…Вот уже неделя, как я вернулся из Нью-Йорка, но ни днём, ни ночью впечатления увиденного не покидают меня.

Будто снова поутру я выйду на мой Остров Рузвельта, что напротив Манхэттена, снова увижу связывающий берега Ист-Ривер гигантский мост, и плывущую над ним, подчас в облаках, кабину подвесной канатной дороги. Будто снова войду в метро – сложное и непонятное, завораживающее лабиринтами направлений и пересадок, – и начнётся новый день в этом потрясающем своей необычностью городе.

…Америка меня интересовала в юности. Мой дядя, занимавший руководящий пост в ОБКОМе, имел возможность выписывать журнал «Америка».

На страницах этого журнала я мог видеть антипод Советского Союза, представляемый самой Америкой, а не советским радио, телевидением, или газетами. Особенно меня впечатляли фотографии автострад с их эстакадными переплетениями, напоминавшими мне марсианские каналы. Америка, расположившаяся на страницах журнала, удивляла, заставляла анализировать и пытаться понять её шире, чем то́ можно было увидеть на страницах журнала…

Но мечтать о поездке в Америку я не мог, уже потому, что в те времена вряд ли у кого, вообще, могла существовать такая мечта – увидеть Запад собственными глазами. Я знал, что это невозможно.

Однако, соблазн узнать из «первоисточника», что же на самом деле представляет собой страна «марсианских каналов», меня не покидал.

Английский звучал мне музыкой Биттлз. Но еще больше я любил английский с горловым американским «R».

Случая общения я не упускал. Как-то в Москве, когда мы студенческой группой отмечали в ресторане «Арбатский» завершение сессии, я пригласил на танец девушку из американской тургруппы за соседним столиком. Затем я пригласил её в нашу компанию, и она провела с нами весь вечер. По-английски говорил только я (тогда им занимался), и все вопросы проходили через меня. Каждый хотел что-то спросить о жизни в Америке.

Вспыхнувший так внезапно всеобщий интерес к девушке из Америки не мог не тронуть ее. Мы расстались давними друзьями. На прощание она оставила мне свой адрес.

Я не был уверен, что такая переписка возможна. Однако письма пошли. Каждое новое письмо из Америки для меня было событием. Я с увлечением писал на английском.

Та встреча в Москве тронула ее не меньше, чем меня. Она писала мне после возвращения: «Каждый раз, когда слышу пролетающий над домом самолёт, я представляю себя на пути в Россию, – снова вижу золотые купола церквей, и вспоминаю нашу встречу».

Ее звали Лорри. Переписка обрела романтические тона. Я с нетерпение ждал её писем, как и она – моих. Мы обменивались пластинками: она мне присылала Элтона Джона и Биттлз, а я ей – Песняров, называя их «русскими Биттлз»… Она мне вышивала мне рубашки с картинами прерий и ковбоями. Я ей посылал палехские брошки и хохлому.

В те времена противостояния Востока и Запада, письма приходили подвскрытыми. Некоторые однокурсники спрашивали меня: «А разве разрешается переписка с Америкой?».

Я пожимал плечами, – сомнения и опасения у меня, конечно, присутствовали, но слишком велик был мой интерес.

Я делился с нею своими планами на будущее, будто с невестой. Она собиралась пригласить меня в гости, но переписка прервалась…

А на одном из конкурсов Чайковского я целый месяц встречался с американской пианисткой Эмили М. В дни конкурса Московская консерватория становилась центром музыкального мира планеты, и прилегающие к ней улицы с утра до вечера бурлили движением молодых талантов, съехавшихся сюда со всего мира. Я слушал их на сцене, а после выступлений подходил к конкурсантам с вопросами. Мне хотелось знать, как понимает музыку «русских просторов» музыкант, не знающий России, русской природы, что он чувствует, исполняя, к примеру, «Осеннюю Песенку», или «На Тройке» из «Времен Года» Чайковского, входящих в обязательную программу конкурса. И особенно мне хотелось понять в этом отношении музыканта из страны – «антипода», Соединенных Штатов Америки.

Я был восхищен игрой Эмили на сцене… К тому же это была и очаровательная девушка. Я полагал, что за дни конкурса у нее наверняка появится немало поклонников. Но каждый раз, когда я звонил ей, она находила время для встречи со мной.

Прогулки Москве, общение на английском… с американским акцентом, творческая атмосфера конкурса – не могли не предрасполагать к мечтам…

В день её отъезда в Нью-Йорк мы встретились у гостиницы «Россия». На прощание она принесла мне свою официальную фотографию участника конкурса – с подписью и теплыми словами на память.

Из автобуса с американской делегацией, готовой к выезду в аэропорт, ей подавали знак присоединиться. Она предложила мне поехать с ними, но я отказался, – побоялся слишком заметного контакта. Но тут же об этом пожалев, поехал за ними в аэропорт своим ходом. Однако, там никого нашел…

Её писем из Америки я так и не получил…

Звонит мне из Монреаля мой друг Миша и спрашивает, могут ли они всей семьей приехать к нам во время школьных каникул? Их дети захотели увидеть Париж.

Миша – мой большой друг по Москве. Он моложе меня почти на десять лет. Мы встретились с ним – тогда начинающим аспирантом физмата МГУ – на курсах французского языка. Я тогда только начинал свою врачебную деятельность, по окончании мединститута.

Тонкий, высокий, супер-интеллектуальный, – таким я увидел его, придя на курсы.

Однажды спрашиваю его, как согласуется такое-то слово. Он посмотрел на меня с недоумением так – что мне сразу стало неловко за, видимо, глупый вопрос. Открыв мне соответствующее правило в грамматике, он непонимающе заметил: «Ведь мы же это уже проходили!..».

Для него – раз сказанное, откладывалось в голове навсегда. И я тогда подумал, что с таким уж – не подружусь. Однако все получалось иначе.

Язык он изучал с математической точностью употребления правил и постановки произношения. Они записывались в его памяти, словно вводимая в компьютер программа. В процессе освоения языка он шел намного впереди всех в группе.

Однажды после занятий, в канун Нового Года, я пригласил в гости всю нашу группу, где всех ждал сюрприз – живой носитель, а точнее, носительница изучаемого нами языка. Каждый мог опробовать себя во французском – не по учебному, как на курсах – а словно оказавшись на родине языка, и где мог говорить о Франции с «первоисточником».

Такие вечера у нас дома стали частыми – по праздникам, да и просто так. Интересы всех в нашей группе сходились очень во многом – больше, чем то было, скажем, в школе, или студенческих группах. На такие языковые курсы приходили, по большей части, молодые люди по окончании вузов: аспиранты, как Миша, или уже начавшие работать их выпускники. Были также и студенты вузов, и школьники старших классов. В общем, на них приходили те, кому хотелось расширить свое представление о мире, и кто мечтал о новых горизонтах… Эти встречи стали душой наших курсов, а наш дом – частицей самой Франции с ее обычаями, праздниками, и безусловно, особенностями ее кухни…

Что касается Миши, то его математическая логика оценок окружающего мира, меня все больше очаровывала. Она дополняла мою эмоциональную составляющую восприятия всего окружающего…

Моя же эмоциональность, я знал, дополняла его аналитическое видение мира.

И еще, я полагал, что в такого симпатичного парня, с головой будущего Эйнштейна, должна влюбляться каждая девчонка – что мне весьма импонировало, находясь рядом с ним…

Его же привлекала моя контактность – с девушками, конечно… Ведь в отличие от меня, до того, как что-то сказать, ему нужно было сначала точно просчитать ход своей мысли, и предвидеть последующий ответ. Поэтому в контактах он был очень собранный и, соответственно, не самый быстрый.

Но однажды он представил мне девушку, такую же, тонкую, как он сам. И когда после этого он спросил меня, «…и как она тебе?», я ответил, что – очень даже в моем вкусе.

В то время Оля, так звали девушку, была студенткой факультета журналистики МГУ. Уже само слово «журналистика» означало для меня что-то возвышенное и избранное…

В общем, Оля в дальнейшем, стала Мишиной женой. Возможно, тот мой положительный ответ на вопрос о ней, сыграл свою роль…

После аспирантуры Мишу взяли в один крупный институт разработок на оборонку. Он занимался методикой обнаружения подводных лодок «противника», был «невыездным».

А с началом семейной жизни он, по подсказке и примеру своего начальника, решил приобрести загородный домик в русской глубинке, неподалеку от Суздаля, – домик-сруб умершего лесника, куда однажды мы всей компанией отправились на Мишино новоселье.

Дорога по Ярославской трассе была не ближний свет, но живописная, особенно во Владимирской области. Силуэты то голубых, то золотых маковок церквей пробудили во мне воспоминания о памятной поездке студенческой группой в Суздаль. Как тогда, я с благоговением созерцал пейзаж истоков земли русской.

Немало фотографируя в пути, я добрался до места уже затемно. Пир был в разгаре. Пылала жаром русская печь. Мне налили стакан. Всю ночь мы праздновали Мишино новоселье.

Такие поездки в деревню на выходные стали частыми. Я любил этот переход всего за несколько часов машиной, от шумной Москвы – к девственной природе. Эта свежесть и яркость деревенского цветения меня невольно переносила ощущением в далекое прошлое, когда на детсадовских клумбах, детворой, мы рассмат ривали удивительных форм и раскрасок цветочки – будто видели в них живые существа. И это ощущение «родом из детства» мне возвращалось с каждым новым приездом в Мишину деревню.

Уезжая после десяти лет московской жизни в Париж, я с тяжестью на душе думал о том, что таких как он, да и других – появившихся у меня в Москве друзей, там уже не будет.

Друзьями мы с Мишей, конечно, оставались – хоть и на расстоянии. Но в каждый мой приезд в Москву я останавливался у них, и непременно, совершал с ними «паломничество» в их деревенский дом.

А в начале девяностых, мы снова с ним, географически сблизились: Миша получил контракт на работу во французском городе Брест – по его же научной тематике.

О Франции он всегда мечтал, французский он знал досконально, с тонкостями, и на работе его ценили. Однако с продлением контракта после двух лет работы ему не повезло: ужесточились правила на продление виз, и он должен был вернуться в Москву.

Но это возвращение оказалось временным…

Дело в том, на Мишу с Олей выпала нелегкая доля: у сына, вскоре после рождения, выявилась серьезное неврологическое заболевание. И хотя после операции болезнь стабилизировалась, гемипарез оставался. В это сложное время перехода России к рынку нужно было серьезно думать о будущем ребенка. От кого-то они узнали, что во франкоязычной Канаде, для детей-инвалидов созданы особо благоприятные условия. Вот, они и решили, ради будущего их сына, попытать счастья там. И судьба им благоволила: ситуация с Даниилом, складывалась позитивно, а чуть позже у них родилась дочка. Сейчас Лизе уже десять лет.

