Таня тощая, как селедка. А наша Ксеня – огурчик! Мм-м!..

Розанчик, огурчик… Да они что, сдурели?

Сережа. Вот и он идет, Сережа Плотников. Идет с Таней Тверской. И с Софьей Марковной. На съемках обед. Идет по скверу, цилиндр под мышкой, другой рукой размахивает. А за ними целая толпа актеров. На соседних дорожках зрители.

Увидит или не увидит?

Увидел.

Не больно-то он ей и нужен.

– А, Ксеня, пойдем к нам!

Куда это к вам? Не ходи.

Не пойдет она. Куда это она пойдет?

– Пойдем, пойдем, – зовет и Софья Марковна.

Нет, Ксеня тут посидит. Домой ей идти не велено. В гости совестно. А деньги она потеряла, обедать не на что. Стало быть, здесь надо сидеть. Разве только пойти на речку. На пустын бережок.

– Ты Аленушка? – спрашивает пузан с дохлой рыбкой.

– Нет, я Марфута.

– А из какой это сказки?

– Из другой. Ты чего рыбку-то дохлую носишь?

– Это Сенька поймал.

– Выброси!

– Я ее в речку пущу. Она и оживет.

Пузан сел на камешек.

– Ну, рассказывай.

– Давным-давно, в нашем городе…

– А не в некотором царстве?

– А наш город и есть некоторое царство. Не перебивай. Давным-давно в нашем городе жил разбойник. Он был очень сильный, но слепой. У него была большая-пребольшая дубина, и он этой дубиной все на свете крушил. Убивал всех, кто под руку попадется. И больших и малых, и добрых и злых. Без разбора. Ему кричат? «А добрых-то за что?» А он отвечает: «Так я ведь не вижу!..» Ну вот. Ему было все равно. Каждый день разрушал семь домов и убивал двадцать семь человек. И вот однажды в городе осталась одна Марфута.

– Это ты?

– Воеводская дочь. Молчи. Идет разбойник к Марфуте со своей дубиной, идет… А она ему навстречу тоже идет… Вот он все приближается, приближается….

Вдруг камешки зашуршали.

– И она к нему приближается, приближается.

Это Сережа.

– Вот вы где!..

– Ну, а дальше-то, дальше! – говорит пузан. – Он к ней приближается…

– Вы купались? – спрашивает Сережа.

Ксеня говорит:

– Нет.

Сережа говорит:

– А я от всех убежал. Больно они медленно собираются. А вы будете?

Пузан говорит:

– Он все приближается, приближается…

Сережа спрашивает:

– Кто?

– Ты чего пришел-то?

– Искупнуться. А что, нельзя?

– Да, ну тебя в корыто! – говорит пузан.

Пошел прочь и заревел.

Ксеня догнала его, зашептала:

– Я доскажу тебе, доскажу, ты завтра приходи!..

Речка движется всей гладью, закручивает на быстрине воронки.

Ксеня на бережке сидит в красном сарафане. Рядом с нею Сережина одежда и башмаки.

– Мелковата река! – кричит Сережа Плотников, главный герой.

– А вы подальше зайдите! – кричит Ксеня.

Рядом с нею его одежда с оловянными пуговицами. И башмаки. А сама она в красном сарафане.

– Камни острые! – кричит Сережа. Известный артист.

– А вы плывите! – кричит Ксеня.

А рядом с нею, значит, Сережина одежда и башмаки.

Сережа бултыхнулся в воду и поплыл. Поплыл, поплыл саженками, с переворотом на спину, а после снова саженками.

– Течение сильное! – кричит Сережа. – Не ожидал!..

– А вы ближе к берегу! – кричит Ксеня.

Вдруг нырнул. Долго не было головы над рекой. Ксеня даже привстала…

А вот вынырнул. Отфыркивается. Замахнулся и бросил что-то на берег.

Ксеня подняла, а это беззубка.

– Это вам, – кричит Сережа.

– Вот невидаль! – кричит Ксеня.

Из-за поворота вынеслись две байдарки с туристами. А Сережа нырнул.

Байдарки несет течением прямо к этому месту. Туристы веслами машут в разные стороны.

– Остановитесь! – кричит Ксеня.

А ее не слышат.

– Поворачивайте! – кричит Ксеня и бежит по воде.

А ее не понимают. Не слышат и не понимают. Размахивают веслами.

Вдруг Сережина голова появилась возле байдарки. Отфыркивается, окаянный!..

Туристы испуганно оглядываются. уходят вниз по реке.

Тут только Ксеня подняла подол сарафана. Вымок подол, потемнел.

Сережа постоял на стойке. Попрыгал, обсох.

Ксеня говорит:

– До свидания. Мне пора.

– Да подождите, – просит Сережа, – сейчас я свое чертово сукно надену, вместе пойдем.

По правде говоря, торопиться ей некуда. Но и Сережу ждать не к чему. Куда это ей с ним вместе идти?

А Ксеня-то ждет!..

Сережа спрашивает:

– Как вы живете тут?

Ксеня косу заплетает и говорит:

– Как живем, обыкновенно живем.

– Да разве в такой красоте можно жить обыкновенно? Я бы, наверно, тут каждый день балдел.

– Мы ведь не туристы, – говорит Ксеня. – У нас не все праздники, есть и будни.

Так ему, Ксеня, в таком духе и отвечай.

– До свидания, – говорит Ксеня. – Мне сюда, на вал. А в гостиницу можно пройти низом.

Сережа обдумывает.

– Ну и я по валу пройдусь, если не возражаете. Что хоть за вал?..

А Ксеня-то не возражает!.. Говорит:

– Исторический.

Вместе поднимаются по кочковатому склону, руками за траву хватаются.

Внизу, слева, открылся перед ними городской парк…

И вдруг Ксеня видит, как туда, вниз, скатывается человек. Знакомая такая фигурка! Только листья летят из-под ног в разные стороны. Скатился и побежал.

«Да это ж Толик!» – думает Ксеня.

Толик, а кто же! Но она его не зовет. Не зовет его, а надо бы!

Ксеня идет рядом с Сережей по историческому валу и Толика не зовет.

– Красивая панорама, – говорит Сережа и глядит за реку.

А Ксеня все смотрит вниз, вниз. Но там уже никого не видно. Нету Толика. Был и нету. Одни деревья. Да Сережа Плотников. Артист известный.

– Что? – спрашивает Ксеня.

– Я говорю, церкви какие-то на горизонте.

– Это архитектурные памятники, – говорит Ксеня. – У нас их столько, что не счесть.

– Да-а… – шепчет Сережа. – Дух захватывает… Пижоним в Москве, по эскалаторам бегаем, а здесь-то какая красотища!..

– А вы в монастыре были? – спрашивает Ксеня.

– Не был.

– И близко не подходили?

– Не подходил.

Ксеня улыбается.

Чему улыбаться? Толик-то внизу один.

А весной она была в монастыре с Толиком. Березы голые стояли на мокрой земле. Грачи кричали, налаживали гнезда. Возле монастырской стены трава зеленела – прошлогодняя или новая. А по канавам еще лежал снег. Сторожевые башни нагрелись на солнце.

Ксеня с Толиком просовывали головы в разбитые окна и кричали.

Он:

– Ксе-ня!

Она:

– То-лик!

А чего же еще кричать?

Он ей руки грел своими руками. Потом шарф свой поверх ее воротника повязал.

А под конец написал карандашом на стене возле амбразуры: «Ксеня и Толя. Восемнадцатое апреля».

Вот какой это был день.

А Сережа рядом о чем-то говорит.

– Что? – спрашивает Ксеня.

– Я говорю, вечерком сводите монастырь посмотреть?

Ксеня качает головой:

– Нет!..

– Я вечерком к тому, чтобы жара спала, – оправдывается Сережа.

– Нет-нет!..

«Я гадкая, – думает Ксеня. – Что это я затеяла? Зачем вырядилась? Зачем иду с ним? Ведь все видят. И Толик видел. Как же я теперь здесь буду жить?»

– До свидания, – говорит Ксеня в третий раз. – Мне туда.

– Куда?

– На колокольню.

– Зачем?

– Отец там работает, – говорит Ксеня. А сама ведь ждет.

– Звонарем?

– Да не звонарем!.. Слесарем. Куранты чинит. Реставрирует.

– Ксеня! – говорит Сережа и падает на колено. – Марфута – воеводская дочь, возьмите!

– Да что вам там делать-то? – спрашивает Ксеня.

– Никогда не был на колокольне, понимаете? И вряд ли когда-нибудь доведется. Первая и последняя возможность!

Ксеня колеблется.

– Возьмите, я умоляю!..

– Ну, хорошо, идемте, – говорит она. – Только быстрее. У меня там дело.

А сама рада. Никто ведь ее еще не умолял.

Колокольня уходит в небо в три яруса. Выше только птицы летают. А там уж и облака.

А внизу двор, мощеный белыми плитами. Между ними пробивается зеленая травка. Здесь пробьется, там пробьется. Сама по себе растет.

Смотри, Ксеня, может походить понизу, не заноситься так высоко?

– Вот сюда, – говорит Ксеня. – Осторожно, тут начинается винтовая лестница.

Под сводами после солнца прохладно и темно.

– Иду, иду, – говорит Сережа. – Где вы тут? Дайте-ка руку.

Ой, Ксеня, руку просит! Не давай руки!..

– Вот я! Осторожно, тут поворот, – говорит Ксеня.

Руку-то она ему отдала. Ну, бог с ней, с рукой. Ведь не навеки. Подержит и обратно отдаст. А то еще шишку набьет.

Вот уже и светлеет. Полукружьем окна.

– Пришли, что ли? – спрашивает Сережа.

– Да нет, первый ярус. Куранты-то на втором.

С первого яруса двор как на ладони. По двору ходят туристы. Кто фотографирует друг дружку, кто книжку листает, кто рисует, забившись в тень.

– Благодать! – говорит Сережа и вздыхает. А руку не отдает.

Отдай руку-то! Чего вцепился? Ксеня, потяни!

– Выше, выше! – говорит Ксеня и тянет Сережу.

И снова они в темноте.

– Поворот! – говорит Ксеня. – Еще поворот.

Вдруг голуби вспорхнули, забили крыльями.

– И еще поворот! – говорит Сережа. И поворачивает Ксеню к себе.

– Ну, уж это вы… – говорит Ксеня.

Да оттолкни ты его, оттолкни! Пусть сверзнется!..

«Не смейте!» – хочет сказать Ксеня.

Но он уж и слово смял своими губами… Ах, ты, какая оказия! Да ты беги, Ксеня, беги!..

Ксеня вырвалась и побежала. Но не вниз побежала, а вверх по лестнице.

Выбежала на светлый ярус, на солнечный луч.

Где же отец?

На полу газета с недоеденными огурцами. На дощечке углем написано: «Обед».

Сережа за спиной говорит:

– Послушайте, Ксеня…

А она и не слушает.

Обернулась, взялась за веревки:

– Тронете, ударю в колокола.

Он и унялся.

А со второго яруса вблизи видны купола. Вот они, синие, в звездах, стоят перед глазами. Ласточки парят между ними. А дальше – желтые равнины, редкие деревеньки, прозрачные рощицы и снова поля.

– Ах, – говорит Сережа, – как хорошо! Хотел бы я жить на этой колокольне.

– Ну, и живите, – говорит Ксеня.

– А в гости ходить будете?

– Еще чего!..

А сама глазами улыбается.

Полно улыбаться-то, ты улыбаться еще погоди.

– Ксеня! Не сердитесь, говорит Сережа. – Мне самому мерзко. Отпустите веревки.

Уж, небось, схватишь, если нужно будет, отпусти.

– Плохо вы поступили, – говорит Ксеня. – А теперь дайте дорогу.

– Куда вы, Ксеня, постоим еще!

– А она уж из гулкой темноты кричит:

– Фигушки!..

Нет Ксениного отца, это худо. Теперь уж она совсем одна. Домой пошел отец, на обед.

Мать будет кормить его и греметь кастрюлями. Это значит, вот, постылый, в тебя, непутевого, дочь пошла. Деньгам стоимости не знаете. Времени вам не жалко. Сам пользы от жизни не понимаешь и дочь тому научил.

Это значит, мы с бабкой больные и старые, а целый день по хозяйству крутимся. А вам бы только добро татарить да свое удовольствие справлять. И там тебя не держат, и здесь не принимают. Никто таким работником не дорожит. А все почему?..

И почему – Ксеня знает. Все знает. И жалеет, и стыдится она своего отца. Много с ним приключилось разных историй, о которых полгорода говорит.

Приехали в прошлом году археологи. Искали землекопа. Отец работу в Райтопе бросил и пошел к ним. Рыл курган в десяти километрах от города. Каждый день ездил на велосипеде. Мать бранилась, соседи головами качали, а он только посмеивался. Да погодите, говорит, вот докопаюсь до девятого века. Погляжу, что там и как. Докопался, поглядел. А на работу обратно не принимают. – Ты теперь ученый, куда тебе к нам!

Только устроился в бытовой комбинат слесарем – столичные художники сманили его в экспедицию. Старинные иконы с серебряными окладами на себе таскал.

А весной, когда шофером работал, познакомился на работе с туристами. По карте им что-то показывал, показывал. Те не понимают. Сел в машину. Поехали, говорит. Там на месте разберемся. Мне лишние десять километров проблемы не составляют. А сам без путевки. Вернулся только через два дня и права отдал.

Мать на него чуть не с кулаками. Иди, говорит, в ногах валяйся у начальства. Ушел. Вернулся за полночь. Но трезвый.

«Ну, взяли?» – спрашивает мать. – «Нет, не взяли». – «А где ж ты болтался столько времени?» – «Да я, мать, ты уж не бранись, в библиотеке сидел».

– Вы уж не сердитесь, Ксеня, – говорит Сережа. – Мне самому стыдно. Бес попутал.

– Я не сержусь.

– А о чем же задумались?

– Я о другом.

Прохожие их глазами провожают. Со многими Ксеня знакома, здоровается. Остальных просто знает в лицо.

На перекрестке, у гостиницы, вдруг столкнулась с ребятами из класса. Вот встреча! Возвращаются с практики.

– У-у, Ксеня! А мы уже слышали, слышали! Картина-то как будет называться?

Толика нет меж ними, нет.

– А сарафан-то какой длинный!

– Кто это ждет тебя? Артист? Девочки, да это ж Плотников!.. Симпа-атичный!..

– Девочки, а мы, кроме капусты, ничего с вами не видим!

– Не, еще сурепку!..

Смеху-то, смеху! А чего смешного?

– Ну, девочки, не обижайтесь, – просит Ксеня. – Я завтра отработаю.

Ей поскорей бы уйти от их дружелюбия, от насмешек, от молчаливых упреков.

На прощанье кричат:

– А Толику-то что передать?

Ах, зачем они так.

И она, спасаясь от них, подходит в Сереже. Сережа берет ее под руку на глазах у всех и ведет в ресторан.

В ресторане они идут по ковру. Вернее, по ковровой дорожке. Все на них смотрят. Знакомых здесь не меньше, чем на улице. Вон библиотекарша. Вон учитель пения. А Сережа, вот стыд, словно к венцу ведет.

– Нет мест, – говорит официантка. Посмотрела на Ксеню, узнала.

– Ничего, – отвечает Сережа. – Мы найдем.

Вдруг из дальнего угла машет им Софья Марковна:

– Сережа, сюда!

Софья Марковна, полная дама – все приглашают.

– Устраивайтесь за нашим столиком.

С Толиком?.. Да нет, за столиком! Ах, господи, что же это она…

Придвигают стулья, усаживаются. За столиком – это другое дело.

Софья Марковна что-то шепчет режиссеру. Он взглядывает на Ксеню, кивает:

– Да-да-да…

– Ты купалась? – спрашивает Сережа Таню.

– Конечно.

– Где?

– Я? В речке, за мостом, где и все. А вы, милый друг, конечно, нашли себе родничок?

Какая она красивая! На Ксеню, как и прежде, совсем не смотрит, как будто ее нет.

– А мы выше, – говорит Сережа. – Мы выше! Ксеня меня спасла.

– Да ну! – удивляется полная дама и пучит глаза. – От чего?

– Идиотов на байдарках видели?

– Видели! – говорит дама. – Один даже перевернулся.

– Ну вот, это бог покарал. Веслом чуть мозги не вышибли. Ксеня, скажи!

А Ксеня молчит. У Ксени голова пошла кругом. Все что-то спрашивают, предлагают, подсовывают.

– Сережа! – командует Софья Марковна. – Налей Ксене вина.

– Ксеня, положить вам редиски? – спрашивает полная дама.

– А Ксене мама разрешает пить вино? – спрашивает Таня.

А полная дама подбадривает:

– Немного не повредит, можно без разрешения.

– Вы кушайте, кушайте, Ксеня! – говорит Сережа. – Давайте-ка я вам салатику…

Ксеня держится прямо, как струночка.

– Нет, вы посмотрите, – говорит Софья Марковна режиссеру, но так, что всем слышно, – вы посмотрите, как она ест!..

Ксеня заливается краской.

Как она есть? Очень просто. Ест, как всегда.

А вот гудит за спиной знакомый голос. Ксеня оглядывается – через несколько столиков от нее, возле буфетчицы, стоит черный монах. И с ним еще какие-то люди. А среди них – вот неожиданность! – Ксенин отец. Все держат в руках стаканы. Монах разливает пиво.

Ксеня прячет лицо, наклоняется над столом.

– Я бы на месте Ветрова в такую жару не поехал, – говорит Сережа.

– К счастью, – замечает Таня, – в нашей группе все на своих местах.

Сережа улыбается.

– Хочешь уколоть, радость моя? А мне не больно.

– Не ссорьтесь, дети! – говорит Софья Марковна. – Ветров, конечно, приедет. Надо знать Ветрова!

Только бы он не подошел сейчас, Ксенин отец!

Через минуту она, как бы невзначай, оглядывается. Ни монаха, ни отца, возле буфетной стойки уже нет.

После обеда ее приглашают в гости. Сережа приглашает. Софья Марковна приглашает. А Таня молчит.

Нет, Ксеня не пойдет. Через полчаса она явится на площадь. А сейчас у нее важное дело. Если бы не дело, тогда, пожалуй. Но и то, как знать…

Нужно ей повидать отца. Обсудить положение. Пусть он за нее дома поагитирует. Правда, из отца агитатор плохой. Плохой, прямо-таки никудышный. Ну, а так Ксеня в своем красном сарафане и вовсе одна.

По пути ей встречается почтальон. Несет обеденную почту, сумка полная. Улыбается Ксене, как своей знакомой.

– Здравствуйте, – говорит, – видел, видел. Очень рад за вас. А про Калаушина сказали?

– Про какого? – вспоминает Ксеня. – Ах, нет!..

– Вы скажите им, – говорит почтальон строго, – они же не знают. Могут выйти недоразумения.

– Хорошо, хорошо, – торопится Ксеня.

Почтальон загибает пальцы:

– Значит, был Сизов, был Касперов и был, значит, Розенкамп…

А вот и отец. Сидит на траве в парке. Перед ним на коленях черный монах. Тут же и сивый, – подложив под голову руки, спит под кустом.

Отец улыбается, слушает монаха. Тот трясет бородой, разводит руками.

Ксеня подходит ближе. Что за разговоры у отца с монахами, что за дела?

– Ты подожди, – говорит монах отцу. – Я ведь не шучу, Данилыч!.. Ты что, сомневаешься, что ли?

– Да вот как-то мне сомнительно… – улыбается отец и чешет затылок.

– Да полно тебе, никто и не заметит подмены, вот тебе крест! Так часто бывает!..

На что ж это они его подбивают? На подмену какую-то.

Ксеня говорит:

– Отец, а я к тебе.

– А-а, так это дочь твоя! – басит монах, поднимаясь с колен. – Она у тебя талантливая, Данилыч, да-а… Давеча вон как в обморок упала!..

– Ишь, нарядили, – говорит отец.

Монах басит:

– А ее наряжай, не наряжай…

– Дома-то я был, Ксеня. Мать содомится… Деньги она потеряла, – объясняет отец монаху. – Ах, нехорошо.

– Большие ли деньги?

– Большие. Пятерка.

– Так вышло, отец… – шепчет Ксеня.

– Слышали мы, слышали, говорит монах. – Хозяйка ваша шум на всю площадь утром подняла.

Ксеня отворачивается. Жалко ей мать, как вспомнит она про утреннее ее унижение.

– Да ты не думай о них, не думай! – суетится отец. – Эка невидаль, деньги!.. Раздобудем! Слышь, Ксеня, очнись… Заработаем.

– Тем паче, Данилыч, тем паче, – гудит монах. – Ведь заработаешь! Треха, она, знаешь, тоже, на земле не валяется. Да я добавлю… Теперь-то согласен?

– Ты иди, Ксеня, иди, – смущенно говорит отец.

«Иди», – говорит он Ксене. А она не только что идет, а бежит.

Бежит по чистой красивой улице, торопится. Подгоняют ее волнение и страх.

Ну, что это они там задумали? Ну, как же им, монахам, не совестно. Отыскали-таки в городе самого сговорчивого человека. Ведь его уговорить ничего не стоит. Подмена какая-то. Он им. что хочешь, отдаст.

Только куда ж это она бежит? Не искать ли Сережу?

А вот навстречу идет Толик.

– Ксеня!..

– А, Толик!..

Ксеня покраснела. Рада или не рада – не разберешь. Но только печаль, что она одна-одинешенька, вмиг прошла.

– Ну, как там у тебя? – спрашивает Толик. А сам ее ревниво осматривает.

– Ничего, – отвечает Ксеня.

Нет, не рада. Свой, а не рада.

– Долго еще?

– Кто знает…

– А потом… в Москву?

– Кто тебе сказал?

– Ребята говорят.

– Да что это они, в самом деле!.. – возмущается Ксеня.

– Значит, неправда?

– Извини, Толик, после расскажу, сейчас тороплюсь.

Торопится она, честное слово, торопится. Помощь нужна. Толик – не помощник. В крайнем случае, утешение. Помощь сейчас – Сережа.

– Жаль, – говорит Толик. И хмурится.

И уходит.

Ему этого сейчас никак не понять.

Перед гостиницей толпа актеров. Курят, разговаривают, смеются.

А Сережи меж ними, кажется, нет.

– Где Сережа? – спрашивает Ксеня у городового.

– Сережа?.. Ребята, где Плотников? Тут его симпатичная барышня спрашивает.

Вдруг откуда-то появляется Таня. Она проходит мимо Ксени и говорит:

– Пойдем.

Ксеня входит в полумрак гостиницы. Посреди коридора гудит пылесос. Таня поигрывает ключиком, и Ксеня послушно идет за ней.

– Входи, – говорит Таня и распахивает перед ней дверь.

Что же, Ксеня, входи, не бойся. Осмотрись. Видишь – комната. Две кровати. Стол. Зеркало. А Сережи здесь нет.

– Мне Сережа нужен, – говорит вполголоса Ксеня.

Ведомо, что Сережа. Ведомо, нужен.

Таня закуривает, на мгновение задерживается у зеркала и говорит:

– А ты садись.

Ты садись, Ксеня, послушай.

– Видишь ли, – мягко говорит Таня. – Я тебя понимаю. Ты замечена, тебе делают комплименты, и у тебя от этого слегка закружилась головка. Не так ли?

– Да нет!.. – вспыхивает Ксеня. – Я случайно к вам попала… Я должна была идти на практику…

– Ну, девочка, не надо. И я ведь через это прошла. Мы все – дело случая. От момента рождения. И вот тебе выпал счастливый случай…

– Правда, я не хотела! – пылко воскликнула Ксеня.

– Но ты думаешь, эти люди что-нибудь могут? – перебила Таня. – Плотников, Софья Марковна… Это – пешки. Ветров – вот фигура! Я знаю, что они завтра хотят показать тебя Ветрову.

– Зачем?

– И тут начинается самое сложное!..

– Но я не хочу!.. – взмолилась Ксеня.

– Послушай меня и не перебивай! – сказала Таня. – Ты, конечно, понимаешь, что у тебя неплохие внешние данные. Но вряд ли ты знала, что именно это им сейчас нужно. Русская экзотика. Неискушенная провинциалочка. Ветров затевает новую картину… О Пальмовой ветви мечтает.

Таня встает и, затягиваясь сигаретой, ходит по комнате. Вот она останавливается за Ксениным стулом и кладет руки ей на плечи. Видно, скажет сейчас самое главное. Ты послушай, Ксеня, послушай.

– Девочка, у тебя есть все, что надо. Ты – находка. Но тобою нужно поруководить. Слушай меня внимательно. Ты должна понравиться Ветрову. Нет, не бойся, не в этом смысле… Ветров не бабник. Но понимаешь… Как бы тебе объяснить его психологию, чтобы тебе стало ясно… Он небольшого росточка… С большой головой… Короче говоря, никакого Сережи возле тебя не должно быть! – выкрикивает Таня.

– Но что же мне делать?.. – рассеянно говорит Ксеня. – Мне Сережа нужен.

Вот то-то, что нужен. А как же без Сережи?

– Ай, перестань! – говорит Таня. – Вот приедешь на студию, там знаешь, таких Сереж?.. Через одного! Еще и покруче ходят. Разве об этом сейчас нужно думать? В твоем положении главное – не спешить. Прости меня за грубость, но это у нас называется не продешевить.

– Нет, вы не понимаете! – горячо говорит Ксеня. – Там отец познакомился с монахами!..

– Рогов и Теткин? Старайся держаться от них подальше. Они ничего старики, но у них репутация неважная. Так вот, понимаешь…

В это время кто-то стучит. Таня недовольная отходит к двери.

– Ну, кто здесь?

– Простите, сударыня, но говорят, кто-то меня искал…

– Сережа! – кричит Ксеня.

Таня со спокойным лицом отходит в сторону, окутываясь облаком дыма.

– Кому ты нужен.

– Спасибо вам! – говорит ей Ксеня. И не скрывая радости, выходит из комнаты.

Ах, не поняла она ничего! И Таня не поняла. Друг друга не поняли.

– Да, – говорит Сережа, выслушав Ксеню. – Дело темное. Рогов с Теткиным старые авантюристы. Вообще-то они неплохие люди, опытные актеры. Но что им могло стукнуть в голову от такой жары?..

Ксеня опускает глаза.

– Да вы не расстраивайтесь! Вот увидим их, клянусь вам, заставлю их вернуть то, что они взяли. Они ведь взяли что-то у отца?

– Они говорили о какой-то подмене.

– Бывает, меняют вещь музейную на ширпотреб. У отца были музейные ценности?

– Да какие у него ценности!.. Да если б и были…

– А куранты? – засмеялся Сережа.

– Вот скажете!.. – засмеялась и Ксеня. – Тогда уж скажите: и колокольня!

– Эх, вы не знаете, на какие подвиги способен человек, когда жажда мучит!

– Вот я и говорю: на что-то они его подбивают!

– Узнаем, Ксеня! От нас не скроются!.. – восклицает Сережа и приобнимает Ксенино плечо. – Мы их выведем на чистую воду!..

Да ты не печалься, Ксеня. Все идет своим чередом.

Вот к торговым рядам от гостиницы на удивление толпе движутся актеры. Кто в чем, но все только в старинном. И ты рядом с Сережей среди них в старинном сарафане. Вот бы сшить такой сарафан!

Впереди Софья Марковна пробует свой мегафон.

– Поторапливайтесь, товарищи!

Как же не поторапливаться! Уже мчится по широкому шоссе машина с московским номером. Обгоняет и автобусы, и грузовики, не говоря уж о телегах. Шибко едет, с ветерком!

Вот, сбавляя скорость, въезжает в город.

А вот она уже тут.

Из машины выпрыгивает человек. Невидный такой, коротенький, лысоватый. И скоренько идет по площади: топ-топ-топ.

К нему спешит режиссер, и Таня, и Софья Марковна. Они жмут ему руки. И обнимают его, и целуют. Они смеются.

Он обводит глазами площадь, раздувает нос и говорит:

– А благолепие какое, Варенька!..

Все на площади замирают.

– Ну вот, – шепчет Сережа, – кончилась моя роль.

– А почему? – удивляется Ксеня.

– Это Ветров. А я всего лишь дублер. На мне репетируют его партнеры. Ну, там, операторы настраиваются… А вы решили, что я главный герой?

Нет, ничего она не решила. Главный – не главный. Герой – не герой.

– Вам обидно? – спрашивает Ксеня.

– Нет, что вы, мне так не сыграть. Я, Ксеня, сыграю когда-нибудь, но позже. Хочу в следующую его картину.

Гремит мегафон Софьи Марковны.

– Ну, идите, Ксеня, – говорит Сережа, – вас там ждут.

И вот загудел мотор, зажужжали юпитеры – наливаются синим светом, хоть не гляди.

Кругом суматоха, люди двигаются, куры кричат, лошадь ржет. А поверх всего кричит Софья Марковна:

– Прошу соблюдать максимум внимания и ответственности! Генеральная репетиция! Эпизод – воскресный базар.

Ксеня стоит у колонны. Не соблюдает внимание. Нет у нее ответственности. Мысли ее скачут. Глазам больно.

Вот Сережа, Сережа, Сережа. Щурится от яркого света. Не главный герой. Увидел ее. Помахал рукой. Я, мол, помню о тебе, Ксеня.

И она помахала. Получается, что и она о нем помнит?

А где монахи? Где они, ироды?

С того места, где должны быть монахи, бьет прямо в Ксенины глаза юпитер. Туда и не посмотреть.

Вышел, наконец, Ветров. Одет так же, как и Сережа: в коричневом сюртуке, в цилиндре. Скоренько так выступает короткими ножками.

– Соня! – кричит. – Татьяна! Я готов! Поехали, поехали, – кричит. – Городовой, чего стоишь, двигайся! Баба, торгуй, торгуй, чего стоишь? Чего они у тебя все стоят, как привидения, Соня?

Софья Марковна подала команду, и все зашевелилось, задвигалось. Но только не так, как прежде, на репетициях, а дружно и празднично, как будто тогда были будни, а теперь вот воскресный базар.

– Варенька! – услышала откуда-то издалека Ксеня. – Это вы, Варенька. Вы приехали, счастье мое, вы ве-вернулись!

Ксеня не видела, что при этом делал там Ветров, но вслед за этим, с той стороны, из-за ограждения раздался смех.

«А вот и не смешно, – подумала Ксеня. – Нет в этом ничего смешного».

Ну, почему же, Ксеня, раз люди смеются, значит, смешно.

Но тут ее подтолкнули сзади:

– Да пошли же, пошли!..

Ах, уже пошли! Опоздала Ксеня. Давно уже идет к ней навстречу цыганка, кричит где-то слева извозчик, погоняя лошадей.

Она пошла, заторопилась, почти побежала. И вдруг увидела движущихся по яркому свету монахов.

– Мерзкие вы, мерзкие, – зашептала Ксеня.

– Куда тебя несет! – крикнул черный монах и махнул обеими руками. – Да остановись!..

И вдруг кто-то метнулся черной тенью, заскрипела коляска. Ксеня вскрикнула, обернулась и увидела второго монаха, повисшего на оглобле под задранными мордами лошадей.

– Ах ты!.. – крикнул извозчик. – Куда вас несет!..

Лошади остановились. Сивый монах встал на землю, вытер рукавом лоб.

– Что там у вас? – спросила в мегафон Софья Марковна.

И вдруг возле монаха неизвестно как появился Ветров.

– Натурально!.. – закричал он. – Верю, как тебя?..

– Это Теткин! – сказал черный монах.

– Теткин, Теточкин, очень хорошо! Соня, Тополев, весь эпизод на крупный план!

– Да не было его, Борис Михайлович, не было! – крикнула Софья Марковна.

– Что тут происходит? – спросил режиссер, подходя к ним.

Ветров взял мегафон в руки и сказал на всю площадь:

– Ай-яй-яй, Сонечка! Тополев, объясни ей. Такой эпизод был! А если не было, то только по недосмотру. Значит, так, скачут кони, громыхает коляска, бежит барышня. Как вас?..

– Ее зовут Ксеня, – сказала Софья Марковна. – Но эпизод сложный, ей нельзя, она новенькая.

– Новенькая? – растерялся Ветров и внимательно посмотрел на Ксеню. – А кто же тогда старенькая?.. Скачут кони, громыхает коляска. Бежит барышня – кто же тогда?..

– Может быть мне попробовать? – спросила полная дама.

– В самом деле, – сказала Софья Марковна, – Лидия Сергеевна без эпизода.

– Значит, так. Скачут кони, громыхает коляска, бежит Лидия Сергеевна без эпизода. К мужу! Мужа посадили в долговую тюрьму.

– Что вы! Бог с вами! – замахала руками Лидия Сергеевна.

– Да, да, да, посадили! – крикнул Ветров. – Лидия Сергеевна торопится. Она взволнована. Надо что-то делать, кому-то звонить… А тут монахи. И этот… Теткин! Очень натурально! А то они у нас все пьяные, пьяные… Надоело! Теткин! Ты где, Теткин? Ну, где ты, где?..