С Мишей мы продолжали время от времени встречаться – то в Москве, когда наши поездки туда совпадали то когда он ездил с нами кататься на лыжах в Альпы. Но я у них в Монреале никогда не был.

Договорившись об их будущей поездке к нам в Париж, мы уже почти попрощались с Мишей, как он задает мне встречный вопрос:

– А вы-то сами, не хотите к нам приехать? Осень здесь – очень красивое время года! Пофотографируешь!.. Да и мой день рождения, заодно, отметим…

Я не был готов к ответу – слишком неожиданной мне показалась идея нового для меня отпускного направления. Однако, вспомнив о необходимости «добить» остающиеся дни отпуска этого года, я подумал, а почему бы, в самом деле, не воспользоваться представившимся случаем – съездить в гости к Мише и увидеть новый мне континент?

В общем – ответил, что подумаю.

С каждым днем, идея увидеть осень в Канаде, и встретиться с Мишей, все больше овладевала мною.

Спросил на этот счет у Анн.

– Почему бы и нет? – говорит. – Поезжай! Увидишь там, за одно, и свою мечту – Америку…

Сама Анн, вот уже несколько лет, не может уезжать из Парижа – разве, что на пару дней – из-за необходимости ухода за своей девяностотрехлетней матерью. Таким образом, я был волен выбирать любое на свой вкус направление моих отпускных поездок.

Миша советовал мне приехать в первые две недели октября, – самое подходящее, на его взгляд, время для фотографии осени в Канаде. Он даже гарантировал это, – ведь все его дни рождения, приходящиеся на этот период, проходили, с его слов, при исключительно хорошей погоде.

Дело с поездкой начало продвигаться: на работе, хоть и не совсем уверенный, что поеду, я все-таки, поставил себе в графике отпуск на первые две недели октября.

Я убеждал себя в том, что нет смысла отправиться в традиционном для меня направлении – Курск, или Москву, – ведь я уже побывал там этим летом на 35-летии выпуска института, и впечатления были еще свежи. Я настраивался на Канаду.

Правда, мои девчонки хотели, чтобы остающиеся до конца года отпускные дни я провел у них в Берлине. Только оказалось, что одной из них в этот период там вообще не будет, а у другой – работа. То есть, я видел бы из них только одну, и лишь вечерами. Но оставаться в Берлине целыми днями наедине с собой не очень хотелось – ведь я его уже достаточно исходил – в то время как, если поехать в Монреаль – оттуда, можно будет добраться и до Нью-Йорка… Ведь это всего в шести сотнях километров – вроде, как до моего Курска от Москвы, что – так просто. К тому же, в это время в Нью-Йорк приезжает Нина, моя приятельница по взаимному интересу к творчеству Анны Нетребко… Нина следует за всеми выступлениями певицы – где бы то ни было. И на этот раз она приезжала в Нью-Йорк на «Аиду» – с Анной на сцене Метрополитен-Опера.

Когда я написал Нине, что подумываю о поездке, она, чтобы подтолкнуть меня к решению, пообещала раздобыть мне билет на спектакль, при содействии ее приятелей Анны и Юсифа.

«Ко всему прочему, Нина – не новичок в Нью-Йорке, знает его, – и с нею мне будет интереснее, чем одному, знакомиться с городом» – рассуждал я.

В общем, аргументы в пользу проездки к Мише и затем в Нью-Йорк, перевесили – идея захватила меня окончательно.

Оставалась лишь неделя до октября. Надо было решаться. Я начал анализировать варианты авиарейсов. Прикидывал, каким образом буду добираться из Монреаля в Нью-Йорк: автобусом – чтобы заехать на Ниагару, или же прямиком – на самолете? Рассудил, что если поеду через Ниагару, то у меня останется совсем мало времени на Нью-Йорк, – ведь в Канаде, кроме Монреаля, мне предстояла еще и поездка в гости к квебекской подружке моих девчонок Елене, которая с своим парнем собиралась организовать мне небольшой поход в горы.

В общем, вернувшись однажды с работы в более решительном расположении духа, я поставил точку над «і», купив билет на самолет до Монреаля, с обратным вылетом домой из Нью-Йорка.

Теперь надо было всерьез взяться за подготовку к поездке.

Я рассматривал карту Канады, Америки, план Нью-Йорка.

Надо было решить, сколько дней я пробуду в Монреале, и сколько в Нью-Йорке.

Миша, побывавший с семьей в Нью-Йорке год назад, утверждал, что более трех дней там делать нечего. Нью-Йорк ему не понравился. Но я сомневался в объ ективности его суждений. В итоге я решил: пять дней – на Монреаль, и пять – на Нью-Йорк.

Далее, нужно было искать жилье в Нью-Йорке. В Монреаль-то я ехал на все готовое. Меня там ждали, но – не в Нью-Йорке.

«Хотя…»

Я вспомнил о моих юношеских связях с Америкой. Я вспомнил о Лорри, об Эмили, подумал, что если бы я поехал туда в те времена – меня бы и там наверняка ждали…

Надо сказать, что несколько лет назад я нашел их странички Фейсбука.

Тогда, я так и не решился дать им о себе знать, посчитав неуместным сделать это без особого на то повода.

«Однако, сейчас ситуация была иная. Первая поездка в Нью-Йорк, в Америку – это значительное событие, что вполне могло объяснить проснувшуюся память…», – думал я.

Все более проникаясь идеей встречи, я вновь разыскал их странички Фейсбука.

На фотографиях Лорри выглядела вполне той же, какой я её знал: худощавая, с короткой, как и в те годы прической, и даже без морщин.

Как-то, в конце восьмидесятых, я попробовал ей написать – на прежний адрес. И мне пришел ее восторженный ответ, правда – под другой фамилией… У нее были две дочки – того же возраста, что и мои. Она преподавала в школе искусствоведение.

Она писала, что была очень рада моему письму, и тому, что наша переписка возобновилась…

Но вскоре мы уехали во Францию, и в буднях новой жизни, о переписке я забыл.

На ее фотографиях, что открылись мне теперь в Фейсбуке, Лорри пеленала двух младенцев, судя по всему – внуков. Она по-прежнему жила в Ричмонде.

Ричмонд мне представлялся географически находящимся севернее Нью-Йорка, и я подумал, что если из Монреаля в Нью-Йорк я поеду автобусом, то по дороге можно будет сделать короткую остановку в Ричмонде, и узнав об этом, Лорри наверняка предложит мне встречу».

Но до того, как взяться за письмо, я решил, удостовериться в правильности моих представлений о географии Америки. Оказалось, что я ошибался: открыв карту, я увидел, что Ричмонд находился не между Монреалем и Нью-Йорком, а куда дальше за ним. На такой крюк у меня тоже не хватало времени. Вариант отпадал.

Я открыл страничку Эмили. Она была представлена все той же фотографией, что и несколько лет назад – с двумя крохотными собачонками в руках. Создавалось впечатление, что с того времени Фейсбук она не посещала. Правда, ее журнал пополнял недавний мужской комментарий: «Ты по-прежнему так же прекрасна!».

Я всматривался в её черты, искал сходство с той Эмили, что знал – но не находил.

«Являлось ли причиной тому то, что из брюнетки она «превратилась» в блондинку, или, просто, фотография такая получилась?» – я не мог сказать.

Впрочем, мне было все равно, какая она сейчас внешне – та же, или не та. Главное – что это была она.

Кстати, ее фамилия не изменилась…

«Неужели – одна?» – возникал естественный вопрос.

Атмосфера Конкурса, встречи с Эмили между прослушиваниями, все отчетливее всплывали перед глазами. Я взял с полки брошюру конкурса пианистов, и нашел посвященную ей страничку. Я пересмотрел её конкурсную программу, пролистал странички других пианистов. Казалось, что все это я видел совсем недавно. Тем не менее, с тех пор минуло сорок лет.

Я разыскал в фотоальбоме фотографию Эмили, что она подарила мне перед возвращением домой, перечитал её строки на память.

Порой, начинало казаться, будто то прошлое, когда звонил ей, договаривался о встречах, нежданно вернулось смешиваясь с моим настоящим – и так значительно, что уже совсем не казалось неуместным написать ей.

Я открыл её страничку Фейсбука и принялся за послание, мысленно давно созревшее:

Я указал даты моей поездки, и отправил письмо – сразу же почувствовав душевное облегчение.

Что же касается жилья в Нью-Йорке, то дочки посоветовали мне искать его на сайте «Airbnb».

Но какой выбрать район? Манхэттен – центр Нью-Йорка, или Бруклин – по ту сторону пролива Ист-Ривер?

Побывавшая в Нью-Йорке дочка, уверяла меня в том, что жить на тридцатом этаже небоскреба в шумном Манхэттене мне не понравится.

Я переключился на поиск жилья в Бруклине, но затем понял, что каждый раз тратить время на метро до Манхэттена – а именно там сконцентрировано все самое интересное по Нью-Йорку – не рационально.

Я долго тянул с выбором, словно ждал до последнего, приглашения Лорри, или Эмили.

…Кстати, от Эмили, ответа на мое послание неделю назад так и не пришло. Я решил, что она в самом деле не заходит в Фейсбук, или просто, не находит нужным мне отвечать.

Просматривая в очередной раз предложения жилья, я нашел интересный вариант на островке Roosevelt Islande – что в проливе Ист-Ривер между Манхэттеном и Бруклином. Я рассматривал детали острова на фотографии со спутника. Небоскребов здесь не было – простые дома. И станция метро находилась совсем поблизости от предлагаемой квартиры. Сам Манхэттен с островом разделяла всего одна остановка метро. Имелся даже запасной вариант связи: канатная дорога через Ист-Ривер.

Рекламное наименование квартиры, «Моя солнечная комната на острове Рузвельта», меня окончательно подкупило, и я решился на бронирование.

От хозяйки, по имени Лэди, я получил необходимые данные для связи.

Моя американская Vista-Visa и канадская виза AVE – были готовы. Вещи – уложены.

Оставалось только расслабиться в ожидании дня вылета.

Самолета я всегда побаивался. Сомнения усугублялись тем, что на этот раз предстояло впервые лететь над океаном, то есть – возможности аварийной посадки уже не будет… Начал вспоминаться печальный случай рейса Рио – Париж над Атлантикой…

«А ради чего я, собственно, принимаю такой риск? – появлялись сомнения. – Ведь, хоть и говорят, что риск на авиатранспорте ничтожно мал, но он все-таки, есть… И где гарантия того, что он не придется именно на тебя?.. Тогда, какой смысл рисковать ради каких-то десяти дней отпуска? Ведь и здесь можно хорошо провести время: снимал бы, к примеру, ту же осень в Париже».

По мере приближения даты вылета эти мысли все больше омрачали настроение.

Сестра успокаивала меня по телефону из Курска:

– Ну слышал ли ты когда-нибудь, чтобы самолеты те, что летят в Америку – падали?!