– Я здесь…

Сивый монах выглянул из-за спины черного.

Режиссер спросил:

– Сможешь еще раз?

– Смогу, небось…

– Вот видите, небось, сможет! – крикнул Ветров. – Теткин, ты сможешь, я в тебя верю!

Бегала полная дама по площади.

Сзади мчались резвые кони.

Кидался сивый монах под их горячие морды.

Дама теряла зонтик и падала в обморок.

Ветров кричал: «Отлично, Теткин, дубль!»

Сколько раз? Может, два, может, пять.

А где же Ксеня?

Вот она сидит в сторонке с Сережей. Головы оба наклонили. О том говорят, о сем.

– А зимой у вас холодно? – спрашивает Сережа.

– Не то чтобы холодно, а вьюжно, – говорит Ксеня. – Зато снег всегда чистый-чистый. Я зимой волосы мою талым снегом.

– Как, прямо так?

– Ну, нет, что вы, его надо в тазу растопить. А вы на лыжах где там, в Москве, катаетесь?

– Да я что-то не помню, когда я катался на лыжах, – посмеивается Сережа.

– Да что вы! А мы каждый день после школы надеваем лыжи и – на вал!

– Где мы с вами были?

– Левее, за поворотом. Там спуск пологий. Знаете, изваляешься вся, мама лупит меня веником, ты что, кричит, маленькая?

– А вы что на это?

– Смеюсь.

– А вот и юпитеры гасят, – говорит Сережа.

Да вот и впрямь будто бы съемкам конец. Убирают товары с прилавков, лошадей распрягают. Артисты тянутся к школе. А монахи, будь они неладны, снова от всех в стороне шушукаются. Опять что-нибудь замышляют.

– Сережа, спросите у них, что же там с отцом…

– А вот сейчас выясним, – говорит Сережа и идет к монахам.

Через минуту все трое машут Ксене руками.

Ксеня подходит, Сережа ей улыбается.

Сивый монах возбужден еще от прыжков, бледен, будто бы на себя не похож.

А на кого ж он похож? На кого-то знакомого. Да какой же это Теткин!.. Ксеня хватает сивого монаха за руку.

– Отец!

– А то кто же, – улыбается монах. – Облачился после обеда, подменил… Надо было выручить.

– Тише, дочка, – говорит черный монах, – еще конспирация не раскрыта.

– А где же Теткин? – спрашивает Сережа.

– На колокольне, – говорит черный монах. – Отсыпается.

– Я вот что боюсь, – говорит отец, – что он проснется раньше времени. А там у меня веревки, колокола!.. Что – как ударит?

– Да будет тебе, развезло его, – говорит черный монах. – Спит как убитый.

– А ты меня сразу не признала? – удивляется отец. – Ну, когда под лошадей-то шла…

– Нет, – смеется Ксеня.

– Во как преобразили!.. И мать не узнала бы. Хоть бы в зеркало на себя поглядеть.

– Тише, – говорит монах, – вон Ветров движется к нам. Данилыч, никакой ты ей не отец.

Подкатился Ветров.

– Устал, Теткин? Устал? Утомился? Руки дрожат?

– Да как не устать, – посмеивается отец.

– А деньги у тебя есть?

Черный монах громко сморкается.

– Нет, – говорит отец. – Врать не буду. Чего нет, того нет.

– Ну, ничего, ничего! Я скажу, чтобы тебе сегодня деньги выдали. Да-да, сегодня! Авансом. – говорит Ветров. – Такой актер, как ты, Теткин, не может ходить без денег. А другие до получки подождут. Я тебе еще эпизод подберу. Хороший такой эпизод. А другим не подберу!.. И в следующий фильм возьму. Там у меня есть для тебя небольшая роль. С колокольни надо спрыгнуть… Сможешь?

– Премного благодарен, – говорит отец и поглядывает на монаха.

А тот неистово сморкается и похлопывает его по плечу. Все, мол, путем.

– Ну-ка идите сюда поближе, – говорит вдруг Ветров и подозрительно поглядывает по сторонам.

Все смыкают круг.

– Я, когда ехал, знаете, о чем думал? Знаете?

– О картине? – спрашивает монах.

– Да нет!.. Яблоки тут должны поспеть. Садов – видимо невидимо!..

– Это точно! – говорит отец. – У нас белый налив в самом соку.

Но черный монах хлопает его по спине.

– Мы купили сегодня утром, – говорит он. – Да съели все!..

– Что это как водкой от тебя пахнет, Рогов? – говорит Ветров монаху. – Теткин, а от тебя нет. По-че-му?..

Монах отстраняется. Ветров хлопает себя по колену.

– Да, так я не об этом! Купили – съели, снова купили – снова съели… Тоска! А вот понимаете, чего душа просит? Забраться в чей-нибудь сад! В чужой сад!.. И потрясти его!.. Хорошенько!..

– Вот это да-а, – гудит монах, – это дело-о…

– Да зачем же? – растерянно спрашивает отец. – Я бы принес… Сколько надо.

– Ах ты, Теткин, – говорит монах и обнимает отца за плечо.

– Ах ты, Теткин! – восклицает Ветров и обнимает его с другой стороны. – Не понимаешь, да?.. А такой актер. Ворованные – они слаще!.. Короче, ты пойдешь? – спрашивает он монаха и тычет ему в бороду пальцем.

– Пойду, Борис Михайлыч!

– А ты пойдешь? – спрашивает он у отца.

– Он-то? – говорит монах. – Он пойдет!

Отец бормочет:

– Отчего не пойти…

– Не обманешь?.. А ты пойдешь? – спрашивает Ветров Ксеню.

– Нет, меня дома ждут, – говорит Ксеня.

– Ах, дома!.. Мамочка?

– Мамочка.

– Папочка?

– Папочка.

Ветров к Сереже:

– Ты пойдешь?

– Нет, и я не пойду.

– Предатели! – кричит Ветров, раздувая ноздри. – У-у, провокаторы! Дилетанты! Снобы!..

– Карьеристы они, – гудит черный монах. – Ничего, Борис Михайлович, мы и без них пойдем.

– А они не донесут?..

– Ксеня-то? – удивляется отец. – Нет, она не такая.

И тут вдруг на колокольне вздрогнули, заволновались колокола. Они ударили несколько раз в беспорядке, разноголосо и умолкли, но от самого большого над городом еще долго плыл басовитый гул.

– Это что же там? – спросил Ветров.

Отец с Монахом переглянулись и беспокойно задвигались.

– Мы пойдем, Борис Михайлыч, – сказал монах. – Как стемнеет, вы нас ждите.

Отец потянул его за рукав, и они, оглядываясь, торопливо пошли в сторону парка.

– У меня и фонарик есть! – крикнул Ветров.

Но отец с монахом его уже не слышали. Он достал из кармана фонарик и посветил Ксене в лицо.

– Хороший фонарик? Я по дороге купил. В Москве таких нет.

– Подумаешь, невидаль, – сказала Ксеня и отвернулась.

– А ты кто такая? – спросил Ветров. – Кто она такая, Сережка? Чего она ко мне пристает? А сама отворачивается?.. А главное, без почтения…

– Вот еще!.. – фыркнула Ксеня и засмеялась.

– Ты смотри у меня! – крикнул Ветров. – Я с тобой еще поговорю!.. Сережа, запомни ее!

И тут же пошел – быстро-быстро – размахивая руками и бормоча что-то себе под нос.

Вечер приходит в этот город постепенно. Крадучись.

Сначала в боковой улице выйдут две-три хозяйки, посидеть на лавке, посудачить возле своего же крыльца. Потом, откуда ни возьмись, потянутся вдоль заборов усталые козы, и понесется по улицам: «Маня-Маня!..», «Катя-Катя!..» Или «Анжела» какая-нибудь. А тут и синяя вывеска зажжется на углу: «Сберегательная касса». А там две пары каблучков процокают и белые рубашки за тополями мелькнут.

По главной улице туда и обратно пронесутся отважные мотоциклисты.

Проедет запозднившийся трактор с зажженными фарами.

И дальний автобус, весь освещенный внутри.

И после, в парке, в зеленых кронах деревьев прохрипит что-то, будто сонная птица, и призывно разнесется по окрестным улицам: «Возможно, что есть замечательный парень…» Или еще что-нибудь в этом же роде.

И вот начнут открываться калитки, терраски и сени, и все, кто выйдет из них, как бы нехотя, посмеиваясь, потянутся в парк. Улица наполнится запахами. И как бы не одеколонились девушки, всё будет перебивать липовый цвет.

И далее произойдет все, что полагается вслед за этим, – ни больше, ни меньше, чем на столичных гуляниях.

А тем временем над городом лениво и медленно взойдет луна. И уставится на него, как будто впервые видит.

Где же были Ксеня с Сережей столько времени?

Всюду. И в монастыре. И за городской заставой. И возле старинных церквей.

Идут, идут. Потом сядут. Посидят, посидят – снова пойдут.

А разговоров сколько у них, разговоров! Сначала она ему что-нибудь расскажет, потом он ей. А то вместе начнут, перебивая друг друга.

И про учебу, и про новые кинофильмы, и про давнее прошлое нашего государства, и даже про международную политику был у них разговор. Спешат, торопятся, чтобы что-нибудь не пропустить.

Наговорятся вдоволь, а потом и замолчат вместе.

– Что это вы молчите, Ксеня? – спросит Сережа.

Она ему ответит:

– Да так… А вы что молчите?

Сережа ответит:

– Я не молчу, я с вами так разговариваю.

Ксеня скажет:

– Значит, и я не молчу.

Оба засмеются и снова молчат, как будто к чему-то прислушиваются.

Потом Сережа вдруг заговорит горячо и строго.

– Я, Ксеня, молчу не оттого, что нечего сказать, а оттого, что все равно не успею – близко ваш дом. Вы ведь уходить собираетесь. А у меня автобус рано утром. Значит, мы с вами уже не увидимся. А мне так еще много вам надо сказать! Я вам лучше письмо напишу, Ксеня…

– Да, – скажет Ксеня. – Напишите. Мне и в самом деле надо домой.

И не просто скажет, а свернет на свою улицу. И уже, как бы отчужденная, впереди Сережи пойдет.

Ах, какая тихая улица! Тьмой окуталась, так будто и замерла совсем. Постоишь да послушаешь – ни звука. Но нет!.. То собака тявкнет в глубине двора… То лягушка в траве прошуршит или звереныш какой… А то вдруг появится голова в чьем-то окне, громко зевнет, поглядит во все стороны и прикроет створки.

– А я думал, такой тишины не бывает, – шепчет Сережа.

– Бывает, – шепчет и Ксеня. – Вам там, в Москве, наверное, кажется, что нас совсем нет.

– Иногда кажется, – вздыхает Сережа. – Чаще думаем о других странах. Даже о других планетах чаще думаем. А что есть такой город и эта ваша волшебная улица – как-то случайно, неожиданно для себя узнаем.

– Тише, кто-то идет, – шепчет Ксеня.

– Да нас и не видно, – говорит Сережа.

А вдоль заборов и правда кто-то идет. И даже, может быть, не идет, а крадется. Сделает несколько шагов и прислушается… Пройдет еще и остановится…

И вдруг голос Ветрова говорит:

– Теткин, Теткин, а собак у них нет?

– Нет, – говорит Ксенин отец, – вы не бойтесь… – Он уже без бороды и без рясы, в своем.

– Теткин, мне страшно!.. Я фонариком посвечу.

Голос монаха приглушенно гудит:

– И мне страшно… А фонариком-то не надо, Борис Михалыч…

– Да это наши!.. – шепчет изумленный Сережа.

– Наши-то наши, только что им здесь надо?..

– А какие у них яблоки, Теткин? – возбужденно шепчет Ветров.

– Да там разберемся… лезьте! – говорит отец. – Вот тут доски у нас отходят. То есть у них…

Все трое лезут через дыру в заборе. Последним – монах.

– Ну и отец у вас! – шепчет Сережа. – Чудо!

– Что вы, – говорит Ксеня, – он просто слабый и неудачливый человек…

– Нет, – говорит Сережа, – не просто…

А в саду шуршит, сотрясаясь, яблоня, и градом сыплются на землю яблоки.

– Вам жалко? – спрашивает Сережа.

– Жалко, – морщится Ксеня. – Мой любимый белый налив.

– Хотите, мы у них отберем? Припугнем в темноте, Ветров испугается и бросит!

– Не надо, – говорит Ксеня. – Еще монахам потом попадет.

Первым из дыры вылезает Ветров. Он прислушивается, потом зажигает фонарик и зачем-то обшаривает улицу лучом.

– Никого нет! Вылезай! – говорит он в дыру и хрупает яблоком. – А вкусные, Рогов! Теткин, ты где там? Вкусные!.. Пойдем! Мечта сбылась.

– Я здесь, – говорит отец и вылезает на улицу. – Я, пожалуй, останусь.

– А зачем? Теткин, зачем ты останешься?

Монах гудит:

– Что, другого сорта попробовать захотел?

– Да, – говорит отец, – я и другого… Я и этого маленько, а потом и другого…

– Ах ты, Теткин! – грозит ему Ветров, доедая яблоко. – Жадный ты! Авантюрный ты!.. Да-да!.. Почище меня! Да если б ты еще был и актер! Да если б и в самом деле был Теткин! Знаа-аю, зна-аю!.. Но люблю! Все равно люблю. Твой сад, говори?

Отец смущается:

– Ну, как сказать…

– Ясно, что твой. Ты приходи завтра, придешь?

– Чего ж не прийти… Ежели, скажем, в обед.

– Вот и договорились! – говорит Ветров и жмет отцу руку. – Вкусные у тебя яблоки!.. Спасибо!

И он уходит короткими шажками по тропе, подсвечивая ее фонариком.

Монах разводит руками и спешит вслед за ним.

– Вы подождите меня, – шепчет Ксеня Сереже и выходит на тропинку.

Она смотрит в спину отца и окликает его:

– Отец!..

Он вздрагивает.

– А. Ксеня, и ты здесь… Вот, иду… Хочешь яблоко?

– Пойдем, отец, – говорит Ксеня и открывает калитку, – нас давно ждут.

– Ты только матери не подумай…

– Ну что ты!..

– Ведь стыдно мне будет, – бормочет отец.

Ксеня обнимает его за плечо, потому что он немного шатается. Она думает, что он хмельной, но потом понимает, что это – от усталости.

– Посидим, – говорит он и опускается на ступеньку. Вынимает мятую пачку. В ней, как всегда, нет папирос.

– Отец, – говорит Ксеня и садится с ним рядом. – Что же это я хотела у тебя сегодня спросить?.. Ах, да! Почему на курантах: аз, веди, глаголь? А «буки» где? Ведь там еще «буки» есть в старинной азбуке.

Отец молчит. Потом отвечает.

– А «буки» потому, Ксеня, пропущены, что они не имеют числового значения. Не имеют и все… Поняла? Так и в жизни нашей случается. Одно имеет, другое не имеет… Мало ли как повернет. А ты сам-то на что? Смотри-поглядывай. А если не имеет значения – пропусти, да и всё…

Он, вдруг спохватившись, лезет в карман, достает сначала яблоки, а потом пятерку и сует ее Ксене.

– Вот, возьми.

– Спасибо, – шепчет Ксеня и чмокает его в колючую щеку.

– Ну вот, явились, – говорит мать и откладывает шитье. – Гуляки!.. Что один, что другой. А ты-то, старый греховодник, где был?

– Да вот прошелся маленько после работы, – бормочет отец.

– После работы… Колоколами-то чего сегодня больно сильно блямкал? Я уж думала, не спьяну ли…

– Да нет, во рту не было.

Тут Ксеня выкладывает перед матерью деньги. Мать всплескивает руками:

– Смотри-ка, нашла!.. А я уж простилась. А слышь-ко, что мне сегодня Нюрка сказала. Ты, говорит, иди, вроде бы там на площади твой Данилыч в образе монаха шастает. Уж больно похож. Я говорю: и не пойду! И смотреть мне там нечего. Давеча насмотрелась… Это на Ксюху-то я еще злилась. Эти монахи, говорю, мне с утра нервы портят, так что знаю их подробно и наизусть!..

– Что ж, она, твоя Нюрка, думает, что каждого так и облачат? – спрашивает отец и беспрерывно подмигивает Ксене. – У них для этой цели есть специальный артист.

Мать, отодвинув шитье на край стола, накрывает им ужин.

– Что это ты шьешь такое чудное? – спрашивает отец. – Со стеклярусом.

Мать вздыхает.

– Не делом я занялась, Данилыч, не делом!.. А не остановиться. Мы с бабкой в сундуке платье бывалошнее нашли, подвенечное. Пусть завтра Ксеня отнесет киношникам, может, у них такого и нет.

– А я завтра не пойду, – говорит Ксеня.

– Что так?

Ксеня улыбается.

– Нечего мне там делать. Я на практику пойду.

Ксеня вдруг вскакивает и выбегает из дома.

– Ну, Данилыч отнесет. Много я за него не хочу. Десятку дадут и ладно.

Отец говорит:

– Нет, и я не пойду.

– Гляди, никак за ум взялись!

А Ксеня уже за калиткой.

– Сережа, – зовет она. – Где вы?

Но он не откликается.

– Вы где, Сережа? – говорит Ксеня.

Нет Сережи. Нет ни справа, нет ни слева. Ни там, ни здесь.

Нет, вообще-то он где-то есть. Идет, например, по валу, над рекой, глядит в темноту, на слабый свет за лугами, и песни поет.

Но Ксеня-то этого не видит, и поэтому она медленно запирает калитку и возвращается в дом.

Покажите мне студента, пижона и чудака, который в конце сентября, когда по Неве напротив Университета, проплывают прозрачные, без единого пассажира кораблики, когда рваные тучи с залива вылизывают влажные крыши, когда город наш, ёжась и утепляясь, открывает театральный сезон, а газеты по привычке объясняют неизбежные холода «глубоким циклоном, сместившимся к нам с Атлантики», – покажите мне студента, который во время всего этого воображает себя сборщиком винограда где-нибудь в Бургундии или Шампани, в окружении мягких холмов, в виду средневекового замка, и я скажу ему… что это возможно.

Только не суетиться!

И будет…

Рёв реактивных турбин, в котором, если прислушаться, можно различить пение хора, великолепного хора с высокими, сильными голосами;

Зыбкие, нематериальные клочки облаков и четкие их тени на тиснёной коже Атлантики;

Хвостатые корабли-головастики в одиночку и стаями;

Завтрак из восемнадцати компонентов (икра, крабы, шампанское – как последний привет от Аэрофлота).

И странно, если при всём этом в соседнем салоне не окажется, например, Анастасии Вертинской или Наталии Варлей, летящих под синими пледами в Монтевидео.

– Дания-то какая светленькая, нарядная, как невеста!

– Позвольте, какая Дания? О чем вы говорите?

– А вот о том. Над Данией летим. Видите, Копенгаген?

Как головокружительно трудно даются новичку эффект географического перемещения, как невозможно поверить в то, что желтая береговая линия, окаймленная ослепительной пеной, или туманные плоскости островов – это и есть те самые очертания, в которые когда-то тыкал учитель. Да не грешил ли каждый из нас субъективным идеализмом в смысле далеких стран или островов? Я и сейчас не очень-то верю в существование какого-то острова Сумба или в то, что где-нибудь в Меланезии сидят на циновках пигмеи и едят, допустим, маис.

Но Париж был всегда (Д,Артаньян, Робеспьер, Азнавур), и он приближался, потому что уже где-то над Амстердамом была подана команда: «Застегнуть привязные ремни».

Нет, не иссякла наша жизнь курьёзами и всякими странностями: вот ведь и мы – это ж надо! – летим в Париж с резиновыми сапогами.

Помянем добрым словом ту молодежную организацию, которая доставила нам столько поучительных и благодатных часов!

И вывеска у нее симпатичная, хотя и не очень понятная – «Молодежь и реконструкция», а по-французски «Жёнесс э реконструксьон». И комнатка у нее славная на улице Тревис в районе Монмартра, в пятнадцать каких-нибудь метров комнатка, а сколько в ней вместилось страстей:

Я, ты он, мы, вы – принимаем участие.

А – они извлекают прибыль.

Или конкретнее: Профсоюзы должны быть самостоятельны!

Или совсем уж воинственно: Превращайте ваши желания в реальность!

И всё это – и старые выцветшие плакаты, и противогазовая маска, и шлем с царапинами и вмятинами – были как потухшие головешки давнего, но памятного пожара.

А парни, какие парни встречали нас!

Шарли! Рыжий, взлохмаченный, бородатый, с острыми смеющимися глазками на бледном лице. Ковбойка и застиранные джинсы фирмы «Леви» – это дело обычное, но вот о сандалиях, которые были на нем, нужно писать особо. Толстые, чуть ли не деревянные подошвы и – крест-накрест – разлохмаченные корабельные канаты, и всё это на босу ногу – ах, славно!

Впрочем, как мы убедились впоследствии, Шарли оказался весьма деловым и серьезным человеком. Нет, не мало стоило труда в этом прекрасном и бесконечно занятом собой городе организовать насыщенную программу, питание, жильё да еще автомобили почти каждый день для двадцати человек.

Бернар! Сухощавый, высокий, со вздернутым носом, который делал его еще выше. Когда где-нибудь в центре Парижа мы сталкивались с непреодолимым препятствием (например, бастовало метро), Бернар вертел своей головой поверх наших голов, озабоченный, и вдруг, словно вспомнив, что озабоченность не есть самое счастливое состояние человека, начинал приплясывать, улыбаться, напевать. Как он мне нравился в эти минуты, и мысленно я повторял: так-так, Бернар!

Жан-Поль!

– Напиши обо мне, что я есть анархист, сквернослов, бретонец и пианист.

Пианист – это значит пьяница. Жан-Поль изучает русский язык. Жан-Поль не щадит себя:

– Напиши, что я – хиппи. Напиши, что я любишь… люблю, да?.. марихуану.

Жан-Поль учится на двух факультетах. Он поёт русские песни, старофранцузские песни и фуги Баха. У него черные бакенбарды и усы. Между прочим, марихуаны он не курит и крепких напитков не пьет.

К «Жёнесс э реконструксьон» имел отношение только первый.

– А где члены вашей организации, Шарли?

– Везде! (Взмах руки, обаятельная улыбка.)

– Кто ваши руководители?

– А мы все руководители! (Взмах двумя руками, обаятельная улыбка.)

Три часа мы пытались разговаривать на уместном, как нам казалось, в таких ситуациях языке: структура, цели, финансирование. Парни подливали нам красное вино из пластмассовых литровых бутылок и подвигали печенье, которое производило во рту тепловой эффект.

Интересная организация, прямо скажем: вывеска у нее симпатичная, и комнатка славная, и задачи она ставит перед собой благородные: взаимопонимание между молодыми людьми всего мира. Но дела у неё после майских событий 1968 года не вяжутся. Правительство отказало в дотациях, смущают его слова: независимость, самостоятельность – не хочет правительство финансировать таких слов. Да и со структурой какая-то ерунда выходит, вроде бы уже и не осталось никакой структуры, а на всю Францию есть активных членов едва ли не тридцать человек. Вот ведь что получается. Но в Министерстве внутренних дел пока что организация зарегистрирована, стало быть, имеет право на международный обмен. В июле собрала двадцать студентов из Гренобля и из Парижа и отправила к нам, в студенческий лагерь, на строительство нового ленинградского аэровокзала. А в сентябре пригласила вот нас, чтобы мы поработали на винограднике. Что ж, поработаем.

А за окном, за стеклянной витриной, протискивались сквозь уличные заторы автомобили, смеялись по субботнему беспечные люди, вспыхивали огни. Какой-то старый мсье с платочком в нагрудном кармане и с тростью, остановился, осмотрел нас с равнодушным вниманием, повернувшись всем корпусом, и – двинулся дальше. Навидался, мол, я на своем веку всяких организаций.

Где ж это очутились семнадцать советских парней и три девушки? В удобном французском вагоне. Что это плывет за окнами? Поля. Уж не французские ли это поля, земли каких-нибудь издольщиков или арендаторов? А это что там, на зеленом лугу? Коровы. Уж не французские ли это коровы, Жанны, Эдиты там всякие? А красные тыквы, а яблоки на ветвях – так это тоже французские? И автомобили французские, и муха, ползущая по стекла, тоже французская, и сам воздух французский.

Такие, примерно, открытия делали мы, пока поезд втягивал нас в долину реки Соны, к подножию гор Божоле. Но точнее всех выразил нашу задумчивость студент-корабел Фальк Поляков. Он сказал:

– Такое впечатление, что едем по Франции.

Действительно, мы ехали по юго-восточной Франции, и в это трудно было поверить.

Но что уж никак не укладывалось в нашем сознании – так это другое! Совсем уже странное, как бы из области научной фантастики или сновидений. Вот глядит кто-нибудь из нас на французский пейзаж, да вдруг как стукнет себя по лбу, да как крикнет:

– Куда ж это едут шестнадцать советских студентов, один преподаватель, два врача и один журналист? Вы только посмотрите на них, они едут работать на барина, на помещика, на землевладельца-эксплуататора, да они что, сдурели?

Да, оно так и было. Веселые наши друзья сказали нам, что мы будем работать в одном из крупных поместий департамента Рона, в виноградном и винодельческом крае, который называется Божоле.

Уважаемые дамы и господа! Что такое Божоле? Если обратиться с этим вопросом к лионцу, то он начнет безошибочно называть сорта вин Божоле, а также перечислит целый список лионских бистро, где можно по достоинству оценить эти вина. Но точных границ нашего края, готов держать пари, ни один лионец не знает. Если спросить парижанина, где Божоле, ваш собеседник будет долго думать, но потом вскинет голову и назовет Вилли-Моргон, Флёри, Вильфранш – единственное, что осталось в его голове после выпитых бутылок.

Божоле – это не только винная река департамента Рона, это не только панно на национальной автостраде, подобное красавице, вышедшей на балкон, чтобы посмотреть на проезжающие автомобили. Божоле – это область, которую нужно терпеливо открывать, которая знает славу, но бывает и застенчивой, часто смеется, но бывает и суровой.

Божоле – это смесь равнин и холмов, рек и скал, садов и лесов. Божоле – это край, населенный веселыми и добрыми жителями. Добро пожаловать, уважаемые гости, в Божоле! Мерси бьен.

Не было ни речей, ни музыки, ни корреспондентов. Впрочем, один мсье, немолодой уже, в белой рубашке и замшевой куртке, нацелил на нас фотоаппарат. Наш переводчик Кирюша Рождественский спросил:

– Мсье, вы работает для местной газеты?

– Нет, – ответил он, вскинув глаза поверх Кирюшиной головы. – Я работаю для собственного удовольствия.

Что ж, в конце концов, можно и так.

– Р-рэбьята! – провозгласил наш друг Кристиан, председатель клуба русского языка, студент из Гренобля. – Р-рэбьята, общество знатоков вина Божоле приглашает вас в дом вина Божоле произвести дегуста-цию!

Садимся в автобус и едем.

Длинные прямые столы, средневековые стулья с высокими спинками, медный котел на цепи, осиновые дрова… И портрет маслом не то основателя, не то покровителя мсье Жофре. И мелом на аспидных досках текущие цены на вина.

Пробуем. Чмокаем. Делаем вид, что понимаем.

– Как Мукузани…

– Нет, Гурджаани…

– Гамзу малость напоминает.

– Бы-ычья кро-овь!

Вино рубинового цвета вспыхивает, поигрывает в толстых гранях стаканов, и пить его любопытно. А тем временем барменша из-за высокой стойки и несколько пожилых французов, зашедших пропустить по стаканчику, нас изучают: вот, мол, вы какие. И мы их изучаем: а вы вот, мол, какие. Только мсье с фотоаппаратом держится независимо, смотрит куда-то в сторону и неторопливо пьет.

– Р-рэбьята! – говорит Кристиан. Голос у Кристиана рождается где-то в самых глубинах гортани. – Р-рэбьята, мсье Гедон приглашает нас всех в один из старейших погребов Божоле, чтобы произвести дегуста-цию!

Мсье в замшевой куртке в своём ситроене едет первым.

– Кто это, – спрашиваю, – мсье Гедон?

– Будто бы управляющий. Он из того имения, где мы будем жить.

Но мсье и его ситроен мне не так интересен, как окрестности. Вот она, сельская Франция, пестрый, разнообразный, неповторяющийся пейзаж! Здесь каждый клочок земли хочет самоопределиться: ты вот так, а я, значит, так. Ты с виноградом, а я с кукурузой. Ты распахан вдоль, а я поперек. А из этих разноцветных клочков: полей, огородов, лужаек, садов, виноградников – складывается равнина, которая соперничает с соседней, опрокидывающейся под уклон, а все они вместе он спорят с горами, притаившимися в тумане, а всё это – под голубовато-белесым небом, которое всех примиряет, из чего догадливый читатель может заключить, что уже после двух стаканчиков Божоле может притупиться способность к привычному социально-материалистическому анализу.

Ситроен под номером, как сейчас помню – 1951-ДС-69 – разогнавшись по пустому шоссе, ждал нас на поворотах, подмигивал оранжевым глазом, словно бы заманивал куда-то, звал.

И вот городок Божо, тесные средневековые улицы, каменные замшелые стены, увитые огненным виноградом, безлюдье, немые машины на тротуарах.

– Рэбьята!..

И вот – низкие своды подвала, полумрак, красные абажуры, дубовые бочки, кованое железо. Это – Франция, пятнадцатый век.

В глубине зала, в нише, за стальной решеткой сидит восковая женщина, освещенная электричеством, а у ног ее на полу россыпи французских монет. Это дочь Людовика Х! Анна. Ей в пятнадцатом веке принадлежал город Божо. Анна держит на коленях раскрытую книгу и слегка улыбается. Да, она знает, зна-ает!.. А что – не скажет. И как бы из уважения к этой тайне и к этой книге, раскрытой, конечно же, на самом таком месте, все приходящие, вернее, спускающиеся сюда, одаривают ее монетами.

Конечно, мне полагалось бы взять кое-какие книги из библиотеки и чем-нибудь скомпрометировать эту женщину как королеву. Но я этого делать не стану. Сиди спокойно, Анна, вот тебе русский пятачок.

Играло, переливалось вино в граненых стаканах, мсье Гедон, седеющий человек с хорошо очерченным кадыком, с орлиным носом, который делал его похожим на де Голля, глядя поверх наших голов, говорил.

Нет, он никогда не был в России – слишком много работы, Россию он знает, в основном, по вину – профессия! Встречал ли он русских? О, да, но это были люди из ученого мира. Сколько он зарабатывает в имении? Ха-ха, господин, задавший этот вопрос, не из налогового управления?

– Общий смех, общее удовольствие. И среди этого:

– Р-рэбьята! Мсье Гедон приглашает нас всех к себе в замок, где мы сможем произвести дегуста-цию!

– Позвольте, так кто же такой мсье Гедон?

– Ленд-лорд, наш патрон, владелец имения и замка!

Так вот он каков, представитель аграрного капитала! Садимся в автобус и едем. Водитель, в замок, пожалуйста, держитесь за ситроеном этого господина!

– Я счастлив, – говорил мсье Гедон позже, когда мы стояли вокруг большой бочки в его погребе, – я счастлив принимать вас здесь и надеюсь, что это будет плодотворно в плане укрепления дружбы и в человеческом плане. Эти бочки пусты. – Он сделал царственный жест в сторону слоноподобных бочек, ряды которых уходили в таинственную перспективу подвала. – Они ждут вина. Они жаждут. Мы с вами должны им помочь. Я надеюсь, мы будем искренни друг с другом, и я честно скажу вам, когда буду вами недоволен. Не нужно думать, что поместье – это только финансы. Поместье – это искусство, удовольствие, это способ видеть вас здесь, это средство сеять вокруг себя радость! Пью за вас и за наше будущее вино!

Так мсье Гедон, сам того не подозревая, за несколько часов прошел путь от провинциального репортера до лендлорда. А мы за те же часы из нормальных советских ребят превратились в сезонных рабочих, а по-старинному – в его батраков.

Виноделы счастливы приветствовать молодой и неистовый ручной труд, идущий к нам со всей Франции.

Отряд сборщиков винограда пополнился иностранцами. Под эгидой международного сельскохозяйственного лагеря, возглавляемого студентами Гренобльского университета, 235 иностранцев собрались в Божоле и пробудут здесь до конца сезона. Они распределены по разным коммунам: Куансье – 90, Переон – 60, Ширубль – 20, Флори – 30, Сен-Жан-Ардьер – 35. В пятницу, в 17 часов группа из 20 советских была встречена мсье Гедоном, владельцем замка Пизе, и препровождена им в Сен-Жан-Ардьер, который будет им убежищем до конца сбора винограда. Эти молодые люди на некоторое время обретут специальность срезчиков виноградной лозы. Они полны добрых намерений, и мы те из немногих, которые помогли осуществить им первый контакт с виноградником. Он уже состоялся и оставил у них самое хорошее впечатление, которое будет лишь усиливаться с течением времени.

Жан-Пьер Саль, веснушчатый молодой человек в очках приехал к нам на ферму на маленькой дребезжащей машине. На белой его футболке красными буквами было написано: «Кэмп агрикол интернационал».

– Респонсабль, – сказал он, приблизившись, – организатор молодежного лагеря. Алё! Считаю своим долгом создавать веселую и дружескую атмосферу. Работа трудная, но будет музыка и вино. Вина вдоволь! Алё! Можете мне верить. Алё! Я думаю, по моей машине видно, что я не капиталист… ха-ха-ха!.. и ну их к черту, капиталистов, я студент-медик!..

Он долго и суетливо уговаривал нас работать на винограднике, так, как если бы мы раздумывали, не махнуть ли нам отсюда вместо работы в Монте-Карло. И вообще Жан-Пьер делал много лишних движений, перебивал сам себя, брызгал слюной, дергал нас за руки и после каждой фразы восклицал «алё!», как будто внимание наше ослабевало.

– Франция – прекрасная страна! – говорил он. – И вино одно из ее национальных сокровищ. Давайте пить вино, петь, танцевать, давайте соединяться с природой! Алё! Я вам гарантирую атмосферу дружбы и взаимопонимания, а также сувениры. Хотите такие майки, как у меня? Алё! Что может быть лучше мира, дружбы и вина вдоволь? Алё!..

– Дружба, мир, сувенир, – сказали мы. – Будь по-твоему.

– Бон! – крикнул Саль, прыгнул в свою развалюху и укатил.

Ночью меня укусил комар. Я сначала было решил, что лежу у дедушки на сеновале, но потом вспомнил, проснувшись, – да нет, вовсе не у дедушки! Во Франции я лежу, на ферме, во втором этаже! А комары, стало быть, и здесь бывают.

В большой комнате, на железных кроватях, на грубом белье, освещенные лунным светом, лежали русские и французы. За стеной спали бельгийцы и итальянцы, англичане, голландцы и другие народы. И, в общем-то, спали все одинаково, как всюду спят уставшие за день мужчины – откинувшись навзничь, свернувшись калачиком или свесив руки и ноги. Паша, к примеру, храпел так же, как Жан-Жорж.

Я прошел по рядам. Нации были, но их как бы и не было. Это только утром появятся нации, когда все проснутся, вспомнят свою принадлежность, вспомнят свои убеждения и заговорят на своих языках. А сейчас были спящие люди, лунный свет и звон комара.

Приглушая шаги, я спустился на улицу. Вдоль дороги – под боком у виноградника – замерли автомобили. Светилась земля… Ряды винограда уходили туда, где в купах деревьев блестели острые, разновеликие крыши старого замка. Я стал ждать, не пропоет ли в деревне галльский петух. Но петухи почему-то молчали.

В звездном небе я по привычке отыскал Большую Медведицу. Ковш был опрокинут, вода вылилась, ручка была чуть ли не воткнута в землю. На часах было пять, стало быть, в Ленинграде уже вставали. В Ленинграде звенели будильники, хлопали двери, скворчала яичница, громыхали трамваи. А здесь еще целый час будет тихо.

А через час из-за дощатой перегородки выйдет повар Морис, включит свет, ущипнет меня за ногу и выкрикнет: «Ру-ски!» За стеною завозятся и пойдут прыгать молодые бретонцы.

Доктор Чернявский, гримасничая, подражая отечественным певцам, споет: «Утро! Утро начинается с рассвета!..» Другой доктор, Мавлет, потянувшись до хруста в костях, простонет: «Жуураавушка-а!..». Дима Гладей спросит: «Интересно, что нам дадут сегодня на завтрак?» И пойдет обычная утренняя суета.

Зато в полседьмого – выбритые, умытые – мы выйдем на широкую железную лестницу, и она сделает звонкими наши шаги. А навстречу нам из такого же помещения, по таким же ступеням снизойдут благоухающие французские девушки и скажут нам по-русски: «С добрым утром!», а мы им: «Бонжур!»

Мы усядемся за длинные, крытые клеенкой столы и, улыбаясь, поглядывая друг на друга, съедим наш «пти дёжёнэ» – маленький завтрак.

Поле, куда он привозит нас на маленьком грузовичке, начинается от края деревни, а затем устремляется своими всё сужающимися рядами в километровую даль. А может быть, это строгая правильность линий приводит к оптическому обману.

Как бы то ни было, мы разбираем липкие от виноградного сока ведра.

Он курит толстую сигарету горчичного цвета и наблюдает. А мы разбираем ведра и – по двое – расходимся по рядам.

Мы – это мы и наши друзья из русского клуба Гренобльского университета. Мы – это испанские семьи, итальянские семьи, французские семьи, польские семьи, приехавшие сюда на сезон. Мы – это одиночки: безработные, студенты, праздношатающиеся.

Он – это управляющий имением, или, как все его называют, «режиссер» – мсье Нобле.

Мы расходимся по рядам и вынимаем красные ножички. На одном конце такого ножичка, выкованной из куска толстой проволоки, – серповидное лезвие, на другом – кольцо.

Мы вынимаем красные ножички, а мсье Нобле вынимает записную книжечку. Мы надеваем кольцо на мизинец. Нож крепко сидит в руке. Теперь нужно наклониться и резать синие, голубые и лиловые ягоды, холодные и мокрые от росы.

Надо бы постоять немного, посмотреть, как освобождаются от тумана склоны холмов, как высветляется небо. Но тогда режиссер сделает руками два упругих жеста, которые, как ему кажется, должны пригнуть нас к земле даже на расстоянии.

Мы только потом узнали, что опытный сборщик винограда никогда не будет отдыхать стоя, он всегда найдет, куда спрятаться. Разогнуться и постоять, размять в каких-нибудь вихляниях занывшие кости – в первые три дня это было необходимостью. Мы вставали в полный рост на глазах у режиссера. И даже невинно улыбались. Он злился и недоумевал.

Виноградники – исключительно удобное место для диалогов. Здесь образуется именно то самое, что мы так любим называть по-французски: тет-а-тет. Полосы виноградника можно было бы представить как длиннейшие столы для переговоров. За каждым столом – двое, лицом друг к другу. Перед ними на зеленом сукне виноград. Хочешь – ешь. И беседуй с напарником. Целые две недели. Каждый день по девять часов, с перерывами на второй завтрак и на обед.

Сто двадцать шесть часов переговоров – не так уж много для практики современных международных отношений. А если сделать скидку на отсутствие опыта с обеих сторон и на некоторые нюансы психологической совместимости, то станет ясно, что сто двадцать шесть часов – сущий пустяк. Я, например, по-настоящему разговорился с одним из самых интересных студентов – Эдди Матьё – буквально за несколько часов до отлета домой.

Тем не менее, на винограднике царили затяжные и разнотемные диалоги.

Аннес, дважды студентка, потому что обучается на русском отделении и в институте политических наук, рассказывала про свою подругу, дочь фабриканта, которая не хочет от своего отца ничего и носит одни брюки четыре года.

Мари-Клод жаловалась, что у них даже в студенческой среде иметь мало денег – стыдно.

Нам было удобно, что разговоры велись на русском языке. Для наших собеседников это было не столько удобно, сколько полезно.

Из всех бесед мы сделали один, самый важный вывод: на русском отделении Гренобльского университета к нам, русским, господствует доброе благожелательное отношение. Сущим открытием было для нас, что почти все преподаватели там – члены Французской компартии.

Мы были в кабинете русского языка – к сожалению, во время каникул. Там не то чтобы русский дух, но Русью пахнет. Там на доске – задание третьему курсу на лето: В. Конецкий «Завтрашние заботы», В. Бианки «Лесные истории», Л. Пантелеев «Республика Шкид», Р. Погодин «Ожидание».

Там, на листке – прошлогодняя экзаменационная работа: «Бесславный, гости, он говорит: с наступающим, он протянет ему руку, вечером всё молкнет в природе, дайте мне сахару и чайку, в русских церквах звон колоколов, след зубов, граждане, расходись, продолжение боёв, он торчит передо мной, она всех переорала, Александр Павлович, а книгу я прозевала, научусь-ка читать».

Там на стенах – туристская карта Ленинграда и схема Невы.

Когда ведра наполнятся, можно распрямиться и крикнуть:

– Жарло-о?.. Силь ву пле-е?..

И подносчик, пожилой эспаньоло в полиэтиленовом фартуке подойдет к нам, перешагивая через кусты. И понесет наши ведра к деревянной бенне – десятиведерной лохани, – а потом вернется и скажет «мерси». И мы тоже ответим ему чем-нибудь приятным.

В первый день пожилой эспаньоло что-то долго и горячо говорил, повторял через каждое слово: «республика! республика!» Он горестно тряс головой, разводил руками и вообще вел себя так, как если бы рассказывал о недавно умершем человеке. Здесь же работал его сын Пепито. Пепито, как умел, переводил на французский, а Кирюша на русский, и после этого двойного перевода все равно осталось едва ли не одно понятное слово: республика! С тех пор эспаньоло часто искал мой взгляд и глаза его говорили что-то вроде такого: вот видишь! Вот как скверно всё получилось!..

А другой жарло был старым шахтером. Сплюснутая кепочка, синий свитер, черные усики.

– Итальяно! – сказал он.

Но оказалось, что итальяно только по происхождению, а по месту жительства – бельжик! А франсе – так это только для того, чтобы приработать кое-что к пенсии – четыре дочери у него, черт их дери, надо бы купить дом. Итальяно-бельжик издалека улыбался и каждый раз предлагал закурить.

А третий жарло был Паскалик или полностью – Адам-Паскаль. Рыжий мальчишка не мог ни минуты прожить, чтобы не покривляться. Он до того иногда заходился в дерганье, в ужимках, в мимическом трансе, что всё поле смеялось, а мать, светловолосая полька, Катрин, кричала укоризненно: Паска-аль!..

Паскалик сказал однажды одному из наших студентов:

– Руками рви, бистро, бистро!

Студент не то чтобы обиделся, но спросил:

– Не молод ли ты меня учить?

– Нет, – ответил Паскалик, – не молод. Для виноградника я – старик.

– Мы приезжаем сюда каждый год, – говорила Катрин. – Это наш отпуск. Муж – шахтер в Лотарингии, знаете, одиннадцать месяцев под землей… А здесь свежий воздух, фрукты… Паска-аль!.. Наша шахта уже сто лет заключает контракты со здешними виноделами. И нам и им выгодно. Варшава?.. Нет, в Варшаве никогда не была. Всё собираемся. Вот накопим денег… Да что ж это он… Паска-аль!..

А четвертый жарло, а пятый жарло… Много их: стариков-молчунов, крепких мужчин, разбитных подростков, совсем еще мальчиков.

И если вы хотите представить себе виноградник на юге Франции, то, прежде всего, попытайтесь вообразить этот певучий, совсем не требовательный, а вопросительный и даже почти жалобный зов:

– Жарло-о?.. Сильву пле-е?..

Самым экзотическим из того, что нас окружало, был, конечно, замок – шату де Пизе.

Днем он вел буржуазную жизнь, шумную, расчетливую и моторизованную. То и дело во двор въезжали какие-то деловые автомобили, трещали трактора с прицепами и без прицепов. Винодельня, источая крепкий запах спирта и винного уксуса, пыхтела и гудела. Во флигеле дымила труба – там работала кухня. В специальном помещении при открытых настежь дверях двое рабочих свежевали под будущие бифштексы воловью тушу. Гремело железо ремонтных мастерских, вокруг многочисленных машин ходили озабоченные мужчины. Всё было масштабно и внушительно. И, вероятно, не обходилось, без арифмометра. Этой часть, как мы узнали позже, руководила одна из дочерей хозяина.

Зато вечером, утихая и погружаясь во тьму, теряя прозаические детали и обретая достойные его возраста очертания, старый замок весь как бы обволакивался рыцарской тайной. Он вызывал книжные и, прямо скажем, довольно путаные ассоциации, он притягивал и одновременно пугал.

Как-то при свете прожекторов, охвативших голубоватым пламенем каждый камень замка, мсье Гедон пытался очаровать нас сторожевой башней четырнадцатого века, всячески понося при этом, часовню восемнадцатого. С педантизмом провинциального гида он выделял из ансамбля дверку пятнадцатого и виньетку шестнадцатого веков. Стыдно мне. Но на меня это не производило впечатления. Замок весь – от булыжного двора до черепичной кровли со всеми своими башенками, дверцами, флигельками, старым парком, садом – был для меня совсем не детищем французской архитектуры, а свидетелем феодальных междоусобиц и псовых охот, крестьянских восстаний и парадных выездов, воскресных месс и мушкетерских дуэлей – словом, всей той особой французской историей, которая со школьных времен будоражит и уязвляет воображение.

Флигель шестнадцатого или часовня восемнадцатого веков не сделала для меня замок новее или хуже. По-моему, на его мощёном дворе, особенно в сумерках, еще и сейчас можно читать громким голосом грамоты вроде этой:

«Да будет ведомо, что некий слуга, от свободного рода происходящий, именем Роджерс, страхом божьим движимый, не имея ничего более ценного для приношения всемогущему богу, самого себя в присутствии господина Альберта отдал в личную крепостную зависимость св. Мартину. И за это дал ему господин аббат Бернард один арпан виноградника».

Без четверти девять мсье Нобле откидывает прочь сигарету и легко, почти не напрягаясь, переворачивает две бенны днищами вверх. На одну из них он выкладывает бутерброды, на другую – шоколад. Из пикапа мсье Нобле извлекает также большую бутыль в брезентовом чехле – литров этак на двадцать. Крепкими волосатыми пальцами он разламывает на мелкие куски шоколад. Повышенное внимание, с которым он всё это проделывает, выдает в нем бывшего повара. Сам мсье Нобле не считает второй завтрак необходимостью, но так приказал патрон.

Ровно в девять, как по хронометру, мсье Нобле оглядывает работающих и машет рукой. И отходит в сторону.

Работников много, и, конечно, вокруг бутербродов, возле бутыли с вином образуется маленькое вавилонское столпотворение. Мсье Нобле стоит в стороне, похожий на монумент, и молча нас презирает. Что же за человек мсье Нобле?

Без сомнения, в нем за сто килограммов весу. Но полным или толстым его не назовешь. Скорее всего – он просто огромный. Особенно внушительны его плечи. Посреди них его голова с подбородком боксера кажется незначительной. Ну, а усики – тонкий шнурок – для такой фигуры и вовсе насмешка.

Кстати, о смехе. Что-нибудь в этом роде: усмешка, улыбка, смешинка – несвойственны мсье Нобле. Губы его всегда сомкнуты, взгляд суров. За всё время лишь один вопрос родился в боксерской голове режиссера: всегда ли в России снег? Получив ответ, что далеко не всегда, мсье Нобле снисходительно кивнул.

Мсье Нобле вобрал в себя всю важность и напыщенность, предназначавшуюся его хозяину, чтобы добро, как говорится, даром не пропадало. Второй завтрак в честь господина Нобле мы называли Ноблевской премией.

А возле бутыли с вином – столпотворение. Но это только с виду, на самом деле здесь царит джентльменский порядок. Тот, кто наливает, никогда не пьет сам. Он передает стопочку другому. Француз – итальянцу, итальянец – шотландцу, шотландец турку, турок – испанцу, испанец – русскому…

Стопочка с красным вином – «вино руж» – гуляет по кругу. К стопочке все, нисколько не брезгуя, прикасаются губами. И это – что хотите: стихийное винопитие, утоление жажды или осмысленный церемониал.

Мсье Нобле передал нам через Кристиана, что он нами недоволен. Медленно работаем. Неровно идем. Мало собираем.

Мы спросили у одного итальяно:

– Сеньор, вы не первый год на этом винограднике. Сколько бенн на человека собирали до нас?

Итальяно подумал и рассказал. Из его слов выходило, что в прошлом году англичане собирали по одной бенне, да и как же им было собрать больше, если они прямо на поле делали маникюр? Голландки собирали по две бенны, но видели бы сеньоры, как они себя здесь вели. Они распороли в спальне все матрацы! Немцы из ФРГ собирали по три бенны, но они в столовой поливали друг друга сметаной.

– Мсье Нобиль, – сказал наш шеф Толя Ефимов, – мы собираем по четыре бенны на человека и при этом не вспарываем матрацев, не обливаемся сметаной и не слишком бережем свои руки. Что вы еще от нас хотите?

Режиссер растопырил пальцы:

– Пять!

– Пять собирают профессионалы, – сказал Толя. – А у нас еще опыта нет, и руки саднит. Гоните резиновые перчатки, мсье Нобиль, там видно будет. А пока четыре.

– Он говорит, что резиновых перчаток здесь не полагается. Чтобы вы купили их за свои деньги, если хотите. И чтобы – пять.

Виноградник – это девять часов работы, пятьдесят ведер собранного винограда.

Пятьдесят ведер – это пять центнеров.

Девять часов – это пятьсот сорок минут.

Пять центнеров – это боль в пояснице и в коленных суставах, это свербящие язвы на месте порезов.

Пятьсот сорок минут плюс сто двадцать минут перерыва – это как раз то время, за которое солнце успевает оторваться от горизонта и снова скрыться за горизонт.

Пятьсот сорок минут – это двадцать пять франков на руки, жильё и харчи.

Что же такое двадцать пять франков? Это полтора кило мяса или два городских обеда, или ботиночки так себе, или пластинка, или гостиничный номер на сутки, или такси на двадцать минут.

И всё-таки, несмотря ни на что, виноградник был для нас праздником, чуть ли не карнавалом.

Да вы посмотрите, какие фигуры – это ли не карнавал!

Длинноволосые парни с медальонами на крепких шеях, рыжий шотландец в майке с надписью «Эдинбург», малайзиец в маскировочной куртке, голландка Эллен по прозвищу «бульдозер» в нарочно разорванных джинсах, тучный бельгиец в чулках и в широком кожаном поясе, за который он старается втиснуть свой живот.

И кто-то кричит жалобно через всё поле:

– Франсуа-а?..

А голосу отвечают:

– Матео-о?..

А в это время по шоссе проносится «пежо», и водитель клаксоном пытается сыграть какую-то песенку.

Старые испанки в длинных юбках начинают петь что-то своё, долгое и тоскливое. Да их никто и не слушает.

Три девчонки-школьницы, низко нагнувшись, обнажив ноги, поют новую песенку из кинофильма.

А Паскалик бросается в них виноградом и кричит:

– Уберите их, я больше не могу, это не в моём вкусе!

А тут разгибается Чернявский и голосом Кристиана вещает:

– Рэбьята! Работайте! Работа – это здоровие!

И кто-то зовет:

– Жакло!.. Жакло!..

«Жакло» – это Жан-Клод, но он вовсе н слушает, он что-то выглядывает между кустами, а потом начинает метаться и падать, как эпилептик. А за ним и Матэо, и Макс, а потом и Паскалик… Да это же кроликов они ловят!.. Дикие кролики!

А тут Пепито, случившийся поблизости, картавит на русском:

– Мое ведро полно ви-но-града!

А над всем этим вдруг загудит самолет. Мы подымаем головы. Красная спортивная машина делает над полем широкие виражи. Старики уважительно тычут пальцами в небо: «О, патрон!» Неужели немолодой мсье Гедон сам поднимается в небо? Я представляю его голову в летном шлеме и думаю, что он похож в нем на Фантомаса.

А панорама-то кругом, панорама! Ближний, средний, дальний план, горизонт! Я люблю больше дальний, там какие-то белые домики, рощи на склонах и на всем этом, как знак отчужденности, туманная пелена.

– Та-та-та-та-ам!

Та-та-та-та-ам!..

Это Лор – парижанка начинает петь Пятую симфонию Бетховена. И у нее находятся помощники.

А Матео не может дозваться маму.

– Мам-ма! – кричит он. – О, мам-ма!..

Вот черт, неправильно мы пьем! Неграмотно. Совсем позабыли. Ведь как учил мсье Гедон?

Прежде всего, бокал с красным вином нужно предоставить глазам – пусть они отыщут на грани стекла и вина любимые краски Гогена. Затем вино нужно понюхать. И в воображении возникнут картины Моне.

Потом следует взять немного вина на язык и жевать, жевать… Тут-то и зазвучат в ваших ушах звуки концертов Вивальди.

Что же делать дальше? Скажете – пить? Ничуть не бывало. Теперь нужно поставить бокалы и говорить о вине. О том, что вино – это не столько доходы, сколько искусство, радость и жизнь.

О том, что божоле – самое молодое и самое искреннее вино мира, но для того, чтобы сделать его таким, вино нужно воспитывать, как ребенка.

Божоле – это средство выложить сердце на руку. Никогда не было бы войны, если бы на зеленом сукне международных конференций вместо воды стояло божоле.

Божоле – это то, что дает слова немым, красноречие молчаливым, энергию застенчивым и одухотворенность – всем. Божоле сближает – и это прекрасно! Выпьем за здоровье, за любовь, за урожай 1969 года!

Как только вы отведаете божоле, вы сразу почувствуете, как вами овладевает счастье. Может быть, тогда вы поймете тщету бесплодных поисков земли обетованной. Не сомневайтесь, она здесь, в нашей деревне, на нашей земле, на острие ваших ножей, срезающих виноград…

Вот как надо пить божоле. Жаль, что мы не успевали обо всем этом поговорить и подумать: режиссер от получасового перерыва отжиливал пятнадцать минут.

Есть люди, которые пребывают в постоянной готовности к юмору. Другие сначала всё воспринимают всерьёз.

Магги из таких. Ей кричат:

– Магги, помоги!

Она подойдет поближе и спросит участливо:

– Ты что хочешь?

– Это шутка, – ей отвечают. – Рифма неслабая.

– А, да-да! – и Магги не обидится. Но когда подходила, она действительно хотела помочь.

Я присматривался к ней, когда она работала. Было в ней что-то очень русское – сосредоточенное и в то же время открытое. Мне нравилось, что она не ждет от меня развлечения, мы не болтали по пустякам. И не тяготились молчанием. Она работала вровень со мной и протестовала, когда я обирал виноград с ее стороны. Однажды она спросила:

– У вас ценится верность женщины?

Я ответил, что вообще это в природе русских.

– Почему?

Я не спеша объяснил, что это имеет исторические корни, что у нас был «Домострой».

– Да, но «Домострой» придумали мужчины для женщин. А сами-то они что делали, когда женщины сидели взаперти?

Я сказал, что если все женщины сидели взаперти, то что оставалось делать мужчинам, как не воевать или торговать. А если и был один случай покушения на супружескую верность, то это только в семействе купца Калашникова.

Магги задумалась. Немного погодя она сказала:

– Я знаю, вы считаете свои нравственные принципы очень высокими и при этом уверены, что всё плохое к вам идет от нас.

Папа ее – инженер, зарабатывает неплохо и иногда даёт ей свой «даффодил». В Гренобле наши хозяйки довольно часто приезжали за нами на папиных автомобилях.

Француженки за рулём – это целая тема для разговора. Нам приходилось ездить с девушкой, которая все свои личные неудачи пыталась компенсировать скоростью. Она брала с места не менее шестидесяти километров. В узких улицах ее охватывало вдохновение, она хорошела! Особенно эффектно у нее получался задний ход.

В горы мы ехали с другой девушкой, которая за рулем как бы плыла в менуэте. Всё было плавно и аристократично, как и тот разговор, который с ней в это время вели.

Судьба посадила меня еще в одну машину – это уже позднее, в Париже. Хозяйка ее где-нибудь на спуске с Монмартра вдруг бросала руль и начинала подпрыгивать на сиденье и хлопать себя по коленям, потому что пела в этот момент «Русский казачок».

Магги ни на кого из них не была похожа. Если на своей гренобльской улице она попадала в сложное положение, то оглядывалась на нас и спрашивала: «Ой, что же делать?» И кусала губы, и краснела, и чуть не плакала.

Вот, по-моему, так и должна вести себя за рулем женщина.

Иногда Магги вставала во весь свой маленький рост и оглядывала виноградник, как будто ей чего-то важного не хватало.

– Сильви-и?.. – кричала она с вопросительным знаком. – Си-ильви!

На другом конце поля распрямлялась высокая девушка в защитной рубашке, и они перебрасывались одной-двумя фразами.

Сильви была полной противоположностью своей подруге. Ее темперамента, ее энергии хватало им на двоих. Если случалось быть музыке, Сильви первой принималась прыгать, раскачиваться, толкаться, пока не вовлекала в это дело еще кого-нибудь. Ее короткий характерный смешок вспыхивал по поводу и без повода. Среди нас она сразу стала «своим парнем», как если бы она была студенткой не Гренобльского, а Саратовского университета.

Но всё это – и смех, и дурачества, и танцы – было, на мой взгляд, натужным и даже отчаянным весельем. Мы застали Сильви в тот момент ее жизни, когда каждый ее поступок был надрывным. Сильви бунтовала.

Отец ее владеет фабрикой декоративных пластмасс. Он не разделяет симпатий дочери к социализму, хотя и не протестует. «Ну что ж, – говорит он, – в молодости я тоже был социалистом. Молодежь, как известно, должна перебеситься. А там посмотрим».

Сильви не живет дома. Она не хочет ни денег, ни одежды, ни автомобиля. Кто-то из наших прозвал ее «Мари-Октябрь». Что-то, действительно, в ней было от девушек Сопротивления.

Когда мы уезжали, Сильви бежала, пытаясь обогнать поезд. Она как бы дурачилась. Она как бы смеялась. Ей было как бы весело.

Между прочим, один из ее предков – Анатоль Франс.

Мы резали виноград, а неподалеку, скрытая туманом и расстоянием – текла ли, бурлила ли – чужая провинциальная жизнь.

Мы резали виноград, а творческое ателье департамента Рона открыло курсы национальных ремесел.

В казарме Сержан-Валандан готовились к приему трубачей и барабанщиков рождения 1951 года.

Женский комитет Бельвиля постановил устраивать ежегодную демонстрацию старых рождественских блюд.

Мы резали виноград, в Сан-Приесте была обнаружена плантация индийской конопли, и полицией сожжено было 200 килограммов растения – сырья для наркотиков.

В Анжере студенты бойкотировали экзамены на университетский диплом, требуя гарантированной работы.

На стадионе в четырех километрах от нас все желающие пробовали свои возможности в регби.

В туманной долине Соны закрывались фабрики и открывались выставки, сталкивались машины и испытывались новые модели, команды булистов выигрывали, футболистов – проигрывали.

Продавались дома, земельные участки, зубоврачебные кабинеты и права на такси.

Опытные, активные, с острым умом, молодые, чистые, умеющие печатать, здоровые, незамужние, честные, стандартные, дипломированные – искали работу.

Неподалеку шла непонятная жизнь по непонятным законам. Хотелось – пойти, разобраться, вникнуть, запомнить. Но мы не могли – нужно было торопиться – в долине реки Соны созрел виноград.

Пора воздать должное мсье Морису, королю паштета из куриной печенки, мастеру свиных отбивных.

Прежде описания наружности, дружелюбия и других неоспоримых достоинств мастера, следует привести примерное обеденное меню. Пусть оно прозвучит как праздничная увертюра, как пение фанфар:

Холодный картофель с мясом

Телятина в шампиньонном соусе

Зеленая фасоль

Сыр

Кофе

Вино руж

(Позднее примечание. Готовя очерк к печати в журнале «Аврора», главный редактор Косарева в этом месте нахмурилась и сказала: «Слушайте, ну нельзя же…» И мы вычеркнули еще какое-то роскошное блюдо, сейчас не помню какое. – В. А.)

Да, так всё и было. Дымились блюда. Благоухали приправы. Прямо перед глазами протекал один из притоков винной реки Божоле. И тогда мсье Морис появлялся в дверях кухни, бледный, как всякий повар. Он подходил к нашему столу, по-товарищески ставил ногу на лавку и молча улыбался.

– Руски! – выкрикивал он, не веря своим глазам. – Са ва?

– Са ва.

– Бон?

– Бон.

Всё было «бон» и даже, если мне позволят так выразиться, «сесибон». Зимою мсье Морис работает в высокогорных ресторанах. Квалификация у него – первый класс. Вот только когда он уверял, что его сестра Мирей Матье, видно было, что он привирает. Да он и не особо настаивал.

Я всё ждал, когда он начнет повторяться, но этого до конца сезона так и не произошло. Телятину сменяла курятина, курятину – индюшатина. Всё было обильно и вкусно.

Я как-то спросил:

– Мсье Морис, зачем вы так убийственно нас кормите? Какая может быть работа после такого обеда? Ведь от этого же патрону прямые убытки.

Он растерялся слегка.

– Но так велел сам патрон!..

Но растерянность – редкое для мсье Мориса состояние. Чаще всего он в отличном расположении духа.

Познакомились мы с ним так. В первый день за ужином из кухни вышел озабоченный и бледный усатый мужчина, в фартуке и белой рубахе с закатанными рукавами. Одной рукой он прижимал к себе кошку. В другую кто-то из официанток вложил ему огромный нож.

Девушки завизжали. В тарелках у нас было какое-то экзотическое мясо. Признаюсь, на короткий миг и меня охватило сомнение… Но тут повар выпустил кошку и захохотал.

Мсье Морис внешностью и темпераментом напоминал кавказца из какого-нибудь Сухуми. Он всегда страстно и настойчиво что-нибудь нам разъяснял. Однажды в приливе чувств он бросил свои часы в пиво. Тогда свои часы бросил в пиво и его собеседник. Он никогда не нуждался в помощи переводчиков, да и вообще, кажется, не замечал, что мы говорим на разных языках. Мсье Морис самовыражался, и этого ему, да и нам было достаточно. Главное, что гастрономические пристрастия у нас совпадали: мсье Морису нравились кровавые бифштексы – и нам, он любил торт с трюфелями – и мы любили.

Только однажды постигло нас разногласие.

Дело было вечером, мы отмечали день рождения одного нашего товарища. Под конец ужина вдруг потух свет, и в дверях кухни возник повар. В вытянутых руках он нес распрекрасный торт, весь в свечах. К торту он присоединил два бисквита и бутылку «Мартини». Мы ели торт и кричали имениннику «гип-гип ура!»

Всё было бы хорошо, если бы в колышущемся пламени свечей мсье Морис не разглядел одного из «жерло», садовника из Дижона, которого мы пригласили к столу.

Повар встал и издал несколько протестующих междометий. И покраснел. И показал ему на дверь.

Жарло стал оправдываться, так как действительно ел торт мсье Мориса. В конце концов, мы не позволили прогнать садовника.

Мы сказали:

– Мсье Морис, ну и что ж, что он садовником родился, а ты-то зачем не на шутку обозлился?

Повар сидел, пробовал водку, но настроение у него было испорчено.

Без пяти шесть мсье Нобле проделывал свою коронную и, пожалуй, единственную шутку. Он подтягивал руку с часами к глазам и кричал: травай-травай! Бистро-бистро! И показывал между зубами черную щель.

Я любил идти вечером с виноградника со старым шахтером, «итальяно-бельжик». Неторопливо, но тяжело громыхали по асфальту его сапоги, крупно ходили плечи под синим свитером, руками он почему-то размахивал чуть больше обычного, почти как солдат в строю. Я подстраивался к его шагу, мы молча курили, и было в нашей мерной походке и молчании какое-то очень согласное довольство друг другом.

Ужин обычно затягивался до темноты. Он почти всегда переходил в маленький праздник – с песнями, с тостами, с неизбежными глупостями. Потом всё застолье вываливалось на улицу.

Ах, вечера наши при свете костра были очень особенным временем!

Сыпались искры, где-то в ночи, на темных дорогах, автомобили фарами щупали небо, мы сидели на раскладных стульях, на старом фундаменте какого-то бывшего строения, англичанин играл на гитаре и пел. Подходили молодые крестьяне из деревни, из соседних поместий приезжали такие же волонтеры, как и мы.

Все было лирично и местами даже сентиментально, а мальчишки – нечистая сила! – всякие там Паскалики, Максы, Франсуа, Кристианы своими проделками разрушали нашу идиллию. Шпана шпаной были эти мальчишки, последние прохвосты, словом, безнадзорные. Вот посмотришь иной раз на эту нахальную немытую физиономию и подумаешь: эх, мать честная, а еще француз!

Был и другой вариант вечера, когда отдых переносился в спальни. Лежали мы тогда на своих койках поверх одеял, курили, поругивали мсье Нобле за педантизм и слоновость, Жан-Пьера Саля за вертлявость и делячество.

Кто-нибудь между тем спрашивал:

– Почему Бышовец в сборной не играл, кто знает?

– Операция коленного сустава у него.

И шел обычный мужской разговор.

А где-то в углу Эдди и Рашрагович вели свой многодневный диалог о международных проблемах.