Ее слова меня не очень успокаивали.

Я думал, что Миша, который все знает, успокоит меня больше. Но он отвечал мне по-научному трезво:

– Да все может произойти… Может, к примеру, наступить усталость металла – и крылья отвалятся. Или же самолет попадет в зону турбулентности и не справится с управлением… А то, просто-напросто, пилот сумасшедший окажется – вроде того немца – с Люфт-ганзы… И птица в двигатель может попасть – даже на высоте… Горные утки, как известно, способны подниматься до потолка крейсерского режима полета…

Возможно, он просто подшучивал надо мной, но я принимал это за «чистую монету» – ведь его представления астрофизика о случайностях и закономерностях явлений природы во вселенском масштабе всегда впечатляла меня. Вот я и говорю ему:

– Так, может, плюнуть на все, в том числе и на купленный билет – да и оставаться дома?

– Ну, что ты, как маленький, – отвечает он, уже в успокоительных тонах. – Не волнуйся. Думай, лучше о том, что летать самолетом тебе нравится! Ты же сам это говорил.

В самом деле, полет я всегда любил, особенно, если рядом окажутся приятные соседи.

День вылета наступил.

В аэропорту из-за небольшого перевеса ручной клади меня чуть ли не завернули на сдачу чемодана в багаж. Но достаточно было вытянуть оттуда, и натянуть на себя кое-что из одежды – чтобы меня пропустили.

Человек, стоявший передо мной в очереди на контроль, мне шепнул:

– Я сделал то же самое…

Он тоже летел в Монреаль. Мне полегчало от осознания того, что риск принимаю не я один.

– Впервые – в Канаду? – спрашиваю.

– Нет! Я часто летаю…

Я еще больше повеселел, прикинув, что если в предыдущие разы он до Канады долетал, значит и сейчас долетит. А значит, и я – тоже.

– А что так часто? – спрашиваю.

– Живу там…

– Вы канадец?

– Нет – француз. У меня в Канаде ферма.

Оказывается, вот уже шесть лет – как он обосновался в Канаде, – приехал туда из французского Нанси выращивать ревень. Канадский ревень, по его словам, куда качественнее французского. И из него он производит кетчуп. Я не очень представлял себе соленого кетчупа из сладкого ревеня, ведь во Франции, из ревеня, по моим понятиям, готовят только компоты и десерт.

В ожидании объявления посадки в самолет, мы говорили о Канаде, о Нанси, о выращивании ревеня и о фотографии. В общем, мы вошли в самолет приятелями. Нам даже повезло с местами – они оказались рядом. А на соседнее с нами место в ряду пришел очень общительный канадец – пенсионер из Квебека, пустился в повествование о его поездке в Африку с миссией благотворительной помощи. Он говорил о ней с таким азартом, что я даже не заметил, как мы взлетели, – «очнулся» уже когда замигало табло «отстегнуть ремни».

Началась раздача напитков. Когда я сказал моему соседу-канадцу, что еду фотографировать осень в Канаде, то очень польщенный этим, он принялся за перечень мне мест для посещения, и даже предложил свои координаты на случай дополнительных справок.

А когда он узнал, что я врач, он еще более оживился. Дело в том, что ему недавно поставили кардиостимулятор, и он беспокоится, что больше не сможет ездить на большие расстояния. Я убедил его в надежности и долговременности работы современных аппаратов, обращая его внимание на то, что просто нужно проводить их периодический контроль.

Ободренный, он перевел разговор на тему уровня жизни докторов в Канаде, информируя меня о том, что заработки у них куда выше, чем в Европе, причем, несмотря на это, врачей в Канаде не хватает…

– Приезжайте к нам работать! – говорит, – И за одно, пофотографируете!

К тому же, как бывший работник администрации его провинции, он мне даже пообещал помощь с трудоустройством в какую-нибудь из клиник.

Сказав, что подумаю, я спросил его о другом: какова судьба коренных жителей Канады?

Оказывается, в Канаде до сих пор существуют индейские резервации, где местные индейцы ведут целиком изолированный от внешнего мира образ жизни.

– У них там свое государство, и даже своя полиция своя… – говорил он.

Находятся эти резервации, как я понял, на невостребованных землях.

«Бедный коренной народ…» – думал я.

Полет шел так ровно, что казалось, будто мы стояли на месте. Время за разговором пролетало быстро. Когда я посмотрел на часы, оказалось, что мы уже пролетели, чуть ли не полпути.

Я решил прогуляться по салону нашего Боинга 777–300, – прошелся по буфетным стойкам всех его отсеков, неоднократно пополняя стакан томатным соком, который обожаю в полете.

Прильнув к стеклу иллюминатора, я попытался отыскать берега Гренландии. Говорят, что по ходу полета, их подчас, можно разглядеть – как, впрочем, и дрейфующие айсберги.

Но горизонт покрывала дымка – и ни Гренландии, ни айсбергов, я так и не увидел. Зато, посмотрев вниз, я обратил внимание на многочисленные белые крапинки на поверхности океана.

«Не чайки же это?» – пытался понять феномен, полагая, что птиц с такой высоты – не различить.

Но и на осколки айсберга это тоже не было похоже, – ведь не мог он размельчиться на такие одинаковые кусочки? Я спросил у соседа, также, всматривающегося в иллюминатор, что он думает на этот счет?

– Это волны! – с уверенностью ответил тот.

– Не может быть!? – говорю, – разве можно увидеть волну с такой высоты?!

– Волны, волны, – говорит, – я моряк, я знаю.

Я подумал, что моряку, или не моряку – с такой высоты одинаково сложно понять что́ это там внизу – волны, или чайки.

Я принялся отслеживать движение каждой отдельной белой крапины. Она постепенно уменьшалась – в конце концов, исчезая совсем, а на ее месте появлялась новая. Не оставалось сомнений, что этими крапинами на поверхности океана, в самом деле, являлись пенящиеся белизной гребни волн. Мой моряк был прав!

Я подумал, какими же должны быть сами волны, если их гребни – различимы с десятикилометровой высоты!

Район океана этой северной акватории Атлантики, над которой мы пролетали, был, похоже, совсем несудоходный: ни одного корабля внизу за время полета я не заметил.

«Тоскливо было бы оказаться одному среди этой водной стихии», – думал я, вглядываясь в бескрайнее пространство океана.

Я думал о первооткрывателях Америки, для кого этот путь к новому континенту был не развлечением, как нам – в тепле и уюте комфортабельного лайнера – а дерзким вызовом стихии океана.

Я думал о Титанике, по злому умыслу судьбы столкнувшемся с айсбергом, и покоящемся теперь где-то в этой бездне морской.

Я думал о соотношении статистической степени риска и реальности, на которую он выпадает. Ведь пролетев пол-океана, я – как не всматривался – не нашел ни одного айсберга на таком широком водном пространстве. А вот им, на Титанике, и искать ничего не пришлось: возьми, да и столкнись при первом же его выходе в море.

Мы приближались к Лабрадору, и впереди уже просматривался его берег. Я представлял себя Колумбом, – пусть, хоть с фотоаппаратом и смартфоном в руках, – но как и он, я шел сейчас к неведомой мне доселе земле.

Когда я вернулся к своему месту в салоне, мои соседи, как впрочем, и большинство пассажиров, спали.

Я тоже немного вздремнул, а когда проснулся, мой уже бодрствующий канадец протянул мне смартфон, показывая фотографию молодой симпатичной женщины-африканки.

– Это хозяйка, у которой я гостил… – пояснил он.

А спустя несколько мгновений добавил более сосредоточенно, и с видом озабоченности:

– Знаете – она в меня влюблена…

Я так и предчувствовал услышать от него что-то подобное.

– Ситуация непростая… – продолжал он. – Но беспокоиться приходится больше о ней, чем о себе… Ведь ей только двадцать пять… Мне – семьдесят…

Я чувствовал, что ему хотелось узнать мое мнение на этот счет.

Пожав плечами и, не входя в рассуждения о разнице в возрасте, я сказал, что «…по крайней мере, нужно быть уверенным в её намерениях…»

– Да, да… – согласился он.

Его жена умерла десять лет назад, и теперь он живет с другой женщиной. Но сейчас судьба, похоже, склоняла его к виражу…

Когда проснулся мой сосед-француз, я выразил ему восхищение его предпринимательской смелостью.

– Я еду в Канаду на все готовое, и всего-то на несколько дней, – рассуждал я, – но готовился к этому целых две недели. Не представляю себе, как можно решиться на организацию нового дела на другом континенте, где все совсем по-другому, и где тебя не очень-то ждут?!

Он объяснил, что после смерти отца, ферма в Альзасе, что досталась ему в наследство, пришла в упадок, и он не хотел заниматься ее восстановлением, – захотел начать все заново, захотел новой жизни…

Теперь восемь месяцев в году он проводит на плантациях ревеня в Канаде, а четыре – на Родине в Нанси. Вот почему он так часто летает по маршруту Париж – Монреаль, и обратно.

Удивительно, как быстро люди сближаются в полете. Является ли это следствием осознания взаимно принятого риска, или же – общего настроя на дальнюю дорогу? – вопрос, что я себе задавал.

Стало немного жаль, что уже объявили о начале снижения, и что скоро придется расстаться.

Несмотря на грандиозность воздушной машины, крылья её от усталости металла, чем пугал меня мой физик Миша не отвалились, горные утки в двигатели не попали, и колеса выдержали соприкосновение с землей: мы совершили посадку.

Я рассматривал все вокруг, смотрел на землю континента, на который еще не ступал. Но все вокруг вполне походило на Старый Свет – те же залы аэропорта, то же движение людей.

Мы вместе дошли до контрольно – пропускных пунктов, где с нас сняли отпечатки пальцев и отсканировали паспорта, – после чего выход из аэропорта нам открылся.

Канадца ждала машина с его «женщиной» за рулем, моего соседа из Нанси – большой вездеход с женой и двумя дочками рядом. Мы распрощались, как давние друзья. Я пообещал и одному, и другому высылать фотографии об осени в Квебеке.

А меня встречал мой Миша. Мы восторженно осмотрели друг друга, и обнялись. Я почувствовал еще большую близость между нами. Мы не встречались уже много лет, хотя на Скайпе виделись часто, однако, увидеться физически – это совсем не то, что на экране.

Мы сели в машину, и Миша повез меня на первое знакомство с Монреалем. Было пасмурно, и все по дороге казалось серым: строения и сама дорога. К тому же Миша, предпочитавший Канаде Францию, воспользовался случаем поворчать на Канаду:

– Смотри, как все обшарпано…

И действительно: в Париже дорога из аэропорта «Шарль де Голль» выглядит поэстетичнее. Я подумал, что если и сам Монреаль такой же серый, как эти его пригороды, то чем же я буду там заниматься целых пять дней, – не считая, конечно, общения с Мишей и Олей.