Шеф принимал таблетки, Григалко дундел по своей привычке, Фальк и Товстых, перебирая события дня, подсчитывали плюсы и минусы. Игорь Сигналов вдруг говорил:

– Голова что-то болит, подлечиться, что ли… – И вставал на голову по системе йогов.

Пока он стоял, можно было много успеть сделать, скажем, постирать носки, просмотреть газету или написать письмо домой. К нему приставали, он отмахивался ногами и говорил:

– А ты попробуй, знаешь, интеллектуально!

Игорь был единственным человеком из нашей группы, к кому мсье Нобле испытывал почтение. Он трогал его бицепсы и говорил:

– О, ву мон шер!..

Врачи наши в один из таких вечеров устроили медосмотр для мальчишек: смазали им разные места йодом и синькой, прослушали стетоскопом. Один гаврош всё не хотел показывать свой нарыв. Стыдили его, думали – боли боится, а он боялся – что дорого. Ну, что ты будешь с ним делать!

Но был и третий вариант вечера.

Во дворе фыркал бретонский автобус, в комнате нашей пахло шипром и гуталином, все носились с белыми рубахами и спрашивали друг друга: вы поедете на бал?

Мсье Нобле, может случиться, что я Вас позабуду, извините. Мсье Морис, – увы, та же история… Жан-Пьер, возможно, ты тоже со своей колымагой станешь смазанным, едва различимым пятном в моей слабой памяти. Но я никогда не забуду бал во Флори и тебя, Тони Морион!

Округа пестрела:

«Ивон Лорет и её люди!»

«Эдди Лео с оркестром!»

«Тони Морион!»

«Жак Леран!»

И это было естественно, так как такой предлог, как вино нового года, одним вечером не исчерпаешь.

По взбудораженной спальной комнате перемещаются между кроватями русские парни – кто с новой рубашкой, кто с механической бритвой, кто с флаконом дезодоранта – и неискренне скалясь в улыбке, домогаются друг у друга:

– Вы поедете на бал?..

И вот мы на центральной и единственной площади городка Флори провинции Божоле, у подножия темной церкви, в кругу освещенных баров. Здесь и в соседних улицах скопление автобусов и машин.

Входим в фойе, втискиваемся в толпу – потную, ароматную, прокуренную, подвыпившую. Справа, у стойки, в такие же стопочки, как у нас на ферме, льётся вино. В другом месте пекут какие-то вафли, продают полуметровые бутерброды.

А слева, в черном прямоугольнике двери что-то ухает, разноцветно вспыхивает и ревёт…

Посовещавшись, преодолев гордыню, и кое о чем забыв, делаем как все – подставляем руки будто бы для прививки. Старый деловой жандарм, канцелярская крыса, с чернильной подушечкой и печаткой в руках ставит каждому на запястье фиолетовый штамп-контрамарку. Клеймит! Вот черт, утратили бдительность. Пометили!

Зато еще шаг – и мы уже оглушены, ослеплены, объяты, ввергнуты. Плаваем, как клёцки в супе. Мы с тобой, Тони Морион!

Микрофоны, микрофоны, микрофоны!

Усилители, усилители, усилители!

Вскидываются трубы – гремят налево, гремят направо.

Спохватываются саксофоны – гудят вверх, гудят вниз.

Потом все умолкают. Ша, контрабасы работают!

Вся компания переступает с ноги на ногу. Ах, славно! Привет тебе, Тони Морион!

А он, седеющий маэстро, с тонкими усиками, полный особого предпенсионного шарма, озаренный красными, голубыми, белыми вспышками, сияет белозубой улыбкой, озорными глазами, ослепительными запонками и – шлёт нам воздушные поцелуи, шлёт! Любит нас! Всех до единого! Без разбору вероисповеданий и национальностей! Без социальных различий и политических взглядов! У каждого ведь нашлось по шесть франков, да и в этом ли дело. Что может быть дороже вот этого, ни с чем не сравнимого удовольствия, неповторимого наслаждения, дарить людям счастье, радость! Видеть всех у себя в гостях!

А зал, горячий и судорожный, машет руками, раскачивает туловищами, издает возгласы, закатывает глаза и – дышит, дышит!..

Ах, славную кашу заварил ты, маэстро!

Высоко на потолке колышутся фестончики какие-то из бумаги. Видно, давно повешены.

Местные девушки сидят по стенам. Давно, по всему видно, сидят. Руки у девушек лиловы от винограда, пальцы широкие, с заусеницами, с порезами. Парни идут вереницей мимо девушек и всем кивают по очереди – кто пойдет?

Да ни одна не пойдет, потому что нагнали тут каких-то вербованных, что у них на уме, шут их знает. Вон вчера Франсуазка пошла с одним, он ее в Париж начал сманивать. А что Париж, известно, что Париж: приедешь – угоришь и обратно.

Маэстро в трубу дует, расхаживает по эстраде лисьим шагом, улыбается в полутемный зал. Счастливый – всё слаженно работает: и пары, и инструменты, и световые эффекты, и усилители. И праздник Нуво Божоле впереди еще длинный – всю провинцию успеет объехать. Роскошный сезон!

А на улице воздуху-то сколько, воздуху! Небо, звезды – всё существует! Спят дома, жалюзи закрыты. Стадо машин дремлет, не нужны они – есть кое-что получше. Сверкают полной иллюминацией пустые кафе и бары – никто в них не идет, есть кое-что посильнее.

Тони Морион!

Виноградник, который утром был средним планом в окрестном пейзаже, восхитительно туманно-размытом, после обеда становился четко очерченным «рабочим объектом». В чередовании полей, на которые нас посылали, была строгая, ведомая лишь виноделам, последовательность. Каждое поле имело своё лицо, свой характер – одно было под стенами замка, другое за парком, третье вдоль вереницы стриженых лип, – но я только позже узнал, что каждое поле рождает своё вино, которое зависит от лозы, микроклимата, земли и способов ее обработки.

Как бы то ни было, мы опустошали одно поле за другим и оставляли их с облегчением, не оглядываясь. Среди однообразной зеленой, даже ржавой листвы с засохшими каплями медного купороса попадался иной раз куст огненный, жёлтобагровый, с гроздьями цвета опала. Мне почему-то казалось, что у таких кустов должна быть другая судьба. Один из них мы с Магги решили оставить.

– Пусть живет, – сказал я.

Магги уточнила:

– Пусть сам погибает.

Но вслед за нами прошел «режиссер» и приказал куст обобрать.

Нам выдали красные резиновые перчатки в счет нашего заработка. Теперь мы не резали виноград, а рвали. Кусты вздрагивали, из гроздьев брызгал сок, но резко выросла производительность. Из самодеятельных и легковерных туристов мы становились профессиональными сезонными рабочими. Ломило спины. Кончились песни. И повадки, и шутки, и хитрости у нас вырабатывались профессиональные.

Что развлекает рабочих на винограднике? Всякие пустяки. Прибежит собака, пошныряет между кустов, понюхает. Сильви кричит: «Собака-то на режиссера работает!» Пролетит «Каравелла», оставляя в небе дымно-молочную пену, – кто-то вздохнет: «К маме!..»

Жандармы приехали на машине. Что за жандармы такие? Подымаемся. А жандармам тоже скучно, просто приехали на нас поглазеть – русские в Божоле! Развлекали нас газетные репортеры, операторы телевидения и киностудий. В перерыве разглядывал я траву на обочине кантональной дороги. Были здесь те же растения, что и у нас: клеверок, метелки, султанчики, пастушьи сумки…

А однажды, когда на винограднике текли вялые разговоры, когда кто-то по-итальянски пел, а кто-то по-русски подтрунивал над передовиками, когда тучный бельгиец в широком кожаном поясе улегся в канаву, а голландка Элен хохотала, повторяя в сотый раз слово «проблемс», когда эспаньоло тяжело нёс два ведра, полные винограда, – во время всего этого в небе над нами ухнул взрыв. И вслед за ним еще один.

Все встали и запрокинули головы к небу.

– Да что вы! – засмеялся Жан-Жорж. – Да что это вы? Это же самолет прошел звуковой барьер! А вы что подумали?

Да так, ничего.

Если попытаться представить мсье Гедона с помощью скупых анкетных данных, то вот что получится: фамилия – Гедон, имя – Мишель, постоянное место жительства – город Дижон, род занятий – крупный помещик-винодел, по совместительству – банкир и фабрикант, имеет двух дочерей, обе замужем, членство в партиях – беспартийный, общественная работа – меценат.

Но, во-первых, анкеты на таких выдающихся людей не заполняются, а во-вторых, если даже и составить ее, то это значит – не сказать о мсье Гедоне ничего. Поэтому изберем другую форму, а именно: репортаж в комбинации с интервью.

Итак, представьте, что мы находимся в рабочем кабинете мсье Гедона в замке Пизе. Справа от нас открытые стеллажи с книгами, среди которых немало специальных, слева – шкаф красного дерева с канцелярскими папками. На стене – схематический план поместья, пестрящий, как и все подобные планы, гаммой цветов и пестротой условных обозначений. Ближе к стеклянной двери, ведущей в сад, телевизор с размером экрана по диагонали не менее 80 см, над ним в рамках разноцветные наградные грамоты. У противоположной стены диван и, наконец, посреди комнаты огромный письменный стол, заваленный книгами, деловыми бумагами, штемпелями, письмами, безделушками. За столом, спиной к окнам, в старом кожаном кресле, слегка откинувшись к спинке, сидит мсье Гедон.

– Мсье Гедон, добрый вечер, мы понимаем, что капиталистам тоже нужно отдыхать, но не согласитесь ли вы ответить на несколько вопросов?

– Разумеется! – (Выключает телевизор) – Я ведь вас для этого и пригласил.

– Мсье Гедон, вот уже несколько лет в месяц, который по-республикански называется вандемьер, ваше поместье становится интернациональным молодежным лагерем. Значит ли это, что вы с сочувствием относитесь к тем проблемам, которые волнуют современную молодежь?

– О. да! Эти проблемы мне глубоко небезразличны. Я люблю молодежь и немало для нее делаю. В Дижоне, где я живу, я купил стадион и отдал его организации «Молодежь и спорт». Поместье Пизе служит не только ареной сельскохозяйственного лагеря, но и местом, где в другие времена года молодежь может сделать для себя много полезного и приятного. Летом я отдал замок в распоряжение парижских любителей хорового пения. Несколько раньше здесь проходили международные курсы любительского кино. Я уже не говорю о стихийном потоке посетителей, которых приводит сюда интерес к истории, архитектуре, вину или просто любопытство. В год в поместье Пизе приезжает до двухсот групп. Взгляните в эту книгу.

В объемистом фолианте, который пролистывает на наших глазах мсье Гедон, соединился весь мир. Японцы здесь соседствуют с испанцами, сенегальцы с чехами, перуанцы с русскими, камбоджийцы с немцами. Мы тоже оставляем запись в книге, и мсье Гедон, довольный, восклицает: «Мир через Божеле!»

– Мсье Гедон, то, что вы рассказали, – грандиозно! Но не отражается ли эта сторона вашей деятельности на экономике хозяйства? Ведь каждый посетитель требует времени и, видимо, затрат.

– Чтобы сделать состояние, нужно пять поколений, чтобы прокутить его – всего два…

В ходе ответа на этот вопрос мсье Гедон встает из-за стола и, на секунду исчезнув, появляется с бутылкой белого вина. Он открывает ее штопором и зачем-то нюхает пробку. Хрустальные бокалы, в которые он разливает вино, тут же отпотевают.

– Что нас разоряет? Женщины, игра, искусство! Из всего этого я больше всего неравнодушен к искусству. Но вместо коллекционирования картин я сумел сделать своё поместье искусством. Да-да, поместье не только дает доход, это удовольствие, это возможность сеять вокруг себя прекрасное! Замок был разграблен немцами, я привел его в порядок. Я восстановил по планам версальского декоратора Ленотра французский сад. Когда-нибудь я покажу его вам ночью с подсветкой. Но буду с вами откровенен: я за доходы. Мы живем в обществе потребления, а чтобы потреблять, нужно иметь.

– Если уж мы заговорили о доходах, то не будете ли вы любезны, мсье Гедон, обрисовать экономические, так сказать, контуры вашего имения?

– У меня 275 гектаров земли, из них сто под виноградником. Остальное – посевы ржи, кукурузы, кормовых культур, пастбища. (Отвечая на этот вопрос, мсье Гедон не то чтобы сник, но как-то заскучал.) Еще что вас интересует?

– Много ли в хозяйстве техники?

– Есть тракторы, другие машины.

– Сколько у вас постоянных рабочих?

– Немного.

– Есть ли арендаторы?

– Нет.

Впрочем, чтобы оценить экономический потенциал имения мсье Гедона, можно было и не задавать нескромных вопросов. Мы знали, что по официальной статистике бедняцкое хозяйство имеет от одного до пяти гектаров, середняцкое – от пяти до десяти, кулацкое могло иметь и пятьдесят. В свете этой разнарядки мсье Гедон был чудовищно богатым человеком.

Но только потом, прочитав книгу Вальдека Роше «Труженики полей», я понял, сколь отчаянно заблуждался. Оказалось, что в департаменте Эн некто Бондель имеет 600 гектаров. Да что там 600! Коньячные короли Мартель и Эннеси прибрали к рукам 1000 гектаров. Но и это, оказывается, не предел. В департаменте Шер некто Бурга замахнулся – на сколько б вы думали? – на две тысячи!

Что ж сказать про мсье Гедона? Чудак наш хозяин. И дилетант. Но вернемся к разговору.

– Мсье Гедон, как бы вы и ваши коллеги – виноделы Божоле – выходили из положения, если бы однажды студенты из разных стран к вам не поехали?

– О, это было бы весьма огорчительно! Но надеюсь, я не даю повода к этому? (Общий смех, означающий, что, разумеется, нет. Мсье Гедон наполняет бокалы.) Я предупреждал вас с самого начала: если вас плохо накормят, можете не выходить на работу. (Снова общий смех. Мсье Гедон вдруг становится серьезным.) Я за то, чтобы раз и навсегда решить проблему рабочей силы. Для этого я предлагаю распустить армии. Никогда б не было войны, если бы на столах конференций… (Дальше мы знаем.)

– Мсье Гедон, а вы идеалист!

Наш хозяин снова воодушевляется. Он вздымает руки к потолку и восклицает:

– Мы все, виноделы, парим в облаках!

И тут разговор из сферы экономики легко и естественно снова переходит на темы вина, радости жизни и искусства.

Провожая нас, мсье Гедон преподнес нам статью, где прослежена история рода Пизе. Из нее явствовало, что основателем рода был некий граф Берар, каноник Лионского капитула в XII веке, несомненно, как пишет историк доблестный рыцарь и артист по натуре. Мсье Гедон приписал на книге собственноручно: «В 1955 году поместье и замок приобрел Мишель Гедон». Мысленно я добавил: не граф, не каноник, не рыцарь, но, несомненно, тоже артист.

На седьмой день хозяин уволил тридцать иностранных рабочих. Частично их увольнение было на нашей совести: мы в своих красных перчатках давали слишком высокую производительность и винодельня не успевала.

В число уволенных вошли одиночки: толстый бельгиец в поясе и чулках, голландка Эллен, она же бульдозер, малайзиец, шотландцы и прочие. Вечером они собирались. Кто совсем уезжал, кто хотел поискать работу в соседних поместьях. Что они думали при этом? Что чувствовали – за сотни километров от своих домов? Но я видел: они не были ни оскорблены, ни растеряны. Увольнение не застало их врасплох – видимо, они всегда его ждали. Нет, я не скажу, что мы успели к тому времени со всеми сойтись и что у нас отнимали друзей. Но возможности были. С рыжим шотландцем, например, мы иногда возвращались рядом домой, и я пробовал свои силы в английском. Тихий, застенчивый итальянец ухаживал за Аннес и за столом был нашим постоянным соседом. С гитаристом у наших любителей музыки был нормальный ежевечерний контакт.

А главное – мы рядом работали, помогали друг другу, бинтовали порезанные пальцы, подносили ведра, наливали вино. Это всё было неплохим предисловием к будущим беседам.

Они уходили утром – по двое, по одному, – выпив кофе и съев бутерброды с повидлом.

– Жан-Пьер, – спрашивали мы позже у Саля, – что происходит? Какой-то странный у тебя молодежный лагерь.

Саль таращил глаза и выплевывал в нас свои торопливые фразы.

– Алё! Вы не очень хорошо понимаете, в какой обстановке находитесь. Чтобы решить все проблемы, понадобится еще десять лет. Алё! Вы должны радоваться, что попали к мсье Гедону! Мелкие виноградари живут, как свиньи, и они не дали бы вам ничего. Бон. Алё! Вы думаете, мне не жалко, что уволили тридцать рабочих?

Салю был, естественно, жалко, на каждом он зарабатывал по одному франку в день.

В чем истина? – спрашивают. И отвечают: в вине! А вот в одной книге я прочитал, что ничего подобного, Всё, связанное с французским вином, является лажей. Всякие там вино-градные праздники, старинные погребки, церемониалы, процессии, дипломы, медали, песни, афоризмы, газетные статьи и телевизионные передачи – всё это, дескать, сплошные рекламные штучки. А главное – произвести и продать!

Ну, зачем же так круто?

Но это с одной стороны, а с другой – и в самом деле, двигаешься по винограднику и всякая чертовщина лезет в голову. А что, думаешь, нет ли тут заговора? А что если собрались однажды на тайное совещание патриот Божоле, мсье Нобле, мсье Морис, Тони Морион, жандарм и репортер. А также, пардон, мсье Гедон. Мсье Гедон и говорит:

– А где же господин Саль, без него никак невозможно.

Послали за Салем.

Мсье Гедон говорит:

– Господин Саль, вы давайте сюда этот…

– …молодой и неистовый ручной труд, – подсказал репортер.

– Вот именно. А мы обеспечим всё остальное.

Ну и так далее.

Только всё это чепуха, никакого подобного совещания, конечно, не было.

Так в чем истина?

Когда двигаешься по винограднику, то начинаешь думать об этом не только головой, но и спиной.

И вот этот комплексный опыт заставляет сказать: граждане соотечественники, не заморачивайтесь! Всё там у них, виноделов, перепутано, всё перемешалось, как в коктейле – ничего не поймешь, где горько, а где сладкое! Гостеприимство с расчётом, патриотизм с рекламоманией, преданность традициям с любовью к коммерции, остроумие с цинизмом, жизнелюбие с трезвостью, бескорыстие с желанием выгоды.

Нет, не нам в этом разбираться. Пусть гренобльские студенты сами решают, в чем истина – их вино! А мы свое дело сделали – собрали им виноград. Как обещали.

Первая моя встреча с Суздалем в июле 1966-го была до того наполнена странностями, знамениями, что породила целый клубок эмоций, незнакомых чувств и предчувствий, приведших ни много ни мало к покупке дома вблизи Суздаля. Еще бы, началось с того, что на тридцатой минуте пребывания в городе я был облачен в черную рясу, клобук и отягощен большим медным крестом. В эти дни режиссер Сергей Колосов снимал в Суздале телефильм «Душечка», естественно, с Людмилой Касаткиной, и массовка, колоритная и многофигурная, вовлекала, в свой водоворот, как торнадо, все, что попадалось на пути: местных жителей, студентов-практикантов, туристов и даже командировочных. Мой приятель Валерий, приехавший накануне, был вовлечен по уши и превращен волей ассистента режиссера в монаха-послушника. Мне досталась пустовавшая вакансия более высокого чина. Вот так, обливаясь потом, проклиная свое легкомыслие, пробегали мы целый день по мощеной суздальской площади в окружении якобы городских обывателей минувших времен, и даже обеденную трапезу вынуждены были отправлять, не снимая облачения.

Массовка была типичной мосфильмовской туфтой в псевдоисторическом духе, от которой потом, когда видишь ее на экране, скулы воротит, так она беззастенчиво шита белыми нитками. А что Колосов как режиссер мог сделать, ума не приложу, ведь мы старались, и не за три рубля, а во имя художественной правды, которую, впрочем, каждый участник массовки понимал по-своему. Центром эпизода была молодая женщина, подрумяненная, напомаженная, в долгом в талию платье с розовыми рюшами и от всего этого нестерпимо миловидная. И если мы, буквально каждый из нас, попали на эту старую базарную площадь по вздорному промыслу режиссера, то она уж, которая была Душечка, сама вписывалась в старорусскую роскошь этого городка всей своей белизной, грацией, всей своей утренней свежестью. Может быть, только она и придавала всему этому наглому лицедейству толику достоверности. Уж не должны были два монаха, старый и молодой, ни по уставу, ни по сценарию то и дело зыркать в сторону пригожей особы, да глаза сами косили. А почему, собственно, не должны? Может быть, в этом месте массовки камера и наткнулась бы на высокое правдоподобие, так что всякий бы зритель сказал: верю! Одним словом, в одну из пауз мы познакомились. И условились вечером пойти на Нерль купаться. И когда на площадку перед гостиницей, под свет фонарей и перламутровый блеск мотыльков вышла коротко стриженая блондинка с хорошим загаром, мы не сразу узнали ее. Даже голос ее как-то сел, стал грудным.

– Вы что, парни, курите? «Стюардесса»? Годится. С купанием это вы не слабо придумали, а я как раз в голову не могла взять, как вечер убить, не сидеть же в номере с чумовой Танькой, ну, этой, помощницей режиссера… Мужики, естественно, в преферанс, я хоть играю, но… вечер-то какой!

– Как, у вас разве не отдельный номер? – спросил Валерий.

– Да что вы, парни, я же дублерша! Вот приедет завтра Касаткина…

– А вы зачем?

– Я?.. Ну там, свет поставить… грим попробовать… какие-то мизансцены… Да вы чего, парни, с луны свалились?..

И помолчав:

– Ой, да я бы, конечно, лучше сыграла, но это же Колосов…

Речь ее была груба, по-московски самоуверенна и полна всякого околокиношного вздора. Чем дальше мы уходили от Суздаля в сторону Кидекши, тем чаще я отвлекался от звучащего рядом скорого говорка. А вечер был замечательный – теплый, душистый. Мы погружались в кромешную тьму, но постепенно стали проявляться всевозможные источники света – звезды, луна, далекие огоньки деревень – да и сама дорога слабо светилась, так что глаза скоро привыкли и успокоились. Ноздри жадно вдыхали какие-то пряные, сытные запахи с полей. Уши были заложены сплошным верещаньем кузнечиков.

Я уже знал, что это окраина Суздальского ополья, плодороднейшей черноземной равнины, невесть каким образом вклинившейся в верхневолжский суглинок, который в те годы называли казенным словечком «нечерноземье». Это и была та самая летописно-былинная «земля русская», на которую с лесной стороны, из-за реки алчным оком взирали недруги Владимиро-Суздальского княжества. Для крепости рубежа и на удивленье гостям-купцам, подымавшимся в Нерль с Волги, в 1152 году князь Юрий Долгорукий поставил здесь первый на северо-востоке Руси белокаменный храм в честь великомучеников Бориса и Глеба. Позже появились шатровая колокольня, зимняя церковь. Вот к этому ансамблю старинных строений, приподнятому речным косогором к звездному небу, так что издалека виден был его силуэт, мы сейчас и подходили.

Мы обошли его вдоль каменной ограды, молча глядя на алебастровый приземистый куб, как бы припечатавший собою все тайны здешней истории. Внизу в лунном свете поблескивала река, за нею стелился пойменный луг с туманной поволокой, а вдали угадывался сплошной лес, невнятно клубившийся темной массой лиственных крон на фоне густо-синего неба. В лугу скрипел коростель, ему вторил еще один, дальний. Кто-то крякал, кряхтел, шуршал в прибрежной траве. В воздухе легкими тенями, путая траектории, носились летучие мыши.

Прямо под храмом оба берега стягивал наводной мост на деревянных сваях. Лента реки, окаймленная камышовой и осоковой топью, шла вровень с берегом, а потом изгибалась, уходя направо, обтекая высокий косогор, при том, что противоположный берег был по-прежнему ровен и низок. Дальше река терялась из виду и только угадывалась, поблескивая в излучинах где-то вдали. Косогор справа был, несомненно, заселен: над ним очерчивался конек крыши с невысокой трубой, темнели купы редких деревьев, где-то вдали брехала собака. Деревушка, уставшая за день, видно спала. Вот, думал я, зажить бы несуетно, как эти люди у реки с таким нежно скользящим, чистоструйным названием – Нерль.

Мы спустились к воде, и река сразу стала светлее и шире. Плоская ее гладь отразила и разнесла беглый московский говорок:

– А где же мы, парни, наше бельишко-то потом сушить будем, а? Давайте-ка в чем мама родила, никого ведь нет, не возражаете?..

Раздвигая траву, выпутываясь из тины и лилий, мы вошли в теплую воду с уханьем, с шутками-прибаутками под высокой уже луной… Нет, многовато было предзнаменований, каких-то намеков в этот мой первый суздальский день: сначала облачение в рясу, теперь вот это языческое купание…

На другой день мы не стали свидетелями актерского триумфа Людмилы Касаткиной, а занялись своими делами, обходя многолюдную и громогласную площадь стороной. Деревушка над Нерлью, привидевшаяся мне минувшей ночью во тьме, не шла из моей головы. Мною владело невнятное предчувствие, будто что-то, ожидаемое мною так долго, мне там уготовано.

Знойный день клонился к концу, когда мы с Валерием снова вошли в Кидекшу и, пройдя вдоль длинной череды добротных домов под железными крышами, снова увидели граненый белокаменный куб и шатровую колокольню. Накануне мы услышали от одного суздалянина байку, будто бы Рокфеллер, приехав сюда, был так очарован этими местами, что попросил Суздаль в аренду на 50 лет, а взамен обещал построить европейскую автостраду «Париж – Кидекша». Она, если верить Рокфеллеру, начавшись в Париже, должна была заканчиваться здесь, возле крашеного охрой дома с тремя окнами и с терраской, возле которого сейчас девочка-дачница вертела скакалку, бойко приговаривая в такт прыжкам: «Мальчики – солдатики! Девочки – артистки! Мальчики – солдатики! Девочки – артистки!»

Оно, конечно, так и было.

Дальше влево, к мосту, уходила разбитая, ссохшаяся в камень дорога. Но мы свернули направо, на тропу, и перед нами возникла приподнятая на уровень наших глаз аккуратная окраина деревенской улицы, простиравшейся вдоль реки к белокаменной церковке с островерхой резной колокольней. Чтобы войти в эту улицу, надо было сначала миновать ровное поле с низкорослой кукурузой, потом лужок, голубевший цветками цикория, пройти по деревянному расхлябанному мосту через устье речки Каменки, сливавшейся с Нерью, взойти на крутую горку и уж тогда открывалось…

Прежде я не видел таких широких деревенских улиц, ровно, из конца в конец поросших мелкой травкой. Улица была не разъезжена, середины ее давно не касались колеса, так что трава сомкнулась над едва угадывавшейся колеёй. Зато вдоль домов по обе стороны шли пешеходные тропы. Над деревней носились ласточки. Возле дворов, придерживаясь своих территорий, паслись куры под надзором строгих петухов. На речной стороне было семь домов, на другой – около десятка. Зато от церквушки, полуразрушенной, без креста и колоколов, начиналась вторая улица, поперечная первой, тоже широкая, но разъеденная посередке оврагом, спускавшимся в реку. Тут уж похозяйничали механизаторы – дорога была и, как водится, не одна. Сплетаясь и расплетаясь, они, как Гоголевские раки, уползали к силосной башне и другим постройкам за околицей.

Деревня звалась Новоселкой. Новоселье, как рассказывали потом краеведы, тут праздновали несколько лет спустя после строительства храма в Кидекше, то есть, тоже в 12 веке. Местная церковь также носила имена Бориса и Глеба, но была поставлена много позднее.

Мы не пошли в хозяйственный, современный конец деревни, называвшийся «Новой линией», а вернулись к ее патриархальному началу. Здесь перед домами стояли плакучие березы и ветлы, а в траве копошились молодые скворцы и гудели пчелы. От реки подымалась женщина с коромыслом. Мы поздоровались. Кто-то за кем-то сбегал, кого-то позвали, и пока мы пили из пол-литровых банок густое холодное молоко, с того, хозяйственного конца пришли поднятые с огородных грядок женщины и показали нам два пустующих дома. Один был о четырех окнах, крытый железом, с просторной передней комнатой – «залой» и большой кухней. Коридор вел в крытый хозяйственный двор, отделенный от жилой части летней «клетью», то есть, чуланом. А далее открывался приличный участок земли, заросший бурьяном вровень с ягодными кустами. Он выходил в открытое поле. Дом был готов хоть сегодня принять новых хозяев, надо было лишь тут залатать, там подклеить, тут прибить, а все вместе выскоблить и хорошо вымыть.

На речной же стороне, четвертый от краю, доживал свой век еще один домишко, тремя окнами глядя на улицу, а спиной к реке. Всё в нем было – и «зала», и кухонька с русской печью, и клеть, только уж совсем бедняцких размеров, и участок был шестисоточный, обрывавшийся к берегу, но зато…

Зато встав между вязами, отделявшими участок от прогона и от реки, ты видел излучину Нерли, там, где она принимала Каменку, и за ней, за песчаным гладким мысом весь силуэт кидекшанского ансамбля, вправленного в лазурь, будто на акварели. А за рекой – насколько хватало глаз – открывался такой луговой и лесной простор, такая свобода, такое раздолье, о котором только и можно было сказать: это Русь. (Недаром японцев, присевших как-то на нерльский берег, как рассказывают, два часа не могли вернуть в автобус – не хотели!)

Показав свою полную непрактичность и, можно даже было сказать, придурковатость, я дольше всего задержался здесь, возле вязов, не слазив на чердак, не спросив про подпол, а главное, не осмотрев нижние венцы сруба. Обменявшись впечатлениями с Валерием, я сказал:

– Покупаем этот.

О венцах напомнила сама хозяйка:

– Только ведь его подрубать придется.

– Это как?

– А менять нижние венцы.

– Сменим, – сказал я, и моя голова сама повернулась в сторону реки, драгоценной излучины. Тут уж доводы разума не имели силы.

– Триста просим, – сказала хозяйка.

– Двести пятьдесят, – сказал я.

– Двести семьдесят – и по рукам.

Мы ударили по рукам и договорились, что встретимся через неделю. На улице там и сям белели платки – молва о чудаковатых покупателях разошлась по деревне.

Я еще раз оглянулся на дом. Всё мне нравилось – и его неказистость, лубяной цвет не обшитых бревен, и старая плакучая береза, и покалеченная молнией ветла под окном, и кроны могучих вязов. (В детстве я рисовал почему-то одно и тоже: деревенский дом, а рядом березу.) Но главным, тайным нашим приобретением было, конечно, место и открывавшийся с него вид. Да и не детей же мы тут собирались нянчить, не зимы коротать. Мыслилось это как убежище для тихой уединенной работы в летнее время, по очереди.

День померк, солнце тяжело садилось в стороне Суздаля в жаркое алое марево. По приемничку, который почему-то включил Валерий, пел саксофон. И вдруг я увидел, что навстречу нам с берега речки Каменки по пригорку подымается стадо черно-белых коров. Мы, конечно, посторонились, и в эти мгновенья, когда соединились алый, как в сказке, закат, точёный силуэт Кидекши, горячее дыхание коров и эта протяжная мелодия блюза, я почувствовал приступ острого счастья, неожиданно нахлынувшее ощущение жизненной полноты, абсолютной гармонии частей, ее составляющих… Которое, как я теперь понимаю, редко нас посещает.

Мы вернулись через неделю с тяжеленной поклажей, состоявшей из восьмидесяти двух названий, где были рубанок и олифа, клеенка и свечи, замки и бумага, клей и сапожная щетка, мыло и крысиный яд, гвозди и электроплитка, фонарик и сковородка и многое другое, не менее важное.

Секретарем Кидекшанского сельсовета оказался наш сосед, плутоватый, молодой еще мужик, живший в крайнем доме над самой кручей, так что даже воду брал, не сходя к Нерли, подымая ведро по наклонному тросу с помощью ворота. Весело и проворно, в предчувствии скорой выпивки, он оформил купчую («на основании длительной творческой командировки»), занес наши фамилии красивым писарским почерком в книгу, подышал на печать…

Потом мы сидели втроем, нет, не на берегу, а где-то на задах огородов, между случайными кочками, и он торопливо глотал стакан за стаканом теплую водку, заедая сорванными тут же неподалеку соседскими огурцами, и что-то прибауточным владимирским говорком говорил, говорил меж тем, как глаза его застилались, белели…

Через год будет какое-то следствие, ему припишут растрату казенных денег, но суду почему-то не предадут, и он уедет с семьей от греха и позора подальше, во Владимир, продав свой дом всего-то за две тысячи. И я потом долго буду себя корить, что не постарался, не напрягся, не купил его дом над кручей, на «стрелке», лицом к лицу с храмом.

В Суздале киносъемки к тому времени закончились, и мы в первый же день сторговали задешево целый грузовик крашеных кубовой краской досок, столбов, брусьев с торчащими из них гвоздями – весь этот деревянный лом от разобранных декораций, в которых страдала, а больше радовалась жизни Оленька, Ольга Семеновна в исполнении актрисы Людмилы Касаткиной. Из них первым делом построили уборную, крашеные доски которой потом долгое время были источником иронико-меланхолических воспоминаний о нашем первом успехе на «Мосфильме». Из лучшего материала сколотили два топчана. Под Валерием, едва он, уютно свернувшись, устроился на первый ночлег, топчан рухнул. Из комнаты, затхлой и сыроватой после мытья, мы перебрались в клеть и спали на свежем сене.

А на первой заре меня разбудил мелодичный, протяжнозаунывный звук, доносившийся с улицы. Я вышел. Дома напротив были освещены прямыми лучами, стекла в них горели и плавились, как при пожаре, трава искрилась и переливалась радужными огоньками. Наш «порядок» лежал в прохладной и влажной тени. С дальнего конца деревни медленно брели коровы, тревожа ослепительно белых кур, уступавших дорогу с недовольным кудахтаньем. Возле наших домов тоже стояли две-три коровы, пощипывая траву. У забора теснились овцы. А позади стада галсами, как парусник в море, шел человек в брезентовом длиннополом плаще, играя в полной тишине и безлюдье на дудке.

Встречал я в своей жизни пастухов и от них ничего, кроме щелканья бича и раскатистого мата, не слышал. Этот тоже не был похож на берендеева Леля. Загорелое, будто прокопченное его лицо было иссечено какими-то клетчатыми морщинами, лоб под козырьком фуражки светился мучнистой белизной, глаза глядели приветливо и хитровато.

Мы поздоровались.

– На чем это вы играете? – спросил я из вежливости.

– Дак рожок! – сказал он с готовностью.

– А что за мелодия?

– Разные мы играем. Коров собирать дак «Кирилу». Гулять дак «В саду ягода малина»…

И надув щеки до красна, заиграл, похлопывая заскорузлыми пальцами по отверстиям рожка, не слишком заботясь о мелодии, то и дело отпуская ее погулять на сторону, но в конце фразы все-таки возвращая в лоно гармонии.

– В бывалошние времена дед мой с этим рожком в самый Париж ездил, да-а… Хором играли!

Дался им этот Париж. Ни дня без него не обходится. Но как я узнал потом, владимирские рожечники, действительно, ездили в Париж на Всемирную выставку. А насчет деда собеседник мой подвирал. Он сыграл еще «Среди долины ровныя» и скорым шагом пошел, волоча кнут. На мгновение обернулся.

– Я вон там, на Новой линии живу. Иван Палыча спросите.

И раскатисто матюгнулся на всю деревню.

Потом были долгие переговоры с райтопом, владевшим дровами, углем и материалом для всяких законных ремонтов, знакомства с молодыми сотрудниками и хранителями музея, беготня по окрестностям. А еще оказалось, что не одни мы в Ленинграде были такие умные. Два художника, Дмитриев и Горин, с женами и детьми прежде нас сняли в Кидекше дом с видом на Бориса и Глеба. Дмитриева звали Борис, а его пасынка Глеб. И теперь мы стояли друг против друга и, посмеиваясь, перебирали общих знакомых.

Женщина, встретившаяся нам на удачу с полными ведрами при первом посещении Новоселки, жила в доме напротив, звали ее Настасья Федоровна Туманова. Не единожды в день, проходя мимо меня с коромыслом, она сочувственно и дружелюбно, несмотря на суровость лица, поглядывала на мои неумелые хлопоты по хозяйству, а затем как-то пригласила на самовар, к которому была подана дымящаяся картошка с малосольными муромскими огурцами.

– Помытарят они вас, пьяницы, этот райтоп сраный, надо было вам у Макарычевых дом покупать, – выговаривала она, обнажая редкие уцелевшие зубы. – Ну и что ж, что дороже, а на ремонт у вас сколь уйдет? А на вино?.. Они ведь пока всё не выжрут, работать не будут. Участок!.. А хрена ли в нем, в участке? Ну, к Нерли, так на нем же сплошные вязи! Только влагу из земли вытягивают, что уж у вас там уродится. Спилить их надоть, вот и весь разговор. А-а, блядюга!.. – Строгое, все в морщинах лицо Настасьи Федоровны вдруг становилось свирепым, она хватала сложенную вчетверо газету «Призыв» (с ударением на первом слоге) и звонко ухлопывала высмотренную на стене муху. Жила она чисто.

Она была заматерелой солдаткой, как и большинство женщин ее возраста в этом краю, но не вдовой, нет. Муж с войны вернулся цел-невредим, однако не к ней. Всю жизнь она работала в поле, ходила всегда в ударницах и не воровала, и этот строгий самолюбивый характер, надо думать, отдалил ее не только от односельчанок, но и от мужика. Ее боялись и недолюбливали. Кому же понравится в это греховное время такая принципиальность? Теперь жила она одиноко и заботой ее был брат Геннадий, владимирский слесарь, и его семья. Но она и сейчас, в старости, всем своим видом настаивала, что прожила правильно и ни о чем не жалеет. Лицо ее было невелико, широкоскуло, и когда я увидел резные маски на суздальском соборе Рождества Богородицы, я подумал: «Боже, так это ж Настасья Федоровна!» Тогда, в 13 веке, художники не очень манерничали по поводу родословной великорусского племени, а если туземная чудь вносила в облик пришлой руси свою угро-финскую широкоскулость, то ее и изображали. Как я увидел потом, в Новоселке и окрестных деревнях то и дело попадаются физиономии финского типа. Чудь чудью, чухна чухной.

Соседка была права, август был на исходе, а плотники всё не появлялись. Исчерпав свой временной ресурс, напарник мой уехал в Ленинград. Строго говоря, следовало ехать и мне – приближался учебный год, второклассника Алешу нужно было забирать у тещи и отправлять в школу, пока жена находилась еще в санатории. Но и бросать дом не годилось, деньги были внесены вперед, а что без хозяина тут наремонтируют. И я остался один. Я дал телеграмму, чтобы мне присылали сына и что в школу он пойдет здесь, в Суздале.

Я вставал на заре со звуком рожка, выходил на прохладную улицу к пастуху, который теперь ежеутрене, остановившись неподалеку от нашего дома, играл одну-две мелодии, как бы не замечая меня. Потом только, когда стадо проходило, мы подымали в приветствии руки:

– Кистинтинычу!..

– Палычу!..

Солидность его и чувство достоинства росли день ото дня.

Затем я, не спеша, щурясь от солнца, спускался по прогону к реке и обводил хозяйским взглядом всю панораму, кристально чистую и отчетливую на всю глубину видимости. У реки было зябко, на лугу еще стелился туман, в нем плавали стога сена. С конца мостков я зачерпывал чистой воды для чая (колодца в деревне не было), а уж потом умывался. Трава и осока сверкали росой и бисером провисшей паутины. С горящим от воды и легкого ветерка лицом я шел к себе, слегка осоловелый от сознания, что и этот берег, и этот пейзаж тоже часть моего владения. Дачники отъезжали, деревня заметно пустела и утихала, освобождаясь от праздности. Дмитриев с Гориным, проводив семьи, перебрались в Суздаль, в музей.

Дни я проводил в тихой борьбе с бурьяном, безмятежно осеменявшим мой чернозем Бог весть сколько лет. С земледельческим упорством, унаследованным, наверное, от моих предков – эстонских крестьян-хуторян, я вонзал лопату не просто в плодородную землю, а, как удостоверят потом археологи, в тысячелетний культурный слой.

Всё из тех же мосфильмовских досок я смастерил стол и поставил его поближе к реке, под вязы. Там и обдумывал какую-то не слишком мне ясную повесть, то и дело отвлекаясь на то, чтобы проводить взглядом стрекозу в ее неверном полете или направить по лакированному желтому карандашу красную лакированную божью коровку. Подлинность совершавшейся вокруг меня жизни побеждала вымышленный мир моих героев – повесть не писалась.

Иногда, расправив натруженные плечи, я отправлялся вдоль берега Нерли поглядеть на соседние деревни – Абакумлево, Переборово, Троицкое. Везде повторялась одна и та же картина – разрушенная, зияющая проломами церковь со следами сколотых фресок, ряды домов, из которых половина уже заколочена на зиму, одиноко блуждающая старуха.

Возле Переборова ясноглазая бабка спросила у меня дорогу в Переборово. Бывшие неподалеку дети крикнули: «– Да вы не слушайте, она у всех спрашивает!» Чистенькая, праздная, светлая. А может, придуривается? В Троицком другая полусумасшедшая, глухая. Два раза горела, пять раз обкрадывали, хе-хе-хе… Все богатые, одна я бедная. А вы иконы списывать, да-а? Не-ет?.. Не списывать?.. А вы спишите иконы-те, а-а?..

Иногда я приносил что-нибудь с этих прогулок: старый цеп для ручной молотьбы, отполированный чьими-то руками, медный крест или черную необливную корчагу. Свой дом я хотел украсить предметами старинного быта.

И вот мой паренек со мной. Поначалу ошалевший от новизны, он быстро осваивается, сходится с местной «вольницей». Они носятся по деревне, распугивая кур, постоянно что-то грызут: то яблоки, то горох, то орехи, то молочно-спелую кукурузу. Домой он забегает редко. И я понял, что он так же, как и я, свободолюбив, неприхотлив и склонен к авантюрам. Лишь однажды мне пришлось остудить его пыл, когда я узнал, что он лазил на колокольню.

Но пришло время отпаривать школьную форму, собирать ранец. Кажется, в этот день пришел Сережка, Настасьи Федоровны племянник, и доложил:

– Тетя Настя велела…

– Что велела?

Сережка раскачивался из стороны в сторону и краснел.

– Что велела-то? – настаивал я.

А он своё:

– Тетя Настя велела…

Кто-то мне объяснил, что по-местному «велела», значит, позвала, велела придти. Я пришел. Настасья Федоровна сказала:

– Пошто, Володя, вам ко мне на постой не придти? Коды-ы еще ваша изба справной будет.

И стали мы жить, как у Христа за пазухой – с самоваром, с теплой печью, с утренними горячими пирогами, с добродушной воркотней.

В день, когда отвозил сына в школу, плотники, наконец, привезли материал – бревна и доски, сложили их штабелем перед домом. Две половые доски, как мне донесли соседи, они продали по дороге, на Новой линии. Заправлял всем словоохотливый Иван Петрович Суриков, как он сам отрекомендовался – бывший преподаватель техникума. Язык культурный, а глаза плутовские. Пришлось угощать, такова традиция – «с началом». Они уже были веселые, когда сын с другими ребятами вернулся из школы. «Ну, как там? – спросили. – Учителя-те благие?» Так работать в тот день и не начали.

И только назавтра поддомкратили стены, выломали нижние венцы, отдав мне найденные по углам царские медные пятаки. Часто усаживались перекурить. Ох уж эти мне плотницкие перекуры, я-то думал… Одна и та же тема – о кладах, о богатстве, доставшемся даром, о «чуде». То засов оказался золотым, то колун. Потом про то, как в спинке кровати были найдены золотые монеты. Как на огороде свиньи вырыли золотую дароносицу, у них отобрали дети, у детей взрослые, продали попам. И так без конца, с наивной верой во все эти истории и с надеждой, что халявное чудо выпадет и на их долю.

Просыпаясь, я видел в окошко свой поднятый на подпорки, скособоченный дом, под которым шастали соседские куры. Плотников долго не было, наконец, приехали, обтесали пару бревен, потом Суриков с хорошо поставленной речью завел разговор об авансе. Я, поддавшись на интеллигентное обхождение, что-то им выплатил и тогда уж пошла гулянка – с ловлей рыбы, с ухой и бесконечным лежаньем на берегу. Соседи сочувственно качали головами: «– Да этот-то, Суриков – самый пьяница!»

Но вот все вымыто, вычищено, печи натоплены. За окном ветер, ветла полощется, а в комнате тепло, чисто, нарядно. Я сижу за столом и пытаюсь сосредоточиться – то одно отвлекает, то другое. А тут еще соседка гусей созывает: «Тега-тега-тега-тега!..»

Странно устроен человек: чего только не сделает, чего не перетерпит, чтобы достичь своей цели. А чуть цель достигнута, глядь, – а он уже скучает. Заскучал и я. И мы засобирались.

Унимая волнение, превозмогая тяжесть внушительного нашего багажа, мы шли с дневного кидекшанского автобуса по непросохшей дороге, пока она не уткнулась в свежую пахоту. Наши односельчане, кроя почем зря какого-то Кольку, который по разгильдяйству своему распахал вместе с полем и дорогу, а теперь тарахтел вдали, заковыляли напрямую, по пластам и комьям развороченной земли. Мы в наших городских ботинках пошли по пятам и, конечно, отстали. К речке Каменке, как нам показалось, мы пришли позже всех, но потом обнаружили, что и вслед за нами тянутся несколько человек, ведя борьбу с бездорожьем.

Новоселка, по-весеннему свежая, с прозрачными, едва зазеленевшими деревьями и веселой травкой-муравкой, лежала перед нами, но моста к ней не было. Из воды торчали деревянные сваи, но бревна настила, разобранные в ожидании паводка, лежали на берегу. В высокой воде стояла тяжело осевшая лодка Павла Мартьяныча. Сам он сидел на корме с веслом, а по бортам и на дне, присев на корточки, тревожно теснились новосельские женщины со своими сумками, полными печёного хлеба для скотины. От края бортов до воды оставалось сантиметров пятнадцать.

– Полезайте и вы, робяты, – сказал Павел Мартьянович.

– Ой, потонем!.. – с боязливым смешком отозвались в лодке.

– Не скажи, – самолюбиво возразил Павел Мартьяныч. – Она у меня выдержит.

– Мы переждем, – сказал я.

– Ну, дело ваше. – Павел Мартьяныч как бы даже обиделся.

Но тут к берегу подоспели еще две старухи и грузная наша соседка Валя.

– Ой, насилу доволоклась, – тяжело дыша, сказала она и сбросила на траву связанные вместе мешки. – Колька, мать его…

Тем временем старухи, путаясь в подолах, перешагивали через борт, отчего лодка рискованно качалась и чуть не зачерпывала воды.

– Ой, мамоньки! – взвизгнули в лодке. – Пал Мартьяныч, кувырнемся же!..

– Это как сказать, – солидно откликнулся Павел Мартьяныч. – Ну, чего стоишь, Валентина?

– Куда торопитесь, Валя? – сказал я. – Он же вернется. – И поскольку в глазах ее возникло недоумение, повторил: – Он вернется. – И даже улыбнулся, как если бы произнес строчку романса.

– Нет уж, мы вместе со всеми! – заносчиво сказала Валя и полезла в лодку со своими мешками.

Повизжав, поохав, женщины внезапно затихли и стало слышно, как чмокнуло о воду весло. В полной тишине лодка, едва не сравнявшись с водой, скользила по речной глади. Только на том берегу, словно одолев наваждение, наши односельчанки снова загомонили.

Через пять минут Павел Мартьяныч вернулся за нами. Недовольный нашим недоверием к его лодке, он греб, отвернувшись от нас, и не проронил ни слова. И денег не взял.

Строго говоря, земли у меня своей не было, а принадлежала она Суздальской опытной станции и в любой момент меня могли попросить взять свой дом хоть под мышку и убираться с ним ко всем чертям. Но думать об этом не хотелось и, выходя по утрам из воротец своего крытого двора на участок, я не мог удержать волнения: моя земля! У меня было к ней какое-то сентиментальное чувство, мне хотелось лелеять ее и холить, рыхлить и чистить, чего я в себе раньше не подозревал. И по утрам ждал того часа, когда управившись с делами по дому, можно будет взяться за лопату.

Но вот как взяться за нее – это надо было понять. Через день-другой, присмотревшись, как копают свои огороды соседи, я понял, что берусь неправильно. Черенки лопат у них были длинные, они стояли на гряде прямо, во весь рост, и погружали штык лопаты в землю, не сгибая туловища, а чуть приседая и даже слегка откинувшись назад. Затем лопата на мгновение, сверкнув лезвием, появлялась в воздухе, и снова уходила в землю под острым углом. Земля у соседей была рыхлая, чисто прополотая, и работа на ней напоминала легкий ритмичный танец. Мое же ковыряние в земле короткой магазинной лопатой, которую я, согнувшись в три погибели, ногой вталкивал в землю, а затем долго стоял в таком положении над каждым комком, походило на конвульсии припадочного. Немудрено, что уже к обеду у меня жутко болела спина, а к вечеру я и вовсе не мог разогнуться, стеная и охая. К тому же ладони горели и вздувались волдырями, так как я не догадался купить рукавиц. Пот заливал мне глаза, все время хотелось пить, и я кружками поглощал нерльскую воду, разбавленную черносмородиновым вареньем, угощением Настасьи Федоровны.

Но на березе, нависшей над домом своими долгими ветвями с изумрудным бисером почек, весь день сидел скворец, и то что он выделывал, какие рулады высвистывал, как тарахтел, кворкал и даже, кажется, бормотал, трепеща крыльями, можно было слушать часами. На солнцепеке жарко горели цветы мать-и-мачехи, над ними жужжали шмели. Меж голыми вязами просматривалась река, затопившая мостки и прибрежные кочки, и, присев на перекур, хорошо было следить за ее неспешным течением. В кухне на сколоченном мною столе стояла кринка холодного молока, а в блюдечках мокли всевозможные семена будущих плодов и растений. Можно было по-хозяйски пройти в тот угол участка и в этот, вдыхая полной грудью запах отопревшей земли и свежей крапивы. А потом собрать старые листья, сучья и подпалить маленький костерок, нехотя уклоняясь от сладкого дыма. А все вместе это было полнотой ощущений, ранее мною никогда не испытанной.

Через несколько дней у меня появились пухлые, рыхлые грядки, взбитые вилами и разровненные граблями. Смотреть на их геометрию, особенно вечером, когда в междурядьях сгущались тени, было тонким эстетическим наслаждением. Правда, на соседских участках грядки были широкие и сплошные, во всю длину огорода, протянутые к реке, чтобы со всех боков прогревались солнцем. У меня же получились поперечные лоскуты, коротко обрубленные, похожие на гробики или матрацы. Недаром соседи, проходя за водой, интересовались:

– Подо что копаешь, Володя?

Я удивлялся вопросу, пожимал плечами и отвечал:

– Подо всё.

Мне казалось, что вопрос был чисто ритуальным. Я оправдывал себя тем, что у них были «товарные» грядки, а у меня как бы опытные. Они копали под четыре культуры: лук, морковь, огурцы и помидоры. (Картошку, свеклу сажали вне огорода.) Я же копал под двадцать четыре культуры, мне хотелось всего. Ну, а что, бобы – надо? Патиссоны – надо? Пастернак – надо? А как же, ведь я литератор.

И тогда и позже я испытывал почти мистическое благоговение перед семенами, сухими и крошечными, заключавшими в себе тайну живого, божественный код. Мне казалась фантастикой – возможность выманить из этих невзрачных козявок оранжевый упругий конус моркови или пунцовый тюрбан помидора, или пупырчатый дирижаблик хрусткого огурца. И я не столько жаждал овоща как продукта питания, сколько стремился выследить все подробности этого чудесного превращения семечка в плод. Поделись я с кем-нибудь из соседей этими своими заботами, на меня посмотрели бы как на полного идиота.

С другой стороны, и я своих воображаемых насмешников, всех этих Морозовых, Шолоховых, Хромушиных, считал сущими деградантами. Шутка ли сказать, знаменитые суздальские огородники снабжали всю царскую армию сушеным борщом из шестнадцати компонентов. Уж не сомневаюсь, там были и сельдерей, и петрушка, и еще Бог знает что – ведь шестнадцать! Теперь же все пряные травы считались здесь баловством, салатные виды – травой, тыква и кабачки – хряпой, годной лишь для скотины. Укроп, правда, выращивали, но только для засолки – до состояния полного одеревенения. Советскому колхознику было не до разнообразия вкусовых ощущений, это из него выколотили. Соседи мои умели беречь каждый клочок земли и из своих шестнадцати соток выжимали годовой прожиточный минимум. Проданные осенью оптом и по дешевке бойким армейским старшинам четыре ходовые культуры кормили, одевали и обогревали семью всю зиму. Не наблюдалось здесь и цветов, поскольку палисадников не было, да и спроса не наблюдалось.

Так в воображаемых спорах, сомнениях, тревогах и надеждах проходила обработка земли, многозначительная, как всякие приготовления. Радостнее занятия для себя я до сих пор, ей-богу, не знаю.

Перед самыми майскими праздниками появился Геннадий, брат Настасьи Федоровны, мой ровесник, с сыном Сережей и дочерью Лидой. Днем они поднимали в два штыка огород, а вечером пригласили меня на ужин. К столу были поданы яичница, рассыпчатая картошка, соленые огурцы и соленые же помидоры. Зеленый помидор засолить легко, а вот спелый, так чтобы кожица до весны не лопнула – наука. В Новоселке это умели почти в каждом доме, у кого был погреб. Позже я видел, как это делают: кроме соли, укропа и хрена, кладут в рассол сырые яйца в скорлупе, они и придают помидору крепость. Такой ужин мимо бутылки подносить ко рту, конечно, грешно, тем более в канун праздника. Мы поздравили друг друга «с наступающим», и я впервые почувствовал, как хорош и ядрен граненый стакан, налитый под ободок.

Выпить Геннадий умел, хотя и не считался пьющим. Пьющим был Володька Морозов, который целый день только и промышлял, бросив огород, скотину, детей и всё хозяйство на жену-чухонку. Пьяницы пили в любое время суток и всё, что попадало под руку, Геннадий же выпивал, лишь сделав дело. Он наливал стаканы и ставил бутылку под стол, с глаз долой, бутылка на столе – признак пьяницы, а для непрошеного гостя соблазн. Во-вторых, Геннадий пил для того, чтобы после поговорить, посидеть культурно. Как и я, он умел остановиться, и чаще всего бутылка у нас оставалась недопитой.

Но как хорош, как сладок после выпивки и закуски немудреный, ни к чему не обязывающий разговор. Возможно, это только мне так казалось, Геннадий же напрягался, таращил глаза, морщил лоб – правдолюбие здесь было семейной чертой.

– Наш город чем характеризуется? Пива – не вздумай, не выпьешь. Завезут – бери канистру, ведро – закупай и иди себе домой, пей, сколь влезет. Культурно посидеть – негде. Водка – два раза в неделю, закупают ящиками. А куплено – надо пить. Результат налицо.

Это уже была речь горожанина и гражданина. Не то, что у Настасьи Федоровны с ее «глаза-те разгороди!», «носом не мызгай!», «Сережка у нас есвяный», относящимся к детям.

Но гражданский пафос скоро его отпустил, морщины разгладились, глаза потеплели. Потянуло на лирику.

– Опять я в деревне, хожу на охоту… Пишу свои вирши, живется легко… Нынче у меня отпуск, Володя. Люблю проводить на фоне природы. Насте вот кое-что по хозяйству поделаю. А мы с тобой порыбачим.

– И жена приедет? – поинтересовался я.

– Навряд.

– Не нужна мне тут твоя блядь. Неча делать, – вставила Настасья Федоровна.

Я покосился на детей и поспешил переменить тему. Из дальнейшего я узнал, что учиться Геннадию не пришлось, во время войны закончил он четыре класса и пошел пастухом, потому что пастухов как сейчас, так и раньше, кормили. С Настей они голодали, горемыкали, как все, и даже завшивели.

– Я и стирала, и мыла, и карасином, а оне все тут.

– Вши, Володя, не от грязи, от думы, – сказал Геннадий.

– От думы, от думы… – подтвердила Настасья Федоровна и поджала губы.

От войны перешли к современным делам, к бестолковой нашей экономике, как в городе, так и в деревне. Говорили об этом согласно, оживленно, смело. От выпитого на меня нашло вдохновение, как на какого-нибудь «народника» прошлого века, и Геннадий лишь успевал вставлять:

– О чем же тогда и говорить!.. Результат налицо!.. Наглядное пособие!..

Уютно сипел самовар, стукали ходики, за окошком галдели дети, как всегда возбужденные с наступлением вечера ловлей майских жуков. Чай мы пили из блюдечек, вприкуску, шумно вдувая его в себя.

Хорошо посидели.

В мой образ жизни на берегу Нерли входил регулярный прием гостей. Я думаю, это неизбежно вытекало из того, что зимою, а особенно весной, я из мелкого тщеславия безудержно хвастался и охотно объяснял, как ко мне проехать. Побывали у меня писатели и художники, цирковые артисты и искусствоведы, гостили врач, журналист, директор совхоза, археолог, вузовские преподаватели, студенты. А уж поэты не переводились.

Принимать желанного гостя для меня неизъяснимое наслаждение. Я в этом смысле человек тщеславный и неуемный – гостю лучшее место, постоянно он у меня что-нибудь жует или пьет. Рано утром, пока все еще спят, растапливал русскую печь. Гость проснется на сеновале, счастливо потягиваясь, шумно втягивая воздух ноздрями, поплещется в речке, кукушку, неопределенно улыбаясь, послушает, сколько она ему накукует, а уже и горшок с кашей в саду на столе, и молоко, и яйца, и самовар. И пчелы жужжат в цветах, и роса сверкает. С удовольствием я наблюдал, как постепенно гостя покидает душевная смута, тревога, и на второй уже день, забыв все свои конфликты с миром, он входит в него безмятежно и доверчиво, как новорожденный, чему и сам удивляется. От простоты и доступности новых открытий и ощущений гость просто обалдевал. Ну, а Суздаль, Кидекша и окрестности только довершали дело. И я уже знал, чем это кончится. Вечером, с рюмкой Гусь-Хрустального завода в одной руке и свеже просоленным огурцом в другой, он будет вопрошать то ли меня, то ли себя, то ли еще кого-то: «Слушай! Как мы живем?!. На что мы тратим дарованные нам дни? Как мы распоряжаемся нашими физическими и душевными силами? Да ведь все самое главное проходит мимо нас, мимо!..» Это и было для меня лучшей наградой.

А первые гости из Ленинграда появились в июле 67-го года: мой редактор Игорь Трофимкин, две подруги жены, Ирина и Татьяна. Ходили за земляникой, ее в молодых сосновых посадках за Нерлью было столько, что через пару часов мы набирали пятилитровое ведерко. Бродили по окрестным деревням. В селе Глебовском нашли старика-гончара. Когда-то в Суздальском крае был знаменитый горшечный промысел. Старик – из последних. Он вращал свой круг босыми ногами и меж его пальцев скользила кромка сосуда, принимавшего каждый миг новую форму, настолько совершенную, что все время хотелось сказать ему: остановись! Но старик не успокаивался, покуда под его руками не оказывался традиционный горшок канонической формы, каких он тысячи понаделал. Только тогда он подрезал его ниткой и отставлял в сторону. Все остальное, что волшебно возникало на круге, он просто не замечал. Мы сделали ему большой заказ (набор горшочков с крышками) и через несколько дней его получили.

В лесном селе за рекой обнаружили замечательного священника, оказавшегося еще и просветителем-агрономом. Вокруг небольшой церквушки, по всему периметру каменной ограды он развел опытные грядки всевозможных видов и сортов овощей, приучая своих прихожан более творческому отношению к земледелию. У него росли не только всевозможные разновидности ходовых культур (помидор, огурцов, лука), он не только возвращал крестьянам забытые ими овощи, но и выращивал невиданные в этих местах культуры – у него рос арбуз! Я сфотографировался с ним на память, он спохватился: а мне ведь негоже без облачения! Так и остался на снимке – простоволосый, в заношенной рубахе.

В деревне Переборово навестили старуху, бывшую московскую куртизанку, сосланную сюда после окончания НЭПа. В молодости она была хороша, лицо ее сохранило черты утонченности, а речь – московский выговор и городскую фразеологию. Ходила босая, крепко ступая по половицам широкой стопой, но видно было, что не окрестьянилась. Без конца смолила «беломор» и контральтовым говорком, с печальной усмешкой называла тех, кого «знала». Это все были звучные российские имена, в основном из мира культуры. Дочь ее лет тридцати пяти с узким красивым и строгим лицом староверки, почему-то незамужняя и бездетная, в разговоре участия не принимала. Мы поинтересовались, чем она занимается, скупо ответила, что работает скотницей. В тихом омуте их деревенской судьбы угадывалась притаённая драма.

Был у нас и музейный маршрут. В Суздале после многочасового хождения по камням истории хорошо было спуститься в прохладный подвальчик на Кремлевской улице и выпить обманчиво приветливой медовухи. Рецепт ее раскопали музейные ревнители старины и под строгим секретом передали в общепит. Медовуха пилась легко, оставляя во рту вкус пряных трав и ненавязчиво сладкого забродившего меда, но через некоторое время била в голову, а в основном по ногам. Вот так, с заплетающимися языками, на неверных ногах мы возвращались в деревню. Русская печь, еще не остывшая после утренней топки, ждала нас с обедом. Ухватом я извлекал из ее чрева горячие благоухающие чугуны. Обедали мы за столом под вязами, сиживали долго, с выпивкой, разговорами и перекурами, отгоняя ос и шмелей, а потом женщины, спустившись к Нерли, мыли посуду. Вечера проводили на «веранде», под абажуром, за самодельным круглым столом – бывший хлев я выстелил досками, стены обил березовым горбылем (а в дальнейшем врезал и широкие оконные рамы). Читали вслух «Улитку на склоне» братьев Стругацких. Играли в «скрэббл». Но и эта житейская благодать, оказывается, надоедает. И вот мы с моим гостем, оставив женщин играть в их игры и стеречь очаг, отправились в путешествие по краю.

Хорошо пойти туда, куда глаза глядят, всегда это любил. Глаза сначала жадно глядели в карту, на кружки городов в северо-западной стороне бывшего княжества, и так они были таинственно-благозвучны – Юрьев-Польской, Переяславль-Залесский, Ростов, Углич – что хотелось всюду побывать, удостовериться самим, что они существуют. Но потом, умерив пыл и взвесив возможности, решили дня два походить по соседнему Юрьев-Польскому району.

Сначала, добираясь от Суздаля на перекладных а то и пешком, попали в Гаврилов посад. Замечательный был городок! Где ж еще можно было увидеть такую грандиозную, никогда не просыхавшую гоголевскую лужу, раскинувшуюся на главной площади у подножия всех районных (читай – уездных) учреждений. Их обитатели доработались до того, что не осталось в городке ни единого сооружения, ни одного клочка территории, которые не погрязли бы в мерзопакости запустения. Туристы эти места не тревожили, так что все, что оставалось красивого от прежних времен, – было благополучно обезображено. Вдобавок ко всему в это жаркое лето в славном городке испортилась канализация, и стояла крепкая неподвижная вонь, которую мы почуяли еще далеко от городской заставы.

Но неистощим советский человек в своем чувстве довольства и патриотизма. В очереди к пивному ларьку местный парень, представившийся художником КБО, что означало комбинат бытового обслуживания, гордо сообщил нам, что именно здесь снимался фильм «Двенадцать стульев» – те его эпизоды, которые происходят в уездном Старгороде. «Да-а, – сказали мы, – большое достижение, лучшей натуры и впрямь поискать…» Ну, чего мы так злопыхательствовали? Ёрничали, насмехались. Даже коренастому человеку, стоявшему на пьедестале посреди пустыря с рукой, указующей вперед и вниз, приписали слова, которых он наверняка не произносил: «Так вам и надо, товарищи!»

Да Бог с ним, с посадом, тем более, что принадлежал он другой, Ивановской области.

Километров семнадцать шли пешком, полями и рощами и чем дальше углублялись, тем сильнее исчезало ощущение времени, душа успокаивалась и приходила в согласие с миром. Казалось, не было никакого «тогда» и «теперь», никто никого не насиловал и не разорял, а жизнь под этой синей бездной неба с яркими клубами облаков всегда текла по незыблемому канону, по высшему промыслу. Во все времена в этот день на этих волнистых полях стояла полуспелая рожь, на взгорках встречаясь с небом, горели в ней голубые розетки васильков, путалась повилика, а с высоты пели жаворонки. И веселые березовые перелески возникали то слева, то справа, заманивая путников тенью и земляникой. И вечны были названия деревень, мимо которых мы проходили: Коленово, Заборье, Черная грязь, Субботино, Княжиха. Да вот и крестьянин едет навстречу в телеге, как всегда ехал, оставляя позади себя облачко пыли, а лошадь его то и дело вскидывает хвост виньеткой, отгоняя оводов.

«Далеко ли Иворово? – Да недалече, вон за тем взгорком». – Так могли ответить в этих местах в любом столетии. Да тот же кучер Селифан!