Но когда мы подъехали ближе к Королевской горе (Mont Royal), от которой, кстати, и происходит название раскинувшегося вокруг нее города, и я увидел знакомые мне по фотографиям силуэты поднимающихся от ее подножья силуэты небоскребов и перспективу на реку Святого Лаврентия, стало ясно, что там будет что́ посмотреть.

В город Миша повез меня по многопролетному подвесному мосту через реку Святого Лаврентия, откуда разворачивалась панорама на Монреаль. А в просматривающихся отсюда очертаниях прозрачного сетчатого шара, я ощутил что-то знакомое из далекого прошлого. Перед глазами всплыли сюжеты газетных фотографий, материалы телерепортажей о большом международном событии времен моей юности – всемирной выставке Экспо-67 в Монреале… И этот сетчатый шар – один из символов выставки, также как и её советский павильон в форме трамплина – находились в центре внимания средств массовой информации той ранней брежневской эпохи.

Вглядываясь в силуэты павильонов выставки, я думал о движении пластов времени. То, что в те времена было таким далеким и недоступным – теперь стало обыденным: купил билет – и лети… если, конечно, есть средства, – теперь только это все решает…

Мы проехались по Старому Монреалю, а затем, по его современной части с кварталами небоскребов. Ориентировочно, я уже представлял себе будущие фотосюжеты.

В шесть вечера уже стемнело, и мы поехали домой. Вся семья была в сборе. Оля мало изменилась. Сын Даниил стал таким же высоким, как и Миша. Я не видел его с детства. Ему недавно исполнилось двадцать шесть. Он живет отдельно от родителей, неподалеку от них, разделяя квартиру с другим парнем на инвалидности, и работает в магазине. Сейчас он пришел к родителям по случаю моего приезда. Своей манерой говорить продуманно, не спеша, и в итоге, точно выражая свои мысли – он напомнил мне Мишу на наших курсах французского в Москве. Его реплики содержали в себе что-то мудрое. В общении он был галантен и обходителен.

– Вот бы все парни были такими! – сказал я Оле, и ее порадовали мои слова.

Проявления остаточной гемипарезии выражались в прихрамывании и скованности руки, но при этом он мог работать, и его работа ему нравилась.

Их дочка Лиза – прелестный, веселый ребенок десяти лет – тоже ждала приезда гостя из Парижа – гостя, о существовании которого она хорошо знала, и которому частенько отвечала по телефону, но видела – впервые. Она обняла и поцеловала меня, и мило спросила, не устал ли я с дороги?

Оба – и Даниил, и Лиза – хорошо говорили по-русски. Лиза продолжала учёбу в канадской франкоязычной школе и параллельно – занятия в частной русской школе.

Хотя с Даниилом у них шестнадцать лет разницы в возрасте, они резвились, как маленькие дети.

В их просторной, уютной квартире с окнами на все стороны горизонта, мне была отведена отдельная комната.

Стол был накрыт, и мы сели отмечать Мишин день рождения. Казалось, будто все происходит в их деревенском доме под Суздалем.

Оля приготовила исконно русскую еду – не забыв и про борщ. А Миша запасся устрицами, учитывая наше взаимное к ним пристрастие. К тому же он хотел, чтобы я отведал именно канадских устриц, и непременно – под канадское белое вино. Мне, конечно, было приятно «продегустировать» деликатесы той стороны Атлантики, но главное было в том, что мы снова собрались вместе.

Мы просидели до поздней ночи, что по Парижу значило – до утра. Я проснулся с рассветными лучами, будто и не уезжал из Парижа – совсем не чувствуя сменившегося часового пояса.

В первой половине дня Миша провез меня по достопримечательным местам города. По парку «Канада» – месту, посещаемому каждым приезжим в Монреаль туристом, мы поднялись на Королевскую гору, откуда разворачивается впечатляющая панорама на город. Зарядившая с утра изморось прекратилась, небо просветилось синевой.

Многочисленные туристы, по большей части азиатского континента, фотографировали снующих здесь на всех лужайках белочек.

Подошла группа младших школьников. Они растянулись вдоль округлой смотровой площадки. В разноцветных плащах и причудливых ранцах за спиной, они слушали повествование преподавателей об истории города. У меня получилась серия выразительных снимков этой забавной детворы Монреаля.

Во второй половине дня Миша работал, и экскурсию по городу мне предстояло продолжить самостоятельно.

От станции метро Площадь Оружия, в самом центре Монреаля, я продвигался в направлении архитектурных очертаний, привлекающих мой глаз фотографа. Особенностью местных строений являлось наличие в зданиях наружных зигзагообразных лестниц – до самой крыши, – тех самых, что так критиковала вчера Оля. Но я ничего неэстетичного в них не находил, даже, наоборот, на мой взгляд, они придавали местной архитектуре свой шарм, – точно так же, как и порожчатые подъемы до второго этажа – откуда начинаются подъезды многих жилых домов.

Следуя общему движению туристов, так заметному в центре города, я дошел до его исторического центра – Старого Монреаля.

Названия улиц, имена на памятниках говорили об истории города – своими архитектурными очертаниями, заметно моложе городов Старого Света.

Однако, зданий прошлых архитектурных стилей Европы, в частности – Франции, встречалось здесь немало. И это было вполне естественно для бывшей французской колонии, Квебека. Так, неоготический кафедральный Монреальский собор Нотр-Дам, очень напоминает Нотр-Дам парижский, а мэрия Монреаля является настоящей копией мэрии французского города Тур.

Франкоговорящая провинция Канады после перехода власти в семнадцатом веке к англичанам совсем не думала лишаться своих исторических корней, и тем более – расставаться с французским языком. Повсюду я общался на французском, забывая подчас о том, что я нахожусь не в Париже.

Многочисленные туристы фотографировались у монумента воину в форме мушкетера. Это памятник основателю города, морскому капитану Полю Шомеди Мезоннёву. Он взирает с высоты постамента на то, во что превратился за почти 400 лет существования основанный им некогда город Виль-Мари (Город-Мария).

Теперь Монреаль с его населением в 3,5 миллиона является вторым в мире франкоговорящим городом – после Парижа.

Улицы отличались от Старого Света иными указателями направлениями движения, неизвестными мне наименованиями, иными декорациями витрин магазинов. Но при всей этой внешней разнице города, жизнь его протекала так же, как и повсюду: город работал, а многочисленные туристы с путеводителями в руках осматривали его достопримечательности.

Вскоре выглянуло солнце, и наступил настоящий день бабьего лета. Продолжая осмотр, я опустился в Старый порт Монреаля, тянущийся вдоль набережной реки Святого Лаврентия, прошелся по прилегающему к ней парку – с колесом обозрения и маяком – известных символов города.

На песчаной полосе парка, под зонтиками-грибками отдыхала немногочисленная публика в пляжной форме.

Отсюда на острове Святой Елены виднелся шарообразный павильон «Биосфера» – реликвия выставки Экспо-67. Советского павильона в форме трамплина там больше нет: он был демонтирован и заново поставлен на территории ВДНХ в Москве.

Иногда, я просил кого-то из прохожих заснять меня на фоне городского пейзажа.

Никогда в жизни не встречал коллеги американца, а здесь, попросив сделать снимок, попал именно на такого, точнее – такую, и даже – в моей области медицины. К тому же – из Нью-Йорка… Она приехала в Монреаль на конференцию по онкологии. Интересно было поговорить о медицине, а также – о впечатлениях от Монреаля. Думал предложить ей встречу в Нью-Йорке – тем более, что как мне показалось, она от меня этого даже ждала. Но сразу этого не сделал, я вспомнил об этом, когда мы уже попрощались, и она совсем исчезла из виду…

На главной площади Старого Монреаля городской пейзаж оживляло выступление уличных артистов всех жанров. По улицам разъезжали фиакры с туристами.

Как это прекрасно чувствовать свободу во времени и пространстве, забыв о работе и заботах повседневной жизни – идти куда взбредется, смотреть по сторонам, открывая себе что-то новое, удивительное!

Уже совсем стемнело, но возвращаться домой не хотелось, – я продолжал идти от улицы к улице, обозревая жизнь города на новом мне континенте.

Случайно, набрел на магазин «Лейка»; пообщался, узнал, как обстоит дело с фотографией в Канаде, и с «Лейкой» в частности. Цены оказались выше наших.

Проходя мимо фотосалона, зашел и туда; поговорил с фотографами, взял адреса – в планах на будущие контакты.

Прохожие – молодые, и в возрасте – к кому не обратись – охотно останавливались, отвечая на мои вопросы.

Я шел по какой-то многолюдной улице современного Монреаля в сторону квартала небоскребов. Нескончаемые витрины магазинов светились неоном всех оттенков. Я вглядывался в лица прохожих, пытаясь найти в них что-то особенное, специфическое. Но не находил. Однако, продолжал искать, так как знал, что оно в них обязательно есть. Только, для того, чтобы уловить это специфическое, одного дня прогулки совсем недостаточно.

Проголодавшись, я начал всматриваться в витрины магазинов, надеялся набрести, на какой-нибудь супермаркет. Но – ни одного. Начал спрашивать у прохожих. Мне указали на аптеку.

– Так это же аптека… – говорю.

– Аптека – на первом этаже, ну, а под нею – супермаркет! – отвечают.

Так я узнал, что продовольственные магазины, особенно, в центре Монреаля, часто находятся под аптеками, или под какими-нибудь другими заведениями, непродуктового типа. Причем на улицах, никаких указателей на этот счет я не видел. Вот и пойми – как здесь найти продовольственный магазин? Но мои русские монреальцы, как я понял, знают их все наизусть.

По ходу моего вечернего маршрута встречалось немало симпатичных ресторанчиков и колоритных питейных заведений. В иных, через окна просматривались блестящие медными трубами бутафорные пивоварни, где после рабочего дня у пенящихся доверху кружек расслаблялись веселые компании. Решил и сам зайти в такое заведение – посмотреть атмосферу вечернего отдыха на новом мне континенте, и отведать местного пива. Звучал джаз и другая, в настроение, музыка. Я направлял объектив аппарата то в одну, то в другую сторону – никого это не смущало, мне даже с юмором позировали. Под общий шум веселья местное пиво мне показалось отменным!

Я возвращался домой через площадь Оружия, откуда до Миши – прямая линия метро. Доехал я до мишиной остановки быстро, но, выйдя из метро, не мог найти ориентир к их дому, что Миша показал мне утром: русский супермаркет. Обратился за помощью к прохожему.

– О! Так это нам по пути! – ответил тот, обрадованно поднимая руки, словно собирался меня обнять.

Он был так розовощек и словоохотлив, что можно было подумать, что он побывал в той же пивной, из которой только что вышел я. Но пива, или чего-то еще, он выпил, поди, куда больше моего – судя по его болтливости нараспев. Мне было небезынтересно пообщаться с этим монреальцем навеселе. Но хорошо, что мы уже подошли к магазину – а то бы точно пришлось принять его приглашение в какой-нибудь кабачок.