В Иворово никто нас не ждал, а просто там жил Прокофьев, Николай Александрович, директор школы, знакомый знакомых. Дома в селе стояли вразброс, своенравно расходясь по холмам, поросшими садами. Несколько поодаль, на самом высоком холме возвышалось огромное деревянное здание с белыми колоннами по фасаду. Вековые липы осеняли его и степенно спускались к пруду, к чистой воде, свободной от какой-либо прудовой растительности, окружая и затеняя ее зеркало своими отражениями. От всего это великолепия так и веяло томной романтикой старой русской усадьбы. Нам давно уже казалось, что эти места мы видим не впервые, а лишь узнаем, извлекаем из памяти, столько в них было родовых черт и соотношений, едва уловимых подробностей классического русского пейзажа, знакомых по книгам и по картинам. Не хватало лишь церквей. Но церкви будут потом, после, а сначала клуб. Хорошо мне сказала одна старушка: «– А церковь-то наша склубилась».

Николай Александрович, типичный сельский интеллигент-просветитель, рассказал нам, что было здесь две церкви. Одна – деревянная, Благовещения, очень старая, рубленая топором, скрепленная кованными гвоздями. Ее разобрали еще до войны и увезли, материал пошел на клуб при лесозаводе. Иконы же – греческие, как он сказал, темные – сгодились на сундуки и столешницы, школьники тридцатых годов «учились на иконах». Вторую, каменную церковь разобрали лишь недавно на кирпичи. Сельсовет платил ломщикам по три копейки за штуку, а продавал за пять. Да вот беда – раствор оказался настолько сильным, что при разборке половина кирпичей пошла в лом и щебень, так что заработки у заинтересованных сторон оказались небольшими.

Все здесь было истинно русским – и пейзаж, и типы, и человеческие истории. И как ни странно, совершенно живой, лишь чуть тронутой тленом времени, оказалась история последних хозяев поместья. Супружескую чету, Алексея Владимировича и Марию Петровну, вспоминают здесь хорошо. Это была молодая красивая пара. Были они небогаты, занимали вот этот дом с колоннами, во флигеле жил брат Николай. Видимо затронули их какой-то своей стороной толстовские идеи – помогали крестьянам, входили в их нужды, построили школу. Бывшая ученица Прасковья Федоровна рассказывала нам: «– Один раз получила пятерку «с хвостом» – вот какую имела способность учиться! Отвечала у карты, стояла на скамеечке. Подошел благочинный, взял меня за косы, я отвернулась, учителя говорят: смотри на отца-наблюдателя!.. Было в аккурат на трехсотлетие дома Романовых…»

Многие старожилы хранили кое-что в памяти, и как это водится, помнил каждый то, что ему ближе, а более всего – обиды на некоторых односельчан: один злобствовал при раскулачивании, другой «активничал» в послевоенное время. Жива еще была Мария Семеновна Фадеева, ходившая в прислугах в барском доме, но нас она к себе не пустила.

Между тем судьба молодых помещиков-просветителей осела в моей памяти надолго и с нежданной горечью. Алексей Владимирович пошел с началом военных действий в армию вольноопределяющимся, дослужился до прапорщика, а когда вернулся, земля его уже была в крестьянском владении. Слава Богу, дом не спалили, в двух его комнатах и жили они с Марией Петровной. Он обучал крестьянскую молодежь военному делу. За это новая власть дала ему надел, лошадь и корову. Бывший барин сам и пахал, и сеял, и жал, и косил. Крестьянствовала и Мария Петровна, она, как и муж, считала свою участь справедливо заслуженной. Но долго не выдержала, надорвалась. Схоронив жену, Алексей Владимирович уехал в Подмосковье, поступил на кирпичный завод рабочим, но там его вскоре сбила вагонетка, оказалось – насмерть.

Брат его Николай покинул Иворово еще в гражданскую, работал в Москве бухгалтером. В голодные сороковые он вдруг появился в Иворово, обратился к своим бывшим крестьянам за помощью. Колхозники и сами еле перебивались, но наскребли ему все же муки, дали и картофеля.

Вот такая история.

Остался от молодой интеллигентной семьи только дом, приспособленный ныне под школу, а вокруг него особая атмосфера уютного старорусского усадебного пейзажа, которая не в каждом селе встречается. Да воспоминания.

Но злые языки говорили, что еще что-то осталось. Старуха Фадеева, бывшая горничная, не пустила в свой дом, оказывается, не только нас. Она никого не жаловала, жила затворницей. Даже когда неподалеку случился пожар и хотели заливать ее дом, чтобы не загорелся – не пустила, встала у ворот с вилами. Поговаривали, что на чердаке у Марии Семеновны спрятаны сундуки с добром ее бывшей барыни. Но что-то не верится, у зависти всегда глаза велики. Может быть, и сохранилось что-то – семейный альбом, пара-другая семейных икон. Но русский крестьянин любит сказки о богатстве, доставшемся даром. А своего богатства с тех пор так никто и не нажил. В колхозе к тому времени сменилось двадцать три председателя, но все впустую.

Николай Александрович, школьный директор, направил нас в соседнюю деревню – Сваино. Здесь когда-то была усадьба Одоевских, но время ее не пощадило, остались лишь фундаменты от построек. И неподалеку – раскидистый дуб, под которым по преданию любил сидеть Александр Иванович Одоевский, поэт и декабрист. В деревне была у него поклонница – застенчивая, моложавая директорша школы Настасья Федоровна Шарова. Слово за слово, разговорились. Она достала заветную тетрадочку, в которую вносила все, что ей удалось прочитать и узнать про Александра Ивановича. Написала она и статью для газеты «Призыв», да все не решалась послать. Попросила нас «поправить стиль» – мы поправили. Жила она с отцом, Федором Васильевичем, строгим стариком, ветераном еще первой мировой войны. Прежде всего, он скомандовал: «– Настя, приготовь хлеба!» Послушная дочь, увы, старая дева, принесла на дощечке нарезанные ломти от домашнего каравая и кувшин ключевой воды, а Федор Васильевич – банку с прозрачным медом. Того и другого было у них в достатке: в просторном саду, из которого был виден знаменитый дуб, размещались бесчисленные ульи. С другой, лицевой стороны дома, через всю деревню протекал, притененный ветлами, ледяной ручей – его питали девять родников. Он служил и водоисточником, и холодильником – от каждого дома в него были выставлены бидоны с молоком и банки со сметаной.

А после, за угощением, пошла между нами степенная беседа. Надо думать, много накопилось у Федора Васильевича невысказанного за его долгую жизнь, и он нам поначалу обрадовался. Но первому встречному не доверишься. Вспоминал прошлое, осторожно нащупывал темы, угадывая наш интерес. Он тоже оказался любителем литературы. Возвращаясь с первой мировой, принес в котомке книги Толстого, подобранные им где-то при отступлении. А в начале двадцатых организовал здесь, в Сваино, драмкружок. Ставили пьесу Толстого «От ней все качества», водевили «Тяжкая доля», «Денщик подвел» и другие. В представлениях участвовали крестьяне, учитель и кузнец. А смотрела вся деревня. «С женой я сильно ссорился, – сказал нам Федор Васильевич, когда дочь вышла. – Она детей била, чувства загоняла внутрь, а от этого – ложь… – И помолчав, сказал то, что его видимо больше всего томило. – Вот и власть наша такая была. Если что по совести хочешь сказать – молчи. А не то цыкнут на тебя и отведут на цикундер».

Короткое наше путешествие благополучно закончилось. После этого бывал я и в других местах, которые тоже поселяли в душе чувство горечи – это чаще всего были руины утраченной жизни, чужих сломанных судеб, неосуществленных надежд. Но когда через много лет – в минуты ли отчаяния или по стечению жизненных обстоятельств – возникало желание уйти навсегда в деревню, поселиться там, посильно хозяйствовать и заниматься своим делом, почему-то образ такого «ухода» во мне устойчиво соединялся с деревнями Иворово и Сваино.

Не утерпел до весны, поехал в Суздаль посмотреть, как там зимует, как чувствует себя в стужу мой дом. Сам удивлялся, как много места он занял в душе, в какие ее тайники проник, сколько примирил в ней и уравновесил. Было здесь всё: и поверхностное эстетство, и романтическая тяга к опрощению, и азарт собственника, и инстинкт земледельца. Но волнение душевное, эмоциональное воодушевление, клянусь, было подлинное. И многим, кто меня тогда окружал, оно передалось.

Январский Суздаль утопал в снегу. Был он здесь упругим, скрипящим, искристым, свежий запах его смешивался с запахом конского навоза и древесного дыма из труб. В зимнем пейзаже маленького города снег был существенней, чем камень и дерево, он господствовал, подчинял себе всё. С ним не боролись, к нему приспосабливались.

От торговой площади одноэтажный городок уютно разбегался узкими улочками, заваленными по самые палисадники грядами сугробов, поверх которых выглядывали оконца домов. Над укрытыми снегом крышами курились дымки, искристым кружевом клубились вершины деревьев, и над всем этим уездным покоем высились тонко очерченные главки церквей, шатры колоколен, возникая в самых неожиданных точках городской панорамы.

Зимою Суздаль остался наедине с собой, без посторонних зевак, и видно было, что ему хорошо жить для себя, не делясь ни с кем – ни своей красотой, ни своими тайнами. Скользили, поскрипывая, полозья саней, запряженных крупными владимирскими битюгами, за чьими-то воротцами звонко пилили дрова, семенили туго завязанные платками старухи, возвращались из школы, держась за руки, детдомовцы в одинаковых зимних пальто.

В Покровском монастыре, в бывших монашеских кельях вели свою тихую жизнь увечные, инвалиды войны, иногда появлявшиеся кривыми силуэтами и на городских улицах.

А из-за высоких стен Спасо-Евфимиевского монастыря выхода никому не было: там, как и во все времена, располагалось узилище, и железные ворота караулил мордатый охранник.

В музее, в одной из келий, у знакомой научной сотрудницы жил юный москвич-художник, скрывавшийся от армии.

Нет, эта жизнь была не для постороннего взгляда.

В продовольственной лавке Гостиного двора пахло скудным ассортиментом шестидесятых, было слякотно, по стенам жались женщины в шалях и валенках – ждали машины с базы. Я купил рыбных консервов, какого-то сладкого вина и на автобусе отправился в Кидекшу.

Снегозащитная изгородь, тянувшаяся вдоль дороги, едва выглядывала из снежных наметов, вся равнина искрилась, слепя глаза. Это всё, что я подглядел через круглый протал заиндевевшего окна.

А потом было зимнее явление Бориса и Глеба, пережившего более восьмисот таких зим, умевшего во всякое время года хранить красоту и достоинство.

На белом полотне реки, на месте слияния Каменки с Нерлью сидел, согнувшись, мой сосед Толька Шолохов и, широко раскинув колени, что-то там между ними ритмично и самозабвенно проделывал. Это он «дрочил» короткую удочку. Невдалеке от лунки лежало несколько скрюченных окуней. Мое появление так и не вывело его из состояния транса, он взглянул на меня отсутствующими глазами.

Деревня была заметена снегом чуть не по крыши, особенно те дома, что заколачивались на зиму. И, конечно же, мой. Вдоль улицы была прорыта тропа, по которой я шел к нему, как по траншее. Мне уже стало казаться, что он глядит на меня с укоризной: ну, зачем тебе видеть меня такого, полуслепого, парализованного?

Настасья Федоровна, несмотря на то, что углядела меня в окошке, пребывала в какой-то дреме.

– Вот так и сидим, Володя, так и сидим… вот-вот-вот-вот… – сказала она. – Маята одна, а боле ничего. Зимой худо.

Она, действительно, просто сидела у окна в своей прибранной кухне, где всему было свое место. Ее тяжелые узловатые руки, которые теперь бесполезно лежали на коленях, не были приспособлены ни к рукоделию, ни к другой какой-нибудь тонкой работе, а умели лишь копаться в земле. Глаза умели читать с помощью шевелящихся губ только газету «Призыв», которую все называли с ударением на первом слоге.

Коротко поведав мне свои новости, которых и было-то на десяток-другой слов, она принялась за самовар. В доме было жарко натоплено. Я вышел в студеный коридор и, спустившись по трем ступенькам, оказался в крытом дворе, в конце которого находилась уборная. Тут можно было отвернуться, сделав вид, что ничего не заметил, но меня уже догоняла смущенная Настасья Федоровна с лопатой: «– Погоди, Володя…»

Через час, слегка захмелев от вина, я вышел покурить на крыльцо. Снег становился лиловым, свет его меркнул, наступал ранний вечер. Мой дом, плотно окутанный одеялом, казалось, ждал моего выхода, как ждет посетителя лежачий больной.

– Видишь, и принять-то тебя не могу, – сказал он. – Ты уж давай ближе к лету.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что есть соглядатай еще любопытней меня. В номере я жил один, но кто-то в мое отсутствие интересовался моими бумагами. Исчезла машинопись повести «Любимый город», над которой я тогда работал. На все мои вопросы служащие гостиницы, естественно разводили руками.

– Да вы вспомните хорошенько, вы сами ее куда-то дели, может, отдали кому. Если бумаги такие для вас ценные, почему ж не сдали их на хранение?

Ищи ветра в поле.

Зимой в Суздале поселился в гостинице «Сокол», поначалу в общем номере. Новые постояльцы, в основном шофёры, прибывали под вечер. Говорили сначала о хоккее, потом без перехода о начальстве, потом без спросу выключив свет, ложились спать. Скоро опять вспыхивали лампы. Это дежурная приводила транзитного водителя на свободную койку.

Среди ночи он зажигал полный свет, шел проверять груз. Возвращался, снова зажигал и в полный голос матерился – машина промерзла. Все ворочались под своими теплыми одеялами, вздыхали, но никто не мог его упрекнуть – ему было хуже всех.

Утром один шофер, жуя колбасу, говорил другому:

– К Ленинграду подъезжаешь, понял?.. Петр Первый стоит и гаишник. Гаишник говорит: «Ну, ребята, маленькую на двоих можно, но не больше. Петр не велит».

Шоферы-дальнобойщики любят Ленинград. Я за это им все прощаю.

Суздальская средняя школа на Кремлевской улице, вторая смена. За окном минус 37 градусов. Черные раскаленные печки с сильным запахом лака, отмокающие валенки, синие сумерки в мерцающих инеем окнах. Учительницы в платках, завязанных крест-накрест за спиной, сменяют друг друга. А я ищу материал для журнала «Костёр», затем и послали. А где его тут найдёшь? Обычная учительская бодяга.

– Жители Франции, ребята, живут неодинаково. Богатые – купцы, лавочники, капиталисты – живут хорошо. Рабочие живут в нищете, кварталы не благоустроены. Число безработных, ребята, увеличивается.

Директор ходит по классам, добродушно выгоняет дальних: кидекшанских, михалевских. Но уходить никто не хочет: а чего дома делать? На переменах бегают раздетыми в соседний ресторан за рубиновыми «петушками» на палочках. У всех «петушки», а у Жильцова банан.

– Где взял?

– Брат привез из Москвы. Там и виноград, и апельсины!

Он беспокойный, этот Жильцов, все время вертится, издает какие-то звуки.

– Шу-шу-шу!.. А-ха-ха!.. Фу! Дай стиралочки!.. Молчи, костяшка!..

Заиндевелое окошко в пять часов становится лиловым. Девочка макает вставочку в чернильницу на задней парте – знакомое короткое движение с отсутствующим взглядом – сколько раз и я так делал. И от этого какое-то детское ощущение уюта поселяется во мне.

– А теперь послушайте вопрос: как правильно переделать в деепричастие: «не замечавши» или «не замечая»? Жильцов!

– Не замечавши.

– Неверно!

В дисциплинарной тетради о нем написано: «Жильцов вел плохо, принес свисток, вертелся, вырвал все листы с записями из дневника, жевал бумагу, принес не ручку, а какой-то огрызок».

– Упражняемся! Вставьте подходящее слово: «Наш завод… выполнил план». Как выполнил? Ну?..

– Быстро!

– А удобней?

– Досрочно!

– Правильно! Дальше. «Мы идем… к новым успехам». Как идем?

– Быстро!

– А удобней?

– Успешно!

– А более подходящее? Жильцов!

– Пешком.

– Да не-ет… Уверенно!

Но вот и расходимся. Они – по слабо освещенным тропинкам в снегу к своим улицам и «заулкам». Дальние – к автобусной остановке. Я в соседний дом – в ресторан, ужинать и пить медовуху.

Мчался фирменным поездом с названием то ли божественным, то ли революционным – «Аврора», мелькали лесные опушки, рощи, поселки со счастливыми дачниками и на минуту становилось досадно, что мне для этих радостей приходится преодолевать тысячеверстный путь. Но стоило лишь мысленно переместиться на мой нерльский берег, на деревенскую улочку с видом на Бориса и Глеба, тихое ликование подымалось в груди. Я отворачивался от окна, потому что было ясно, что мне от этих удобств и красот ничего не надо, и ни на что я свои неудобства не променяю.

Майские черемуховые холода миновали, установилось тепло, земля отогрелась, и пора было сажать всю теплолюбивую часть огорода. Время было скудное, суздальские прилавки пустовали, и приходилось из Ленинграда тащить полный рюкзак продуктов, чтобы поддержать семью. Да печь-лежанка что-то дымила. На всё это, включая и возвращение, у меня было четыре дня. Поэтому дорог был каждый час и весь мой многажды пересадочный путь был тщательно продуман и согласован. И действительно, мне везло. На Москву вечернюю даже глаз не поднял – Бог с ней, она сама по себе живет, а я сам по себе – и вот я уже на Курском вокзале в пригородной электричке. Здесь все вроде меня: рюкзаки, сумки, у кого-то мясо течет… Правда, скорость моего передвижения к цели сильно замедлилась, электричка тормозила возле каждой платформы, зато было видно, что въехал в другой климатический пояс: северозападные огороды только проклюнулись, а здесь, в подмосковье, грядки светятся молодой зеленью всех оттенков, а вишни и яблони пышным цветом цветут.

Во Владимире на вокзальной площади меня ждала неудача: последний суздальский автобус то ли уже ушел, то ли вовсе не приходил. Выяснять – только время терять, поэтому сговорился с частником – до суздальской «повертки».

На окраине города, в начале дороги, уходящей в чистое поле, время и вовсе остановилось. Уже проклевывались звезды, в низинах, насколько было видно, зарождался туман, и начиналась сельская идиллия с тонким, постепенно сгущающимся сумраком лилового цвета, с жужжанием майских жуков. Но это меня не радовало. Душа требовала движения, и мысленно я уже приближался к своей деревне, припоминая каждую подробность, каждую неровность пути вплоть до последнего, переходящего в улицу взгорка. Было ясно, что к ужину я не поспею, и не придется мне порадовать семью деревенской невидалью – докторской колбасой.

Меня подобрал парень-мотоциклист и помчал по мягким волнам суздальского ополья – из тепла в холод, из тепла в холод… Спина онемела, ноги затекли, но зато уже через полчаса я стоял не темной кидекшанской дороге, в четырех километрах от своего порога. Теперь скорость моего движения стала и вовсе ничтожной, но это уже не имело значения. Я вспоминал путь, оставшийся позади, начиная с ленинградского автобуса и метро, и радовался, что мне всюду везло – я двигался почти без остановки.

В Кидекше голубовато светились окна – жители сидели у телевизоров, а на улице не было ни души, лишь собаки приветствовали мое появление. Сокращая путь, пошел по прогону, тропой, уже еле заметной на кочковатом лугу, и вот на фоне почти затухшего неба возник знакомый силуэт – купы деревьев, крыши крайних домов, телеантенна. Морщинистой гладью блестела река, по лугам стелился туман, картаво перекликались лягушки. И ничего в моих ощущениях не было такого, чего бы не испытывал путник тысячу раз до меня, подходя к своей деревне после тяжелой и долгой дороги. Но здесь, на окраине древней земли, всё переживалось по особенному, и было что-то ритуально-торжественное в этом ночном приближении к дому.

Подходя к Каменке, я не сразу и заметил, что там, где полагалось быть мосту, блестела вода. Из нее торчали черные сваи, а бревна, как и месяц назад, лежали на берегу. Когда я уезжал, говорили, что мост вот-вот наведут. Я остановился, снял рюкзак и перевел дух. Никогда такого проволынивания с мостом не было. Отдышавшись, я крикнул, но голос мой прозвучал сипло и слабо. По дальним ребячьим голосам я понял, что «вольница» еще не разошлась по избам, возможно, где-то там, у церкви баламутит и мой сынок. Я снова крикнул уже более окрепшим голосом, но звук его видимо скрадывался косогором и не проникал в улицу. Я кричал и высоким голосом, и низким, и аукал, как в лесу, и огогокал, как в поле, но всё было бесполезно, меня никто не слышал.

Неожиданно метрах в двадцати от меня от темной земли поднялся мужик. Он приблизился, и я узнал кидекшанского жителя, мимо которого мы ходили к автобусу. «Без пользы дела, – сказал он, ухмыляясь. – Не услышат. А Пал Мартьяныч все равно уже отдыхает». И он предложил пойти к нему в дом ночевать. И как это ни дико выглядело после двенадцатичасовой борьбы за скорость и экономию времени, надо было признать свое поражение. Откуда он взялся, этот мужик? Мне только потом объяснил Геннадий: «Павлуха-то Соломатин? Дак он сети стерег». Я ночевал у него на полу, на блошином матрасе, не раздеваясь.

На двести метров оставшегося пути я затратил столько же времени, сколько заняла дорога от Ленинграда до Москвы, потому что лишь около шести из-за стрелки в клочьях тумана показалась лодка Павла Мартьяныча. Переправив желающих успеть на шестичасовой автобус, он принял на борт и меня.

– А я кричал вчера вечером, – сказал я старику.

Он мотнул головой и закашлялся от утренней папиросы. Потом солидно ответил.

– Не знаю. Не слыхал.

По мокрой траве, сопровождаемый ласточками, я не спеша пошел со своими тяжелыми сумками к дому.

Из соседнего дома мимо моего, держа руки под фартуком, семенит, воровато озираясь, замшелая старушка. И пройти-то ей надо полсотни шагов, но не успеет она, не успеет, и я знаю, что будет. Из огорода выскочит дочь ее, Наталия Ивановна, по-деревенски – Налька, налетит коршуном на немощную фигуру, выхватит из-под ее фартука какую-нибудь домашнюю рухлядь – половник или стиральную доску – и пойдет честить свою матушку: и старая ты, дескать, блядюга, полдома перетаскала, и когда, мол, тебя, старую грешницу, Бог приберет. Достанется и сродному братцу Степану, которому предназначалось перехваченное барахло, и он будет бурчать что-то по другую сторону моего огорода, поправляя сгнившие колышки, подвязывая истлевшие веревочки, подкручивая проволочки в своем убогом хозяйстве. У него такой же, как у сестры козий нос, почему-то белесый, и косоватые красные глазки, и общая мамаша у них, и фамилия, а смотрите-ка, вражда непримиримая. Степан живет за рекой у своей нынешней жены, а сюда, в свой пустующий дом приходит только наведаться, проверить, не поворовали ли чего, и тогда уж за старухой нужен глаз да глаз. То ли какая-то идея материнской справедливости ею управляет, то ли мания, но только на другой день она снова пойдет. Побредет к Степанову дому, как лунатичка, неся под фартуком зеркало или пару алюминиевых ложек, и снова будет настигнута на полдороге, и деревенская наша улица огласится пронзительными Налькиными проклятиями, так что на всех огородах разогнутся соседки, отмечая вслух: Степан, кажись, пришел.

Степана тут не любили, и я невзлюбил. От моего участка, когда он еще стоял бесхозный и сиротливый, сосед алчно отхватил широкую полосу аж до стены дома, а обратно сгнившие свои колышки и спинки кроватей перенес лишь на метр и каждый раз проверял, не восстановил ли я законную границу, почему-то повторяя при этом, что он пенсионер. Но не это возмутило меня против Степана, а то, что однажды он привел из-за реки собаку, отняв ее от щенков, и запер ее в своем пустом доме, так что я всю ночь познавал, как велико, как неутешно и космически беспредельно горе матери, разлученной с детьми. Да и вовсе я не уверен, что он ее не утопил после истязания.

А со старухой так все кончилось: она померла. Прошли деловые хлопоты, тихие и бесслезные, наступил день похорон, к дому потянулись люди с козьими носами, которых оказалось на удивление много, подошла грузовая машина. И тут все увидели, что с дневного суздальского автобуса по деревенской тропе идут мужики и парни, сверкая никелированными трубами. Подойдя к машине с гробом, они встали полукругом и заиграли траурный марш Шопена. Родня старухи заметно заважничала, посуровела, в том числе и Степан. На неведомые в этих луково-огуречных местах звуки побежал народ со всех концов деревни, побросав все дела, грудных детей и скотину. И вот, дождавшись приличного момента, заголосила Налька. Она причитала по всем правилам этого языческого искусства, модулируя голосом, вознося свой речитатив в немыслимую высь и бросая оттуда вниз растянутыми на конце словами. Она заламывала руки, склонялась до земли, исступленно стеная, закатывала глаза, шумно втягивая в себя воздух, покуда с нею не началась настоящая истерика. Тогда ее подхватили под руки, и процессия с нею во главе двинулась по улице под марш Шопена.

С тех пор так и остался в моей памяти где-то рядом первобытно-мелодичный крик вопленицы и утробный, хаотический вой обезумевшей от горя собаки.

Ночью зазвенела от торопливых ударов стальная балка, подвешенная на столбе возле церкви, загомонили голоса, осветилась улица пламенем пожара. Загорелся дом пастуха Славки Рунова, предпоследний в нашем порядке, второй от моего. Славка, мужик лет тридцати, со спутанными белесыми волосами, с выпирающим кадыком, окруженный соседями, басисто поскуливал, вытирая слезы жестким кулаком. Временами он порывался к деятельности, но его удерживали. Дело было безнадежное – маленький домишко, покосившийся, с двумя крошечными окошками почти у земли, самый неказистый и бедный во всей деревне, жарко полыхал, время от времени посылая снопы веселых искр в ночное небо. Да и что там было спасать, всё самое ценное было уже спасено: жались к материнским ногам трое растерянных ребятишек – мальчишки и девочка, на улице кудахтали куры, где-то у реки ревела корова. Весь же остальной скарб был такой ужасающей бедности, что не стоило из-за него рисковать, да и крыша уже обвалилась.

Меня всегда удивляло, как молодые здоровые люди с таким выводком могли довольствоваться этаким ничтожным жильем, когда и в нашей деревне, и в окрестных продавалось немало домов и не очень-то дорого. В крошечной их «передней» можно было спать впятером не иначе как вповалку. От зимних холодов и ветров они спасались подоткнутыми в разных местах пуками соломы, какими-то фанерками, дощечками, тряпьем а также старыми ватными одеялами, прибитыми к дверям. Дом, естественно, не проветривался, а если густой воздух и шевелился, то только под воздействием дымохода. Это был почти нижний предел того, что по разным случаям обозначается старым русским присловьем: «И так сойдет».

Между тем Славка выглядел самодовольным, был нелюдимым и гордым, на вечерние «беседы» не выходил. Выгнав утром коров на берег Каменки, он полеживал целый день на брезентовом плаще и попивал «красное», то есть, «бормотуху», так что вечером возвращался багровым, со вздувшимися на шее жилами, волоча за собою длинный кнут. Играть на рожке было, естественно, ниже его достоинства. Он редко произносил фразу без матерного слова, но когда где-то рядом звучал его бас-профундо, глубокий и всепроникающий, казалось, что он говорит что-то значительное.

Как ни жалка была их изба, все-таки это был для них родной дом, привычный, обжитой, по-своему уютный, особенно когда вся семья сидела вокруг огромной миски и ела картошку в молоке, запеченную до янтарного цвета в русской печи. Другого дома у них не было, и семья погорельцев вызывала особое сочувствие. И когда на другой день по деревне пошли сборщики пожертвований, в мешки было брошено немало одежды, посуды, инструментов и других полезных вещей. Собраны были и деньги. Вечером, когда все были на месте, Славка ходил с детьми от дома к дому и всем бухался в ноги, да-да, буквально – вставал на колени и кланялся до земли. Поклонился и мне.

Сельсовет приютил погорельцев на время в соседней деревне, в казенном доме, дирекция опытной станции выплатила компенсацию. Прорабатывались варианты дальнейшего устройства многодетной семьи – дело было нешуточное, обретало районную огласку и могло дать пищу для обывательских слухов и домыслов, а то и клеветы на Советскую власть.

Сначала Славке предложили трехкомнатную квартиру на центральной усадьбе, но расчухав, что сила на его стороне, он стал куражиться. Он явился в деревню, прилично одетый, праздный, подвыпивший – вполне овладевший собой, вернувший себе сполна гордость и самодовольство.

– На хер мне ихняя квартира, – рокотал его бас, – корову я где, в подъезде держать буду? А сено? А кур? Пошли они на хер, разъелдык их мать, я вот к прокурору пойду, пущай дом строют, мать их разъелдык, мне положено!

Дирекция совхоза была смущена и, поскольку в нашей деревне свободных домов уже не было, предложила Славке хороший пустующий дом в соседней деревне Абакумлево, пообещав, разумеется, взять на себя все расходы по его приобретению и ремонту. Но Славка, почувствовав себя районной знаменитостью, продолжал важничать и фанфаронить. Но видно переусердствовал. Начальство скоро к нему охладело, поскольку уже проявило всю меру положенной такому случаю гуманности. Соседи уговаривали его смириться, соглашаться на дом, и он, пьяно взрыднув, махнул рукой на пожарище и пошел восвояси, не попрощавшись, видимо решив, что односельчане его предали.

Славкину гордую фигуру я встречал потом несколько раз на автобусной остановке, он едва удостаивал меня кивком. Да и что тут скажешь: я чужак, – живу в Новоселке, а его, коренного, там нет.

Обесцвечивалась деревенька, смазывалась, сильные ее краски померкли уже давно, как меркнут кармин и золото старой иконы под слоем олифы, наносимой неоднократно с благой целью – обновить, освежить изображение. Слабые, едва различимые проблески самобытного великорусского житья на земле, счастливого своей органичностью, мерцали лишь в потаенных углах, куда не проникала кисть тотального умерщвляющего обновления. В одном из таких уголков притаился дом Павла Мартьяныча и тети Марьи, двух бездетных стариков, доживавших свой век по-старинному, по-особенному. Как им удалось сохранить патриархальный уклад, целомудренную строгость отношений, богобоязненность, когда в соседних домах давно уже не боялись ни Бога, ни черта, ни жизни, ни смерти, ни родительского проклятия, ни суда детей?

Тетя Марья называла супруга почтительно – Павел Мартьяныч, а он ее ласково – Марьюшка. Да и было за что её так называть. Во всем своем облике, в манере вести себя хранила он искони почитаемое на Руси качество женщины – кротость. Павел же Мартьяныч, как и подобает бывшему лихому кавалеристу 1-ой Конной Буденного, был удал, ершист, своенравен и носил усы, правда, не такие пышные, как у его командующего. За что воевал Павел Мартьяныч, он и сам, наверное, забыл, поскольку земли имел, как и все – шестнадцать соток, а «воли» и вовсе был лишен вплоть до недавнего получения общегражданского паспорта, когда в нем уже и надобности не было. Но молодостью своей кавалерийской он гордился и не раз рассказывал мне, как однажды, рискуя жизнью, доставил пакет лично Буденному, за что тот сказал ему: «спасибо, боец». На долю свою он не жаловался, хозяйствовал своенравно, не как все. Земля его была отгорожена от улицы и от соседей не жердями и кольями, как у всех, а глухим забором из досок, что придавало усадьбе вид независимый, уютный и скрытный, за что в прежние времена хозяин несомненно пошел бы в Сибирь. Пошел бы он и за то, что на приусадебном своем клочке сумел завести исправное многопрофильное хозяйство. Ну, конечно, для внутреннего употребления. Однако и на продажу. Все вокруг извели свои сады в разное время и по разным причинам, а у Павла Мартьяныча буйно цвели яблони, вишни и сливы. Все давно забыли вкус домашнего меда, а у него был пчельник. Огород тоже был у него, но для собственных нужд, а прибыль, живую денежку давала продажа меда. Собираясь в Иваново на базар с двадцатилитровым бидоном, Павел Мартьяныч спрашивал у тети Марьи: «Ну, что ж тебе привезти, Марьюшка, с базару?» И тетя Марья, зардевшись, как девушка, отвечала, к примеру: «Привези мне, Павел Мартьяныч, дулю». Это означало, что она соскучилась по этому сорту груш, которых у них в саду не было, а в родительском были. Старики не потеряли вкуса к жизни, не утратили способности отзываться на все ее радостные искушения. Может, потому что они были бездетными, миновала их простота усредненного совхозного быта?

Павел Мартьяныч и отдыхал не как все. Возьмет удочки, сядет в свою лодку (единственную в деревне!) и бросит якорь где-нибудь подальше от людских глаз. Это какой же уважающий себя механизатор будет так позорно проводить время? Рыбу у нас иначе как сетями не ловили, удочки считали детской забавой. Иногда он выпивал, это уже когда солнце садится и всё по хозяйству сделано. С покрасневшими подглазьями, разомлевший и пряно пахнущий, приходил, бывало, ко мне рассказать, как доставил пакет Буденному, и когда, случалось, засиживался, я видел в окошко пригорюнившуюся тетю Марью, одиноко стоявшую посреди улицы, подперев рукой локоток, напротив моего дома. Было мне неловко, я предлагал Павлу Мартьянычу принять супругу в нашу компанию, на что он строжился: «Не ее это дело! Хочу – сижу, хочу – пью! Пущай домой идет». Я знал, чем это кончится: несколько дней потом и он и она не будут глядеть в мою сторону, соблазнителя и злого разлучника. Но разлучил их, конечно, не я.

Однажды летом приехал, а Павла Мартьяныча уже не было. Захворавшая от тоски тетя Марья перебралась в Иваново к племяннице, на городскую квартиру. Носились над садом бесхозные пчелы, зарастал лебедой огород, занавешенные окна глядели как бельма. Пустовала лавочка, куда ежевечерне выходили старики на «беседу». Потом приехала племянница, дом заколотила, пчел и лодку продала, и мы поняли, что тетя Марья тоже сюда уже не вернется. А сад – задолго до яблочного спаса – очистила деревенская вольница, механизаторовы дети.

Как-то на закате дня зашла ко мне Настасья Федоровна.

– Выручил бы, Володя, съездил бы в Иваново с огурцами. Что-то спина болит, мне-ка и мешка не сдвинуть.

К базарной торговле я, как обычный городской сноб, относился с предубеждением, поэтому попробовал отговориться.

– А чего там знать-то, велика наука! – беззлобно вскинулась Настасья Федоровна. – Расторговал и назад. А чего не знаешь, люди подскажут, чай, не один будешь. Римма Морозова едет, Валька Хромушина… – А потом призналась. – Да я и сама торговать не особо люблю. Ростить люблю, а торговать нет.

И я понял, что с моей невинностью пришла пора расстаться. По этому случаю спал плохо, заснул под утро, а в шестом часу в мое окно постучали.

Наша улица на ранней заре и прежде приводила меня в растерянность – необычным расположением света и теней, безлюдьем, беспризорной скотиной, ожидающей пастуха. А спросонья я и вовсе двигался, как сомнамбула, силясь вспомнить, что же я такое должен спросить у Настасьи Федоровны. Мешков у нее было три. Пока подымали мешки в кузов грузовика, она давала последние наставления:

– Машина, Володя, пойдет только до Гаврилова Посада. А там-то их на шоссе мно-ого!.. Попроситесь – любая возьмет.

Торговцы выглядели неважно: заспанные, неумытые, нечесаные. Возможно, и я не сильно от них отличался, да ведь пора было входить в роль.

– Да, а почем продавать-то? – вспомнил я.

– Не скажу, Володя. – Настасья Федоровна поджала губы. – Не скажу. Не знаю. Как все.

Машина двинулась. Мы устроились на дне кузова, привалились к мешкам и почти сразу же задремали…

Когда добрались до Иванова, рынок был уже в полной силе. Заплатили за место, взяли весы и встали в овощных рядах по «ту» сторону прилавка, и с этого момента меня уже не покидало чувство «потусторонности». Я оказался рядом с молодайкой Риммой. Расчесал бороду, закатал рукава… Огурцов в продаже было много, шли они по тридцать пять копеек, и один Бог знал, сколько тут надо простоять с тремя мешками. Мы выложили товар. Несколько покупательниц уже к нам приглядывались. Огурцы у Настасьи Федоровны были муромские – темно-зеленые крепыши с колючими пупырышками – и вязниковские – длинные веретенца цвета яблочного нефрита, с бледными, почти белыми отлежалостями. Они были, что называется, один к одному. Их даже правильнее было называть не огурцы, а огурчики, и когда про кого-то говорят; «как огурчик», это значит именно такой кондиции. У Риммы, естественно, тоже были эти сорта. С волнением, которое испытывает, наверное, актер-дебютант, я отвешивал первые килограммы первой своей покупательнице. А люди все подходили и подходили. В основном это были женщины, наверное, текстильщицы. Про меня они думали: наверное, сельский учитель. Потоптавшись возле Риммы, они переходили о мне.

А молодайка Римма стояла без дела. Сорта у нее были те же, а вот по кондиции, по товарному виду огурцы отличались от тех, что вырастила Настасья Федоровна. Эта Римма растила их, видимо, как попало, даже в кучку, выложенную для рекламы, она насовала перезрелых и кособоких, каких-то скрюченных. Римме было как-то все равно, как, впрочем, и не ей одной в нашей деревне, у нас даже присказка была особая на такой случай: «Больно наплевать!» Когда однажды к нам в гости приехал знакомый врач-психиатр, она, сильно стесняясь, принесла показать ему своего ребенка. Он посмотрел, покачал головой и сказал: «Но пастухом будет!». Римма, деревенская наша Мадонна, вся как-то зарделась, заулыбалась и сказала: «Ну, и ладно, нам и сойдет!» Вот и теперь она стояла, потупившись, у прилавка, растрепанная, беззубая, ничуть не переживая, а наоборот, всем довольная, и даже загадочно улыбаясь.

А я без устали наваливал огурцы на весы, гордясь своим товаром. Я не заметил не только, как присвоил себе славу Настасьи Федоровны, но и как приобрел сноровку, уверенность и даже прибауточный тон этакого удачливого хозяйчика. Мне нравилось играть свою роль, получать одобрительные взгляды, улыбки женщин и такое редкое на российских рынках «спасибо». Но спектакль скоро закончился и в руках у меня остались лишь пустые мешки.

Когда я стал собираться, Римма, наконец, продала свои первые огурцы. Я попрощался, пожелал ей удачи. Руки горели от колючего моего товара. Это сколько ж я продал? Килограммов сто пятьдесят! Полтора центнера. И когда я оказался по «эту» сторону прилавка, среди толпы озабоченных горожан, чувство превосходства меня не покинуло. Может быть, оттого, что ни огурцы, ни помидоры были мне не нужны. Мне нужны были гвозди.

В строительном магазине я купил два килограмма гвоздей. Ну что еще надо было в этом душном и суетливом скопище машин, домов и людей сельскому жителю? Да ничего мне здесь не надо! Разве что пряников. Я купил пряников и – скорей, скорей в свою чистую и нарядную деревеньку. На перекладных.

Победителем я вернулся в избу Настасьи Федоровны, выложил выручку. Она отделила мятую трешку, разгладила ее и сказала:

– А это, Володя, тебе за труды.

Я стал отказываться, отнекиваться, но она по обыкновению своему беззлобно вспылила, и я взял. Потом рассказал, каким успехом пользовались ее огурцы на Ивановском рынке, как я успел раньше односельчан. Она выслушала и, улыбаясь, сказала:

– У меня, Володя, огурец отборный, я ведь их хорошо проливаю, а не даю сильно расти. У Риммы-то, знамо!.. Все как попадя… А ты чего ж не надбавил?

– Чего не надбавил?

– Дак цену! Они по тридцать пять, а ты бы по сорок, раз хорошо берут! Спрос – он, Володя, сам цену назначает. Ну, а теперя чего поделаешь, продал и продал…

Остаток дня я провел в тихом раскаянии. Пропивая комиссионные и закусывая пряниками, я обзывал себя дешевым фигляром и дамским угодником. Это ж надо, на какую дешевку клюнул: «спасибо»! Возжаждал успеха у ивановских дам.

Засыпая, я еще раз увидел загадочную улыбку Риммы Морозовой, нашей деревенской Джоконды. Было чему улыбаться: я продешевил, а она оценила товар тем, что он стоил. Я продавал чужие огурцы, а она свои. Я вот мучился совестью, а она развлеклась на базаре и теперь, наверное, безмятежно храпела.

В Загорске, в Лавре как-то в конце зимы я осматривал собрание икон. В пустом зале, кроме меня, были еще две местные девушки, как оказалось, художницы по игрушке, Галя и Катя. Наивные, смешные. Вышли вместе, разговорились. Я сказал, что дочь моего знакомого плотника из Суздаля тоже поступала в их училище, но не прошла. «А мы знаем ее, знаем! – воскликнули девушки. – Это Таня Сурикова!». Не помню, о чем мы еще говорили, помню только, что они выкликивали, как птицы: Экзюпери!.. Экзюпери!..» И с удовольствием повторяли, что часто работают «на пленэре». Расставаясь, они сказали, что очень рады знакомству, и чтобы еще когда-нибудь встретиться, нужно попрощаться за руку «крабиком». Так мы и сделали. В тот же день я уехал из Загорска и о знакомстве забыл. А напрасно.

Наверное, в разговоре я упомянул, что недавно купил дом возле Кидекши, потому что следующим летом, однажды вернувшись из леса, увидел, как от скамейки, заполненной тесным рядком соседок, отделилась девушка с этюдником и направилась через улицу прямиком ко мне. В сильном смущении я пригласил ее в дом. Жил я тогда в одиночестве и имел в деревне незапятнанную репутацию.

– Ну что? – спросил я. – Какими судьбами?

Она сказала, что приехала «на пленэр». Смущаясь и краснея, она сбивчиво стала рассказывать, что все это время думала обо мне, писала стихи и письма, но не отправляла. И снова вскрикнула, как птица: Экзюпери!..

Ситуация складывалась непростая.

Я подошел к окну, соседки все так же теснились на лавочке. Мне хотелось спросить её Галя она или Катя, но я постеснялся.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Тогда будем варить макароны.

Подождав, не скажу ли я чего-то еще, она резко поднялась и сказала:

– Вы все опошлили!

И, подхватив этюдник, направилась к двери. Я не стал ее удерживать, хотя мне было стыдно. Я лишь увидел в окно, как соседки смотрели ей вслед.

Вот и всё. История нисколько не поучительная, поскольку редкая и положительного решения не имеет. Однако отчего тогда непреходящее чувство вины?

В Новоселке своя манера здороваться. Пока не поравняешься со встречным, не вздумай ему кивать, улыбаться, говорить что-либо. Даже будешь махать рукой, он все равно сделает вид, что тебя не видит. А то еще и отвернется с равнодушным лицом. Но уж когда поравнялись, обнаружит все признаки приветливости и лицом и жестом, и голосом. Таков этикет.

Я странным образом усвоил эту манеру и привез ее в Ленинград. Завидев знакомого за несколько метров, я теперь отворачивался или опускал голову, ожидая, когда поравняемся. Многие однако, считали, что я не хочу их замечать и в свою очередь отворачивались или опускали голову. Когда же я их окликал, неловко изображали радостное удивление. Особенно уязвляло это полузнакомых собачников, некоторые даже совсем переставали здороваться, несмотря на то, что наши собаки бурно приветствовали друг друга.

Так я до сих пор и не знаю, что вежливее. И все же продолжаю здороваться по-новосельски.

Только съездили с дочкой на велосипеде на вырубку за сморчками, на другое утро – холод, снег. В 6 часов провожали Сережку Шолохова в армию: вся улица белым бела, снежный вихрь, пурга, а навстречу ему, пригнув головы, нахохлившись – похмельная толпа удалая! Но невеселая. Во всю ширину мехов гармонь, истошные частушки, а веселья нет. Идут в Кидекшу по выбеленной улице к автобусу, как на жертвоприношение, а за ними стелется ярко-зеленый след. Новобранец несчастнее всех, чуть не плачет. Накануне он приходил к нам переписывать молитву к Ангелу-хранителю из Молитвослова. Сопел, писал, шевеля губами: «Святый Ангеле, предстояй окоянней моей души и страстней моей жизни, не остави мене грешнаго…» Грешного, это верно: ведь пакостил в церкви вместе со всеми, доламывал последнее, что осталось, лепил окурки на глаза святых. Теперь этот листок из школьной тетрадки, вложенный в ладанку, у него на шее и будет тайно оберегать его, покуда о нем не проведает замполит.

Ах, какой натюрморт на моем самодельном деревянном столе – алые соленые помидоры с чуть вмятыми бочками, огурцы с прилипшими соцветиями укропа, квашеная капуста. Меж тарелками – хрустальным столбиком штоф. На краю в обливном кувшине горько пахнущий букет черемухи.

Нельзя ли выпить?

Можно.

Молодая и легкомысленная сивушная горечь настолько удачно соединяется с выдержанным, солидным рассолом, что выбивает слезу.

От помидора остается алая шкурка. Выстукивает ксилофон «Немецкой волны» свою ежевечернюю трель. Придет сосед Геннадий, будем говорить всякую чепуху, он свое, я свое. Ни разу ни мыслью, ни сокровенным чувством не пересечемся, а все равно станет уютно и доверительно. В собутыльнике я всегда ценил это больше других достоинств.

Березовая роща за Нерлью в первый раз меня ослепила, как только что выпавший снег.

Вся зелень ветвей собралась высоко наверху и там сомкнулась, рождая вкрадчивый шум, оставив небольшие прорехи для синевы неба с ползущими облаками. А здесь, внизу, насколько видел глаз, как голову не поворачивай – стояли в полной тишине бело-розовые стволы с черными прочерками – как письмена тушью на вощеной бумаге. Подлесок отсутствовал, деревья просматривались от самых корней, от зарослей костяники и редкой стрельчатой травки. Лишь возле некоторых стволов, почти вплотную к ним мостились островерхими столбиками невысокие, в пол моего роста, кусты можжевельника. Мой восхищенный и рассеянный взгляд, блуждавший на всю глубину рощи, не сразу сосредоточился на ближних деревьях, а тут, под ногами, меня поджидало другое чудо: меж атласнофиолетовыми жилами корней, уходящих в землю, виднелись молочно-шоколадные шляпки, плотно обнимавшие круглую ножку, которые ни с чем не спутаешь. Дальше я впал в прострацию, граничащую с обморочным состоянием, пока меня не доконала усталость, и мой короб не отяжелел. Это был единственный массовый выход белых в березовой роще на моей памяти. Сколько я туда ни являлся в следующие годы, движимый воображением, чудо не повторялось.

Впрочем, только второе – первое было всегда со мной: шумные всплески листвы над головой, на траве редкие солнечные блики, полет бабочки-траурницы от ствола к стволу и – сквозящая белизна на зеленом поддоне.

Грибы, как водится, шли волнами, каждый в свое время. Лучше Солоухина эту горячечную, внешне приличную, а, в общем, постыдно-алчную страсть не опишешь. Я, как всякий охотник, любил переживать ее в одиночестве. Поэтому, когда бабы и молодки нашей деревни с надетыми за спину коробами шумной ватагой отправились за черными груздями, которые якобы дружно высыпали в заречном ольховнике, я решил отсидеться, не желая соперничества. Гордыня и на другой день удержала меня дома. Короче говоря, когда явился, застал истоптанный, будто изрытый кустарник и редкие напоминания о прошедшей волне груздей. Все, что выросло, было уже в соседских кадушках.

А солили грибы у нас так. Прямо из короба без переборки и мытья, – со всеми листьями, иголками, прилипшей землей, – всё вываливалось в кадушку. И посыпалось крупной солью. Соль, считалось, всё лишнее выест. Всякие приправы – укроп, чеснок, лавровый и смородиновый лист – почитались баловством.

Я встречался с этим засолом уже как с закуской. Надо признать, первозданный свой аромат грузди сохраняли, но во рту причиняли мелкое неудобство: то что-то хрустнет, то что-то запутается между зубами. Ну, так такою была и вся здешняя жизнь.

В нашем суздальском мужском застолье, умиротворенном тихой провинциальной Нерлью, ходила такая легенда. Плывут по большой реке Клязьме в надувной лодке два московских рыбака, думают, где бы тут отовариться. Но уже вечер настал, в деревнях все магазины закрыты. Вдруг видят ярко освещенный причал, швартуются. По дорожке, обставленной фонарями, подымаются к дому. Входят, а там не то буфет, не то магазин. «Милости просим, – говорит буфетчица в белом фартуке и наколке, – чего желаете?» – «Желаем, выпить, естественно», – отвечают. – «Пожалуйста». Наливает по стопочке, выпили, а тут и блюдо с бутербродами оказалось – икорка, балык. «Берите, закусывайте, не стесняйтесь, – улыбается женщина. – Повторить не желаете?» Рыбаки переглядываются между собой, почуяв неладное, но от повторения не отказываются. Спрашивают второпях: «А с собой нельзя?» – «Почему ж нельзя, если хочется», – жеманится буфетчица. Хмурятся, достают кошельки. «Нет-нет, – говорит, – это запрещено, за все заплачено. Хорошей рыбалки вам!» Схватили они бутылку и – бегом на мостки. А там уже возле лодки люди. «Ах вот вы где, сукины дети! Как сюда попали?» Оказалось, сунулись они в правительственную резиденцию, когда там московские гости приехали на рыбалку. Еле ноги унесли, не заметили, как и бутылку отобрали.

Неистребима ты, народная мечта!

Однажды проснувшись и идя на реку за водой, окинул я привычным взором наше заречье – заливной луг, к тому времени уже скошенный, манящий лес, в который что ни день собирался выбраться, как вдруг услышал, что над головой ревет вертолет. Он прошел так низко над нашей деревней, что дрогнули верхушки берез и разбежались в разные стороны куры. Перелетев через реку, вертолет тут же на лугу приземлился. Зрелище для нас, слегка заскучавших и обленившихся поселян, было неслыханное. Стоял он чуть не полдня, ходили какие-то люди.

Позже из компетентных источников, коими для меня была председатель сельсовета Тася, я узнал, что это был вертолет ни больше, ни меньше Председателя Совета министров РСФСР, члена Политбюро товарища Воронова, Геннадия Ивановича. Ну, стало быть, решили мы, обсуждается вопрос о строительстве международного туристского тракта Париж – Кидекша. Слухи о грандиозном проекте давно и неустанно ходили.

А в конце лета все же выбрался как-то в лес, влево от моста, там прежде попадались мне белые. Вместо этого вышел на какую-то стройку – техника, котлован вырыт, штабелями лежат строительные материалы. Вдруг слышу голос:

– Это еще кто такой? – И двое мужчин выходят из-за деревьев. – Вы, – говорят, – дорогу сюда забудьте. А то будут у вас неприятности.

Это, как я потом узнал, строился «охотничий домик». Этакое лесное партийное диво.

Когда наскучит сидеть в одиночестве и душа заноет от тишины, нарушаемой лишь квохтаньем кур, жужжанием шмелей и легким всполохом листьев от случайного дуновения ветра, можно оседлать старый велосипед и поехать в направлении шума городского. Погулять, потолкаться среди бестолковых туристов, рядом с которыми собственное оседлое присутствие в этих местах приобретает особую цену, посидеть с кружкой медовухи в прохладном «Погребке». А то и послушать капеллу Юрлова, которая любила из шумной Москвы вырваться в Суздаль, чтобы без опаски пропеть свой церковный репертуар в его главном храме.

Городок наш живописен, колоритен и разнолик.

Совсем немного нужно воображения, чтобы бродя по улочкам и «заулкам», представить себя в старом Суздале, ну, скажем, второй половины восемнадцатого столетия.

«Купцы торг производят разными сукнами и шелковыми товарами российских и немецких фабрик, тоже съестными припасами… Прочие жители занимаются отчасти медною и серебряной работой, а по большей части торговлей и разведением садов, особливо вишневых, из коих ягоды и сок, из сих ягод выжатый, в сделанных нарочно для того станках, отвозят для продажи в Москву, отчего и получают довольный прибыток» («Топографическое описание» за 1784 год.) Ну, разве синтаксис этой фразы, помимо точно выраженного смысла, в ней заключенного, ничего не говорит о добротном, основательном жизненном складе?

В «заулках» безлюдно и благостно тихо, дома утопают в садовом кружеве, окошки расцвечены яркой геранью и фуксией, всё дышит житейским покоем и старозаветным укладом. А шатровая колоколенка возле белокаменной церкви с пояском из кокошников вот-вот зазвонит. И кажется, именно тут, в просвете меж переплетениями вишневых деревьев на фоне лазурного неба сейчас увидишь белогрудую кустодиевскую купчиху с кузнецовским блюдцем в пухлой руке.

Но эта иллюзия вмиг улетучивалась, едва ты попадал из «заулков» на площадь, где вываливалась на тебя коробка главного партийного обиталища с кумачовым флагом на крыше в окружении фанерных щитов с цифрами и посулами. За стройными рядами одинаковых окон томились люди, решая задачу превращения Суздаля в заурядный социалистический городок. И хотя было уже, чем гордиться (новые стандартные здания в центре города, улицы, покрытые асфальтом и бетонными плитами, гостиница «Сокол» и прочее), облику города чего-то решительно не хватало, а вернее, что-то неумолимо мешало, чтобы стать похожим на многократно показанный телевидением, воспетый поэтами-песенниками город мечты. «Что-то» – это были, конечно, культовые сооружения, посмотреть на которые приезжали, словно сговорясь, люди с разных концов земли. И хотя их достаточно в свое время было разобрано на кирпич, и хотя об использовании их по прямому назначению не могло быть и речи, главным в городском пейзаже были они, чуждые и постылые, непонятные в своей притягательности, как евреи.

Но время для их окончательного искоренения видно было упущено. То ли под воздействием все нарастающего туризма, то ли в силу пробудившегося национального самосознания, городок Суздаль уже просыпался от летаргического сна, с трудом припоминая свою историю. Суздальский мужичок, как правило, словоохотливый и похмельный, любил рассказывать байку (я сам ее слышал в очереди за квасом): приезжал де Рокфеллер, дайте мне, говорит, ваш городок на пятьдесят лет, а я вам за это автомагистраль Суздаль – Париж построю. Вы, говорит, по золоту ходите, сами того не понимая. Во, в каком городе живем! Рассказывал, но и сам в это не верил, потому что ему, богохульнику и сквернослову, так и не было ясно: что есть культовые сооружения и кому они выгодны, потому что он, пьянчуга, ни за какие коврижки не променял бы один дурман на другой.

Ввиду этой раздвоенности общественного сознания пока что исторической гордости и туристской любознательности служили лишь храм Рождества Богородицы в Суздале и кидекшанская церковь Бориса и Глеба. Остальные же, что уцелели, посильно работали на шестую пятилетку, выполняя роль складских помещений для минеральных удобрений и фуражного зерна. Были и такие, где музыку заказывал дьявол. (В одной деревне хорошо мне сказала старушка: «Церковь-то наша склубилась!») А иные, совсем неподалеку, и вовсе находились в первозданной разрухе, как будто мамаевы полчища воинствующих атеистов прошли лишь вчера.

Да что суздаляне, на самом верху долгие годы не могли понять, что же делать. Покряхтывая, почмокивая, передавали один другому проект Владимиро-Суздальского заповедника. Валюта потечет – оно бы хорошо, да вот названия какие-то: Христовоздвиженский, Ризоположенский… А что как интурист чертов, да и свой любознатель начнет допытываться: а что сейчас в Спасо-Евфимиевском монастыре, почему туда не пускают? Ведь не скажешь же, что почтовый ящик. Наш-то смекнет и заткнется, а интурист на этом не успокоится. Не станешь ему объяснять, что там теперь, после штаба фельдмаршала Паулюса обитают малолетние преступницы и проститутки.

Но прагматизм победил, и в 1967 году были приняты решения о создании в Суздале туристского центра ценою в 43 миллиона рублей для обслуживания больших и регулярных туристских потоков. Разработан был генеральный план. На моих глазах городок менял свою естественную судьбу. Многое, конечно, шло ему во благо: покончено было с варварством в отношении к древней архитектуре, вопросы планировки, строительства, благоустройства перешли в ведение, как правило, интеллигентных и образованных людей. В городе появилась работа, новое жилье, продовольствие. Но в России, как известно, всякое плановое начинание режет по живому.

И вот уже натуральная, полудремотная и несуразная, но несказанно уютная жизнь, кое-как устоявшаяся после исторических катаклизмов, примирившая мало-помалу новое со старым, а в какой-то мере служащая ему, этому старому, продолжением, уходит из исторического центра на городские задворки, а то и вовсе прочь из города. Исчезают традиционные суздальские приюты для сирых и убогих (город всегда был «странноприимным»), переносятся на другие места рынок и автобусная остановка, расселяются все мало-мальски отмеченные историей дома, чтобы превратиться в сувенирную лавку или точку общественного питания, прилавки гостиного двора заполняются дорогими изделиями в экспортном исполнении. Исторический центр, освобождаясь от затхлого старосветского быта, все больше музеефицируется, превращается в китч. А городской обыватель повержен и оттеснен вместе со своими петухами, гусями лапчатыми и козами.

Ах мы, неисправимые консерваторы, вздыхатели по «бывалошнему», неужели и я туда же? Туда, туда! Люблю всё подлинное, в чем бьется душа, чего не вообразишь и не предусмотришь никакими генеральными планами, люблю случайное, редкое, штучное, пришедшее в жизнь и по необходимости и по прихоти, как самые эти суздальские церквушки, выстроенные не по плану, а «как мера и вкус подскажут». Люблю «шум городской», куда входят и гогот гусей, нехотя уступающих дорогу машине, и легкое клекотанье курантов, отбивающих четверть, и скрип крестьянской повозки, и «Не говорите мне о нем, еще былое не забыто!..» под гитару у цветущего мальвами и георгинами палисадника на Кремлевской улице. Счастье, что этот шум успел коснуться моих ушей.

Воду мы таскали на коромысле из Нерли, ну, естественно, прежде чем пить, кипятили. Местные обходились без этого и ничего, сходило. Но когда свинооткормочный комплекс, где-то выше по течению, сбросил в реку свинячье дерьмо, и вся равнина воды покрылась бурыми хлопьями, мы обратились в Кидекшу, в сельсовет с заявлением на колодец. Соседи поручили это дело мне, как «шибко грамотному».

Я принес отпечатанный на машинке листок как раз в тот момент, когда Тася, секретарь сельсовета, готовилась регистрировать новобрачных. Исполняла она свою роль легко, с шутками, с прибаутками, но дело перехватил в свои руки настырный фотограф КБО (комбината бытового обслуживания) и стал грубо помыкать новобрачными и их гостями: встаньте сюда, смотрите туда, подойдите снова, да еще раз распишитесь. Все подчинялись его окрикам, даже Тася, даже дружка с лентой через плечо, и получалось, что он здесь главный, и не в бракосочетании суть, а в церемонии фотографирования. Я хотел уйти, но Тася меня остановила. Была она молода, повадками и статью отдаленно напоминала артистку Мордюкову, и слегка красовалась перед городскими. Как-то она даже пригласила нас с женой в гости, и они с мужем замечательно пели на два голоса. Когда новобрачные и свидетели стали фотографироваться с бокалами в руках, Тася приняла мое заявление, прочитала его и кивнула.

Старики новосельские тем временем бродили вдоль домов, споря и размахивая руками. Оказалось – там подземные воды ближе к поверхности, где растет конский щавель. Особенно хорошо он рос невдалеке от моего дома.

Через неделю-другую на нашу улицу привезли бревна для сруба, свалили их у дома Нальки Богатыревой, моей соседки, и чужие мужики принялись их тесать да пилить. Колодец рыли несколько дней, землю, а потом и песок поднимали бадьёй с помощью ворота. Водоносный пласт залегал глубоко, и мы с соседями переживали, что так до него и не докопаются.

Но в какой-то день бадья стала поднимать мокрый песок, а потом и мутную смесь песка с водой. Мужики, мучимые жаждой иного рода, пошли доложить Тасе, что водоносный пласт вскрыт, и теперь нужно только время, чтобы колодец наполнился и вода отстоялась. А по этому случаю хорошо бы получить аванс.

Но Тася им не поверила и явилась сама, в нарядной кофте, с сумочкой. И тут, на кучах песка, возле колодца между ними началась веселая перебранка, с шутками и легким матерком, насчет того достаточно ли они отрыли или мало. На шум сошлась вся улица – и местные, и городские, проживающие на даче. Мужики уже перешли на высокие тона, на затейливые речевые фигуры, но и Тася не уступала им, всем богатством русской народной фразеологии защищая интересы своих избирателей. И вдруг она протянула мне сумочку и сказала: «Держи!» Двумя руками она взялась за веревку, шагнула в бадью и азартно скомандовала: «Опускайте!» Веревка дрогнула и напряглась, мужики с трудом удерживали ворот. Что она там видела в промозглой тьме, о чем думала и что пережила, никто не знает, но появившись на поверхности, побледневшая, в перепачканной кофте, она буркнула: «Ладно, принимаю».

Вода в колодце каждый день прибывала, но еще долго не могла освободиться от мути, хотя, постояв в ведре, приобретала прозрачность. Она была на вкус пресновата, но так холодна, что от нее ломило зубы.

А Тася слегла. У нее открылись какие-то сильные боли в спине и стали неметь ноги. Ее положили в больницу на обследование, и когда я приехал следующей весной, она плоховато ходила, и все работы по дому делали муж и сыновья. Была ли ее болезнь связана с нашим колодцем, я не знаю, а она об этом не говорила.

Десять вёсен я копал свой огород, старался «по-местному» – высоко вскидывая лопату, – десять вёсен рыхлил землю вилами, мял в руках, очищал от камней и кореньев и каждую весну в ней что-нибудь находил. В один год нашел желтый клык с косым, искусно сделанным срезом, и археолог, знаток местных земель Виктор Глазов, сказал, что это инструмент древнего портного. В другой раз нашел костяной осколок женского украшения. Потом в черных комьях сверкнула медаль с барельефом Николая Второго. Находил битые черепки – остатки старинных сосудов, монеты с вензелями русских императоров, начиная от Павла Первого, подковы и стремена. Люди, жившие до меня на этом клочке земли, очень меня волновали, и, вскапывая огород, я думал о них.

А иногда жало моей лопаты натыкалось на бурые ноздреватые камни. Я отбрасывал их на межу, и они оставляли на руке коричневую пыльцу. Виктор Глазов, подняв один такой камень, сказал:

– А у тебя, оказывается, тут была еще и металлургия.

И он объяснил мне, что это вовсе не камень, а кусок болотной руды, другими словами, – бурый железняк, самый бедный и худой по содержанию железа. Отобрав у меня лопату, он стал копать на краю огорода глубокую яму и вскоре показал мне на срезе то, что искал: остатки древесного угля.

Так вот кто тут жил до меня на крутом берегу Нерли – древний железноделец. Он выходил рано утром из своего жилища на этот склон, и солнечный шар катил на него из-за леса, слепя глаза, река теряла туман, высоко в небе реяли ласточки… Он сыпал в яму тощую руду вперемежку с древесным углем, разжигал его и в отверстие горна качал воздух с помощью самодельных мехов. К вечеру он вынимал со дна теплую крицу железа.

Я бросал семена в черную влажную землю. Солнце вставало из-за леса, на реке таял туман, реяли ласточки… Что найдут тут люди после меня?

Мой совладелец, привезя в первое же лето на отдых свою семью, счел, что это место для них неудобно, и продал мне свою долю. Я стал единоличным хозяином, но и сам свое владение не удержал.

Много лет еще деревушка на берегу Нерли питала своей живительной силой моих детей, выручала их в трудную минуту, закаляла и баловала, учила труду и красоте. Потом там забегали внуки. Для меня же она была навсегда потеряна.

Сын писал мне осенью 1976 года:

«… Работаем мы со Светой уже три месяца официантами в «Погребке». Уверен, что ты не видишь ничего унизительного в этой работе. Я тоже. Недавно мы ездили в Москву в гости к ребятам, с которыми познакомились в «Погребке». Они приехали на праздник на три дня, и им негде было ночевать, мы их пригласили к нам и очень подружились. Выходим из «Арбатской», вдруг со мной здоровается какая-то женщина. Я недоумеваю, а потом узнаю – одна из моих многочисленных гостей. А она благодарит, смущенная немного, и я ее еще приглашаю, и так нам со Светой стало радостно, так приятно…

Скоро мы сдадим на разряд, а пока ходим в учениках, но все равно мы самые лучшие официанты, в Суздале, по крайней мере. В жалобной книге – куча благодарностей. Директор и метрдотель нас любят. Приезжаем из Новоселки на десятичасовом, раньше уезжали домой на 17.05, но теперь уже месяц как я играю в «Гостином дворе» на фортепиано с 7 до 10. Света сидит за столиком и читает, а в 10 мы идем пешком домой. Приятного мало, но зато очень полезно, вот пришлют лыжи, будет вообще здорово. Дома нас ждет пушистая кошечка Мэйби. На веранде жил ворон Невермор, но еще в сентябре умер, он был больной. Печи горят исправно, дров много (сами, конечно, готовили), только вот в комнате сидим все еще с одними рамами – Корычев подводит второй месяц. Боров (на чердаке) переложили, трубу поменяли, из дымохода вынули два ведра сажи. Наружную дверь из сада заколотили. Приезжаем из Ленинграда (24 октября) – дверь эта взломана. Все на месте, абсолютно все, за исключением семи икон, которые висели в углах и на стенах. Дня три буквально болели, с ума сходили, заявили в милицию, они ищут да что толку?..