Что касается Миши, то в русском супермаркете он работает с лета. Год назад он порвал со своей прежней работой информатика в страховой компании, объясняя это тем, что не переносил бюрократического стиля работы и царящей там атмосферы русофобии. Он часто жаловался мне на это по телефону.

Да и вообще – в Канаде он разочаровался, несмотря на то, что Монреаль – это франкоговорящий Квебек. Он жаловался на нехватку культурной жизни в в Монреале – как и Канаде вообще. В результате, он даже потерял интерес к его любимому французскому языку. По телевидению, он смотрел теперь только российские каналы, был в курсе всех подробностей жизни в России, и постоянно присылая мне ссылки на российские источники информации, считая их самыми правдивыми в мире.

Иными словами, находясь в Канаде, он жил Россией, радовался ее успехам, идеализировал их. Все местное он называл ограниченным, и оно его раздражало. Вот и решил, что весь полагающийся ему по безработице год он будет отдыхать, и только после этого начнет искать себе «…какую-нибудь, простенькую, физическую работу… где не придется спорить с русофобами».

Год отдыха прошел… И вот однажды, раздается звонок из Канады: Миша спрашивает, каково мое отношение к работе повара?

– А что? – спрашиваю, хотя догадывался о смысле вопроса.

– Да, вот, хочу устроиться на работу в русский ресторан при супермаркете…

– Нормально! – отвечаю.

Поначалу он немного обиделся на мой ответ, видимо, не совсем принимая мою поддержку его выбора, не соответствующего уровню его научной квалификации.

– Зато там не будет русофобов, – говорю, – ты же сам к этому стремился.

В итоге, с начала лета он начал работать в этом русском супермаркете, и с этого времени я находил его в лучшем расположении духа.

…Выбором русских товаров магазин изобиловал. Звучала русская речь. Я взял бисквитный торт, к чаю – в стиле тех, что обычно, покупаю в Курске, когда иду в гости. А моя любимая целиковая селедка, которой меня потчуют в Курске, заманчиво, как и там, смотрела на меня из пластиковой кадушки. Но не взял, так как знал, что и на сегодня Миша запасся устрицами.

Следующий ориентир к Мишиному дому – тянущуюся вдоль всей улицы стену еврейского кладбища, я нашел без проблем. Какая-то прогуливающая собаку парочка, помогла мне найти нужный подъезд. Оля и дети готовили стол к ужину. По телеку вещал московский канал. Вскоре вернулся Миша, и мы сели за стол, продолжив разговор на все темы мира.

Оба – Оля и Миша – жаловались на канадскую медицину, сетуя на то, что к специалисту, без направления лечащего врача – не пробиться. Но лечащий врач отказывается направлять их к специалисту, то есть – к хирургу.

Миша показал мне два нагноившихся пальца ноги, от боли которых он заметно прихрамывал.

– И это длится уже много месяцев, – негодовала Оля. – Лечащий врач назначил ему антибиотики, но лучше от этого не стало. Удалось записаться к инфекционисту, и тот выписал другие антибиотики, но все равно – не помогает. А к хирургу не записывают…

Разгневанный Миша подумывал даже плюнуть на все, и поехать к хирургу в Москву. Ситуация казалась мне странной. Я посоветовал им обратиться в какую-нибудь университетскую клинику, особенно если после теперешнего консервативного лечения улучшения не наступит.

Назавтра Миша решил свозить меня в местечко Сен-Совер (Saint-Sauveur). Это недалеко от Монреаля, в массиве Лорентидских гор, где в выходные дни зимой, они катаются на лыжах.

Мне не очень хотелось выезжать за город, так как на сам Монреаль оставалось не так уж много времени. Ведь на уик-энд мне предстояла поездка в городок Труа-Ривьер (Три реки) по приглашению друзей моих девчонок. Но Миша уже взял отгул на работе, и оказываться от поездки было не совсем хорошо. Решили, что поедем, но что во второй половине дня вернемся в Монреаль.

Приход осени, по дороге к Лорентинам, и особенно в горах, был заметнее, чем в городе. А когда поднялись на высоту, склоны, казалось, горели искусственной подсветкой.

Лорентиды – это совсем невысокие горы, и горнолыжные трассы здесь, конечно, не такие протяженные, как в Альпах. Зато это близко от дома, и сюда можно приезжать хоть каждые выходные.

Несмотря на межсезонье, улочки деревушки Сан-Совер бурлили хождением взад-вперед многочисленной публики. Фасады сувенирных магазинчиков и ресторанов были украшены желтыми кленовыми листьями. Атмосфера этой курортной деревушки в Лорентидах вполне походила на курортные деревушки в Альпах, лишь архитектурный стиль здесь иной.

Вот я и увидел своими глазами места, что Миша описывал мне по телефону в их лыжные уик-энды.

Как и планировали, во второй половине дня мы вернулись в Монреаль. Я шел вдоль набережной в сторону его современного центра. У причала стоял круизный лайнер этажей в десять высоты. Каюты его были пусты, – туристы, судя по всему, отправились на экскурсию по городу.

А на палубе небольшого судна, чуть дальше по бухте, я заметил хождение женских фигурок в белых халатах. Направившись туда через живописный скверик, я вскоре оказался у судна-сауны с солярием на палубе. Распаренные тела, то выходили из клубящейся паром сауны поднимались к солярию, то снова возвращались в сауну. Некоторые, спускались к прохладительным бассейами на площадке у судна, или же просто, общались с бокалами в руках – до того, как вернуться в жар сауны.

Помечтав немного о посещении подобного заведения, я продолжил свой путь к кварталу небоскребов, ориентируясь на самый заметный из них – с крышей треугольной формы. Близость квартала оказалась кажущейся: я долго шел по набережной, а небоскребы едва ли приближались. Правда, по пути я останавливался на фотографию. Многочисленные кафе сквериков на набережной по-осеннему грустно пустовали. Взяв чуть в сторону от набережной, я оказался на территории Старого элеватора – монументального сооружения ставшего местной достопримечательностью – отчего и не подлежащего сносу.

До квартала небоскребов я дошел уже затемно. Зашел согреться и перекусить в торговый центр одной из высоток. Кстати, высота зданий Монреаля не должна превышать высоту его горы Мон-Ройаль (Mont-Royal). В здании небоскреба с крышей треугольной формы 205 метров – что лишь на нескольких метров ниже до этого лимита.

Возвращаясь к площади Оружия, я оказался у широких – через всю улицу – пагодных ворот. Это вход в Китай-город. Магазины, рестораны, публика, речь на улицах вполне соответствовала названию этого квартала. Я взял на пробу привлекательного вида мучную лепешку, приятную на вкус. Но, мысли о том, что как бы там не оказалось «собачатины», портили аппетит.

Назавтра предстоял выезд в Труа-Ривьер («Три Реки») – это в двух сотнях километров к северо-востоку от Монреаля.

Еще затемно Миша отвез меня на автовокзал в центр Монреаля. Как и в Старом Свете в субботнее утро улицы здесь были пустынны. Автострада – тоже почти без движения. В автобусе было тепло и комфортно. Светало. Лесистый пейзаж за окном был красив, но монотонен – здесь не было извилистых деревушек со шпилями церквей, одухотворяющих дорожный пейзаж Старого Света. Архитектурные очертания редких населенных пунктов соответствовали прямолинейности дороги. Пользуясь наличием в автобусе связи с интернетом, я занялся отсылкой вчерашних фотографий и перепиской с друзьями.

В итоге, вздремнуть за два часа пути так и не получилось. Автобус прибыл на автостанцию «Труа-Ривьер» точно по расписанию. Меня приветствовали Елена, и ее парень. Елену я знал еще по Парижу – она бывала у нас дома во время совместного студенчества с моей старшей дочкой. Её парня Макса я видел впервые. Обоих отличала спортивная выправка.

По происхождению Елена – румынка, но в Канаде она с детства. Макс тоже некоренной канадец, приехал сюда из франкоговорящей Мартиники. Вот уже год, как они вместе. Она – социальный работник, он – информатик.

После короткой прогулки по набережной реки Святого Лаврентия в Труа-Ривьер они повезли меня к себе домой. Ребята жили в 20 километрах от города. Узкая лента дороги, в рощицах по сторонам, то опускалась, то поднималась по холмистой местности, напоминая мне иные места под Курском. А линии электропередач с деревянными столбами-граблями, напоминали картинки учебника истории начальных классов из раздела «электрификация и лампочка Ильича».

Масштабы их добротного двухэтажного дома, и раздолье усадьбы – с рощицей, и даже с речушкой, в небольшом овражке – говорили о том, что пространства в Канаде хватает. Ребята провели меня по многочисленным (на двоих!) красиво обставленным комнатам их дома. В подвальном этаже пылал жаром котел на древесной топке. Пейзаж, с балкона отведенной мне комнаты, напомнил мне недавнее посещение Ясной Поляны. Правда, надо сказать, что в поездках я повсюду ищу сходство с Россией, и так, или иначе его нахожу – может быть как «тот, кто ищет…» Но о действительном сходстве России с Канадой, мне помнится, нам говорили на уроках географии в школе – по крайней мере – о сходстве их климатических зон.

После дома – ребята показали мне их подсобное хозяйство. На грядках, несмотря на октябрь месяц, оставалось еще немало дозревающей зелени. Даже краснели ягодами кусты малины. Дочки меня предупредили, что их друзья – вегетарианцы, и что питаются они, в основном тем, что им дает их участок.

В бытность холостяцкой жизни Макс, держал у себя и живность: кур, уток. Но с приходом Елены, он принял ее вегетарианство, и от живности на дворе остался лишь птичий сарайчик. Кроме того, являясь убежденными защитниками окружающей среды, они питаются, по большей части, в сыромятку, и таким образом, экономя электроэнергию, вносят свою лепту в дело сохранения планеты.

К двум дням вегетарианского режима я был вполне готов, и завтрака из набора размороженных фруктов и овощей мне оказалось вполне достаточно.

Следующим пунктом запланированной ими на сегодня программы предусматривался поход по Лорентидам, куда мы и выехали сразу же после завтрака.

Качество и простор дорог – с развязками без пересечений, в гористой местности – были подстать тем, что ведут к крупным городам, хотя таковых здесь не было.

Оставив машину на берегу реки, мы вышли к тропе, уходящей круто вверх по утесу над рекой. Ребята, экипированные как альпинисты, наверное, не думали, что я буду поспевать за ними, – ведь и её, и его родители, люди, примерно, моего же поколения, уже давно не знают иного способа передвижения – кроме машины. Да и экипировка моя была не подстать той, что у них. Но я бежал резво, подчас, задавая им темп – и это их даже слегка сбивало с толку.

По дороге встречались болотистые ложбины с деревьями причудливых форм, заставляя меня то и дело браться за аппарат.

Тропа была хорошо размечена, но пустынна. Лишь на самой верхней точке нашего кругового маршрута мы встретили нескольких туристов встречного направления. Пейзаж с плавно уходящими вдоль извивов реки отвесными берегами, напомнил мне пейзажи Сибири – те, что оставил в памяти телесериал моей советской юности «Тени исчезают в полдень». Краски осени здесь были особо контрастны. Бордово-красные тона леса на фоне склонов пестрели, словно на фотографии подработанной «фотошопом». На противоположной стороне реки просматривались домики небольшого населенного пункта вдоль дороги.

Мы вернулись домой под вечер. Елена и Макс взялись за приготовление ужина, предложив мне вздремнуть. Когда я проснулся, они все еще занимались кухней. Каких только блюд из овощей и фруктов я не увидел на столе в процессе приготовления! Ради меня Макс запасся даже мясом. Их сосед, охотник, зная о моем приезде, принес им вырезку оленины – добычу недавней охоты. Макс спросил меня, знаю ли я, как её лучше готовить – на сковороде, или в духовке? Никакого особого рецепта на этот счет у меня не было, но я подумал, что такой увесистый кусок пойдет лучше в духовку. Так и решили.

Меня все больше одолевал голод, но до ужина оставалось еще далеко. В ожидании приготовления блюд ребята заняли меня просмотром фотографий об их летней поездке по Новой Шотландии – краю похожему пейзажами на нашу Бретань, но менее обжитому. Разбить палатку, к примеру, там можно, где только вздумается, и на то без официального разрешения. Правда, палатку они устанавливают на крыше машины – «подальше» от дикого зверя.

Наконец, ужин был готов, и мы сели за стол. Но когда Макс разрезал мясо, оно оказалось совсем сырым. Решили дожарить его на сковороде. Но после этого его было не урезать. Я понял, что приготовление мяса вегетарианцами, а также таким кулинарам как я, доверять нельзя. Зато приготовленные Еленой разного рода вегетарианские блюда из овощей и фруктов с их огорода, очень даже удались, и добавление к ним кленового сиропа – национальной гордости Канады, приятно пополнило мои впечатления о кулинарии страны кленового листа.

Наутро, увидев за окном поднимающийся над округой туман, я поспешить на «сеанс» фотографии канадской «деревни». Туман на глазах рассеивался. Пейзаж с пашней, перелесками вдоль дороги, вполне походил на таковые в Соловьином краю, только домики – не по-курски ровнененькие и разноцветные, будто сложенные из детских кубиков. Да и соловьиного пения не слышно.

По ВотсАппу я перебрасывал эти утренние снимки всей своей курской родне, на что в ответ получал разочарованное: «Такое есть и у нас!»

От Канады там ждали чего-то особого – не похожего на Курск.

По дороге, ведущей в город, встречались то бегуны, то бегуньи, то байкеры на мотовездеходах, или трактористы – фермеры. Все с веселостью мне позировали, когда я прикладывался к аппарату.

Елене и Максу очень симпатизировал мой интерес к подробностям их жизни. И чем больше они замечали это, тем больше им хотелось показать мне еще какую-нибудь достопримечательность.

В день моего возвращения в Монреаль они повезли меня к водопадам на одном из притоков реки Святого Лаврентия, а затем – к плотине гидроэлектростанции.

Я общался с рыбаками, рассуждал о водном туризме с байдарочниками, рассказывал им о байдарочных походах по озерам и рекам Карелии.

А в заболоченной местности заповедника ЮНЕСКО «Биосфера» мы прошлись по километровому мостику на сваях до озера Святого Петра.

Девственный лес по сторонам напоминал видами иллюстрации к сказкам о бабе яге с избушкой на курьих ножках. Публика подкармливала, садящихся без опаски на руку миниатюрных пернатых – стоило поманить их крохой хлеба. На берегу озера пикниковал приехавший сюда с экскурсией школьный класс. Я снимал пейзажи водного пространства с виднеющимся вдали силуэтом «горбатого» моста Лавиолетт, походящего на скелет динозавра. Мне совсем не хотелось уезжать от гостеприимных друзей моих девчонок. Я с удовольствием прошелся бы с ними еще по какому-нибудь горному маршруту, и даже опять поголодал на их кухне в ожидании ужина. Но назавтра им предстоял рабочий день, а мне – перелет в Нью-Йорк. Вечерним рейсом автобуса я выехал в Монреаль.

Пограничный переход между Канадой и Америкой, для направляющихся туда из Монреаля, находится в самом аэропорту. Парни, со звездчатыми эмблемами на груди – с американской стороны зала – отсканировали мой французский паспорт, сняли с меня отпечатки пальцев, подставили меня под фотокамеру, и путь в зал, увешанный американскими флагами мне был открыт.

Я оказался на американской территории – но еще не на американской земле.

В самолёте компании Эр-Канада мое место, по билету, находилось в хвостовой части, но в самолете оставалось немало свободных мест, и я спросил у стюардессы, нельзя ли пересадить меня куда-нибудь в середину салона? Она ответила, что возможно – но после взлета. Но не успели мы выйти на взлетную полосу, как стюардесса возвращается и спрашивает:

– Хотите перейти в первый класс?

Я удивился, подумав, что здесь что-то не так, и спрашиваю:

– А что так, вдруг, так сразу? Ведь после взлета собирались?

– Просто в первом классе пассажиров не хватает, и пилоты просят перераспределить всех равномерно по салону – для равновесия самолета.

Я не совсем поверил ее объяснениям, однако, последовал за стюардессой.

В приватных отсеках салона первого класса находилось всего несколько пассажиров – возможно, таких же привилегированных, как и я. Широкие, превращающиеся в лежанку кресла здесь располагались одно против другого, а между ними – столик.

Недурно, сказал бы я, только подумал, а не скучновато ли здесь будет одному? Но еще раз окинув взглядом белокожие кресла и столик, на каком, может быть, начну писать свои путевые заметки, решился на этот обмен. К тому же стюардесса, уверенная в моем согласии уже протянула мне красивую папочку с меню на обед – прямо, как в ресторане!

– Но как? – говорю. – Разве по моему билету полагается обед?

– По билету – нет… Но вы же теперь пассажир первого класса!.. – отвечает она, довольная произведенным эффектом сюрприза.

– А на аперитив чего желаете?.. – спрашивает, еще больше меня ошарашив, – Порто? Шампанское? Или белое?

Я конечно, не без эффекта понял, что хоть билет мой и не являлся билетом первого класса, но мое место первого класса должно обслуживаться, как таковое – со всеми вытекающими из этого последствиями…

На радостях, я ответил, что согласен на белое, а точнее – на белую, «русскую»… (для большей храбрости в полете).

Белой русской не нашлось, – налили что-то канадское янтарного цвета, но тоже – под «сорок». Оказалось, то было канадское виски с кленовым сиропом вкус и действие которого я сразу оценил, и взлет мне показался легким и спокойным. Я наслаждался аперитивом и блюдами моего авиаобеда первого класса.

Пользуясь любезностью и вниманием стюардессы, я попросил ее запечатлеть меня на фоне шика салона первого класса, что она старательно сделала.

Когда после обеда я прильнул к окну, мое сердце сжалось… Внизу я увидел то, чем когда-то восхищался со страниц журнала Америка: «марсианские каналы» страны «антипода»! Мы пролетали над лабиринтом развязок автострад. Я всматривался неотрывно в детали земли «обетованной», на землю которой вскоре ступил.

Залы аэропорта не отличались от тех, что я знал до этого. А работники служб, к моему удивлению, ходили, вразвалочку – совсем не так сосредоточенно, как, на мой взгляд, подобало бы американцу.

Когда я спросил у одного из них, как отсюда добраться до Нью-Йорка, тот или не понял вопроса, или не зная, что ответить, невозмутимо продолжал беседовать со своим приятелем.

А работница зала аэроэкспресса и не подумала сдвинуться с места, чтобы помочь мне разобраться, как купить билет в автомате.

Сам вокзал аэропорта «Newark Liberty International», представлял собой весьма серенькое сооружение. К тому же электричка задерживалась: сначала объявили опоздание поезда на десять минут, потом на двадцать, но затем обнадежили – мол, скоро придет – и все ожидающие двинулись к перрону. Однако, последовало новое сообщение: поезд задерживается на час. Никаких объяснений о причинах задержки, ни извинений – не прозвучало.

«Вот, и в Америке не все работает идеально», – думал я, вспоминая, как ругаю подчас наших железнодорожников за задержку поезда на пять минут.

Когда поезд, наконец, пришел, толпа хлынула в переполненные вагоны.

Сидевший напротив меня странного вида афроамериканец, чуть ли не на весь вагон бубнил что-то по книжечке, похоже – молитву. Я насторожился: не на теракт ли какой настраивается? И принял оборонительное положение. А он все продолжал свою декламацию – при этом, никто не обращал на него внимания. Я расслабился.

Пригороды за окном выглядели захолустными, простенькими с неуклюжими мостами и бесконечными рядами автомобильных паркингов. Картина совсем не соответствовала моим представлениям об «антиподе». А ведь мы находились уже неподалеку от самого центра Нью-Йорка. Я настраивался на разочарование: вдруг и он сам окажется таким же сереньким?

Поезд вскоре нырнул в туннель, серость пейзажа сменилась мельканием огней подсветки. Наконец, последовало объявление о прибытии на конечную станцию – Центральный вокзал Нью-Йорка.

Мое настроение изменилось, когда, пройдя после платформы ряд кулуаров, я оказался в грандиозном мозаичном зале, напомнившем мне своей художественной отделкой залы музея Орсэ в Париже – бывшего вокзала.

Я вглядывался в хаотичное движение людей, пытаясь уловить в их лицах и здесь что-то типичное – американское, но не находил: люди такие же, как и повсюду.

Прежде чем опуститься в метро, я не мог удержаться от соблазна увидеть хотя бы немного Нью-йоркского неба. И выйдя из здания вокзала, я его увидел – его маленький кусочек: оно едва ли просматривалось за уходящими в небесную даль стенами. Я смотрел вверх, по сторонам – повсюду разворачивалась захватывающая воображение картина уходящего в небо городского пейзажа, от которого было не оторвать взгляда. Я достал аппарат, но в кадр, даже через самый широкоугольный объектив, не вмещалась и малости того, что я видел. Башни будто соревновались между собой по форме и высоте. Я продолжал идти, надеясь найти подходящую точку для съемки издали, но этого «издали» здесь просто не существовало: стены повсюду уходили в небо. Иногда я останавливался в ожидании фотосюжета внутри людского потока, снимал селфи на его фоне, тут же отсылая его всем, кого только знал на свете! От возбуждения хотелось подпрыгивать, хвататься за голову, и кричать в телефон:

– Смотрите, смотрите – где я!!!

Увидев вдали силуэт особо элегантной башни, вершина которой скрывалась в тумане, я подумал об Эмпайр Стэйт Билдинге, и на перекрестке спросил у полицейского, так ли это?

– Да, да, – он самый, – подтвердил тот с гордостью.

Я долго всматривался в этот архитектурный символ Нью-Йорка, предвкушая радость предстоящего туда подъем в ясную погоду.

Время от времени я вспоминал, что должен торопиться домой, чтобы позвонить Нине, но был уже не в состоянии этого сделать, – я продолжал поступательное движение в нескончаемом потоке людей этих улиц и авеню, впитывая в себя атмосферу этой невиданной мною доселе жизни.

Желтые дуги эмблем МакДональдса светились на каждом шагу. Реклама их блюд, так же как и блюд других многочисленных «забегаловок» подобного типа, возбуждала аппетит.

Впервые в жизни я решил зайти на перекус в МакДональдс, тем более, что здесь он подлинный, по-настоящему американский! Кроме того, во всех МакДональдсах имеется свободный доступ к интернету.

Наслаждаясь своим сочным бургером с картофелем фри и потягивая из соломинки Кока-колу, я все явнее ощущал достоверность нахождения в Нью-Йорке. Я выслал селфи моим девчонкам, правда, был сразу же раскритикован, – ведь они мне рекомендовали латиноамериканские «забегаловки», но не МакДональдс. Тем не менее, я вышел оттуда отдохнувшим и преисполненным сил продолжать мое движение по Нью-Йорку.

Наконец, в конце улицы показался мост с парившим над ним вагончиком канатной дороги. Я узнал в нем ориентир к моему острову Рузвельта.

Человек в будке у прохода к кабине канатной дороги объяснил мне систему оплаты общественного транспорта Нью-Йорка. Взяв «единый» на неделю, я вошел в вагончик. Когда он «проплывал» над мостом, линии улиц с потоком машин внизу выглядели деталями детского конструктора.

На острове не было небоскрёбов – они смотрели на него с манхэттенской стороны пролива Ист-Ривер.

Хозяйка квартиры, приятная афроамериканка по имени Лэйди, провела меня в мою комнату – просторную, но не такую солнечную, как ее реклама на сайте Airbnb. Зато все необходимое для каждодневной жизни там имелось: холодильник, телевизор, интернет. Стол украшала ваза с фруктами для гостя.

Лэйди предложила мне чаю и поинтересовалась о планах в Нью-Йорке, и я почувствовал себя здесь не таким одиноким.

Она провела меня по всей квартире, где имелась еще одна комната под съем – пока не занятая. Сама же хозяйка с дочкой семи лет, теснились в плотно заставленной мебелью комнате.

Лэйди работала в школе – той же, где училась её дочка.

За окном совсем стемнело. Я снова подумал о звонке Нине, и получив от хозяйки код на Wi-Fi открыл свою почту. В глаза сразу же бросилось пришедшее послание с необычным адресом. Я не мог поверить своим глазам – там значилось: Эмили М.

«Дорогой Олег!» – прочитал я, едва сдерживая дыхание. – Я была взволнована твоим письмом!

То прекрасное время конкурса в Москве, и тебя я помню, будто это было только вчера.

Я тоже очень хотела бы тебя увидеть… Но я живу теперь в Калифорнии, а в Нью-Йорке буду только в ноябре, – с концертом. Ты уже уедешь…»

Она сообщала мне свой домашний адрес, электронную почту и номер телефона.

«Надеюсь, твоя жизнь сложилась хорошо, и ты счастлив, – читал я далее. – Прошедшие сорок лет – это большой срок! Но наши встречи в Москве я помню, как сейчас…»

В субботу я располагал временем до обеда. С утра решил походить где-нибудь по Нью-Йорку, вернуться во второй половине дня за вещами домой, и отправиться в аэропорт. Но вначале поехал в Метрополитен музеум, где прошелся по залам – что не успел посмотреть в прошлый раз. Затем «пробежался» по его филиалу современного искусства, экспозиций которого совсем не понял. До выезда в аэропорт оставался еще достаточно времени, и я решил доехать до Таймс-Сквер, – тем более, что в метро я теперь ориентировался безошибочно.

Площадь все так же бурлила нескончаемым потоком людей. Я снимал кадр за кадром. Казалось, что только теперь я начал понимать, что именно и как здесь нужно снимать. Хотелось повторить весь мой пройденный по Нью-Йорку маршрут и сделать новые фотографии. Как не хотелось уезжать! Полагая, что в субботу транспорт не перегружен, и время в пути до дома окажется короче обычного, я решил дойти до Эмпайра. И наконец, сделал там серию снимков, опустился в метро.

Поезда долго не было. Объявили, что он опаздывает. Я начал волноваться, и на всякий случай, спрашиваю у респектабельного вида мужчины на платформе:

– Здесь поезд – на остров Рузвельта?

Да, да, – отвечает, и объясняет, что по выходным поезда́ часто задерживаются из-за ремонтных работ.

– Но до аэропорта успеваете, – говорит, – даже если вам и выходить за вещами.

Поезд наконец подошел, и мы вошли в вагон. Узнав, что я из Парижа, он принялся делиться со мною впечатлениями от его поездок во Францию. Я не следил за чередой остановок, полагая, что это делает он. Однако, когда мне показалось, что уже прошло немало времени, а моей остановки все нет, спрашиваю:

– Далеко еще до острова?

Он посмотрел на схему метро, потом на интерьер остановки за окном.

– Ох, – это же не та линия… – говорит. – Мы уже в Астории.

Я почувствовал, как заколотилось в груди.

– Так что ж мне теперь делать? – выпалил я, подходя к двери.

– Вам нужно вернуться Манхэттен… – говорит невозмутимо.

«С ума сошел?» – думаю в негодовании.

Я ожидал, что, по крайней мере, он выйдет помочь мне разобраться, как теперь отсюда выбраться. Но куда там – он и с места не сдвинулся.

В гневе, я выскочил из вагона и помчался к справочной. Но и там мне предложили его же вариант: вернуться в Манхэттен.

Понимая, что это означало бы явное опоздание в аэропорт, я побежал вверх по эскалатору, – ведь эта станция должна находится где-то неподалеку от автомобильного моста, что идет через наш остров.

– Там наверняка имеется пешеходная дорожка и сход на остров, – прикинул я.

Но, выйдя из метро, я увидел перед собой только стены высоток, за которыми невозможно было сориентироваться даже в сторонах горизонта, не говоря уж о том, чтобы понять, где находится мост.

Я бежал наугад, надеясь на такси, но тщетно: улицы были пустынны, в этом квартале административных зданий. Наконец, показался какой-то прохожий. Он подсказал мне путь к метро, однако, я быстро потерял ориентир. Остановившись у светофора, я принял позу голосующего попутку. На красный свет остановилась машина с женщиной-азиаткой за рулем и компаньоншей. Я готов был стать на колени – лишь бы взяли. Но обе ответили, что не знают района. Правда, направление к метро – указали. Весь взмыленный, я наконец, до него добежал. К счастью, это оказалось станция по моей линия F – всего в одной остановке от острова. Но и здесь поезд опаздывал из-за ремонтных работ. Весь на нервах, я ходил взад-вперед по перрону, вызывая подозрительные взгляды спокойно ожидающих пассажиров. Наконец, в глубине туннеля показались огни поезда, только он приближался к станции со скоростью едва ли быстрее пешехода. Я прожестикулировал машинисту, указывая на часы, но скорости на участке к моему острову он не прибавил. К счастью, времени на дорогу до аэропорта еще оставалось достаточно, хотя и впритык. Мои вещи были в целостности и сохранности, несмотря не незамкнутую дверь квартиры. Выбежав с чемоданом из дома, я увидел двух темнокожих парней садящихся в машину.

– Не подвезете до метро? – автоматически вырвалось у меня.

Не знаю, практикуются ли в Нью-Йорке такого рода просьбы, но мой полный отчаяния вид произвел на них впечатление!

– Садитесь, – говорят.

А подъезжая к станции метро, даже заботливо спрашивают:

– Может до аэропорта подвести?

Прикинув время, я решил, что еще успеваю общественным транспортом, и поблагодарив их вышел. Но какой же ужас охватил меня, когда, спустившись по эскалатору, я уткнулся в заграждение на проход к поездам в сторону аэропорта. Движение их было закрыто в связи с ремонтными работами. Я «рванул» вверх по эскалатору, в надежде на моих парней. Но их и след простыл. И не единой машины на улице. Такси, как я узнал позже, заезжает сюда только по телефонному вызову, но я не знал куда звонить. Надвигалась катастрофа – я реально рисковал опоздать к самолету.

Я снова бежал по улице, сам не зная куда. Наконец, впереди на набережной я увидел машину. Дверь ее была приоткрыта.

– Все пропало, все пропало – самолет улетит в Париж без меня, – хватаясь за голову, выражал я свое отчаяние молодой парочке афроамериканцев, любовавшихся из машины пейзажем на Манхэттен. – Подвезите до метро – взмолился я, пытаясь внушить им весь ужас своего положения.

Мужчина наверняка заподозрил во мне неуравновешенного типа, но его симпатичная спутница, приняла к сердцу мою мольбу о помощи, и что-то мило шепнула ему. Его выражение лица изменилось. Он вышел из машины и, открыв багажник, предложил мне поставить туда чемодан. Я был спасен!

Мы ехали по автомобильному мосту – тому самому, на который я надеялся, выходя из метро в Астории. Пешеходного полотна на нем не было.

Я взахлеб описывал моим спасителям стресс, что только пережил.

– Может, до аэропорта довезти? – предложили они в один голос, когда подъехали к метро.

Я посмотрел на часы и сказал, что отсюда еще успею электричкой.

– Проводим вас до станции, – сказал мужчина, и они вышли со мной на платформу.

Лишь убедившись, что мой поезд – уже на подходе, они протянули мне на прощание руки, пожелав счастливого пути.

«Да, – повсюду мир не без добрых людей!» – думал я, глядя им вслед и созерцая за окном удаляющийся к горизонту пейзаж с пиками Манхэттена.

Несмотря на постигнувшие меня перипетии, я прибыл в аэропорт даже до закрытия регистрации. Но состояние стресса во мне еще бушевало.

Двухэтажный Airbus-380, принявший на борт более 500 пассажиров, уже набрал высоту. Начали развозить питание. О риске полета в обратный путь рассуждать не приходится – ведь выбора нет: возвращаться надо.

Я негодовал на то, что на контроле у меня изъяли смородиновое варенье, и что я вез домой в качестве сувенира, и жалел, что не решился открыть банку до контроля. После ужина я поднялся на верхний, люксовый этаж самолета. В баре, пассажиров уже не было – оставалось лишь несколько стюардесс. Я принял любезно предложенный мне набор напитков, и сказал, что им можно позавидовать, так как они летают в Нью-Йорк «каждый день»!

– Да! – но мы его почти и не видим, – отвечали они. Зато, находясь на высоте, мы получаем дозы радиации…

И они мне рассказали о том, что их профсоюз добивается признания воздействия на них радиации в качестве профессиональной вредности.

Когда я спустился на свой этаж, большинство пассажиров уже спало. Самолет летел так ровно, будто стоял на месте. Я проснулся, когда за окном забрезжил рассвет. Полету сопутствовал сильный попутный ветер, и мы приближались к континенту быстрее, чем было предвидено расписанием. Вскоре начали развозить предпосадочный завтрак, а чуть позже объявили снижение на посадку.

Лишь через пару недель после моего возвращения из Нью-Йорка, мне захотелось выйти с аппаратом поснимать осень в Париже. Улицы казались непривычно светлыми. Странно было видеть повсюду небо над головой. А в кадр аппарата, даже с неширокоугольным объективом, весь городской пейзаж легко вмещался, – к этому даже нужно было привыкнуть.

Однако фотографии, что я сделал в этот красивый осенний день, меня совсем не впечатлили: обычная парижская осень, которую я не раз снимал. Мне по-прежнему не хватало осени Нью-Йорка…

На мои фотографии о Нью-Йорке, и на восторженные отзывы о нем – Миша, которого Нью-Йорк в свое время не впечатлил, мне писал:

…У него по-прежнему болела нога, и так – что он больше не мог ходить на работу. Зато, следуя моему совету, он обратился в университетскую клинику, где его наконец принял хирург, и ему назначили день операции. Только больничного ему не полагалось.

«Такая у меня теперь работа…» – отвечал он.

Страховка по теперешней его работе не покрывала и малости того, что у него было раньше.

Что касается реакции моих друзей в России на мою восторженность Нью-Йорком, то многих она даже раздражала:

– Неужели может нравиться этот большой муравейник, утыканный «карандашами»… Никакого архитектурного интереса, никакой эстетики.

Или же:

– Не раз туда приглашали, но не поехал, и – не хочу.

На все это один из моих друзей сведущих в общественном мнении России отвечал:

– Не тревожь душу русскому человеку, обложенному американскими санкциями – сейчас твоего восторга Америкой никто не поймет…

В начале ноября мне пришло послание от Эмили с афишей пианистки у рояля и программой её воскресного концерта в Нью-Йорке.

«Жаль, что Нью-Йорк находится не поблизости, – писал я, – иначе, и я непременно оказался бы.

– Да, жаль… – отвечала она.

Ее страницы Фейсбука оживились: там начали появляться новые фотографии и ссылки на «видео» ее концертов.

«Удивительно – как все получилось!..» – размышлял я, пытаясь понять смысл взаимно пробудившегося интереса так много лет спустя…

В магазинах меня интересовали лишь книжные отделы – те, где я мог найти книги и фотоальбомы о Нью-Йорке. Я находил в них так много интересного, чего не довелось увидеть за пять дней пребывания в Нью-Йорке: я не был ни в Бруклине, ни в Гарлеме, не добрался до маленькой Одессы Нью-Йорка – Брайтон-Бич, не послушал джаза в джазовых кафе Бродвея. Я понимал, что увиденное там за эту маленькую поездку, являлось лишь малой частью океана того, что там остается увидеть… И я знал, что теперь наверняка захочу снова поехать в Нью-Йорк. И кто его знает – может быть, через Калифорнию…

Я вспомнил сейчас иронически сказанное моими девчонками на неожиданное решение поехать в Новый Свет: «Может быть, после этого ты захочешь там жить?!»

А ведь действительно, прогуливаясь по Нью-Йорку, я не раз пытался представить себя там на работе в какой-нибудь из местных клиник, и думал о том, как интересно было бы увидеть изнутри, а не туристом, местную жизнь.

С тех пор как я вернулся домой, я не переставал удивляться силе впечатлений, полученных за каких-то десять дней поездки, так явно разделившей мою жизнь на «до» и «после».

И я не переставал спрашивать себя, явилась ли эта поездка простой случайностью – реакцией на неожиданный звонок Миши, или же закономерностью моего юношеского интереса к «стране – антиподу»?

«Нет, – отвечал мне на это Миша, – просто, мой звонок оказался той случайностью, что подтолкнула тебя к закономерности».

Горы, альпинизм, близость к природе воспитывают в человеке лучшие качества: смелость, верность, романтику, любовь.

Идущим в одной связке не быть разобщенными: здесь каждый – частица единого: группы. Дружба, любовь здесь категории особые, явно более ценимые, чем внизу, – наверное, на то вдохновляет красота окружающих гор.

Ну, а если эти чувства зародились в юности, девичьей юности, скажем, когда одна такая ищущая романтики душа оказалась центром внимания экзотических парней ее первых альпсборов, предметом рыцарства и любви, чего она не находила в суете городов, то вдруг явится к ней порыв навсегда остаться верной горам и назвать их своим домом…

Но как сложится дальше судьба?..

…Эльбрус, адыгское название – Шат-Гора, или Гора Радости.

Я впервые побывал там в студенческие годы, и с тех пор не раз помышлял оказаться там вновь – так запомнились места с островком жизни на леднике – «Приютом Одиннадцати» и, конечно, – ребята по группе.

Но главным воспоминанием осталась инструктор, Ира…

Она языком легенд рассказывала о горах, об альпинизме, который познала с юных лет, и который сделался, в итоге, неудержимой страстью всей ее жизни.

Ради гор она оставила родительский дом и «…суету городов…», – говорила, что навсегда…

Город, на ее взгляд – это плод заблуждений человечества. В погоне за мнимыми благами, рассуждала она, человек оторвался от природы, и теперь задыхается недугами цивилизации. Не зная как выбраться из созданного им порочного круга, он лишь бесплодно рассуждает об экологии и о грядущих природных катастрофах.

На ее взгляд, в мире остались лишь небольшие островки земли, нетронутые рукой человека, – где все красиво, и где еще можно полноценно жить это горы!

В горах, рассуждала она, иные люди, иные отношения и иные чувства – под стать самой красоте гор…

Ее комнату украшал эдельвейс – цветок труднодоступных скал – что по обычаю гор дарят девушке в знак любви. И этот символ служил ей источником радости и гордости…

Она рассказывала, как о легенде, о своем друге – парне из селения за перевалом – конечно, самом смелом и находчивом на свете, для кого горы, являлись самой его жизнью.

Это его цветы украшали ее комнату.

Она была молода, красива, своенравна, – умела всегда подчинять ход событий в группах своей воле.

Всё на турбазе вращалось вокруг нее: мероприятия в группах, вечера в баре, общение перед тургостиницей. В день прибытия, или в день отъезда групп, центром происходящего в них являлась она – всегда окруженная романтическим возбуждением молодых людей – словно она являлась самой частью этого удивительного мира гор.

Мы никогда не видели ее парня, о котором она рассказывала с пафосом, как о герое Кавказа. Однако, именно встречи в туристских группах являлись центром ее интереса, – она жила ими, они определяли ее настроение.

И, если подчас, в какой-то из групп, вокруг нее возникал конфликт, то всегда, в завершении маршрута, на турбазе можно было наблюдать сцену трогательного прощания группы с полюбившимся инструктором…

Я часто думал об этой девушке потом, вернувшись домой, и жалел, что не познакомился с нею ближе. Жизнь ее мне стала казаться загадкой. Хотелось вновь увидеть ее, узнать, что с нею стало теперь, и осталась ли она навсегда верна горам – как обещала?..

Хотелось вновь увидеть горы…

Мне вспоминались легенды, что Ира рассказывала нам у свечи, когда в окна ночного Приюта заглядывала луна…

Особенно, мне вспоминалась легенда «О Прекрасной Деве Эльбруса». В ней говорится о том, что у «Белой горы» есть хозяйка – девушка-призрак необычайной красоты. Выходит она время от времени на туристские тропы, и завораживает путников своим очарованием… Немало влюбчивых альпинистов ушли за нею навсегда в заснеженные дали ее владений… Тем же, кто устоял и удержался от соблазна, предстояло вечно мечтать о ней, пополняя ряды приходящих сюда паломников этой Горы Радости…

…Все настойчивее манил к себе Эльбрус, все чаще я задумывался о поездке. И наконец, мой план осуществился…

…Низко, неторопливо проплывали то белоснежные, то серо-сырые клубы облаков над домиками турбазы Андырчи, закрывая вершины близлежащих склонов, и это величественное движение пара, будто рукой чудо-архитектора нагромождало все новые и новые формы горного рельефа.

Белые клубы бледнели, растворяясь в полумраке уходящего дня, а на стороне заката окрашивались в густо-красные тона.

Внезапно облачность расступилась, оживив ущелье тонами заката. Огненный шар коснулся кромки обеленных ледником гор, и начал быстро угасать, словно втаиваясь в толщу льда.

Стемнело. Небо высветилось россыпями звезд.

По традиции, уходящая в поход через перевал группа, давала прощальный концерт туристской самодеятельности. Весь лагерь собрался такими вечерами на конкурс талантов…

С магической эстрады у подножия гор звучали песни, сказывались легенды. На сцену выходили сами персонажи легенд.

Ничто в этот миг не могло отвлечь фантазии зрителя, и участников сцен от мира романтики, в который они оказались…

Загорелся костер. Глаза присутствующих прикованы к завораживающей игре огня.

Казалось, что вот-вот, выйдет из окружающей тьмы «Черный Альпинист», или же в игре огня увидится впечатлительному туристу сама «Дева Эльбруса» – во владения которой, на склоны Эльбруса, через день предстояло выходить и нашей группе.

Все оставшееся до отъезда домой время я только и думал о встрече с Леной во время остановки поезда на вокзале ее города.

…За окном вагона уже простиралась серая, освободившаяся от снега равнина. В лицах людей на полустанках не было той восторженности, что присутствовала повсюду в горах.

Наконец, поезд замедляет ход, и вот – долгожданный вокзал. Я всматриваюсь в лица встречающих, но Лены не нахожу.

Разыскав на платформе телефон-автомат, я начал набирать ее номер. Стены кабины пестрели выцарапанными надписями известных «некнижных» слов… Неприятно пахло. С каждой последующей цифрой номера я чувствовал нарастающую тяжесть в руке…

Последнюю цифру я так и не набрал.

«Неужели здесь, мне ей нечего было сказать?..» – спрашивал я себя, вернувшись в вагон. Я еще с большей силой ощутил ужас того, что ни сегодня, ни завтра Лену не увижу…

Я продолжал созерцать сменяющийся за окном монотонный пейзаж, возвращаясь в мыслях на Гору Радости – к моей Прекрасной Деве Эльбруса.