Мы недавно были в Третьяковке на «Автопортрете» – слышал об этой выставке? Огромное впечатление, очень советую…»

В последний раз я был там в мае 1976 года – как и в первый раз, десять лет назад, копал и ворошил землю, бросал семена – еще пытаясь переспорить судьбу, еще не веря в реальность наметившегося решения. Я вел бесконечный тупой диалог, он не отпускал меня ни на минуту, кружа в тесноте воспаленного сознания, двигаясь циклами, возвращаясь к началу, чтобы выйти на новый круг. Я изматывал себя не столько работой, сколько этими мыслекружениями, а по вечерам, чтобы успокоиться, читал Библию, притчи Царя Соломона и, разумеется, пил горькую. К ночи я напивался, чтобы с утра начать все сначала. Я не помню свой последний день в этом доме.

Деревня Новоселка, по словам детей, за многие годы преобразилась: потеряла почти всех коренных жителей, перестроилась и стала чем-то вроде дачного поселка. Населением ее, разумеется, только в летние месяцы стали художники, музыканты люди других интеллигентных профессий из Москвы и Владимира. Как-то, когда я уже стал драматургом, главный редактор репертуарной коллегии Министерства культуры Валерий Подгородинский сказал, что на выходные едет в деревню, где недавно купил дом. Я спросил: «– Где?» «– Место замечательное, – отвечал он, – но один недостаток: далеко. Речку Нерль слыхал?» «– Слыхал». «– Ну вот, на Нерли. Деревня Абакумлево…»

Среди новых и старых новосельских домов, говорят, стоит еще на береговом откосе Нерли покосившийся и потемневший домишко, глядя подслеповатыми окнами на дорогу, будто кого-то ждет. То ли детей, что выросли под его кровом, то ли хозяина. Но не дождется. Все уже на других берегах.

В свой семьдесят восьмой день рождения, ранним утром второго августа 2010 года, я оказался на борту «Боинга» компании Люфтганза, который готовился к перелету из Франкфурта-на-Майне в Москву. Нам с дочерью Ксенией, как припозднившимся на регистрацию (внук Витя долго вспоминал, где припарковал накануне свою машину), достались самые не престижные места в хвосте самолета. Но это никак не повлияло на праздничное настроение. Дочь а также Витя и Ксюшин жених Жиль поздравили меня еще в шесть утра, но чего-то мне не хватало, и я по дочкиному мобильнику позвонил в Майнц жене, с которой расстался накануне вечером. Взволнованная Галина не сказала мне ничего необычного, чего бы я не слышал от нее в этот день по утрам, но все же мне стало приятно, и я успокоился. Можно было жить дальше.

Если все устроится, как задумано, ближе к закату солнца мы с Ксюшей должны оказаться под городом Суздалем, в деревне Новоселка на реке Нерли, где сорок четыре года назад, сраженный красотой пейзажа и величием древности, я купил дом и жил в нём с семьей летними месяцами на протяжении десяти лет, а последние тридцать четыре года, с тех пор, как распалась семья, ни разу его не видел. Сегодня дом принадлежал Ксюше, она ехала с намерением учинить в нём кое-какой ремонт, о чём договорилась с одним знакомым по телефону. Кроме того, ей хотелось повидаться с друзьями детства и юности.

Я уж и не чаял в своей долгой жизни, насыщенной головокружительными событиями и необратимыми переменами, когда-нибудь повернуть время вспять и оказаться в местах и среди людей, которые, казалось, навсегда были для меня потеряны. Я чувствовал себя добровольным изгоем, а вернее, смирившимся страдальцем судьбы, управлявшей моей доброй волей.

И вот новый поворот, совсем уж неожиданный.

Некоторые опасения по поводу тягот такого сложного путешествия у меня, конечно, имелись, но не они были причиной моего отчаянного сопротивления. Краем сознания я всё время думал: а что же скажет Галина? И тут жена меня удивила.

– Да когда ж тебе ещё такая возможность представится? Конечно, поезжай.

Как я был ей благодарен за это великодушие.

Ближе к отлёту возникли и вполне реальные сомнения. Российское телевидение, обычно такое сдержанное, день ото дня нагнетало тревогу, сообщая о всё новых и новых пожарах в центре России, о сгоревших деревнях, о погибших людях, об огненных смерчах, преодолевающих все препятствия по верхушкам деревьев, об огненном пекле в районах торфяников. Целые области переходили на чрезвычайное положение и среди них соседствующие с Владимирской – Нижегородская и Рязанская. Да и во Владимирской горели леса в районе Коврова и торфяники возле Гуся-Хрустального. Сводки погоды ежедневно сообщали о температурных рекордах, прогнозы на ближайшее время были неутешительны: днём около сорока. И наконец, дымный смог охватил Москву. В перечне хронических заболеваний, с которыми противопоказано пребывать в задымленных районах, значились и две мои опостылевшие хворобы. Ксенина мама категорически настаивала, чтобы мы сдали билеты: «Врачи советуют уезжать из Москвы. Нормальные люди – оттуда, а вы туда». В этом был свой резон. Но телефонные вести из Суздаля успокаивали: «Да ничего страшного, как жили, так и живём, жарковато, конечно, зато чаще купаемся». Ну да, лесов у нас нет, торфяных болот тоже, сплошной чернозём – это ведь суздальское ополье, гореть там нечему. Галина, не склонная к панике, отдала вопрос на наше усмотрение. А когда всё было решено, напекла пирожков в дорогу.

И вот мы летим. В самолёте умиротворённые пассажиры заняты завтраком. Наконец, тележка докатывается до нас.

– Соки, вода, пиво, вино? – с неугасимой улыбкой спрашивает бортпроводница.

В Германии ранним утром принято пить сок. Но дочь говорит:

– Вина, пожалуйста! У моего папы сегодня день рождения.

– Ах, та-ак? – расцветает бортпроводница. – Поздравляю вас. – И подаёт нам рубиновое каберне.

Мы чокаемся. В душе моей всё цветёт – это уже пятое поздравление. С каждым годом их становится меньше. Сегодня Илья-пророк. В этот день гремит гром, низвергается дождь, вместе с ним падает льдинка, и вода в реке становится холоднее. Но что-то не похоже, солнце над самолётом палит неустанно и в небе ни облачка.

Бортпроводница возвращается, в руках у неё нераспечатанная бутылка вина:

– От имени экипажа… наши поздравления…

Ну, это уж слишком. Я смущён… Распитие отложим до вечера.

Вот выдержки из газетных новостей 30 июля 2010 года, с которыми мы ознакомились в самолете:

«Огненные штормы, которые также называют огненными смерчами или огненными торнадо, возникают в очагах природных пожаров, разбушевавшихся на территории России, в предыдущие годы такого не наблюдалось, сообщили в МЧС РФ.

За сегодняшние сутки возникли более 700 пожаров. Но в результате работы пожарных и спасателей более 80 % пожаров ликвидированы.

Однако прогноз на ближайшие дни неутешительный: жаркая сухая погода будет стоять на протяжении нескольких дней на территории Центрального и Приволжского округов.

В результате перехода на населённые пункты сгорело 1257 жилых домов, без крова остались 2825 человек, которые размещены в 12 пунктах временного размещения.

По последним данным МЧС, жертвами природных пожаров стали уже 25 человек».

И хотя мы ехали в самое пекло, мы, по российской привычке, были убеждены, что нас-то эти страсти минуют.

И вот мы в Домодедово. Чем на родине хорошо, что здесь всегда готовишься к худшему. И ничто тебя особенно не удивляет. Автоматы по обмену денег не работают – ну, так что же, где-то же ведь есть банк. Из трёх дверей две закрыты? Так одна-то работает! Таксисты-бомбилы окружают плотным кольцом и загибают несусветную цену, а потом еще метров двести преследуют, чуть снижая – ну, так где-то тут есть автобус до метро. А вот и он! И даже с кондиционером. Тротуары всё же не профилированные, чемоданы приходится поднимать… Ну-у, завёл!.. Родине надо уметь прощать. Она-то тебе прощала.

В Москве дыма нет, но жара нестерпимая. В глотке пересыхает, и мы немедленно покупаем две бутылки тепловатой воды. Так и идём, прихлёбывая. Наша цель – Курский вокзал. Но вот к чему я был не готов, что в метро нет пандусов, лишь ступенчатые переходы. А в чемодане семнадцать килограммов, почти в шесть раз больше, чем мне дозволено. Ксюша, задыхаясь, тащит свои четыре багажных места да ещё успевает заботиться обо мне. Ну, так вы чего, граждане, кто вас неволит, путешествуйте налегке! Или сидите дома.

Но вот на Курском нас ждёт награда: поезд-экспресс на Нижний Новгород с единственной остановкой во Владимире стоит под парами, в кассе есть билеты, а в вагоне – кондиционер. Вместо сорока становится двадцать три градуса, и вот мы мчимся мимо дачных платформ, мимо посёлков и городков, попивая чай с домашними пирожками. За два с половиной часа пути мы не видели серьёзных пожаров, лишь местами где-то вдали висело дымное марево. И это укрепляло наш оптимизм. Но ровно до тех пор, пока мы не оказались на пустынной платформе станции «город Владимир» посреди целой сети железнодорожных путей. Ощущение было такое, что мы попали в горячо натопленную русскую баню, где преждевременно закрыли заглушку. Нос и глаза заволокла дымно-воздушная смесь, неподвижная и густая. А впереди вздымалась высокая крутая и крытая лестница, ведущая на переход. И конечно, без пандуса… ну, вот ещё, что за прихоть. Но зато ведь это Владимир, вон на холме в сизой дымке тускло светятся золотые главы Успенского собора!

Вверх мы как-то доволоклись, а вниз нам помогла молодая пара, случайно наткнувшаяся на нас в переходе.

– Ну, а теперь-то вам куда? – спросил мужчина.

– Так ведь на автобусную станцию.

– Вон она на горке. А куда едете?

– Нам, в общем-то, в Суздаль…

– В Су-уздаль?..

– А вы случайно не на колёсах? – спросил я.

– Мы-то?.. – он переглянулся со спутницей. – Ну, ладно, время у нас есть, пожалуй, вас довезём.

– А за сколько? – спросила Ксюша.

– Не знаю… мы этим не занимаемся. Сколько дадите, поехали.

И вот мы помчались по Суздальскому ополью, по мягким его холмам с раскаленной, потрескавшейся землёй, с редкими перелесками и деревнями, задёрнутыми перламутровой завесью, словно туманом.

– Где же горит? – спросил я.

– Из Коврова приносит. Пока ветер не переменится, так и будет висеть. – Помолчав, мужчина сказал: – А курить-то вам лучше бросить.

– А откуда вы узнали, что я курю?

– Так у вас астматический бронхит. Вы же хроник, что я, не слышу?..

– Вот это да-а!.. – восхитился я точности диагноза.

– Это моя специальность.

– Так вы врач?

– Мы оба врачи.

– Ну, и откуда едете? – спросила женщина, обернувшись.

– Мы-то?.. – замялся я. – Мы из Петербурга.

– У нас там дом в деревне, в четырёх километрах от Суздаля, – сказала Ксюша. – Знаете, Кидекша, Новосёлка…

– Вот, смотри-ка, из Петербурга к нам ездят, – сказал мужчина. – И давно здесь не были?

– Я была в прошлое лето, – сказала Ксюша.

– А я – тридцать четыре года назад, – пробурчал я своим прокуренным голосом.

– Тоже срок, – отозвался мужчина.

Так мы и ехали, удивляя друг друга.

Помолчав, женщина сказала:

– Нет, вы не из Петербурга. Вы из-за границы.

– Да, это так, – сказала Ксюша, смутившись. – Мы из Германии. А что, заметно?

– У вас другая интонация. Акценты другие…

О чём-то они ещё говорили, но я уже плохо слушал, потому что машина сбавила скорость и въехала в город. Он возникал передо, мной, дом за домом, из глубины прошедших десятилетий, будто нехотя освобождаясь то ли от дымной пелены, то ли от тумана моих снов, грёз и литературных фантазий. Годы не изменили его силуэта, только резче обозначили белизну церквей над зелёными кущами, прибавили красок и позолоты. А череда деревянных домов, утопающих в вишнёвых садах, так и застыла в тихом очаровании русского уездного города, чуждого модным веяниям и переменам.

И вот исход длинного-длинного дня (а точнее – трех с половиной десятилетий), знойный вечер, венец нашего путешествия. Мы сидим в Новоселке, в доме Наташи Корниловой, подруги Ксении. Из окна на другой стороне улицы виден наш дом.

– Я слышала, – говорит Наташа, обращаясь ко мне, – что у вас сегодня день рождения. Подарка у меня нет. Но я хочу преподнести вам… я думаю, вам будет приятно… я сохранила…

И передает мне табуретку из мосфильмовских досок, уцелевшую от нашего растащенного, растерзанного дома. Я чуть не заплакал и прижал табуретку к груди.

Вот чего жизнь с нами делает!

Я проснулся рано, по-стариковски, в полшестого утра. Кряхтя и прихрамывая, как и положено, вышел из калитки на улицу и оказался перед своим домом, сиротливо притаившимся в зарослях сирени на другой стороне улицы. Какой он крошечный по сравнению с соседними каменными хоромами, ещё недостроенными. Или с тем, в котором мы с дочерью остановились – трёхэтажным рубленым особняком. Но стоит прямо, не перекосившись, и смотрит на меня пристально и чисто своими тремя окошками. Так и смотрели некоторое время друг на друга. Я подошел, поклонился ему, но войти за металлическую сетку, которой он был ограждён, не получилось: за нею стояла матёрая, чуть не в мой рост, крапива.

Солнце, какое-то слепое, затянутое дымно-облачным маревом, висело над лесом, контур которого едва угадывался. Дым отечества скрадывал перспективу улицы и справа, и слева, при желании можно было вообразить, что это утренний туман, но в траве не было ни росинки. Дыхание тщетно искало привычной утренней свежести, но жить можно было и так, и даже кашель не беспокоил.

Я не спеша двинулся к «стрелке», туда, где в Нерль впадает речка Каменка – место, с которого и открывается поразивший меня некогда вид.

Немного не дойдя до меня, к дому Хромушиных сворачивает седобородый мужчина с двумя собачками на поводках, что-то знакомое чудится мне в складе его лица.

– Вы не Саша? – спрашиваю.

– Да. А вы кто?

– А я отец Ксени, Алёши.

– А, дядя Володя!..

Он улыбается, но останавливаться не расположен, дочь потом объяснит мне, почему.

Вот уже и седобородые называют меня «дядей». Он не знает, что в повести «Вот моя деревня», где пытался описать деревенскую «вольницу», я назвал его Гошкой Кувариным.

«Стрелка» и весь береговой откос, как и прежде, замусоренный, заросла кустарником, какими-то случайными сорными деревцами и, чтобы увидеть полную кидекшанскую панораму, надо было слегка сойти вниз. И вот, наконец, она снова предстала моему взору. Храмовые строения лишь слегка просвечивали сквозь дымную пелену, как когда-то, в детстве, просвечивали сквозь матовую бумагу переводные картинки. Я сел на лавочку и закурил.

Тяга моей дочери к новосельскому дому была, конечно, ностальгически-духовного свойства. Практического значения он не имел, жить в нём было некому. А вот приехать, окутаться сладковато-горькой печалью, попытаться удержать детство и всех, кто при этом был, услышать, вернее, почуять вкус, запахи и голоса того времени… Да кого же к этому не тянуло? Мнилось мне, что моё присутствие вместе с нею в деревне может заполнить некий пунктир в отношениях между нами, снять мучительную недоговорённость и этим как бы замкнуть круг.

– Ксюша, что же ты так долго прятала от нас папу? – спрашивает наша хозяйка Наташа.

– Ну, во-первых, он меня не любит…

Все, кто сидит за столом, смеются, видимо, не впервые слышат эту пластинку. Смеётся и сама Ксения.

А за столом в просторной и высокой, с бревенчатыми стенами комнате, кроме нас и Наташи, сидят три её дочери – Полина, Мила, Катя – и сын Коля. Но это ещё не всё. По лавкам, как сказано в поговорке, даже не семеро, а восьмеро: дочь Полины Лиза, грациозное существо одиннадцати лет отроду, и двое «мелких», как их тут называют, Милины сыновья – глазастики Стёпа и Петя. Казалось бы, какая наполненная семья – все возраста представлены, от тридцати пяти до полутора. Наташе всего-то чуток за пятьдесят, а так много успела сделать для себя и для государства. Но торжество материнства для Наташи не исчерпывается этим, вернее исчерпывается лишь наполовину. Ведь в Петербурге, откуда они все родом, у неё еще четверо! Четверо вполне самостоятельных сыновей. И судя по телефонным переговорам, с жизнью своей и делами вполне справляются. Господи, с одним-то намаешься, с двумя – и слов нет! А тут восемь душ. Восемь ртов. Восемь живых организмов. Восемь характеров.

И ведь язык не повернётся сказать, что мать этакого семейства, Наташа Корнилова, «измотана», «замучена», «заморена» или вообще сбилась с ног в круговерти проблем, которые, конечно, как в любой семье, есть и без их решения никуда не деваются. Сказать-то хочется как раз другое: смотрите, какая интересная женщина, статная, ухоженная, спокойная, с чувством женского достоинства, с сознанием уверенности в себе. Она – театральный художник, специальность её – сценический костюм. Карьера её вполне успешна. Теперь ей помогает Полина, тоже художник по образованию.

– Сдавали мы как-то театральный занавес в Минском театре, – рассказывает Наташа. – Худсовет принимает без замечаний, главреж доволен, вдруг он говорит: «А что это там за младенец в кулисах плачет?» А это мой двухнедельный Коля. Коленька, дай, я тебя потискаю… – привлекает она к себе младшенького, впрочем, тринадцатилетнего. – Ты же у меня самый маленький.

Коля уворачивается:

– Мама, ну, я уже большой… Это нехорошо для мужчины. От этого бывает… дядя Володя, как это называется?

– Инфантильность, – подсказываю я, вполне зная, что это такое.

Наташа смеётся:

– Вот так они и уходят.

И отпускает Колю.

Двадцать семь лет назад она приехала в Новоселку погостить у подруги, здесь встретила своего суженого, Сергея. Тут они и остались. Жили сначала в одном доме, потом купили другой – кирпичную лачугу нашей соседки тёти Кати, которая постоянно жила в Иваново. Отважные, надо сказать, были люди, масштабные, если ещё при социализме, в 1983 году спроектировали не какой-нибудь дачный домик с верандой, а трёхэтажную хоромину на большую семью. (Впрочем, и семейный проект был адекватен архитектурному). Получился самый красивый дом в нашей деревне – с островерхой крышей, с высокими решётчатыми окнами, на фундаменте из дикого камня. Что-то есть в нём от скандинавских шале. Ветерок, я думаю, дул с северных морей. Сергей был капитаном морского сухогруза. Говорю «был». Потому что три года назад его не стало. Он погиб не в море, а на суше от сердечного приступа. От него остался дом, семья и дубовая роща. Десяток коренастых тёмно-зелёных дубов, выращенных им когда-то на ленинградском подоконнике из желудей, мощно произрастают на участке позади дома. И меж ними пронзительно стройные светящиеся сосны. И от того кажется, что в воздухе всё время звучат две струны: басовая и альтовая.

На другой день ещё два местных жителя признали меня «дядей». Но сначала я сам нашёл себе «тётю». Это была морщинистая старушка, вдова Володьки Морозова, благодушного пьяницы и матерщинника, который ещё в семидесятые годы пропил свою жизнь. Все её звали «тётей Любой» и уважали за добрый нрав. Я в прежние времена звал её просто Любой, а тут поддался общественному этикету, но она быстро вернула меня на место.

– Так ты, наверное, не моложе меня?..

Оказалось, что всё-таки на четыре года моложе.

Я попросил у неё какую-нибудь старую косу, чтобы убрать крапиву.

– Пойдём, я дам тебе косу.

Когда пришли, она уточнила:

– Косу я тебе не дам, ты её посадишь, а вот бери серп.

Вот тут и появился «племянник».

– Дак это Алёшкин отец, дядя Володя, так, что ли?..

– Вот именно.

Был он мой тёзка, значит, Володька Морозов-младший. От родителя он унаследовал не только имя с фамилией, но и умение с утра находить выпивку, а по этой причине был слегка навеселе.

– Володька, – сказал я, – может, ты мне скосишь? Я заплачу.

– Конечно, скошу, о чём разговор!

– Ну, так пошли.

– Но не сегодня. Завтра скошу. Чего там косить-то, раз плюнуть.

– Ну, так, может, сегодня?

– Нет, завтра.

– А сегодня чем занят?

– Сегодня-то?.. – Он усмехнулся самодовольно. – Сегодня пить буду. А завтра приду. Косить-то там нечего…

– Да не придёт он. Теперь это на две недели, уж я-то знаю, – беззлобно откликнулась Люба.

Она и на мужа не злилась, когда он бросал её в самый разгар огородной страды.

Солнце пекло нещадно, воздуху не хватало, и я часто прерывал работу, уходя в тень, а серп оставлял на траве. Тут его и приметила Люба, гулявшая неподалёку:

– Серп-то тебе больше не нужен? Я заберу его, он у меня знаешь откуда, из Кировской области привезён после войны, нам там выдавали…

Так я и остался со своей крапивой.

Потом пришёл Мишка, тоже моего Алёши приятель.

– Я был помладше его, сильно мы не дружили… Но курить вместе начинали, да-а… вон там, в церкви.

– А крапиву ты мне не поможешь скосить?

– А я сейчас на рыбалку, дядя Володя… Там посмотрим, вы заходите… – И уже на ходу, обернувшись: – Лучше заходите с вином!..

Раньше всех от лёгкого заработка уклонился седовласый Сашка Хромушин, который первым распознал во мне «дядю». О том, что он выкосит участок, а заодно снесёт старый сарай, Ксюша договорилась с ним по телефону ещё из Германии. Но увидев свой дом, буйно заросший по самые окна, она искренне изумилась.

– Саша, что же ты не сделал, ведь ты обещал! – вскричала она при встрече.

– Обстоятельства переменились, – буркнул мой герой, не останавливаясь, не снисходя до объяснений.

В том, что обстоятельства и впрямь сильно переменились в этой некогда образцовой зажиточной семье, я-то заподозрил ещё накануне, увидев покосившийся забор, заросший бурьяном.

Да-а, погорячился я когда-то, сочиняя повесть «Вот моя деревня», живописуя нашу деревенскую «вольницу» в идиллических тонах. Ну, так был-то я начинающим и писал, как принято было тогда, «в назидание». Была вольница, вольница и осталась.

– Да что вы маетесь, – сказала Наташа. – Крапиву вам мой Коля скосит. Коля, доставай бензокосилку!

Коля, новый мой друг, впрягся в бензокосилку, помахал, сколько было сил, прямо скажем, старался, но быстро умаялся.

В конце концов, с крапивой расправились рабочие с соседней стройки, что шла рядом с нами, на бывшем участке Юрки Богатырёва. Скошенное они забрали с собой на прокорм свиньям. Стройка была церковная, заказчиком считался отец Виталий, священник церкви Михаила Архангела на Михалях, что при въезде в Суздаль. По пути в Кидекшу от реки Каменки было видно, как она там, вдали, за Владимирской дорогой светится золочёными маковками и куполами.

Ах, как радостно после очень долгой разлуки, когда кажется, что все о тебе и думать забыли и даже не задаются вопросом, живёшь ты на свете или уже нет, встретить людей, которые открывают тебе объятия, да ешё говорят, что нет, не забыли, читают твою новую книгу, и на месте не могли усидеть, узнав, что ты здесь.

Вот так, в сиянии улыбок, в восторженных восклицаниях встретились мы с четой Осетровых из Кидекши, Андреем и Леной, когда они вышли из машины возле Наташиного дома. Ксения-то виделась с ними и в прошлом году, а я, пожалуй, тридцать пять лет назад.

– Нет-нет, – говорит Андрей, – мы виделись с вами и позже, во МХАТе, где я работал старшим энергетиком, а вы читали на труппе пьесу «Колея», и после чтения я к вам подошёл, помните?..

Помнил, но смутно. Было это в прошлом веке, году в 86-м.

Андрей и мой Алёша в молодости дружили. Дружили крепко, так что, по словам Алёши, даже «кровью расписывались» в том, что они братья по духу. Андрей был коренным суздалянином, сыном известного художника-реставратора Александра Андреевича Осетрова, работавшего в музее. А мой Алексей, уйдя из семьи, жил одно время со своею барышней в Новосёлке, работал официантом в суздальском ресторане, а после работы играл в ансамбле. И вот на очередной день рождения он пригласил суздальского друга Андрея и подругу детства из Кидекши Лену Шипунову. Вот здесь, в нашем домике напротив, лет тридцать назад они и познакомились. И с тех пор не расставались. У них бо-ольшая семья! Страшно сказать, двенадцать детей! И по слухам, семья счастливая.

Андрей ныне священник. Отец Андрей служит в церкви святого Стефана в Кидекше, в той, что была построена как «зимняя» в 1780 году рядом с храмом Бориса и Глеба. А Лена, стало быть, не только многодетная мать, но и матушка.

Лену-то я знал с детства, у меня на глазах, можно сказать, выросла.

В том же году, что и мы, в 1966, московская семья Голядкиных купила крестьянский дом в Кидекше, на берегу Нерли, на самом краю села. Это были две сестры – Наталия Дмитриевна и Ольга Дмитриевна, типичные коренные москвички с Патриаршьих прудов, наследницы разорённого старомосковского быта, фрондёрства, аристократизма и, поневоле, толстовской идеи опрощения.

Приезжал к ним брат, Андрей Дмитриевич, бывший зэк с большим стажем, так называемый, «повторник», то есть отсидевший первый срок ни за что, а второй за то, что отсидел первый. Он приходил иногда ко мне в Новосёлку, и мы с ним проводили время в беседах. Он не винил и не осуждал тех, кто сломал ему жизнь, а лишь растерянно улыбался, как бы говоря: «вот видите, как всё неудачно получилось».

У Наталии Дмитриевны была дочь Маша, у Маши росла дочь Лена. Красавица Маша, статная, высокая, гордая, с длинной косой, создавала новую тогда у нас в стране науку экологию. Поэтому Лена жила всё лето с бабушками. В какой-то поездке Маша попала в транспортную аварию, из которой ее извлекли со сломанной шеей. Закованная в гипс, она лежала в одной из московских клиник в жутком состоянии духа от ожидавших её перспектив, так что лечащий врач был не на шутку встревожен и профессионально её подбадривал. Но его профессионального умения не хватало, и тогда, согласно легенде, он позвал на помощь своего друга Сашу Дулова. Будучи автором и исполнителем довольно популярных песен, друг, молодой и самонадеянный, явился с гитарой. Это в те времена тоже было новым и весьма престижным в интеллигентной среде занятием. Саша посвящал ему только досуг, поскольку занимался научной работой в области химии и был кандидатом наук.

Пел он ей, конечно, «Хромого короля», песни на стихи Горбовского, Шефнера, Рубцова, Кушнера. Пел песни и на собственные стихи. Так он приходил в больничную палату каждый вечер, и понемногу Машина депрессия, как и следовало ожидать, отступила.

Закончилась эта история как в доброй сказке: Маша выздоровела, стала его музой и женой и родила ему сына.

Мы приехали, когда Саши Дулова в живых, к сожалению, не было. Он покоится на маленьком кладбище в Кидекше, согласно его завещанию.

– Знаете что, – сказала Лена. – Я имею от мамы поручение. Она просила меня привезти вас к ней, это в пяти километрах отсюда, в Минчакове. Там есть несколько домиков, один она предоставит в ваше распоряжение, и вы сможете жить в нём, сколько захотите.

Мы с Ксеней и Наташей переглянулись.

– Конечно, поезжайте, – сказала Наташа.

– Ну, насчёт жить… это вряд ли. Всё-таки тут дела. А навестить Машу нужно обязательно!

И мы поехали. Отец Андрей и матушка Елена повезли нас через старинное село Глебовское, через славный город Суздаль, мимо Спасо-Евфимиева монастыря и далее по Ивановской дороге. Повсюду, сколько хватало глаз, стоял дым, но в машине был кондиционер, и мы, наконец, продышались.

На опушке молодого соснового леса, возле деревянного коттеджа стояла высокая, статная Маша Черкасова, красивая, гордая, как и прежде, только вдвое старше, чем я её знал.

– Как жаль, – воскликнула она после приветствий, – что вы не увидите наших пейзажей, наших великолепных далей!

Но и сквозь дымную пелену можно было понять, какая здесь раскинулась красота. Волнистая равнина, кое-где тронутая кустарником, уходила к речному берегу и далее к лесам, мутный контур которых едва очерчивал небесную линию. Здесь же, в молодой сосновой поросли, прятались несколько незатейливых домиков, образуя крошечную колонию, происхождение которой Маша скоро нам объяснила.

На вечернюю трапезу мы устроились за длинным самодельным столом позади Машиного дома и, не переставая удивляться чуду этой нашей нечаянной встречи, сбивчиво и торопливо рассказывали друг другу о новостях.

Первой и главной темой был, конечно, безвременный уход Саши Дулова. Здесь они вместе жили, здесь он создавал свои песни, эти пейзажи и эти сосёнки принадлежали также ему, равно как Маше. И место это стало, по сути дела, Сашиным мемориалом. Дом увешан его фотопортретами, выполненными Машей (оказалось, что она замечательный фотохудожник), у неё даже есть отдельная келья, где она каждый день, в полутьме, остаётся наедине с его голосом. Говорит она о нём так, что, кажется, будто он где-то неподалёку, сейчас придёт, возьмёт гитару и запоёт песни, которые когда-то вернули её к жизни. Ну, а 15 мая, в день Сашиного рождения, Маша проводит здесь музыкальный фестиваль. Приезжают друзья из Москвы, постаревшие барды, убелённые сединами «шестидесятники», собирается молодёжь всей округи, в этом году было человек двести, и вот так, в условиях туристского слёта, проводят они, припеваючи, один день, потом второй, а то и третий.

– Ну, а откуда же домики?

– А это наша премия, – ответила Маша. – Премия за проект по Суздалю.

Тут, чтобы что-нибудь понять, надо соединить воедино застольные сбивчивые рассказы с тем, что я позже вычитал в интернете.

В молодые годы Маша Черкасова писала диссертацию по экологическим проблемам Алтая, работала в Институте охраны природы, редактировала «Красную книгу СССР». Ну, а в новые времена, на волне перестройки, будучи человеком независимым и правдолюбивым, отважилась организовать Центр независимых экологических программ (ЦНЭП). Её соратниками в этом деле были такие же амбициозные, как она, молодые учёные – биологи, химики, медики. И надо же, им удалось отклонить грандиозный проект Катунской гидроэлектростанции в Горном Алтае, доказав, что он экологически и социально опасен. Потом они взялись за экспертизу проекта высокоскоростной магистрали Москва-Петербург. А дальше замахнулись на экологические последствия космической деятельности, проблемы здоровья детей, ну, и так далее. И всюду их экспертные оценки глубоко расходились с официальными данными. Центр получил известность в международных экологических организациях. Мария Черкасова была назначена координатором Евразийского отделения Международной сети «Здоровье детей, окружающая среда, безопасность». Потом стала лауреатом премии «Глобал-500» – программы ООН по окружающей среде. Её, кроме того, номинировали в программу «25 женщин мира – лидеров экологического движения».

Но надо признаться, что отдельной, почти личной болью директора Центра была Суздальская земля. Желающих похозяйничать, поэкспериментировать в этом заповедном крае было немало. Шальные деньги новых миллионеров требовали эффектного вложения. И когда европейский Фонд по сохранению природного и культурного наследия объявил конкурс на проект природно-культурного парка «Суздальская земля», разработка ЦНЭПа была признана лучшей и получила первую премию. А далее независимые экологи создали Суздальский детский экологический центр и повели интереснейшую работу по школам. Вот по этой причине, когда они обратились к местным властям с просьбой выделить им участок земли для строительства небольшой научной колонии, их просьбу уважили. На деньги, полученные в качестве премии, они и построили эти домики.

Пока мы выясняли эти подробности, из тёмных сосновых зарослей возникла пожилая интеллигентная дама, которая была представлена как Надя, учёный-лесовод и, что само собой разумелось, независимый эколог. И разговор тут же естественным образом перекинулся, словно огонь на сухое дерево, на злободневную тему пожаров. Уж они-то знали, о чём говорили, Маша и Надя. Доставалось и Президенту, и депутатам, и чиновникам, и научным экспертам, продавившим такой преступный «Лесной кодекс», последствия которого мы, как и миллионы людей, ощущали сию минуту в своей гортани. Разошлись мы далеко за полночь. Мы с Ксеней ночевали в Машином доме, а она ушла в свою келью, к Саше Дулову.

Последний стих, который был записан женой Дулова с его слов, звучит так: