Я явилась долгожданным послевоенным последышем. Потерявшие надежду папа и мама, израненные во время войны, чудом уцелевшие в пекле самых жестоких сражений, уже и не чаяли… А тут такое дело…

– Папа! У нас родилась дочка!

Хохотали все: весь технический обслуживающий персонал маленького стратегического аэродрома, затерянного на росийско-китайской границе, куда папку направили начальником после окончания японской войны, последовавшей за Великой Отечественной. Техники, инженеры, собственно лётчики и прочая обслуга, состоящая в основном из местного бурятского населения, находились в приподнятом настроении и веселились от души.

– У нас родилась дочка! – радостно орал мой четырнадцатилетний брат, спустившись с близлежащей сопки на велике. – Их выпишут через неделю!

Радости присутствующих не было границ, так как единственной женщиной в радиусе трёхсот километров была моя мама – жена начальника аэродрома в этой богом забытой дыре. Кстати, именно в этом месте некогда отбывал каторгу писатель Чернышевский, в чьём деревянном доме и прошли первые месяцы моей жизни.

Особенно неистовствовал брат Валерка – сын мамы от первого брака. Замуж за его отца матушка наша пошла не по собственному желанию и не по велению сердца. Это решение было навязано ей голодающей семьёй. В те печально известные дни на Украине за несколько килограммов сахара, выносимых за пределы сахарных заводов Бобринского между пышными сиськами предприимчивых работниц, можно было спасти нескольких членов семьи, опухающих от голода…

Директор одного из таких сахарных заводов, которому предстояло стать супругом мамы, был старше своей невесты на пятнадцать лет. Она откровенно его не любила и была готова на всё, чтобы избежать незавидной участи. Но он терпеливо сносил все выбрыки молодого технолога («выбрыки» в буквальном смысле этого слова, так как мама каблучками нарочито отстукивала по земляному полу его украинского дома-мазанки, намеренно стараясь нанести вред имуществу и при этом наивно полагая, что такое её вызывающее поведение отсрочит, а может, и аннулирует надвигающуюся, как беду, свадьбу…).

Несмотря на то, что сердце невесты было отдано кому-то другому (я услышу об этом лет через десять после моего рождения), семья, состоявшая из бабушки и четырёх сестёр, была настроена категорично и не желала слушать никаких доводов. Нужно заметить, что сахар, спрятанный в больших объёмах мамочкиного украинского бюста, действительно спас всех от голодной смерти…

Перед самой войной родился брат Валерка – красавец с голубыми глазами-блюдцами на пол-лица и пушистыми русыми ресницами! Он своего отца так и не узнал. Мужа мамы убили в первую же неделю военных действий.

Вдова продолжала работать технологом на сахарном производстве, но уже в режиме военного времени. За братом смотрела бабушка. Так продолжалось, пока однажды утром молодая вдова, заглянув в дом своей сестры, не увидела ладненького, рыженького, невысокого военного, который ловко выделывал на самодельном турнике в саду чёрте что! Воен ного лётчика-аса определили сюда на постой. Я прекрасно помню этот большой, прохладный, аккуратный дом с огромным садом уже после войны… И помню тот турникет, где познакомились мои родители!

Мама моя была девушкой решительной, а может, просто прислушалась к голосу судьбы, но на следующий же день она уже уезжала на фронт следом за папкой, спешно оформленная в интендантскую службу…

Немного попозже я расскажу о войне, о любви моих родителей, о фронтовых дорогах, которые им было предначертано пройти вместе. А сейчас мне важно отметить, что тот самый брат Валерка, с которого и начался экскурс в историю семьи, лихо спустился с забайкальской сопки и в который уже раз во всё горло прокричал:

– У нас родилась дочка!..

В самом лучшем доме посёлка, отданном командиру, особенных условий для младенца не было. Наскоро соорудили кроватку, натаскали воды в чан возле печки, и на этом всё. Дело в том, что на свет я появилась в опасной близости к полюсу мерзлоты (есть такое местечко в Забайкалье!), где зимой бывает ниже -55 градусов, а коротким летом, которое длится всего два месяца, столбик термометра поднимается до +50.

Бедная моя мамочка в последние месяцы беременности очень тяжело переносила жару – дело было как раз в конце июля. Она наливала ведро воды на пол и ложилась почти голенькой под стол («как свинка», вспоминая то время спустя много лет, рассказывала она мне). Так она надеялась поймать хоть какую-то прохладу…

Впрочем, зимой было ни капельки не легче. Печка топилась беспрерывно, но на расстоянии метра от неё вода в кадке покрывалась плёнкой льда! Родители рассказывали, что однажды Олег, старший сын папы от первого, довоенного брака, был приглашён пожить в этот суровый край. У парня к тому времени сложились натянутые отношения с московской милицией, его причислили к категории «шпаны», и он был вынужден срочно ретироваться к отцу на Байкал. На новом месте его ждали совсем не столичные условия, спартанский образ жизни и молодая мачеха, то есть вторая папина жена… Свободолюбивая душа Олега не выдержала такой напасти, и однажды зимой он, прихватив из дома все сбережения и тёплые вещи, чтобы обменять их на деньги на железнодорожных станциях, сбежал в Москву. Бедные мои родители в течение трёх дней сидели взаперти дома, пока служащие не хватились командира, поскольку выйти наружу в такой жуткий мороз без специальной одежды не представлялось возможным…

Но вернёмся ко дню моего рождения!

Прошло больше недели, прежде чем я впервые попала домой. Нет, не подумайте, со здоровьем у меня всё было хорошо благодаря крепким генам мамочки и особенно папочки. Просто в одно и то же время с мамой в больнице рожала бурятка из дальнего стойбища. Она нагуляла ребёнка от заезжего солдатика и не собиралась его забирать.

Ребёнок был смуглым, узкоглазым, родился с чёрными волосами и с седой (!), совершенно белой прядью через всю голову. Сердце мамы не вынесло такой несправедливости, и она решила взять его себе. А пока оформляли документы моему потенциальному «молочному» брату, она кормила нас обоих, благо молока было с избытком. Но в последнюю минуту всё разладилось. Бурятка вернулась за ребёнком, упала в ноги врачам, поцеловала маме руки и забрала сына. Я часто думаю, как было бы здорово, если бы в нашей семье остался роскошный узкоглазый мальчик-бурят! Жизнь, наверное, была бы ещё богаче и непредсказуемее.

Как бы там ни было, домой мама вернулась только с одним младенцем. Вопрос имени деморализовал и поверг в бесконечные дискуссии весь состав аэродрома! Чего только ни предлагали! Но папа был непреклонен – только Виктория! Дело в том, что в это время английские докеры в каком– то там порту добились какой-то там победы над дирекцией порта, и все газеты чернели заголовками: «Виктория! Виктория!» Победа, значит. Как истинный московский (читай: английский) джентльмен, мой политически подкованный папка не мог обойти этот факт стороной… Так меня и назвали редким в Бурятском автономном округе именем Виктория и, мирно посапывающую на руках счастливой мамы– хохлушки, торжественно встретили на военном аэродроме всем составом.

До того незабываемого дня в жизни моих уже немолодых, по тогдашним меркам, родителей, когда Бог послал им в моём лице позднего и любимого ребёнка, у каждого из них уже имелся за плечами богатый жизненный опыт и была своя одиссея. Особенно это касалось папы Яна.

Момент моего появления на свет был выбран не самый подходящий. И то верно, разве многие решились бы обзавестись потомством в богом забытой дыре, в Забайкалье, и принести малютку в дом, где писатель-демократ Чернышевский отбывал когда-то ссылку, о чём я рассказывала в предыдущей главе? К тому моменту папка был уже в больших воинских чинах. В больших насколько, насколько позволяла «пятая графа», как, шутя, он любил приговаривать, – графа национальности в паспорте…

Детство отца прошло в доме любящих родителей, моих бабки с дедом, где было идеально чисто и всегда вкусно пахло клёцками. Мама Янчика, которого тогда все звали Йосифом, плавно, но быстро передвигалась по дому, несмотря на необъятные размеры.

– Йоселе, Йоселе, и где ты вечно пропадаешь? – причитала моя бабушка, выискивая рыжего, веснушчатого мальчишку, который был самым неугомонным из всех её многочисленных отпрысков. – Все дети как дети, а ты скочим[1], каких ещё поискать! – приговаривала она. – И что из тебя вырастет?…

Но тут же женщина сменяла гнев на милость и уже совсем другим тоном спрашивала:

– Что тебе положить – лапшу или суп с клёцками?

Бабушка обладала невероятными достоинствами в виде необъятного бюста, вскормившего семнадцать (!) детей, непревзойдёнными кулинарными способностями, позволявшими ей из одной курицы готовить семь блюд, чтобы накормить всю свою семью, и огромной любовью и терпением, без которых не получилось бы достойно содержать дом со всем этим выводком и мужем-сапожником.

Дед был честным и бедным, соблюдал традиции, искренне молился своему богу и любил пропустить рюмочку после трудов праведных. Он давно смирился с главенствующей ролью жены в доме и не вмешивался ни в какие дела, хотя бабушка искренне почитала мужа и подчёркивала важность его слова и присутствия.

Одним словом, то была типичная еврейская семья, живущая в типичном еврейском местечке в Белоруссии. Нетипичным было лишь то, что из огромного количества детей вышло пять человек высшего комсостава Красной Армии! Старший брат папы, дядя Семён, стал впоследствии одним из первых комиссаров конницы Будённого, о нём написали книги. Другой брат всю жизнь играл на трубе в Большом театре. Забегая вперёд, скажу, что сам папа тоже отличился. Он стоял у истоков Звёздного городка.

Увы, когда городок, в котором обитало семейство Янчика, оккупировали фашисты, за успех пришлось дорого заплатить. Всех членов семьи, которые не уехали, не удрали, не призвались в армию, включая деда и бабушку, немцы вывели на центральную площадь и закопали живыми в большой, специально для этих целей вырытой яме на глазах соседей… за тех самых пятерых офицеров… по доносу. Я знаю, что сейчас на этом месте соорудили стелу в память о семье моего папки. Я там не была. Больше, к сожалению, мне ничего не известно.

Но вернёмся в тот день, когда бабушка безуспешно пыталась отыскать своего младшенького – Йоську. А Йоська тем временем, прихватив из дома немного хлеба и сахара, спал на верхней полке поезда, уносившего его из родительского дома в далёкую и такую желанную Москву! И вправду – скочим.

В столице в те дни как раз начиналось строительство метрополитена. Требовались рабочие руки, строительные материалы и, конечно, мозги. Йоська первым делом сколотил бригаду из такой же, как он сам, шпаны, приехавшей в столицу на поиски счастья и удачи. Именно он придумал способ очистки выжиганием старых заброшенных склепов на безымянных кладбищах и сумел заработать неплохие деньги, поставляя строительные плиты подрядчикам метрополитена. Но это вовсе не было мечтой его жизни. Он хотел пойти дальше.

Следующим этапом на пути к заветным вершинам стало поступление в учебное заведение. Без образования было довольно трудно воплотить свои идеи и достичь успеха. Подавая документы в машиностроительный техникум на дневное отделение, юный скочим ясно понимал, что, если вместо Йосифа он назовётся Яном, его шансы увеличатся…

Бог дал моему отцу мозги. Я всегда шучу, что, если бы у меня было хотя бы пять процентов его способностей, я бы уже стала Нобелевским лауреатом! Блестящий математик, музыкант, полиглот, он за два с небольшим года экстерном окончил техникум. Янчику исполнилось всего семнадцать, когда его приняли на один из старейших заводов Москвы заместителем начальника цеха! Тогда очень ценилось образование, а ещё больше ценились природные склонности и желание работать.

Столичная жизнь бурлила! Мой Янчик сколотил один из первых джаз-бандов в Москве, попевал в оперетте, работал за двоих и… женился в семнадцать лет… В заводоуправлении молодым выделили казённую квартиру. Впоследствии именно там вырастут мои старшие брат и сестра.

Туда, в эту старую просторную квартиру из красного кирпича, расположенную на Матросской тишине, однажды загляну и я, чтобы нанести визит папкиной первой семье. Это произойдёт много лет спустя, когда я уже стану московской студенткой. Встретят меня по-разному… Сестра поведёт себя вежливо, но сдержанно. Брат откровенно обрадуется. Бывшая папина жена отнесётся ко мне насторожённо и чуточку брезгливо. Ну а муж сестры примет меня восторженно. «Посмотри, какая чудная у тебя младшая сестрёнка!» – воскликнет он. И это восклицание послужит поводом для довольно холодного предложения бывать у них как-нибудь при случае…

Так вот, Янчик женился на очень красивой женщине. Она была намного старше его и вскоре подарила молодому супругу двоих детей – мальчика и девочку. Они получились умными, как папа, и красивыми, как их мама. Конечно, это не стало квинтэссенцией достижений для юного скочима. Пришла пора двигаться дальше.

В то время шёл активный набор в сталинскую авиацию. Папка был молод и умён, имел хорошую хватку и отличную физическую подготовку. Он предложил свою кандидатуру, и очень скоро его послали на учёбу в Вольское лётное училище – колыбель всех асов нарождающейся советской авиации.

Уж и не знаю, какими такими пируэтами, но судьба круто вела моего родителя к невиданным в то время вершинам! Люди, окружавшие его в те дни, с какой-то небывалой лёгкостью входили в историю! Папа летал в одной эскадрилье с Чкаловым (до его знаменитого беспосадочного перелёта), рос в чинах и в мастерстве. Даже после гибели Валерия Павловича он продолжал очень долгую переписку с женой учителя. Перед отъездом в Израиль у меня хватило ума передать эту переписку в музей…

И всё было бы просто отлично, не случись один казус… Кирпичные стены квартиры, полученной папкой от завода, были очень тонкими и прекрасно пропускали всяческие звуки, а он в то время просто бредил немецким языком! Я уже говорила, что мой Янчик был полиглотом: ему хватало двух недель для взятия любой языковой крепости, но при условии полного погружения… Так вот, в то самое время он на сто процентов «погружался» в немецкий. А соседке за стенкой страшно приглянулась чужая квартира! И очень скоро у неё появилась возможность получить желаемое, ибо папа по ночам цитировал по-немецки Шиллера… как настоящий немецкий шпион!

Без суда и следствия «немецкого шпиона» – папку, препроводили в Лефортовскую тюрьму, где продержали в одиночной камере целый год. Его водили на допросы, били, истязали. Он никогда не рассказывал мне деталей этого периода своей жизни. Чудом вырвавшись из казематов и уцелев, он дал подписку о неразглашении и своё слово сдержал… Лишь изредка, когда воспоминания накатывали с новой силой и терпеть становилось невыносимо, он снова переносился в свою «одиночку» и, уткнувшись мне в плечо лысой, старой, родной и любимой головой, плакал…

А пока в Лефортово пытались сделать из папки «немецкого шпиона», военные начальники бравого рыженького и жутко талантливого майора стучали во все двери… и таки достучались! На станции «Взлётная» по Люблинской дороге в Подмосковье формировался прообраз будущего Звёздного городка, и по счастливой случайности над моим Янчи ком решили провести показательный процесс под лозунгом «Невиновных мы не обвиняем!». Очень скоро он обрёл долгожданную свободу и был принят на службу лётчиком– испытателем.

Страна неуклонно приближалась к войне. Перед самым началом боевых действий Яна послали на учёбу. На военном отделении Института иностранных языков он принялся штудировать японский для будущей работы в качестве японского шпиона (шпиона таки!). Для подобной деятельности необходимо иметь ничем не примечательную внешность, и конечно никаких татуировок! У папки внешность была самой заурядной, а вот татуировка имелась: по глупости и молодости он наколол на руке сердце, пробитое стрелой… Его тщетно пытались вывести, но не успели… Да и учёбу закончить Янчику было не суждено, так как началась война. Но любовь к японскому языку осталась у него на всю жизнь.

Отец, как и другие мужчины, отправился на фронт. Это стало началом долгого и опасного пути, который однажды привёл его на постой в украинскую хату, где обитала сестрица моей матери. Как я уже упоминала ранее, прошло всего несколько дней, и мама, бросив всё, уехала за полюбившимся ей офицером на фронт в составе лётной дивизии. Сначала она стала специалистом по материальной части, потом стрелком-радистом. Вместе родители прошли всю войну и не раз прикрывали друг друга собственными телами при бомбёжках, приняв для храбрости фронтовые сто грамм… К Великой Победе папка пришёл в чине подполковника.

– «Пятая графа»! – впоследствии смеялся он…

Пришла пора объяснить, как же «голубки» всё-таки остались вместе после войны, обеспечив моё появление на свет, ведь отец был женат и имел двоих детей…

Два влюблённых по уши фронтовика, Ян и Маша, пройдя вместе через ад, получив множество медалей и припрятав в чемодан трофейные часики, прибыли в Москву на Киевский вокзал…

– Сиди здесь и жди! Я к семье, – заявил отец. – Мне говорили, – продолжил он, – что жена моя не скучает и бурно проводит время с офицерами на вечеринках… Но я сам должен убедиться. Если дела обстоят так, как шепчутся, я отдам ей всё, что имею, вернусь сюда и уеду с тобой на Украину!

Поднимаясь по лестнице, Ян услышал шум пьяной оргии. Дверь открыл незнакомый мужчина с офицерскими погонами. Папкина жена была пьяна и, никого не стесняясь, выплясывала в одной немецкой комбинашке на столе. Несколько офицеров, тоже подшофе, бурно аплодировали её вихляниям и хватали жадными руками… Папа, как в немой сцене, положил на стол деньги, часы, парфюмерию и, крутнувшись на каблуках, быстро сбежал с лестницы…

Когда мамочка, обливаясь слезами и не веря, что встретится с милым Янчиком хотя бы ещё раз, увидела своё рыжее счастье, которое мчалось к ней, опаздывая на поезд, она уткнулась ему в грудь и не смогла вымолвить ни слова, только сжимала в кулачке два заранее купленных билета…

Так начался новый этап их совместного бытия, который ознаменовался папиными стараниями привыкнуть к гражданской жизни на Украине. Получалось у него не слишком хорошо. Впрочем, продлились попытки недолго. Отца вызвали в Ленинград преподавать в Военной академии. Вот только маме-хохлушке Ленинград не приглянулся. Поэтому чуть позже, когда Яну предложили с семьёй (он усыновил маминого сына от первого брака, моего брата Валерку) отправляться начальником на военный стратегический аэродром, он не стал отказываться.

Там, в этом заснеженном краю, я и оставила вас в конце первой главы, когда рассказала о своём необычном появлении на свет.

У каждого человека есть самые ранние воспоминания, которые прочно впечатываются в подсознание и остаются до конца дней. Мои по большей части связаны с ярким и противоречивым образом моей бабушки по материнской линии.

Вторую мою бабушку – папину маму – мне узнать не довелось. По словам оставшихся в живых после нашествия фашистов родственников, она была добрейшей души человек! Но вместе с тем все в один голос называли её строгой и решительной. Папа сохранил о ней самые нежные и тёплые воспоминания на всю жизнь… А вот с тёщей, являвшей собой полную противоположность покойной матушки, взаимоотношения у него не сложились. И это вовсе неудивительно. Даже меня, полного несмышлёныша, иногда озадачивал характер моей единственной живой бабушки.

Я часто вспоминаю, как сидела в её маленьком, уютном и чистеньком домике, построенном у нас в саду, рисовала или пыталась писать большими печатными буквами. И давалось мне это непросто.

Здесь я должна кое-что объяснить. Когда родители осели на Украине после демобилизации, папе было предложено стать директором военного завода, который располагался в пойме реки Днепр. Там впоследствии всё было затоплено – сотни процветающих сёл с плодороднейшими землями ушли под воду, уступив место огромному Кременчугскому водохранилищу! «На низу», как это тогда называлось, и располагался папкин танковый завод.

Жить новому директору с семьёй было негде. А ведь ему нужно было заботиться о жене, её пятнадцатилетнем сыне, новорождённой малышке, появившейся на свет в Бурятском крае, и тёще, которая не представляла своего существования без младшей и единственной любимой дочери! Ситуация осложнялась тем, что мне тогда исполнилось всего несколько месяцев, я с трудом перенесла двухнедельный переезд на поезде из Забайкалья и последовавшие за тем мотания туда– сюда в Ленинград и обратно.

Жильё нам выделили… в церкви, стоявшей на небольшом пагорбке рядом с заводом. Это было старое, полуразвалившееся, непригодное для проживания здание. Но у моей мамочки руки были сноровистые, ухватистые, работящие. Да и солдат дали в помощь. Так что вскоре общими усилиями они сделали невозможное – привели церквушку в приличный вид, и наша семья заселилась в необычную квартиру.

И всё бы было хорошо, да вот только комары… Житья от них не было! А в это время в Украине, да и по всей Европе, шагала эпидемия полиомиелита. Дети сотнями заболевали этой страшной хворью, их нервную систему парализовывал коварный вирус, приговаривая тело к атрофическому, полуобездвиженному существованию… Несметное количество комарья «на низу» увеличивало шанс подхватить заболевание в разы. И вот однажды бабушка подошла к немецкой трофейной коляске, в которой я должна была, по всеобщему замыслу, мирно посапывать под охраной верной Альмы, немецкой овчарки, специально обученной нянчиться с ребёнком, и отпрянула со страшным криком:

– Воно померло! Немовлятко не дихає[2]!

Накрыв меня с головой простынкой и причитая на все лады, женщина уселась возле коляски отмаливать мои ещё не существующие грехи… Мне ужасно повезло, что как раз в это время с работы на обед пришёл папа. Он отбросил бабушку и простынку, схватил едва живую меня на руки и ринулся к самолёту, который находился в его ведении как директора военного объекта и уже стоял на небольшой взлётной полосе, проходящей тут же, возле церквушки. Спустя пару часов он был в военном госпитале в Киеве, где врачи зафиксировали клиническую смерть ребёнка, повергнув отца в неописуемое горе. Но потом что-то там не срослось с моим преждевременным уходом в мир иной, и я осталась здесь, с вами, ещё на долгие-долгие годы…

На этой оптимистичной ноте папка получил от местных властей кусок болота (но в центре города!). Не теряя времени, он начал осушку территории и строительство огромного (как его широкая душа!) дома. А я вдруг, вопреки прогнозам врачей, пошла! Стройка продвигалась семимильными шагами – уже заливали смолой крышу и во дворе для этих целей развели костёр… Никто не заметил, как я встала с расстеленного на траве одеяльца и поковыляла к интересному и манящему огню…

Кричать я не смогла из-за шока. Рука лежала на тлеющих углях и дымилась. Завыла Альма. Все бросились на этот вой и выдернули меня из дымящихся углей, куда я, видимо, упала, споткнувшись на слабых ножках. Я была без сознания, рука сильно пострадала от ожога. Кожа на правой ладони практически отсутствовала. В больнице мне пересадили мамину кожу, взяв кусочек из подмышки. Долго, это я уже помню отчётливо, на большом пальце у меня была дырка, в которую я любила смотреть на солнышко… Ходить я снова перестала.

Теперь, когда всё встало на свои места, вернёмся к моим детским воспоминаниям. Я была ребёнком-инвалидом. Ходила с трудом, а потому в основном сидела и рисовала. Ри совать мне тоже было трудновато, так как обожжённая до кости рука плохо удерживала карандаш. Бабушка жила рядом с нашим большим домом. У неё имелся свой маленький кирпичный домик, который папа был вынужден для неё построить. В нём была всего одна комнатка с печкой. Зачем ей понадобилась отдельная жилплощадь? Всё очень просто. Дело в том, что бабушка не общалась с зятем-евреем. Чтобы избегать нежелательных встреч, она заходила в гости, когда он отсутствовал и только имея вполне определённую цель, например искупаться, помыть голову, пообщаться с любимой дочкой.

Я помню, как мама лила горячую воду из кувшинчика на роскошные русые густые косы бабушки. Скорее всего, в то время она была ещё не старой женщиной и сохранила следы неимоверной красоты! Но одевалась она в длинные до пола юбки, телогрейку и неизменный платок, который никогда не исчезал с её головы. Вот почему для меня любимым и заманчивым занятием было наблюдать за таинством мытья чудесных волос моей бабушки, венчавших её ещё не седую голову.

Закончив с водными процедурами, мама брала специальный костяной гребень и принималась осторожно и с любовью расчёсывать её пышные локоны… Бабушка в одной сорочке сидела на табуреточке перед мамой и казалась непривычно молодой и весёлой! Они ворковали о чём-то своём, чего я ещё не понимала. Разговор вёлся с любовью и перемежался смехом. Но к тому времени, когда папа возвращался с работы, бабушка всегда успевала уйти к себе. Ей не нравилась даже мысль о том, чтобы лишний раз встретиться с «жидовской мордой»…

Самой большой своей бедой бабушка считала то, что её любимица, в которую она вложила столько сил и души, решила связать жизнь с евреем! Происходя из обедневшей семьи польских шляхтичей-дворян, она была жуткой антисемиткой! Её биография заслуживает особого внимания.

Получив прекрасное по тем временам образование, свободно говоря на нескольких языках, бабушка нанялась гувернанткой в дом графа Бобринского, знаменитого в те времена сахарозаводчика, владеющего огромным количеством земель на Украине. Мало кому точно известно как (тайну эту знала только мама, а потом и я), но три моих старших тётки родились в его имении… Граф был уже в летах и хотел устроить жизнь бабушки. А к ней, невероятно красивой польке, сватался уже несколько раз (но безрезультатно) мой будущий дед, влюблённый в неё безумно! Он хотел взять свою избранницу замуж с тремя детьми и носить её на руках. И однажды ему повезло.

Дед был мастеровитым, весёлым, заводным мужчиной и любил заложить за воротник. Но на бабушку он молился. В один прекрасный день, осознав выгоды столь тёплого отношения, высокомерная гувернантка согласилась принять его предложение руки и сердца, тем более племянник графа уже начинал прибирать имение и заводы к рукам, а значит, в любой день бабушка и её дети могли оказаться на улице…

Отца деда, моего прадеда, то же графское семейство выменяло на охотничью собаку в Орловской губернии ещё во времена крепостного права. Так что дедушка был гол как сокол. Несмотря на заводной характер и множество достоинств, бабушка всегда относилась к нему как к «быдлу». У них родилось ещё четверо детей (двое близнецов– мальчиков умерли в младенчестве). Мама была последней, седьмой по счёту дочерью, родившейся от этого союза.

Бабушка семью свою, мягко сказать, не любила, мужа ни во что не ставила, лежала на печи и читала французские романы. А дед делал по дому всё: и стирал, и готовил, и деньги зарабатывал, и за детьми смотрел! Неудивительно, что постепенно он начал пить лишнего. Бабка держала мужа в строгости, деньги отбирала, и у него, я так думаю, другого пути, как податься в пролетарии, не было…

Так они и жили: бабушка ненавидела всех своих домочадцев, кроме младшенькой доченьки, ставшей впоследствии моей мамой. Дедушка был председателем местной партячейки и нередко снимал стресс с помощью сорокаградусной. Дети росли неграмотными и лишёнными ласки. Кроме мамы. Заботясь о ней, бабушка помогла своей любимице выучиться в техникуме, а потом и в институте (том самом, который основал ещё граф), вывязывая и продавая чепчики на местном базаре.

Со своей младшей дочкой бабушка связывала эгоистичные чаяния о счастливой старости, которую они должны были непременно провести только вдвоём. Кто мог предположить, что красавица и умница, презрев многочисленных ухажёров, выберет невзрачного рыжего «жидёнка»!

Деда убили немцы во время оккупации как коммуниста. Его расстреляли в лесу за городом. Тётки выросли скандальными, частенько злоупотребляли алкоголем и не могли даже с натяжкой называться интеллигентными. Каждый раз, думая об этом, не могу избавиться от чувства удивления перед «выбрыками» истории: граф Бобринский был прямым потомком Екатерины II (внебрачным правнуком) и происходил от её романа с графом Орловым. То есть мои крикливые тётки-самогонщицы, детей которых мой папа помогал выучить и поставить на ноги и которые, так же как и бабушка, не любили его только за то, что он еврей, – являлись прямыми потомками великой императрицы! Какая шутка истории! Какой «чёрный» юмор! Хорошо, что они этого не знали при жизни…

Но хватит об истории семьи! Вернёмся в счастливые дни моего детства, к тем моментам, когда я сидела в домике моей уже немолодой и вдо_́вой бабушки, получившей страшное разочарование в лице зятя-еврея. Я повторяла немецкие и польские слова, глаголы, спряжения… Для своих пяти лет я неплохо читала и писала карандашом. Однажды я даже написала актёру, сыгравшему главного героя в фильме «Матрос с „Кометы“». В моем невинном послании значилось: «Я тебя люблю. Не женись. Скоро я вырасту». Письмо это мама не отослала, как обещала мне тогда, а хранила долгие годы.

Если я правильно отвечала на вопросы, бабушка гладила меня по голове и приговаривала:

– Файна дытына[3]!

Если же я ошибалась, то неизменно получала подзатыльник: – Пся крев! Жидівська морда[4]!

К брату моему бабушка относилась с большей любовью и нежностью. Он же не был сыном моего папы! Валерка отвечал ей тем же. Я давно собиралась у него спросить, да всё ещё не собралась: знает ли он тайну бабушки? И что ему известно о фактах из её биографии, которые мама однажды поведала мне по секрету?

Раз в месяц бабушка надевала «праздничное» платье с кружевами, красиво укладывала пышные волосы, пекла яблоки, раздавала их соседям («святая женщина!») и уезжала на богомолье во Львов. Папа кайфовал, хоть на время избавляясь от сложного соседства!

Потом бабушка заболела. Болезнь была неизлечимой, протекала тяжело и быстро. Папа хотел помочь, предлагал обратиться за советом к лучшим врачам, достать самые современные и эффективные лекарства, добиться операции… Но она ничего не принимала. Только в самом конце, когда стало уже не до гонора, она начала брать у мамы болеутоляющие…

В день, когда бабушки не стало, мама кричала и плакала навзрыд! Она схватила кухонное полотенце и рыдала, погрузив в него лицо…

– Мама, мамочка!

Я подъехала к ней на стульчике на колёсиках и тоже заплакала – было страшно… Мама оттолкнула мою руку и зарыдала ещё горше. Так я в первый раз столкнулась лицом к лицу со смертью. Остального не помню. Скорее всего, меня берегли от стресса – я ведь ещё не ходила… Брат тоже плакал. Папа в тот день пошёл на футбол.

Окна папиного директорского кабинета выходили на тёмный пруд красоты необыкновенной!

Современные дизайнеры садового ландшафта создают такие пруды искусственно, озеленяя берега плакучими ивами и тратя в огромных количествах деньги заказчика. Папкин пруд был создан самой природой при некотором участии людей – просто вода, бьющая из подземного ключа, заполнила воронку от авиационной бомбы, упавшей сюда во время войны; ивы выросли сами на благодатном украинском чернозёме (во время оккупации немцы вагонами вывозили этот чернозём в Германию!); а белые лебеди появились здесь вместе с новым директором кирпичного завода, который распорядился построить у пруда свой кабинет, а лебедей приобрёл неподалёку в заповедном хозяйстве.

Я не видела ничего красивее этого пруда в своей маленькой детской жизни! А потому моё сердце начинало сильнее биться от радости, когда я слышала:

– Викочка! Надевай красное платье! Да, самое любимое! Дядя Вася приехал! Пора к папику!

Дядя Вася был папкиным личным шофёром и моим большим другом. Платья в моём гардеробе все были в красном цвете, потому что в моей маленькой голове всё красное воспринималось красивым. Их шила для меня мама, урывая минуты свободного времени от домашних хлопот и многочисленных заказов. На производстве она не работала и называлась «иждивенкой», из-за чего очень расстраивалась. Даже всхлипывала иногда:

– Да я же инженер-технолог, а сейчас пишусь «иждивенка»! Какая же я иждивенка! Дом, хозяйство, дети – всё на мне…

Но выбора не было. Я была инвалидом детства и нуждалась в постоянном уходе. Да и папе как директору крупного завода тоже нужна была забота. А ещё у нас имелась домашняя живность – кролики, куры, утки, индюки, свинки, коза и собака, которые не могли обойтись без мамы. Огромный дом, плодоносящий сад и огород прибавляли дел. Чтобы со всем справиться, маме пришлось взять помощницу, но они всё равно с трудом успевали переделать всю домашнюю работу, потому что папа был очень компанейским человеком! У нас постоянно были гости. Мой Янчик садился за огромный стол под сенью деревьев или устраивался на крытой веранде с друзьями и родственниками, собирая за раз не менее сорока человек!

Все они много ели, в меру пили, потом очень красиво и долго пели русские, украинские и еврейские песни, перемежая их репертуаром оперным и опереточным. Соседи давно смирились, особенно после того, как папа помог им выписать машину-другую дефицитного по тем временам кирпича…

Когда я немного подросла, то научилась ценить эти застолья. За годы, проведённые под крышей отчего дома, я повстречалась с замечательными и известными людьми. Среди них были писатели, философы, министры и футбольные звёзды! Пока я училась понимать ужасно умные разговоры, которые вели старшие, я всегда садилась рядом с любимым, обожаемым папкой, вжималась в мягкий толстенький бок и, единолично завладев его рукой, пересчитывала на ней рыжие веснушки, которых был миллион…

Мама шила для меня изумительные наряды! Она была портнихой от бога. Отучившись на курсах кройки и шитья в Ленинграде в дни, когда папа недолго преподавал в Военной академии, мама впоследствии сама преподавала на этих же курсах, так как имела большой талант. У неё одевались даже женщины при министерских должностях из Киева. Записывались на полгода вперёд.

Рабочий день мама начинала часа в три ночи, пока домочадцы ещё спали. Только так она могла успеть вовремя продвинуть заказ.

Так вот, вернёмся к моим нарядам. Когда мама спрашивала, какое платье мне пошить (а шила она мне их два-три на неделе!), ответ был неизменным:

– Красное!

Все смеялись, а я громче всех!

И вот однажды снова приехал папкин шофёр. Я натянула любимую одёжку, дядя Вася взвалил меня на спину (ходила я с трудом и дело это не любила) и пошёл со мной к машине.

В то время меня называли изумительной красоты ребёнком. Я была обладательницей длинных белокурых волос, которые вились крупными локонами, огромных голубых глаз, доставшихся мне от мамы, а ещё… тонкой, слабой, короткой «полиомиелитной» ноги и обожжённой в костре изуродованной руки… Скажу сразу, слёз надо мной никто не лил, все относились ко мне всерьёз, а к моему неумению и нежеланию самостоятельно передвигаться как к данности.

Папа, брат и дядя Вася легко сажали меня на спину или подхватывали за ноги, я обнимала их сзади за шею, и вот она – такая желанная мобильность! Кстати, папа и брат таскали меня так лет до тринадцати, пока ноги не стали чиркать по земле… и пока брату не надоело моё бездействие и он не начал меня учить ходить.

Так вот, в тот раз мы с шофёром приблизились к чёрной трофейной «Эмке» с красными (!) сиденьями. Вскоре меня усалили на переднее сидение, и гордый немецкий автомобиль, немного пофурчав для приличия, отчалил под шепоток соседей:

– Повезли калечку! Интересно куда?

Этот вопрос волновал и меня. Перспектива отправиться к папе на пруд в последнее время меня не очень радовала. Дело в том, что в последнюю пару месяцев мои визиты туда обычно сопровождались посещением заводского зубного врача, который один за другим удалял мне молочные зубы. Это больно. А боли я не выносила, натерпевшись от врачей за свою такую ещё короткую жизнь… Кстати, я её до сих пор не выношу.

Моя мама любила повторять:

– Господи! Да как же ты жить-то будешь с такой чувствительностью? Впрочем, ты и живёшь-то не благодаря, а вопреки…

В кресле у зубного меня держали за руки несколько человек, а я вырывалась и орала:

– Опомнитесь, люди! Где же ваша интеллигентность?

И прочие благоглупости, которые мог впитать пятилетний ребёнок, находясь постоянно исключительно во взрослом окружении.

Но, к моему удивлению, на этот раз машина остановилась в самом центре нашего небольшого городка, у областной поликлиники. Через весь двор кругами вилась очередь, состоящая из людей, имеющих проблемы с передвижением. Там были фронтовики, инвалиды всех сортов, полиомиелитные, как я, дети…

Пробраться сквозь агрессивную толпу было нелегко. Дяде Васе пришлось поработать локтями.

– Чего прёшь? Мы здесь уже двенадцать часов! – слышалось со всех сторон.

В конце концов нам удалось протиснуться к папе, который торчал возле поликлиники с ночи. Почти тут же мы все вместе зашли в кабинет – снимать мерки на протезную обувь. Меня долго рассматривали, обмеряли, просили пройтись. Я неохотно ковыляла туда и обратно, держась за стену… Заметив, с каким трудом мне давались простые движения, врачи принялись качать головами:

– Вам бы на операцию её, папаша!

Папка – принципиальный противник операции, он насмотрелся на других детей, которые были прооперированы и теперь сидели в инвалидных креслах… Он ещё не знал, что именно он сделает, чтобы мне помочь, но ни на миг не поколебался – операции не будет! Как он оказался прав, мой дорогой, любимый, толстый папка!

Через месяц мы в точности повторили всю эту катавасию с очередью, снова с боем прорвались в кабинет, используя отработанную схему (папа уже практически у двери кабинета, я у дяди Васи на спине), и получили заветную пару обуви… Ничего уродливее я не видела ни до, ни после в своей жизни! Бесформенный левый ботинок на шнуровке скорее походил на огромный утюг! «Платформа», как бы сейчас сказали, была высоченная, двенадцатисантиметровая, а сам ботинок доходил мне почти до колена! Правый был не многим лучше…

Мы брезгливо взяли в руки нашу «добычу», сдержанно поблагодарили эскулапов и вышли из поликлиники. Папа нашёл ближайшую свалку, выбросил туда ботинки и тщательно вытер руки платком.

– Никогда, слышишь, никогда не носи подобную гадость!

Всю дорогу до папкиного кабинета на пруду мы хохотали как сумасшедшие!

– Вася, ты видел, что они пошили для моей королевы? И ещё хотели надеть ЭТО на неё! И ещё оперировать! Ну и прохвосты! Нет, Викочка, поверь своему старому ослу папке, мы их всех победим!

Потом, уже на заводе, папа описал сослуживцам свой визит к ортопедам в лицах, смешно передразнивая их (он так хорошо умел это делать!), и все хохотали, представляя, как он выбрасывает с таким трудом доставшуюся ортопедическую панацею от всех бед в мусор!

А я, счастливая, поедала купленный по дороге вафельный стаканчик с мороженым. Меня окружали работники кирпичного завода, влюблённые в моего папку. Я сидела на берегу чудесного тёмного пруда на специально построенной для меня качельке и болтала разными ногами, одна меньше другой, наблюдая за парой белых лебедей…

Переулок моего детства находился в самом центре областного города, но при этом являлся частью сельской жизни. Частные усадьбы, окружённые плодоносящими садами и богатые домашней живностью, доставались бывшему офицерскому составу прошедшей войны. Правда, дорога к этому благополучному существованию в бедненькой среде постфронтовых злыдней давалась нелегко… Родители рассказывали, когда строился дом, они ходили в трусах с заплатками…

У папы была большая зарплата; мама, хоть и не работала официально, очень прилично зарабатывала шитьём. А вот деньги в доме почти не водились… Как только они появлялись – тут же всё тратилось на «широкую жизнь»! Десятки гостей, обожавших хлебосольство моих двух Овнов, приходили и устраивали роскошные застолья! А родители были рады до смерти тем, что остались живы в пронёсшихся над ними военных смерчах… и на радостях метали на стол всё, что бог послал!

А бог посылал и посылал снедь и вина, домашнюю живность и папкины охотничьи трофеи! За грибами и за рыбой ездили с папиными сотрудниками на небольших грузовичках. С собой брали запасы провианта, заготовленного мамой, и обязательно «горючее» в белых запотевших бутылках, вынутых по этому случаю из обширного погреба.

Вернувшись обратно, все усаживались перед домом мыть, чистить, потрошить и рассовывать по банкам и бочкам свои трофеи. А у папы был кулинарный талант, доставшийся ему, скорее всего, от его мамы. Он мог приготовить что угодно и из чего угодно! Медвежатина в лопухах, испечённая на костре в саду, суп из акульих плавников, добытых на Белом море, зайчатина и кабанятина из местных лесов, филе из копчёной змеи и дикие утки на вертеле – да, чего только не готовилось проворными толстенькими пальчиками моего папки!

Я училась потихоньку передвигаться самостоятельно, но всё ещё сильно припадала на левую ногу. Расширить свой мир хотя бы до ворот, ведущих в переулок, где не смолкали крики, гомон и смех соседней ребятни, очень уж хотелось! Помогая себе маленькой табуреточкой, я добиралась до калитки, усаживалась на небольшую скамеечку, сооружённую там специально для меня, и зачарованно следила за играми соседских пацанов. Из девчонок в переулке была только моя будущая ближайшая подруга, к которой я всю жизнь буду относиться с почтением, потому что она откроет для меня мир книг; «принцесса», которая будет по той же причине относиться ко мне как к наставнику по жизни, и я. Мальчишек было раз в десять больше! Меня они не замечали, не видя во мне товарища по играм… Пока однажды…

– Слышь, ты! – сплюнув сквозь зубы, сказал их главный (впоследствии Андрей – наш сосед). – А на ворота слабо? У нас нет вратаря. Сиди на своей табуретке и лови себе мячи!

Андрей! Дорогой ты мой! Да понимаешь ли ты, что этой случайно брошенной фразой ты открыл мне мир дружбы, взаимодействия с окружающей действительностью, можно сказать, позвал в жизнь?! И я, со всем своим потенциалом, только и ждущим повода вырваться наружу, отчаянно поковыляла к воротам! Боже мой, что пережили бедные мои родители в тот вечер, когда, отчаявшись дозваться меня с улицы, появились в переулке в самый разгар игры!

Я, вся измазанная в пыли, в одних длинных панталонах на резиночках (красное платье было сброшено тут же, в пыль, поскольку мешало), скособочившись, стояла на воротах, готовая в любой момент ринуться на мяч! Колени и локти были сбиты в кровь, а мои новые друзья смотрели на меня с превеликим удивлением и уважением! Сказались папкины гены, да и брат – профессиональный футболист, видимо, как-то повлиял на мою вратарскую славу, которая закрепилась за мной в переулке на долгие годы…

Но, кроме дворового спорта, в моей ранней жизни было много интересного. Во-первых, книги. Читать я научилась года в четыре, как-то сразу. Папа читал газету, а я по обыкновению тёрлась возле него.

– Смотри, – сказал папа, – это буквы. Запоминай: П-Р-А– В-Д-А.

Я повторила и запомнила. Потом ещё за полчаса запомнила остальные и затихла, вцепившись взглядом в газету… Папа забыл, что я уже грамотная, а я через пару дней вдруг начала медленно, но верно читать ему газету… Шок у родителей был неслабым! В тот же день мне нашли детскую книжку, и я прочитала её от корки до корки (страниц пятнадцать!), не откликаясь и не отрываясь, чем вызвала беспокойство у отца и матушки. Так начиналась моя литературная деятельность…

Дело в том, что врачи, которые меня смотрели, были очень осторожны в прогнозах. Они не знали, пойду ли я в обычную школу, не отразится ли моя болезнь на умственных способностях… У меня часто были невыносимые головокружения, слабость и потери сознания. Родители так мне были рады, испытывали такое счастье, что я у них есть, что вопросы моей будущей успеваемости их вообще не волновали! А вот такое «реактивное» чтение встревожило их не на шутку! Всё ли в порядке с головой у их ненаглядного дитяти?

Я читала всё подряд – всё, что нашлось в доме! Естественно, по законам жанра, кто-то должен был явиться по зову самой судьбы и привести в порядок это беспорядочное чтение! И вскоре такой человек ворвался в мою жизнь.

В конце нашего переулка жила болезненная, бледная девочка, которая мне сразу же безумно понравилась! Она тоже была поздним ребёнком. Её родители преподавали в местном пединституте. Однажды я доковыляла до конца переулка, расширяя мой мир. В самом конце через глазок в калитке на меня смотрел чей-то чёрный любопытный глаз.

– Кто ты? – Я взяла инициативу в свои руки.

Молчание. Потом слабый девчоночий голосок прошептал:

– Наташа.

– Давай дружить, девочка! – продолжала упорствовать я. Зря, что ли, сюда добиралась?…

Мальчишки-соседи, которые к тому моменту сделали из меня классного вратаря, научили меня действовать напористо; взрослые разговоры дома и не по возрасту взрослые книги научили вести диалог.

Девочка была на два года меня старше, но на улице она почти не появлялась. Слабый иммунитет, бесконечные аллергии и экземы очень сильно ограничивали круг её общения. Но я как-то сразу смогла войти (читай: вползти по ступенькам) в дом моей новой подруги, понравиться её родителям (папу любили все!) и почти поселиться в нём!

Дело в том, что в доме моей новой подруги жило огромное количество книг! «Библиотека приключений», «Библиотека мировой классики», энциклопедии всех рангов и мастей! Футбол был заброшен, я наконец «отклеилась» от папы и с самого раннего утра, постучав в калитку определённое количество раз (у нас имелся условный сигнал), уже являлась к Наташе и залезала на книжные полки, с маниакальным безумием пытаясь отыскать что-нибудь интересное.

За образованием подруги очень пристально и внимательно наблюдали её родители. У них буквально всё было под контролем. Через год её планировали отдать в лучшую в нашем городе школу-гимназию с углублённым изучением английского. Попасть туда было всё равно что схватить жар– птицу за хвост!

Мои родители такими вещами не заморачивались, тем более что преподавание в этой немыслимо престижной школе велось на украинском языке, а у нас дома больше говорили по-русски. Я потом уже узнала, что украинский язык, оказывается, очень сложен. И папа, несмотря на свои чудесные лингвистические способности, никогда не ставил перед собой задачи выучить сколько-нибудь прилично этот певучий, чудесный, поэтический язык!

Зато в доме у Наташи звучали изумительной красоты украинские романсы, которые исполнял под гитару её отец – красавец мужчина с украинскими усами и интеллигентной, мягкой улыбкой. Я наслаждалась его пением. Жизнь была удивительно благосклонна ко мне и щедра!

– Девчонки, спускайтесь обедать! – звала нас Наташина мама, и мы сползали по лестнице с крыши, где организовали некое подобие индейского вигвама и поглощали горы своего чтива.

Уминая вкуснейший украинский борщ с салом и зелёным луком, я не сильно заморачивалась насчёт свинины, потому что ещё не знала, какое отношение имеет свинина ко мне, а я к евреям…

Тогда же и случилась первая влюблённость Наташи. Она «запала» на Вовку Амирова – чёрненького пацанёнка азиатской внешности, который жил в многодетной семье переселенцев на другом конце переулка. Мальчишка был шустрый и симпатичный. Внешность у него, как сказали бы сейчас, была «экзотической». Да и сам он отличался от остальных мальчишек инициативным, деятельным и добродушным нравом. Он был постарше Наташи и уже (!) пошёл в школу…

Сердце моё замирало от сладкой миссии посредницы, передающей записки, от ощущения какого-то тайного счастья, которое ярким румянцем вспыхивало на лицах обоих моих друзей, когда Вовка приходил со своими санками покатать Наташу!

Снег в том году выпал выше нашего роста и смачно скрипел под валеночками. Случалось, что санки, на которых мы любили кататься, переворачивались, и мои друзья тузились, как щенки, утопая в огромных белых сугробах, и хохотали как ненормальные! Я тогда ещё не знала, что именно так и выглядит счастье.

Конечно, глядя на товарищей, мне тоже безумно захотелось любить! Вовка Амиров был занят, хотя мне он также нравился. Пришлось делать другой выбор. Вскоре я остановила своё внимание на довольно взрослом парне – нашем соседе Славке. Он жил напротив и как-то очень заботливо относился ко мне, а иногда даже носил на спине, совсем как родной брат…

Родители у Славки и его сестры Ларисы вечно были на работе, и паренёк каждый день варил суп на всю семью из какой-то колбасы и вермишели. Ничего вкуснее я не ела (хотя дома ждали кулинарные изыски папы и мамы)! Это ещё раз доказывает, что всё идёт от головы… или от сердца…

Мне почти удалось влюбить себя в Славку, но тут подошла очередь пионерского лагеря. Да-да, не удивляйтесь! Дело в том, что я открыла папке душу, а он…

– Пап, я, кажется, влюбилась! – выпалила я на одном дыхании, буквально сразив бедного папочку этой сногсшибательной новостью. – Понимаешь, он намного старше меня, но это же не страшно. Ты вот тоже намного старше мамочки!

Папа смотрел на меня как будто видел в первый раз.

Íе такая

– Запомни, детка! Никакая любовь тебе не светит! – резко ответил он. – Ты калека. Никакого замужества, никакой любви, никаких детей никогда у тебя не будет! – уже почти кричал папа, а мама испуганно пряталась за его спину.

Бедные мои родители! Таким образом они пытались оградить меня от суровой правды жизни…

– Ты калека! Тебе только учёба! О любви никакой даже и не думай! – закончил свою речь отец, и его слова долго висели надо мной дамокловым мечом, направляя всю мою недюжинную энергию, весь мозговой потенциал только на учение. Наверное, по-своему папка был прав, и я никогда больше не влюблялась… лет до семнадцати…

А пока, чтобы избавить от глупых мыслей, меня отправляли в первый в моей жизни летний лагерь, расположенный среди лесов и лугов. Мама плакала:

– Ну как же она там будет без нас?

Папа был непреклонен:

– Ты её видела на воротах? Не пропадёт!

Брат начинал воспринимать меня как личность и гордился своей пятилетней сестрой. Я видела это в его глазах…

К сожалению, спокойствие не длится вечно. Однажды ночью в доме послышались разговоры, какие-то незнакомые шумы, смех. Мне ужасно хотелось проснуться и узнать, в чём дело, но предыдущий день был так богат событиями, что сон, навалившись на моё шестилетнее тело, всё не отпускал и тянулся, тянулся, заставляя меня заново рассматривать и переживать каждый момент моего бурного вчера.

Дело в том, что вчера в саду я впервые ощутила себя художником! Я рисовала с натуры розу в утренних каплях росы. Страсть к рисованию досталась мне от мамы. Однажды она рассказала мне по секрету, что, будучи беременной, вышивала крестиком на полотне, попавшемся ей в трофейном чемодане из Германии. На нём была изображена маленькая, очень красивая немецкая девочка. За работой мамочке нравилось мечтать и представлять своё будущее дитя. Тогда она задумала, что у неё непременно будет дочка («чистый ангел!»), похожая на этот немецкий ширпотреб.

Вышивку эту я прекрасно помню. Она висела на стене в моей комнате как напоминание, кому я обязана своей красивой мордашкой. Вариации этой самой девочки встречались потом во всех видах: в карандаше, в акварели и в масляных красках на холсте…

Но вернёмся во времена, когда мне было шесть лет. Однажды с самого утра я сидела на скамеечке в саду и рисовала огромную жёлтую с фиолетовыми переливами розу, буквально задыхаясь от восторга! На этом участке сада росли «мои» кусты. Почва была необычайно плодородной – осушённое болото, которое царствовало здесь прежде, превращало любую лозинку, подобранную по дороге, в цветущий куст крыжовника, малины или спорыша. Часто мы с папкой заключали пари: вырастут не вырастут малина или смородина, цветы или ягоды? И я с фанатичным упорством поливала и удобряла любимые растения, подолгу беседовала со своими питомцами, и – о чудо! – через год они начинали зеленеть и ветвиться, а папа с удовольствием проигрывал мне пари. Розу – китайскую, самую красивую на свете, – мама тайно подсадила весной в мои угодья в качестве сюрприза!

Закончив с рисованием, я отправилась записываться в библиотеку. Всё на свете, даже огромное разнообразие книжек в доме моей подруги Наташи, имеет обыкновение заканчиваться. Папа обучил меня некоторым фокусам, которыми сам овладел в шпионской школе: скорочтению по диагоналям из центра страницы, фотографированию текста с последующим анализом прочитанного на подкорке и прочей «резидентской» чуши, послужившей мне в дальнейшей жизни очень даже славненько! Уразумев, что мне в моей маленькой жизни хочется больше книжных полок с развалами желательно потрёпанных, зачитанных толстых книг, однажды я решилась и поковыляла в библиотеку. Маршрут я наметила заранее – в тот день, когда Наташин папа взял нас в первый раз на Днепр. Мы проходили мимо помещичьего дома, отличавшегося от других невероятной красотой, и мужчина пояснил:

– Это детская библиотека. Запомните, индейцы! (Мы в то время взахлёб читали Фенимора Купера.)

Мне предстояло преодолеть три квартала. К намеченной цели я двигалась с поразительным упорством, но несколько раз останавливалась по дороге и вытирала слёзы бессилия, которые вызывала моя хромая тоненькая ножка. Впрочем, всё это не имело никакого значения, ведь в конечном итоге я всё-таки добралась до библиотеки! Вскарабкавшись на второй этаж, где открывали абонемент, я предстала пред ясны очи симпатичной библиотекарши, так похожей на всех папиных родственников, вместе взятых!

Позже мы будем дружить с милой Полиной Яковлевной вплоть до самого моего отъезда. Но тогда…

– А где твои родители, доченька? – спросила женщина, с ужасом рассматривая девочку, буквально приползшую к стойке выдачи книг.

– Записать нужно меня, а не моих родителей! – резонно ответила я.

– Да, но… – начала было пояснять мне симпатичная тётенька, но потом осеклась, взяла формуляр и уже официальным голосом спросила:

– Фамилия?

– Левина.

– Я тоже Левина! – Она вскинула на меня глаза. – Постой, постой! Уж не Левина ли Яна ты дочка?

Неимоверная гордость распирала меня: так далеко от нашего дома, за три квартала, тоже знали моего папу!

– Да. Меня зовут Вика.

Тётенька выскочила из-за стойки и нежно прижала меня к себе.

– А дома знают, что ты здесь?

– Нет, это сюрприз!

– Горе ты моё! – Странная тётенька выбежала в соседний зал и начала звонить по городскому коммутатору папе на кирпичный завод. – Ваша Вика пришла в библиотеку! Она здесь! – возбуждённо сообщила она в трубку.

На что папа спокойно ответил:

– Не волнуйтесь, всё в порядке. Она у нас самостоятельная. Я её одну в прошлом году в летний лагерь отправлял. Ничего, кубики привезла – приз самому маленькому воспитаннику смены. Но я сейчас пришлю шофёра. Мало ли, машины… город всё-таки.

Дома я появилась с шестью толстыми книгами в руках, которые давать мне не хотели, пока я не рассказала, что читала в последнее время.

Вечером, когда мой Янчик пришёл с работы, мы все вместе смеялись над дневными приключениями. Я, подражая папе, рассказывала в лицах о своём походе в библиотеку, о тёте Полине – нашей однофамилице, о двух магазинах по дороге, в которых, оказывается, продают мороженое…

– Дай ей денег в следующий раз, – сказал маме хохочущий отец, – пусть у неё появится дополнительный стимул! Хотя будет лучше, если ты станешь ходить туда вдвоём с подружкой.

Наивный папка! Он не знал, что Наташу одну из дома никуда не отпускают!

Вечером того же дня произошло ещё одно событие. Мы ходили с папкой «на темноту». Так назывался ежедневный ритуал, во время которого папа взваливал меня на спину (хотя я уже могла передвигаться самостоятельно), подхватывал за ножки, и мы с ним шли через плохо освещённый переулок к более светлой улице. Там на углу стояла «наша» скамейка. Мы усаживались на неё и принимались считать до ста машины, которых в те годы было совсем немного.

Каждая машина встречалась с восторгом! А между лучами светящихся фар папка учил меня свистеть или рассказывал обо всём на свете! Разучив в этот раз на два голоса (художественным свистом) увертюру к опере Бизе «Кармен», мы, умиротворённые, обхохотавшиеся над впечатлениями богатого событиями дня, возвращались домой.

В доме вкусно пахло заготовками для праздничной еды, но глаза у мамы были на мокром месте. Приближалось некое событие, думать о котором у меня не имелось ни сил, ни желания. Не уточняя, что бы это могло быть, я отправилась спать. Ночью я слышала шум, но, как уже сказала выше, проснуться так и не смогла.

Утром, едва открыв глаза, я поковыляла к комнате родителей. По всем признакам был какой-то праздник, а это значило, что можно забраться в постель к маме с папой и, прижавшись к горячо любимым «родюлькиным», понежиться и пообниматься.

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и – о ужас! – на меня с удивлением уставился незнакомый безумно красивый дядька, а возле него куталась в одеяло какая-то женщина, не отличавшаяся невероятной привлекательностью своего спутника. Он улыбнулся и поманил меня пальцем:

– Ну, иди же сюда, сестрёнка! Давай знакомиться! Я Олег.

Незнакомец вскочил с кровати и поднял меня на высоту своего огромного роста! Он был намного выше моего папы, обладал немыслимой красотой и мягким, приятным голосом. Вскоре выяснилось, что он приходится моему Янчику сыном, который родился в браке с первой, московской женой. Отец регулярно отсылал в свою предыдущую семью алименты, как положено поддерживая материально детей, Олега и Элю. Вот только Лидия Ивановна, его «довоенная» супруга, по каким-то своим соображениям предпочла факт этот скрывать и воспитывала отпрысков в стойкой ненависти к «отцу-проходимцу».

Когда мои родители проживали в Забайкалье, папа сделал очередную попытку установить контакт с сыном и старшей дочкой, и она увенчалась успехом. К сожалению, как я уже рассказала раньше, дело было вовсе не в бескорыстной любви детей, вдруг вспомнивших, что у них есть отец. Просто Олег связался не с теми парнями, угодил в неприятности и, чтобы избежать срока, который грозил ему в столице, решил перебраться подальше от шумной Москвы.

Но на новом месте тоже что-то не заладилось. Главная причина в том, что не вышло контакта с мачехой – моей мамой. Брат не хотел признавать за ней право на существование, ведь она была лишь несколькими годами старше него! И когда над ним нависла угроза уже читинской тюрьмы, Олег, прихватив из дому все деньги и тёплые вещи, слинял обратно в Москву, оставив родителей без амуниции в пятидесятиградусный мороз…

Я ничего этого, понятное дело, не знала, и, когда папа каким-то образом (по-моему, через свою племянницу Соню, которая поддерживала контакты с его московской семьёй) пригласил сына в гости, я умирала от любви к моему высокому, красивому, вальяжному и барственному брату!

Он был похож на небожителя, являлся счастливым обладателем глубокого, хорошо поставленного баритона и, как наш отец в молодости, попевал в оперетте. У Олега была холёная внешность родовитого барина, выразительное лицо и холодные голубые глаза.

Нужно признать, что брат отвечал взаимностью на мои восторженные чувства. Он постоянно тискал меня, лелеял, совал в карманчик тяжёлые металлические рубли «на мороженое» и наводил мосты с папой.

Прошлое моей семьи и наше первое, очень тёплое знакомство с Олегом, увы, были предвестниками будущего, которого никто не ждал, но которое уже стучалось в двери. Когда жизнь с первой женой, державшей брата в строгости, треснула по швам, а карьера окончательно не сложилась, он начал пить и вскоре стал запойным алкоголиком. Отец, ведомый родительским порывом, опять пригласил сына к себе.

Папа, мама, брат Валерка, который вот-вот должен был идти в армию, и я стояли на вокзале и волновались в ожидании встречи с горячо любимым мною старшим братом! Поезд, пофыркивая и постепенно сбавляя ход, приткнулся к перрону, и из него вышел красавец Олег… с какой-то другой женщиной, которую никто из нас прежде в глаза не видел. Оказалось, он уже развёлся с первой женой и пригласил с собой в гости к отцу новую законную супругу.

Римма представляла собой особу с испитой физиономией и была вдвое старше Олега. Едва ступив на платформу, она оглядела по-хозяйски всё выстроившееся перед ней семейство, изобразила на прожжённом лице подобие улыбки и, прикрикнув на замешкавшегося муженька, который первым делом бросился целовать и обнимать меня, решительно схватила и потащила за собой огромные, битком набитые «импортные» чемоданы… Начинался кошмар.

Я видела застолья с большим количеством алкоголя с очень раннего возраста. Гостеприимный дом моих родителей часто посещали руководители тогдашней Грузии. Иногда я наблюдала, как открывается калитка и по небольшому переулочку, ведущему к дому, неторопливо и с достоинством идут красивые грузинские мужчины в строгих чёрных костюмах, держа в руках плетёные корзины с кувшинами молодого пьяного вина, зеленью и барашками. «К Яну на пленэр» – так это у них называлось. Они были элегантные, умные и воспитанные – настоящие интеллигенты! Распитие вин бывало очень эстетичным, хотя и упивались до чёртиков! Я очень любила папиных грузин, особенно одного. Дядя Юра был полуполяк-полуменгрел, великолепный скрипач и поэт, какой-то там министр. А ещё мне нравилось слушать витиеватые речи гостей, не устающих благодарить хозяина:

– Дорогой Ян! Золотой души ты человек и блистательных возможностей! Да будет всегда с тобой удача, и мир пусть царит в твоём красивом доме! Пусть близкие твои обогревают твоё сердце своей любовью! Пусть здоровье и радость живут под этой крышей!

Распитие самогона у маминых сестёр, когда мы приезжали в их небольшой городок на директорской машине, гружённой рыбой, грибами и мясом, было куда менее экзотичным и тем более эстетичным. Но и тут была для меня своя прелесть.

– Ну, будьмо! Життя прожила, як пiд чужим забором висра**сь, i корабль не поплив… Царство нiбесне мамцi нашiй i батьку! – говаривали мои тётки.

Пока шло застолье, я гуляла с моими двоюродными сёстрами в саду, выходила с ними на незнакомую улицу прелестного живописного городка, расширяла границы своего мира. Каждый раз это превращалось в своего рода приключение.

Иногда к папе и маме приезжали в гости их фронтовые друзья. И тогда тоже много пили, пели и вспоминали былое под громкие тосты и звон бокалов. Папа имел феноменальную память: он сыпал именами, датами, событиями, названиями населённым пунктов и городов, где шли бои. И всё это сопровождалось неизменными печальными тостами, которые горчили слезой:

– А помнишь, Машенька моя дорогая, как мы во время артналётов немца, тяпнув по сто грамм чистого спирта («сто грамм фронтовых»), спорили, кто кого телом своим накроет, спасёт от смерти?

Но на этот раз мне предстояло столкнуться с застольями совсем иного рода…

Брат Олег и его новая жена Римма пили безобразно, по– чёрному – дико и свирепо. Они часто дрались по ночам у себя в домике, который остался от бабушки, а наутро выползали оттуда в синяках и ссадинах. Злые с похмелья родственнички неохотно плелись на работу. Воровать.

– Риммулик! А где у нас бутылочка, солнце? Ходь сюда! Неси немедля! Убью!!! Ну, вздрогнули!

Папа поначалу делал всё, что было в его силах, чтобы помочь сыну устроиться на новом месте: Олег получил должность управляющего городским автопарком, а его жена заведовала секцией меховых изделий в местном центральном универмаге. Однако со временем стало ясно, что папин авторитет не всесилен. Вскоре их обоих заподозрили в растрате и, чтобы не доводить дело до суда, уволили.

Разгорался скандал. Я, будучи ребёнком, с ужасом наблюдала метаморфозу, произошедшую с любимым братом, и поражалась бесстыдству его жены…

– Эля, дочка, приезжай! Я знаю, что ты можешь с ним поговорить, привести в чувство! – кричал папа в телефонную трубку, заказав телефонный разговор с Москвой. Он надеялся, что его старшая дочь сможет хоть как-то повлиять на непутёвого брата.

И вот мы опять всей семьёй стояли на вокзале, поджидая мою старшую сестру Элю с мужем Виктором и маленьким сыном Игорьком. С нами поехал брат Олег. Он был чисто выбрит, выглядел холёным и казался удивительно трезвым. Рядом, вцепившись в рукав суженого, стояла Римка. По случаю приезда московских родственников она тоже была непривычно трезва. Ей предстояло выдержать нешуточный экзамен и произвести хорошее впечатление!

Первую жену Олега, женщину серьёзную и строгую, державшую его в ежовых рукавицах, в московской семье любили. По какой причине мой брат скоропостижно развёлся и женился на кассирше из ГУМа, которая была намного старше него, имела крайне непривлекательную внешность, любила выпить и похулиганить, ни у кого не укладывалось в голове. Можно сказать, задача понравиться родственникам мужа была провалена ей изначально. Но попытаться не пить денёк, видимо, всё-таки стоило.

Конечно, в тот момент мне было не до рассуждений на взрослые темы. Я во все глаза разглядывала мою неизвестную старшую сестру Элю, её красавца мужа и прелестного сынишку. Гордость просто распирала меня! Ну посудите сами: за такое короткое время у меня вдруг появился не только ещё один старший брат, но и умная, рассудительная, сдержанная сестра! Ко мне она, впрочем, особого внимания не проявляла, скорее всего, ревновала папу, которого явно обожала!

Мы все провели потрясающий месяц вместе. Были разговоры, застолья и песни в июльской зелени сада. Папа жадно общался с дочкой, которая выросла без него. Счастливы были все, кроме мамы. Я часто замечала, как она тихонько плакала, не зная, как реагировать на колкости оравы из папиной прошлой жизни, внезапно свалившейся на её голову. Папа в этот счастливый для него период предпочитал неприятных моментов не замечать.

Олег с Римкой не пили целый месяц. Жизнь налаживалась.

Тем же летом папа пригласил к себе двух своих братьев, оставшихся в живых, – дядю Илью и дядю Лёву. Дядя Илюша жил на Урале и вёл тихую, размеренную жизнь. Он рано женился и уехал из Беларуси, что и спасло ему жизнь в мясорубке оккупации. А дядя Лёва прекрасно играл на трубе и всю жизнь выступал в Большом театре в Москве, и это тоже стало счастливой картой.

Было ужасно интересно рассматривать папу рядом со старшими братьями! Пусть они не обладали папкиной харизмой и были лишены блеска столь явного интеллекта, но оказались удивительно похожими друг на друга – все как один маленькие, рыженькие, белокожие. Янчик, правда, был намного полнее остальных и частенько шутил, что весь пошёл в свою толстую еврейскую маму.

Папа обожал рассказывать за столом еврейские анекдоты! Делал он это мастерски. И, когда все присутствующие ухохатывались до слёз, он вдруг делал круглые глаза и смущённо говорил:

– Ой, девочки! У меня от смеха прямо матка опустилась!

И все опять взрывались хохотом! Я не знала, что означает эта фраза, но мне ужасно нравилась реакция присутствующих, и я хохотала вместе с остальными!

Я впервые встречалась со столь многочисленной еврейской роднёй. В доме звучал незнакомый язык, пелись неизвестные мне песни. На мои вопросы папа только отшучивался:

– Запомни, Вика, ты человек мира! Не заморачивайся насчёт национальности. Поверь своему папке, и проблем у тебя не будет. Я тебя записал русской (при маме, польке– украинке, и папе-еврее!). Скажешь мне потом спасибо!

Мои старшие брат и сестра тоже себя не идентифицировали с Израилевым народом, хотя фамилию взяли папину, в знак уважения к нему, я думаю.

Итак, мы были счастливы. Увы, всё хорошее когда-нибудь кончается. Поезд только-только увёз от нас гостей, и мы не успели вытереть слёзы расставания, а Олег с Римкой уже вприпрыжку бежали к своему домику навёрстывать упущенное…

Этот запой был самым жутким и агрессивным.

На дворе стоял поздний октябрь.

– Скорее, скорей иди сюда! – Родители силой затащили меня с улицы в дом.

Брат с женой пили беспробудно уже неделю. Из своего убежища они почти не выползали. Изредка Римка, испитая, нечёсаная, вся в синяках, выбиралась наружу, чтобы набрать ведро воды из колодца. Она грозно косила подбитым глазом на дом, грозя кулаком каким-то неведомым врагам, и спешно бежала на крик:

– Где ты, падаль? Ходь сюда скорее, сказал! Фас!

– Бегу, бегу, моё солнышко! Бегу, мальчик мой ненаглядный!

В тот день я ничего не успела сообразить, когда вдруг поняла, что мы все – папа, мама, брат Валера и я – сидим, забаррикадировавшись, дома, а в саду, размахивая топорами и лопатами, прыгают вокруг костра в каких-то безумных плясках Олег и Римка. Я смотрела страшный сон! Вся мебель в их домике была уже изрублена, окна и дверь выбиты, а мои родственники, одурманенные белой горячкой, с воинствующими криками носились по саду практически голые.

Беда подбиралась к нам. Сделав факелы из подручного тряпья, пьяные супруги пытались поджечь нас в запертом доме. Чтобы никто не выбрался и не смог позвать на помощь, они заранее обрубили телефонный кабель и подпёрли входную дверь лестницей. Вскарабкавшись на крышу, Римка рубила топором черепицу, а Олег бил окна. Шум стоял невообразимый, но именно он спас нам жизнь. Соседи вызвали милицию и пожарных.

Брата и его безумную жену увезли в машине «скорой помощи». Их руки были связаны за спиной с помощью смирительных рубашек. Они злобно отбивались и орали, что всё равно всех порешат, особенно папочку с его «голубиной душой».

Папа плакал. Я ещё с месяц заикалась.

Уехали родственники тихо, ни с кем не простясь. Это произошло спустя месяц после выхода из «дурки». Их путь лежал в Москву.

Эля тоже обиделась на папу. Она винила его в том, что он не спас сына. Жаль, что сестра не сидела с нами в том доме, когда вокруг бесновались черти. Тогда, может быть, она понимала бы больше…

Московская семья отпала от папы, как отсохшая ветка. Олег плохо кончил в Москве. Однажды утром его нашли в какой-то канаве. Эли тоже давно уже нет на этом свете. Я всегда чувствовала что-то кармическое в этом разрыве моего замечательного папы со своими старшими детьми.

Какие бы неприятности ни выпали на долю нашей семьи, я была ребёнком и имела свои радости, горести и ожидания. Впереди меня ждал новый этап жизни. Мечтала ли я о школе? Как и любому ребёнку-дошколёнку, школа представлялась мне чем-то необычайно важным. В моём сознании она была неотъемлемой частью заветного взросления. Но в жизни (а я это знала на основании уже кое-какого набранного за семь лет опыта) случается разное.

А вдруг я буду «не такой» среди других, нехромающих детей? А придутся ли по душе моим вожделенным новым друзьям голова, набитая до отказа огромным количеством прочитанных книжек, и мой здоровый эгоизм, присущий любому залюбленному до смерти, единственному и позднему ребёнку?

Ох, права была моя чудесная мамочка, когда горько бормотала себе под нос:

– Господи! Как же ты жить-то будешь?

Обычно эта фраза срывалась с её губ, когда она замечала, как я наполеоновским жестом указывала на дверь моей самой лучшей подруге (единственной, кто покорно сносил мои «выбрыки») и чеканила:

– Выйди вон! Покинь мой дом! Я больше не хочу тебя знать!

Подруга не спорила. Тихонько собрав свои рисунки, куклы и книжки, Наташа, потупив необыкновенной красоты чёрные украинские глаза-очи, испарялась. Она знала, что уже через час я «пришкандыбаю» мириться, обнимать её, страстно просить прощения и звать обратно к себе домой, где мама шила нашим куклам такие восхитительные наряды!

И это всё при том, что свою старшую подругу я буквально обожествляла, считая её своим учителем и проводником по жизни! Такую же просветительскую роль, но уже в зеркальном отражении играла я для своей «младшей» подружки Талочки. Это была очень привлекательная соседская девочка, которая жила в другом конце переулка. Она происходила из весьма состоятельной семьи и имела двух нянек: «малайку» и «большайку». Родители Талочки играли важную роль в жизни нашего города и души не чаяли в своём старшем ребёнке, словно интуитивно зная, что растят «принцессу». Да так оно, собственно, и вышло. А няньки не давали шагу самостоятельно ступить своей подопечной живой кукле. Они одевали её в роскошные наряды и кормили буквально с ложечки!

Мои «пацанские» наклонности (я продолжала пребывать в почётной роли вратаря футбольной команды переулка) сначала повергали Талочкиных родителей в шок, но потом они разглядели во мне книгочея и полиглота, да и папин авторитет сыграл свою роль. Потому они милостиво разрешили «принцессе» со мной общаться… Не очень-то было и надо! Шестилетняя Талочка-кукла к тому времени ещё ничего интересного не прочла, так как была абсолютно безграмотна!

Я с жаром новоиспечённого «гуру» бросилась исполнять свои просветительские обязанности и обучать читать, писать, высказываться, мыслить, наконец, свою новую подругу! Даже мой идол, моя старшая подруга Наташа, которая к тому времени уже обучалась в таинственной английской гимназии и дни напролёт учила вожделенный иностранный язык, была временно отодвинута на второй план.

Я открывала всё новые и новые горизонты моей благодарной ученице! А та, в свою очередь, почтительно боготворила меня, как и я два года назад мою первую учитель ницу, и читала, и считала, и познавала азы ораторского искусства! Впоследствии Талочка сохранит ко мне восторженное отношение на всю жизнь, даже став «марокканской» принцессой…

Сейчас я понимаю, что мы, все трое, будучи едва ли не единственными девчонками в густонаселённом детьми переулке, расположенном в центре провинциального украинского городка, были «не такими». Можно сказать, мы являлись настоящими «белыми воронами», хотя я лично об этом даже не подозревала, пока в один прекрасный день не очутилась в первом классе близлежащей школы.

Школа находилась в самом центре, возле огромного парка, построенного, как говорили, на месте старого кладбища. Парк был гордостью города: в его длинных тенистых аллеях гуляла разряженная публика, кружили карусели, продавали вкуснейшее сливочное мороженое в стаканчиках или в вафлях! Школа располагалась в новом трёхэтажном здании и, как следствие послевоенного «бэби-бума», была огромной. Окнами она выходила на заветный парк.

Родители некоторое время сомневались, не оставить ли меня на домашнем обучении. Особенности физического развития, несносный характер и непомерные амбиции говорили в пользу такого плана, но папа был непреклонен:

– Ты будешь как все: бегать и прыгать на уроках физкультуры, собирать металлолом и макулатуру, учить буквы (!) и счёт! (Боже мой! сам же рассказывал, что моё первое слово было «сантиметр»!) Ты будешь, как все, без всяких поблажек носить школьную форму и обычную обувь, ты будешь сама таскать свой портфель. Ты будешь учиться так, чтобы я мог тобой гордиться наперекор всем врачам и всем их долбаным прогнозам!

Дорогой мой папочка! Я до сих пор живу по твоим рецептам… Я никогда не отступила от твоей программы и ни в чём не давала себе поблажки. Я старалась быть как все, хотя бы внешне; внутренний же мир – это уже моё сугубо личное дело…

Первый и единственный раз, если не считать выпускного вечера (но уже в другой школе), мои мама и папа зашли на школьный двор. Первого сентября он кишел школьниками, учителями и родителями! Мне заплели толстенную длинную косу с огромным белым бантом (ох уж мне этот бант – стыдоба!), обрядили в форму с белым фартуком (ненавижу!), дали в руки букет и подтолкнули к стайке первоклассников во главе с сухопарой пожилой учительницей – строгой женщиной с вечно поджатыми губами. Я поковыляла к одноклассникам.

Ребятам я не понравилась. Они перешёптывались и хихикали, глядя на меня. Я оглянулась на родителей: папка с мамкой чуть не плача глядели на меня во все глаза, морально поддерживали и опекали… на расстоянии.

К группке хихикающих подскочил один из моих сотоварищей по футбольной команде в переулке и дал пару «лещей». Хихиканья смолкли. Я училась понимать, что дети – жестокий народ, и начинала вырабатывать в себе «инстинкт джунглей»…

Учительница отдала какие-то свои первые распоряжения и повергла меня в шок! Она говорила неграмотно: не теми словами и не с теми ударениями, к которым призывал литературный язык! Школа начинала мне явно не нравиться!

На первом уроке мы писали палочки. Дети старались следовать объяснениям и корпели над тетрадками, высунув язычки… Я же, презирая неправильности языка учительницы, слушала вполуха и, начертав что-то по-быстрому в тетради, сдала задание. В глазах потемнело: на меня смотрела огромная жирная красная «двойка»!

Спешу успокоить своих дорогих читателей: «двойка» была первой и последней в моей школьной жизни. Ещё были две «тройки» в седьмом классе: одна по геометрии и одна по рисованию, и несколько текущих «четвёрок», каждую из которых я помню по сей день. Вот, собственно, и все мои отклонения от стандарта «отлично» за десять школьных лет.

Но та первая «двойка»…

– Да ты не только хромая, ты ещё и дурная! – прошипел сзади какой-то сопливый пацан.

Я недолго раздумывала, реакция вратаря сработала мгновенно. Развернувшись, я со всей силы звезданула по лопоухой голове! У пацанёнка хлынула носом кровь, а меня схватила за руку и потащила в учительскую моя несимпатичная первая учительница. Она позвонила папе, и он выписал для школы свои первые грузовики макулатуры и металлолома.

В лицо меня больше не дразнили. Учительнице я так и не смогла простить неграмотную речь и ограниченный кругозор, хотя она, как бы ей этого ни хотелось, не ставила мне больше ни одной оценки ниже «пятёрки»: училась я как зверь!

Одноклассники меня уважали… на расстоянии. Я почти мечтала принять участие в их дурацких игрищах в коридоре на переменках. Я бы с удовольствием пошепталась с девчонками в уголках коридоров об их «секретиках» и посплетничала о том о сём! Но, увы, с каждым днём я всё больше становилась «белой вороной», не такой, как все. Ведь я была «отличницей» и «зубрилой», что в той среде было ой как не в почёте!

Спас меня тогда от тотального разочарования в жизни городской Дворец пионеров – и в частности, кружок художественного чтения. Он находился рядом с детской библиотекой – моим вторым домом. Великолепно сохранившийся барский особняк (в годы оккупации там располагалось гестапо) поражал моё семилетнее воображение немыслимой красоты фасадом, широкими мраморными лестницами, бес численными анфиладами комнат с кое-где сохранившимися люстрами! Говорили, что старая часть города, на улицах которого осталось несколько чудом сохранившихся домов, строилась по проектам самого Растрелли! Уж не для графьёв ли Бобринских[5]?

Однажды в школу в поисках будущих кружковцев пришла красивая молодая женщина. Её звали Людмила Ивановна. В прошлом она была актрисой, но к тому моменту стала прилежной женой и домохозяйкой. Женщина попросила первоклашек что-нибудь прочесть наизусть. Я, как всегда, выпендрилась – прочла кусок из «Илиады» Гомера, с чем и была тут же зачислена в кружок.

Людмила Ивановна работала со мной очень кропотливо, обучая мастерству художественного чтения самозабвенно, взахлёб! Наверное, именно так недавно её саму учили в театральном. Иногда она ругала меня, иногда подхваливала. Если ничего не получалось, она рыдала от бессилия и тут же принималась хохотать вместе со мной от радости, если, как ей казалось, мы одерживали маленькую профессиональную победу!

– Нет, прикрой звук, как в вокале: о-о-о! «Огонь и пепел сё-ё-ёл сожжённых…»

Мы разучивали коротенькие тексты к городским детским мероприятиям, обращения детей к главе администрации, стихи для чтения с городских эстрад. И я в сотый раз отрабатывала какую-нибудь фразу в литературном монтаже к очередному празднику. Как мне пригодилась эта школа милой молодой актрисы в будущем! Благодаря ей я стала считать, что моя жизнь неотделима от сцены. Я актриса, и этим всё сказано. Теперь было понятно, почему я «не такая», по крайней мере мне самой.

Я почти ежедневно выступала где-то, вела концерты на городских площадках, читала стихи на конкурсах, играла детские роли в городском театре. Да и после школы я не оставила своё хобби и стала членом агитбригады МВТУ имени Баумана, выступала на концертах Московского камерного хора студентов, а совсем недавно вышла на сцену на Чемпионате по русской словесности в Германии.

– Как же ты читаешь свои стихи! Никогда не слышал ничего подобного! – похвалил меня главный судья Чемпионата, известнейший московский поэт.

Но тогда всё это только начиналось… с маленькой комнатки под крышей бывшего помещичьего дома, отданной под городской кружок художественного чтения…

Несмотря на острый дефицит времени, в школе я была отличницей, начинала писать стихи, выступала на концертах. В классе меня не любили, называли «выскочкой». Хромота жить не мешала, родители меня уважали и гордились мною.

Как же это здорово – катить на велосипеде, ощущая под туго накачанными шинами полотно бесконечной дороги! Велосипед – это, оказывается, такая вещь, которая позволяет передвигаться куда захочешь и когда захочешь, пусть и крутя педали одной ногой, пусть и с трудом забираясь на сиденье и останавливаясь, заваливаясь на бок и нередко падая! И всё равно, сидя с прямой спиной в седле, нестись по дорогам и обочинам с немыслимой скоростью намного приятнее, чем переваливаться по-утиному с креном на левую сторону.

Какое же счастье подарило мне новое открытие! Слава создателям этого чуда инженерной мысли! Слава моему старшему брату, одарившему меня долгожданной и столь необходимой свободой передвижения! Слава моим чудесным немолодым родителям, давшим мне другие возможности, без которых свобода была бы невозможна! Они позволили мне садиться на большой, «взрослый» велосипед брата едва дотягиваясь здоровой ногой до педалей и с замиранием сердца махали вслед своей самовольной и своенравной доченьке, не подавая вида, как же они волнуются, пока в проёме калитки не покажется измазанное грязью (а иногда и слезами), но счастливое лицо (вечно сбитые коленки и счёсанные об асфальт локти не в счёт!), упиваясь моими бродяжьими рассказами и радуясь моей пусть всё ещё немного ограниченной свободе передвижения, которую я обрела в то первое каникулярное школьное лето…

– Когда вернёшься?

– Не зна-а-а-ю-ю-ю!

Любимый старший брат Валерка только вернулся из армии, срочно устроился разнорабочим на стадион, заработал денег и купил мотоцикл, а я вскочила на оставшийся по наследству его «взрослый» велосипед. Он был огромным для моего восьмилетнего тела и вначале казался неподъёмным. Пришлось попотеть, чтобы сдвинуть его с места, но постепенно я, исхитрившись дотянуться до педалей единственной здоровой ногой, сумела поехать…

И больше меня было не удержать: только я, дорога, педали и ветер!

– Ну и где тебя носит целый день? – У мамы в глазах стояли слёзы. – Я уже не знала, что и думать… Не евши с утра, а заявляешься под вечер… Погоди, вот я папке скажу!

Но папка, довольный и счастливый моей внезапной мобильностью, только смеялся.

– Я ездила в Смелу к тёте Даше.

– ?

Немая сцена.

– Как?! Тридцать километров туда и столько же обратно!

– Угу! Как здорово! Да вы не волнуйтесь! Подумаешь, тридцать километров! Зато как тётя Даша была рада!

В глазах до сих пор стоит испуганное тёткино лицо, когда она увидела меня в проёме ворот своего частного смелянского дома… Покрытая пылью длинной междугородней трассы, я счастливо рассыпалась рассказами о проделанной половине пути перед испуганной родственницей, умяла вкуснейший борщ, поцеловала любимую двоюродную сестру Милку и вскочила на верного железного друга, чтобы отправиться в обратную, почти трёхчасовую дорогу…

Тётя Даша жила со своим мужем дядей Лёней, старовером и книгочеем. Их дом располагался в Смеле рядом с имением графьёв Бобринских. Как я писала чуть выше, она состояла с ними в тайном родстве. Дядя Лёня был серьёзным, степенным мужчиной, не склонным к разговорам, в отличие от своей темпераментной супруги, которая целые дни проводила, выясняя отношения и устраивая бурные ссоры и столь же бурные примирения со своей сестрой Гашей, жившей по соседству.

– Ну, будьмо! Щоб пилось и їлось! – заканчивались все разборки между тётками. И белёсый украинский самогон из сахарной свёклы лился в гранёные стаканы до следующей бури.

У моей тётки Гаши, которая тоже являлась отпрыском графа Бобринского, были удивительно удачливые дети. Впоследствии все они «выбились в люди». Муж тётки, дядя Ваня, побывал в фашистском плену, вернулся домой со сломленной психикой после сталинских лагерей и, прожив совсем немного в кругу семьи, умер.

Тётя Даша, старшая из сестёр, и сама имела троих очень удачливых детей – моих двоюродных брата и двух сестёр. Старший сын был прокурором Краснодарского края, средняя сестра вышла замуж за полковника генштаба, а младшая и самая моя любимая, Милка, – о ужас! – предпочла еврея и связала с ним свою жизнь! Конечно же, произошёл такой «мезальянс» против воли родителей. Милка смело бросила всё и убежала из отчего дома к своему обожаемому Гришеньке! Нужно отметить, что он был не просто евреем, а одним из самых «продвинутых» и известных «подпольных» бизнесменов того времени! Кстати, Гришка всегда говорил, что его учителем и «гуру» был мой папка…

– Умнее человека не встречал! – скажет он мне спустя многие годы, когда мы случайно пересечёмся в Евпатории. Я приеду туда лечиться и остановлюсь в частном секторе. К тому времени я уже окончу институт и буду замужем. И вот однажды под окном скромной хрущёвки вдруг появится чёрный лимузин, из него с трудом выйдет необъятный Гришка и, пыхтя, поползёт по лестницам на пятый этаж без лифта…

– Чтобы двоюродная сестра моей любимой жены жила в этом клоповнике! Собирай вещи, будешь жить у нас! – Он примется бросать в сумку мои вещи. – Дочка Яна приезжает по путёвке и селится здесь! Это же надо было придумать!

В дверях покажутся испуганная хозяйка квартиры и ещё три женщины, получившие койки в той же комнате.

– Что подумает обо мне Ян?! – будет неистовствовать Гришка.

– Но как ты узнал? – оторопело спрошу я.

– Ха, как я узнал, она спрашивает! Тебя будут лечить у меня дома лучшие главврачи!

А потом он посадит меня за стол в своём шикарном доме, даст в руки листок бумаги и карандаш:

– Пиши, пиши всё до копейки: зарплату, платежи за коммуналку, расходы на еду и прочее. Пиши всё! Я хочу понять, как можно жить семьёй на две ваших зарплаты!

Потом он будет долго сидеть над листочком, изучать мои записи, задумчиво смотреть на меня и говорить:

– Счастливые вы люди, наверное… Я бы так не смог…

Я наберу для храбрости воздух в лёгкие и выпалю вопрос, который уже давно вертелся у меня в голове:

– Гришка! А ты сидел?

Он разразится хохотом, и толстый его живот будет колыхаться в такт приступам смеха.

– Конечно сидел! – ответит он и, увидев ужас в моих глазах, добавит: – Полчаса. Пока не позвонили из Совета министров. Знают, что один сидеть не буду. Пол-Кремля за собой потяну! Ты вот что, знай: отец твой – большая голова! Если бы не его коммунистические принципы, далеко бы пошёл. Я его учителем своим считаю – по творческому подходу, по вращению шестерёнок в голове. Да только он и дверной ручки у государства не возьмёт. Ты со своим мужем тоже мыслишь узко – где это видано: жить на зарплату молодого специалиста! Впрочем, если захотите – возьму в бизнес, только моргни! В знак уважения к Яну. В Америках будешь жить!

Эх, Гриша, Гриша! И чего я тогда к тебе не прислушалась?

А в то время, о котором я сейчас веду рассказ, красавица Милка, крепко обняв и поцеловав меня, вложила мне в руку узелок пирожков «на дорожку», проводила до калитки и долго-долго махала вслед удаляющейся гостье, пока мой велик не скрылся за углом…

Дома, рассказав о своей поездке потерявшим дар речи папке и мамке и наскоро выпив несколько стаканов насыщенного вкуснейшего домашнего компота, я натянула купальник и, накинув поверх какую-то широкую пляжную тунику, опять впрыгнула на велосипед и понеслась «на косу» купаться, пока не зашло солнце.

«Идти на косу» значило идти купаться на Днепр, на искусственную песчаную косу, протянувшуюся параллельно берегу. Её намыли во время строительства Кременчугского водохранилища. Ширина Днепра в этом изгибе достигала тогда четырнадцати километров – противоположного берега видно не было. По фарватеру реки оставались мелкие островки, на которых было так чудесно отдохнуть после часа плавания в быстрой днепровской воде!

Плавать я научилась сразу и плавала с увлечением и самоотдачей (в воде хромота не мешала!). Обычно я шла по белейшему и чистейшему плёсу до такого места, где открывалась необъятная даль Днепра, сбрасывала лёгкую одёжку наземь, привязывала к прибрежным кустам велосипед, который с трудом ехал по хрустящему «сахарному» песку, и бросалась в прохладные желтоватые воды! А потом плыла и плыла до какого-нибудь островка: то на спине, то уткнувшись лицом в воду – и без сил падала на берег. Мне нравились сюрпризы. А потому я испытывала настоящее удовольствие, когда поднимала голову и, прищурившись, оглядывалась вокруг, чтобы оценить, куда же меня занесли волна и кураж…

Возвращалась я обычно уже затемно, как раз к обильному столу. Смыв в летнем душе пыль дорог и днепровский крупный песок, я принималась уплетать за обе щёки вкуснейшую родительскую стряпню и, почти проваливаясь в сон от усталости и впечатлений прожитого дня, слышала сквозь дрёму любимые украинские песни, видела грозди винограда и ягоды вишни над огромным летним сколоченным в саду столом…

Как же чудно пели мама с братом!

Брат мой вырос настоящим красавцем с голубыми глазами и густыми, пушистыми ресницами. Он учился в пединституте на физкультурном факультете, был прекрасным футболистом и капитаном местной футбольной команды, а впоследствии стал тренером. Его считали завидным женихом.

Как же мы были привязаны друг к другу! Брат любил подхватить меня на руки, усадить на мотоцикл и укатить в свою компанию, к своим друзьям, где я чувствовала себя как рыба в воде, несмотря на разницу в возрасте! До сих пор, общаясь по скайпу с Валеркой, я передаю привет друзьям его юности и моего далёкого детства.

После таких прогулок возвращались мы обычно поздно, валились с ног и тут же погружались в сон. Завтра ждал новый день волшебного лета. Даже книжки были на какое-то время отброшены в сторону. Каникулы – время для отдыха, а «подтягивать» мне было нечего – первый класс закончен на «отлично»!

По утрам Валерка придирчиво оглядывал велосипед, подкачивал шины – и жизнь снова трубила в фанфары! И конечно, я тут же устремлялась навстречу приключениям и новым ощущениям. Так однажды…

– Родители разрешили тебе стричь косу? – подозрительно спросил меня пожилой еврей, работавший в городской парикмахерской возле «магазина Фефера», куда я пришла избавляться от надоевшей до умопомрачения косы!

– При чём здесь родители? Стригите!

Волосы были толстыми как проволока и, заплетённые в косу, не поддавались никаким ножницам! Он с трудом «отпилил» мне её, чертыхаясь в процессе, непрерывно язвил по поводу родителей этой «шиксы», которые, как недоумки, послали дочь состригать такие чудесные толстые русые волосы. В итоге парикмахер оставил на затылке сантиметровую «стерню», а в руки отдал состриженную косу. Глядел он на меня при этом осуждающе-укоризненно.

Чуть позже мама, плача и причитая, привела стрижку в некое подобие порядка. Но теперь по всей голове волосы мои имели длину новобранца… Зато я была счастлива: наконец у нас с братом были похожие причёски!

– Пошить тебе новое платьице? Я тут кое-какой фасончик подсмотрела. – Мама глядела на почти лысую голову, сбитые коленки и сама понимала неуместность своего предложения.

Я презрительно сплюнула сквозь зубы, как делали все мои друзья-пацаны из переулка, натянула кепку (наконец– то коса не мешала!) и вылетела на велике на свободу. Меня ждали улицы, дороги, плёсы и лесные опушки на крутом и высоком правом берегу Днепра!

Мама крутилась перед зеркалом, примеряя обновку. Она легко поворачивалась на каблучках, улыбалась своему отражению.

– Я не красавица, но чертовски симпатичная! – смеялась она.

Папа любовался ладненькой женственной фигуркой жены, её нарядом, который она бог знает когда успела сшить, используя один из тех бог весть где увиденных «фасончиков», скроенный с невероятной быстротой и профессионализмом и пошитый на «подольской» швейной машинке.

Я уже тоже была приспособлена к шитью, могла обработать швы на «оверлоке» для маминых заказов. Она «платила» мне по три рубля за изделие. Конечно, если бы я попросила, она немедленно дала бы мне все тридцать! Но я не просила, а предпочитала честно зарабатывать свои карманные деньги. Вместе с зарплатой за детские роли в местном драмтеатре выходила немалая сумма, которую я тратила на марки. Я собирала искусство, города мира и страны. Отдельным кластером шли экзотические птицы и звери. Я ещё не знала, что когда-нибудь, много лет спустя, увижу их всех в естественной среде обитания. Это занятие давало так много пищи для размышлений! Энциклопедии были излистаны вдоль и поперёк, а Леонардо да Винчи, Рафаэль, Репин записаны в личные друзья.

Мама укладывала волосы красивой волной, прихорашивала меня, папу и, окинув нас довольным взглядом, констатировала факт:

– Ну что ж, можно выходить!

Мы шли в гости. Я очень любила ходить с родителями в гости! Мне нравилась любовь, с которой относились к папе его друзья и сослуживцы, нравилось наблюдать за укладом жизни в других семьях, нравился неизменный «наполеон», с которым меня опасно было оставлять один на один в закрытой комнате (однажды такой опыт уже имел место…).

Дома, которые мы посещали, были похожи на наш – такие же красивые и благоустроенные. Там, как и у нас, имелись тяжёлые бархатные шторы, хрустальные люстры и ухоженные палисадники. Я долго думала, что так живут все, пока меня не пригласил на свой день рождения один мой одноклассник. Его семья всё ещё жила в землянке… Помню, как мне было невыносимо неудобно брать угощение со стола, врытого в землю, как я заливалась краской, когда мама товарища совала мне конфеты в кармашек…

А вот папины друзья, все бывшие офицеры-лётчики, повидали за время войны многое на немецких, чешских, румынских территориях и теперь хотели жить не хуже.

– Они вдруг говорят мне: «Оставайся с нами. Будешь жить в нашем замке и станешь нашим мужем», – рассказывал он в очередной раз историю о том, как в него влюбились три (!) сестры-баронессы в Румынии. – Я им говорю: «У меня уже есть две жены. Вот эта младшая» – и указываю на маму. А они только смеются в ответ: «Она же не баронесса!»

В этом месте папка обычно показывал фотографию трёх жутко красивых, ухоженных брюнеток. Она до сих пор хранится в родительском альбоме, доставшемся мне по наследству, так же как и другие фотографии всех наших друзей.

Вот статный красавец лётчик в отставке Белоблоцкий с сыновьями двухметрового роста и красавицей женой. Это в их двухэтажном коттедже меня оставили отдохнуть в одной комнате с «наполеоном».

Вот хлебосольные Зборовские, в их доме я впервые увидела настоящие картины музейной ценности в золочёных рамах.

– Трофейные! – Хозяин с гордостью показывал их гостям.

У нас в доме тоже была одна «трофейная» картина, гордо висевшая в «зале»: огромный лев чутко всматривался в прерию, охраняя свою львицу. Папа взял её из разрушенного немецкого замка. Эта картина оказывала на меня магическое действие и сопровождала папу до конца его дней.

А вот смотрят с фотографий Ульшины: дядя Петя, тётя Таня и их взрослый сын. Дядя Петя был военным моряком и служил на базе у берегов Японии. Дом его был полон японского шёлка, вышивок, экзотических восточных картин. Тётя Таня, черноокая красавица-брюнетка, бережно смахивала с них пыль с помощью каких-то удивительных перьев и сама казалась мне диковинной птицей из японской сказки.

А вот с их сыном у меня случилась очень странная история.

– Иди-ка сюда! – позвал он меня однажды и указал на свою комнату.

Парень он был видный, можно даже сказать красавец, сильно походивший на мать. Он только что вернулся из армии, как и мой брат. Мне, второклашке, польстило такое внимание к моей особе, и я с любопытством вошла в его комнату. Рассматривая его коллекцию марок, я оказалась без всякой задней мысли в опасной близости от взрослого молодого человека. Он быстро наклонился ко мне и вдруг – о ужас! – поцеловал прямо в губы долгим, «взрослым» поцелуем! Такого испуга, отвращения и стыда я ещё никогда не испытывала! С ужасом вытирая губы, я выскочила в коридор и до конца визита боялась смотреть людям в глаза.

Кстати, если говорить о моем «половом» воспитании, оно было нулевым. Я почерпнула кое-какие сведения о взаимоотношениях полов из книг, но за ненужностью бессознательно уложила их в дальние ящики своего подсознания, где хранилась информация об окружающем мире. Скорее всего, действовал папин запрет: «Любовь и прочие глупости не для тебя. Ты калека! Тебе не о любви, а об учёбе надо думать!»

Естественно, в этом ракурсе я была неинтересна своим более подкованным одноклассницам и вообще прослыла полной дурой в вопросах пола. Девчонки из моего класса уже шептались о чём-то таинственном по углам и покрывались краской при приближении мальчиков, привлёкших их внимание. А я в это время, презрительно скривив губы в «печоринском» нигилизме, думала про себя, что жизнь довольно скучная штука. И всё-то я про неё знаю. Мне известно всё наперёд. Тоска, одним словом.

В окружающей среде между тем происходили интересные вещи. Наш дом начинал делиться. Сначала одна из дальних спален отпочковалась и превратилась в отдельную единицу жилья с кухонькой, прихожей и большой комнатой. Там поселилась семья смелянской тётки, решившая перебраться в наш город. Большой и уютный дом в Смеле, где когда-то во время войны познакомились мои папа и мама, был продан. Его выставили на продажу и сбыли с рук мгновенно, а новое жильё рядом с нами для тёти Даши и её родных искали долго. Именно поэтому было принято решение сделать самостоятельную пристройку, где они могли бы поселиться.

О, если бы мои родители знали, к каким последствиям приведёт это решение! Ах, если бы знали!

Прошло время, дом был куплен, и тётя, дядя и их семья обосновались на самом берегу Днепра. В том же году, зимой, мою красавицу кузину Милку умыкнул из родительского дома, увёз от строгого отца-старовера «бандит» Гришка – будущий бизнесмен, вошедший в антологию зарождающегося бизнеса на обломках коммунистического строя.

А наш отпочковавшийся «аппендикс» пустовал недолго – там поселилась семья папиной племянницы Сони с мужем Женей и дочкой Лизой. Я называла её тётей Соней в силу возраста (хотя она была мне двоюродной сестрой), а её мужа – дядей Женей. Они приехали, демобилизовавшись из Кустаная, где дядя служил в офицерском чине.

Как я любила их семью! До безумия. До маминой ревности. Я боготворила Соню! А она полюбила меня. Безгранично. До дочкиной ревности. На всю жизнь.

Кроме общего ребёнка – Лизы – в семье имелись две взрослые старшие дочери от первого брака дяди Жени. Тётя Соня вырастила их как родных.

Итак, во дворе народу прибывало, и жить становилось веселее.

– Соня, Ася, Сима, Лиза! – неизменно созывал своё семейство дядя Женя.

Мы смеялись и дразнили его этой семейственностью. Милейший, тихий и скромный человек! Как он любил и боготворил свою супругу, которая была намного младше его, как трогательно помогал ей во всём!

А она, великолепная хозяйка и кулинар от бога, готовила изумительные блюда еврейской кухни непередаваемого вкуса и качества. Ничего подобного я никогда более не ела ни до, ни после, даже из рук родителей!

Говорят, что этот уникальный кулинарный талант достался тёте Соне от бабушки Ханы – моей бабушки по папиной линии. В своё время она могла приготовить из одной курицы семь блюд. Этот известный еврейский рецепт я обожала.

Было удивительно наблюдать воочию, как тётя воплощает его в жизнь, как аккуратно, с любовью готовит все эти блюда, как печёт вкуснейшие пирожные, рулеты и торты, какими запахами полнится кухня, когда над пищей колдуют её нежные руки…

Тётя не была красива по общепринятым канонам (они с папкой были на одно лицо). Но мне она казалась самой красивой на свете!

– Викочка! Что ты хочешь, чтобы я испекла?

– «Наполеон»! – следовал неизменный ответ. – И ещё медовик! И рулет! И ещё я хочу куриный холодец и шейку! («Шейка» представляла собой фаршированную чем-то немыслимо вкусным куриную кожу, взятую с шеи, зашитую с двух сторон и запечённую в духовке.)

Тётя Соня смеялась и усаживалась готовить. Она всё делала сидя, потому что была инвалидом: травма спины заковала её в вечный корсет. Затем все занимали свои места вокруг стола, и я, закрыв глаза от удовольствия, уплетала всю эту вкуснятину…

Эх, тётя Соня! Хоть бы на миг сейчас попасть мне за тот стол…

А на кирпичном заводе, где работал папа, назревали интересные события. Янчик умудрился построить за счёт производства целую улицу для рабочих. Аккуратные домики с аккуратными палисадничками выросли на пустыре за городом. Семьи, которые вселились в эти сказочные домики, боготворили папку и надумали назвать улицу его именем.

Что тут началось! Комиссии, расследования, попытки «сшить дело» следовали друг за другом. Всё это давно кануло в Лету, но я до сих пор помню, как исказилось папкино лицо. Да, мой дорогой! За добро надо отвечать! Инициатива наказуема…

Семья очень переживала, хотя ни для кого не было секретом, что папа ни разу не «взял и гвоздя» от государства без оплаты с квитанцией. Прошёл в своё время школу сталинских застенков! Короче, ничего криминального не изыскали. Только пожурили:

– Думай в следующий раз крепко, прежде чем улицы для рабочих строить! Что же это будет, если каждый тут начнёт…

Но директорствовать на кирпичном заводе у папки настроение пропало. А тут, очень кстати, подоспело приглашение перейти на должность заместителя директора местной табачной фабрики, считавшейся гордостью городской промышленности. Недолго думая, мой Янчик собрал своих сослуживцев и перебрался всем кагалом на новое место работы.

Почему «всем кагалом»? Поясню. Папа давно занимался реабилитацией трудных подростков и попавших в тюрьму по молодости и глупости юношей. Когда такие парни с трудной судьбой оказывались на свободе, у них почти не было шансов найти приличную должность. Папа брал их на работу, присматривался, устраивал им жильё в общежитии, сидел на их свадьбах «посаженным отцом»… Сколько таких «названых» братьев разбросано у меня по белому свету!

Когда пришло время оставить кирпичный завод, все сотрудники не рассуждая ушли вслед за папкой на новое место, а в нашем доме появилось «общежитие» для ещё не устроенных бывших «зэков». Мама их боялась, а я нет. Большинство парней старались исправиться. Конечно, случалось, и обворовывали, но это были единичные случаи.

– Соня, Ася, Сима, Лиза! – звал дядя Женя, приглашая к огромному накрытому в саду столу своих домочадцев.

– Вика, Маша, Валерка, пацаны! – звал папка свою команду.

И все усаживались за стол, заставленный вкуснейшей стряпнёй, а там, глядишь, скрипнула калитка – гости на пороге… А вот и утка в яблоках в центре стола по соседству с холодцом, салатами, колбасами и прочей отменной снедью. А вот и первые крупные украинские звёзды на быстро темнеющем небе. А там и до песен недалеко…

Перед самым началом учебного года меня вместе с Наташей родители отослали в пионерский лагерь, в последнюю смену.

– Немного дисциплины тебе не помешает! – категорично изрёк папа и хулигански подмигнул мне. Сам же рассказывал мне о своём «бурном» детстве!

В лагере мы были в самом младшем отряде и поначалу чувствовали себя не совсем комфортно среди других учеников первых классов (мы-то идентифицировали себя с народом постарше!). В нашем отряде отдыхали в основном дети из близлежащих сёл, потому что лагерь был богатый, «колхозный», содержавшийся на совхозные деньги. Сельские детишки уступали городским в образовании и в «градусе самомнения», но к концу смены все сравнялись в неистощимом стремлении сорвать «тихий час» и обмазать мордашки товарищей зубной пастой, в тайной слежке за романтическими привязанностями ребят постарше и в попытках пробраться на танцы для «взрослых» отрядов.

Я, как всегда, участвовала в самодеятельности: что-то читала со сцены, что-то пела. Голос у меня тогда был таким низким, что я бы определила его как «детский бас». Я басила так невыносимо громко и самозабвенно, что бедным слушателям, находящимся поблизости, приходилось затыкать уши! А мне непременно нужно было петь – я изводила всех своим басовитым воем!

Скорее всего, саму себя я не слышала, иначе поставила бы под сомнение свою принадлежность к певческому сословию. Дома, во время родительских песнопений, голос мой хорошо вписывался в привычные репертуарные номера, и меня подхваливали. Но когда я рвалась исполнять сама тягучие хиты тех лет со сцены, полагаю, это было невыносимо! Тем не менее, концертная бригада лагерных чтецов, вокалистов и танцоров ездила по окрестным сёлам с концертами, скрашивая себе достаточно унылую и однообразную лагерную жизнь. Естественно, я была среди этих лихих путешественников-гастролёров.

Моя Наташа, при всей своей скромности и замкнутости, опять умудрилась влюбиться. На этот раз её выбор пал на нашего старшего пионервожатого Женьку. А я с преданностью верного Санчо Панса собирала для неё количество знаков внимания, взглядов и слов с его стороны… Женька, скорее всего, нас вообще не замечал. Он был влюблён в старшую сестру Наташи Люду, которая, будучи уже студенткой первого курса пединститута, работала в том же лагере.

надрывалась радиола на летней танцплощадке. Мы, «салажата», пытались вытанцовывать на сцене, пока нас не прогоняли спать, и с завистью смотрели на «старших», краснеющих от приглашений и робких касаний во время танца.

Ах, это предчувствие любви! Ах, эти первые биения сердца! Но как там папка сказал? «Ты калека. Любовь не для тебя. Тебе только учёба!» А жаль…

Так что идти в школу не хотелось. А хотелось мечтать о взрослой жизни и вздыхать по поводу объекта своих увлечений, которого, увы, не было даже на горизонте… Эх, жизнь моя жестянка!

Первое сентября настало неотвратимо. Тело, подросшее за лето и поздоровевшее от плавания и велосипедных кроссов лучше, чем от ненавистных лечебных массажей и грязевых обёртываний, с трудом втиснулось в форму, сшитую мамой ещё в начале каникул. Из-под коротенькой юбочки клёш торчали непропорционально длинные ноги, одна заметно короче и тоньше другой… Мальчишеская стрижка с непослушными вихрами как нельзя лучше подходила хозяйке всего этого роскошества!

– Возьми букет, я только что нарезала в саду! – кричала мне вслед мама.

Я неохотно вернулась. Ох уж мне эти букеты для нелюбимой учительницы!

В классе произошли перемены. Появились новые интересные ученики. Помню девочку Женю – очень милую, спокойную, воспитанную. У неё была мама-писательница, которая опубликовала книжку о девочке Жене. Как это тогда меня поразило: живая, настоящая писательница и её героиня – вот они, рядом! Маму Жени приглашали в школу на открытые уроки, и я с восторгом и благоговением внимала рассказу писательницы о том, как она долгой полярной ночью (папа Жени нёс службу на Крайнем Севере) создавала своё произведение о дочери.

Потом была ещё противная девочка Нина. Она мне сразу категорически не понравилась, когда заявилась на первый урок по природоведению и принесла с собой готовый немецкий ширпотребовский гербарий! (Её отца только что перевели служить из Германии на Украину.) Мы-то свои гербарии собирали сами, всё лето бегая по полям и лесам.

Не знаю, какое чувство искажённой социальной несправедливости во мне взыграло, но только на перемене я подошла к ней и дала тумака. Меня поддержали некоторые одноклассники. А Нина, глотая слёзы обиды и несправедливости за своё коммерческое вложение, побежала в учительскую жаловаться мамаше, которая преподавала в нашей школе.

Что тут началось! Вызвали милиционера, на меня составили акт о нападении на бедную девочку-одноклассницу, отвезли в детскую комнату милиции. Вызволил меня из беды, как всегда, папа. Он замял скандал, выписал что-то для школы, поговорил со мной о выборе форм протеста, в случае если меня что-нибудь возмущает. Прошло очень много лет, а мне до сих пор почему-то не стыдно за ту оплеуху!

Девочка Нина в классе не прижилась, и её срочно перевели в другую школу.

Была у нас в классе очень яркая девочка с явными задатками лидера – Валя Волкова. Она росла в простой семье работяг. Её отец пил, за дочкой не слишком следили, и она училась так себе, но личностью была неординарной. Слово её в классе было законом! Её слушались все благодаря обострённому чувству справедливости и сильному характеру, которые были заложены в этой девочке.

Так вот, Валя относилась ко мне с уважением, и это разбило лёд между мной и одноклассниками. Мы проводили много времени на лужайке, раскинувшейся перед домиком приятельницы, затевали разные «тимуровские» дела, играли в лапту и другие уличные игры.

– Пап, мам! Мы хотим устроить гайдаровский штаб у нас в сарае, можно? – И все чистили, драили старый дровяной сарай, оклеивали его стены стенгазетами и плакатами, ходили по домам, предлагая помощь фронтовикам и пожилым людям.

Этот период школьной жизни запомнился мне интересным и деятельным. Я впервые в жизни чувствовала себя хорошо среди других ребят, воспринимала себя такой, как все.

Через много лет я случайно встретила Валю в автобусе. Она сильно постарела, расплылась, страдала от больных ног. Чувство благодарности захлестнуло меня! Мы обнялись и расплакались…

– Эй, постой-ка! А почему ты всё-таки перешла в другую школу? Я слышала, что-то такое там говорили…

– Эх, Валюха! Это не для слабонервных! – отшутилась я.

О моём переводе, о моём практически бегстве в другую школу я обязательно расскажу. Именно тогда впервые в жизни я столкнулась с ненавистью по расовому признаку…

– Жидовка! Мы тебя встретим одну в переулке и ноженьки твои хромые переломаем! – хрипел мне в лицо, изгаляясь на все лады, Виталька Мельников, одноклассник и антисемит. – А убежишь в другую школу, найдём тебя и там. Все– все будут знать, что ты жидовка!

Наивный! Когда он пришёл с двумя десятками подпевал– куклусклановцев в новую школу для одарённых детей со спецклассами, куда я действительно перевелась из-за всей этой мрази, и попытался рассказать о моей «роковой» тайне, то с удивлением обнаружил, что школа в основном состояла из этих самых… которых он и его друзья так ненавидели…

Но об этом потом. Сейчас, правда, не могу – расплакалась вдруг, вспомнив старое…

А во втором нашем классе «В» жизнь бурлила то сбором металлолома, то походами за макулатурой, то «тимуровскими» делами! Мы все готовились к вступлению в пионеры. Мне намекнули, что, возможно, в пионеры меня не примут из-за драки с девочкой Ниной. Помнится, я очень переживала по этому поводу. Но один из лидеров класса, хороший парень Лёня Иванченко, сказал, что в случае чего класс возьмёт меня «на поруки». Мне это очень пришлось по душе – за своё пионерское будущее я больше не боялась!

Да и отношение к моим «пятёркам» в чём-то поменялось: некоторые ребята тоже почувствовали вкус к учёбе. Жанна, Олег и я делали вместе уроки. Это было так увлекательно! Я помогала им с домашними заданиями, потом мы варили суп с колбасой и уплетали его за обе щёки! А когда все задания были выполнены, мы шли гулять – шуршать листьями или кататься со снежных горок.

Ах эти чудные запахи моего детства! Золотая осень, пахнущая дымком костров… И хризантемы на каждом квадратном сантиметре садов и уличных аллей… И запахи растопленных печек по утрам с вкусными оттенками пирогов и супа… И весенний запах прелой листвы, сжигаемой в кострах… Никогда больше не довелось мне так ярко чувствовать все эти нюансы жизни!

И никогда я не чувствовала себя такой ущербной из-за моей проклятой хромоты. На уроках физкультуры мне доставалось больше всех!

– Ну-ка не ленись! Стойка на руках! Руки-то у тебя не хромые! – упражнялась в остроумии моя неудачница – первая учительница. – Бегать ты не можешь, ну так ходи! Пять кругов по стадиону! (Стадион был рядом с парком, где располагалась школа.)

Кстати, эти уроки по «нарезанию» кругов вокруг стадиона помогут мне справиться с аналогичной задачей потом, уже в Бауманке, куда я поступлю после получения аттестата зрелости и где спецмедкомиссия не будет знать, каким образом засчитать мне нормы ГТО, обязательные для всех. И ещё до этого, когда нас отдадут в руки учителя-садистки по физкультуре, которая доведёт до инвалидности и самоубийства двоих учеников и которую впоследствии будут судить. Сколько же душевных и физических сил мне понадобилось собрать в кулак, чтобы не сдаться, хромать и хромать себе из класса в класс с похвальными грамотами за отличную учёбу по всем предметам, включая физкультуру!

Жизнь меняла свои формы со скоростью калейдоскопа не только в школе, но и дома. Летом в отделившуюся половину вселились новые жильцы. Случилось это так: во-первых, мой брат, великолепный пловец, спас на Днепре тонущую девушку. Во-вторых, девушка мгновенно по уши влюбилась в своего спасителя и возжелала его в мужья. В-третьих, красавица оказалась дочкой очень известного в городе человека – ректора местного пединститута, героя войны, родство с которым открывало перед Валеркой необъятные перспективы. И наконец, у родителей, несмотря на высокие доходы, никогда не было наличных денег, и посему решено было продать уже отделившуюся часть дома со спальней, комнаткой, кухонькой и ванной, которые были построены прежде для нужд родственников. Продали быстро, чтобы использовать деньги для подготовки свадьбы по всем канонам «высшего света».

Нашими новыми соседями стала очень достойная семья! Дядя Боря и тётя Женя Данники имели двоих детей – сына Борьку и дочку Валю. Они демобилизовались из Прибалтийского военного округа и обосновывались на новом месте. Данники-старшие стали прекрасными друзьями– товарищами моим родителям, а Валюха лучшей моей подругой! Это была долговязая девочка на два года старше меня, а её брат Борька – атлетический парень с выдающимися спортивными способностями, оказался впоследствии одним из самых интересных и востребованных молодых людей в городе.

Я как будто обрела сестру! Мы с Валюхой не расставались все последующие два года, пока их семья не переселилась в малюсенькую трёхкомнатную квартирку «на вокзале», которую дядя Боря получил как демобилизованный.

– Девчонки, ну куда же вы запропастились? – взывали наши мамашки.

А мы, высунув язычки, старательно рисовали совместную книжку о путешествиях пиратов, то есть о нас. По сюжету, который мы придумали с Валюхой и записали в толстенный альбом для рисования, где уже красовались наши картины, нас звали по-пиратски выспренно: Дадри-Подадри-Кышри– Мадарри-Валке-Маритосян (это Валюха), Кеднё-Мадера– Импа-Вырпи-Вилко-Рокакисян (это я). Мы называли друг друга новыми полными именами в знак уважения и даже учили родителей употреблять пиратские «кликухи». Прошло более пятидесяти лет, а я до сих пор их помню… Это как индикатор памяти, всё ли в порядке с умственными способностями по достижении определённого возраста, как номер машины, пароли к входам в десятки программ на компьютере, как важные памятные даты…

Чем так привязала меня, бунтарку и революционерку, эта длинноногая девочка-подросток? Не подлежит сомнению, что добротой, умом и интеллигентностью, а ещё и физической культурой, к которой были обращены все её стремления! Они вместе с братом Борькой имели выдающиеся атлетические способности, оба были высокие, жилистые, выносливые. Спортивные школы и студии буквально рвали их на части! Валюха очень скоро после появления в наших краях стала чемпионкой по атлетическому многоборью, Борька тоже вышел далеко за пределы города в своих спортивных достижениях! А я… по крайней мере, я старалась. Валя заставляла меня каждое утро ходить с ней на стадион и делать разминку. Их атлетическая группа тренировалась там круглый год при любой погоде, а я в сторонке повторяла то, что было мне доступно: пыталась бегать, прыгать, толкала ядро.

В это же самое время мой брат учился в институте и делал работу по физиологии человека. Он придумывал для меня различные приспособления: обручи с гирьками на больную ногу типа магнитной «звезды» – по образу и подобию модного тогда изобретения профессора Елизарова, гантели, гири, тренировочные стенды. Брат ваял из меня «человека», а я вычитывала и исправляла ошибки в его курсовых работах. Легкоатлетки из меня не получилось, хотя у Валерки были на меня грандиозные планы:

– Мы с Валей сделаем из тебя вторую Ингу Воронину[6]! – любил говорить он.

Вы не поверите, но совместные старания начинали приносить свои плоды! Путь в чемпионы был для меня всё ещё закрыт, но в тот период я научилась лучше ходить, подкачала тонкую слабую ногу, бегала по всем законам жанра дистанцию с барьерами, метала ядро и копьё.

Подчёркивая нашу неразлучность с Валюхой, мама пошила нам изумительные блузочки из льна цвета ярких подсолнухов. По жёлтому фону шла чёрными полосками стилизованная украинская ассиметричная вышивка. Вот мы стоим рядом с длинноногой грациозной девочкой-подругой из моего детства на чёрно-белой фотографии… Где же ты теперь, моя Дадри-Подадри?

Затем я записалась ещё и в студию гребли на байдарках (где я подошла идеально!), но брат меня оттуда срочно «вынул», заметив, как непропорционально развивается и нарастает мышцами мой плечевой пояс! Ещё в тот период я увлекалась стрельбой в тире, продолжала быть бессменным вратарём дворовой футбольной команды, начала ходить в походы… Эти занятия добавляли мне здоровья больше, чем все на свете врачи, вместе взятые!

Здесь надо бы ещё рассказать, что в доме появилось пианино. Оно прибыло из Кубани специальным драгоценным грузом в особом контейнере. Оно было практически неподъёмным, так как его основу составляла литая серебряная плита. Чтобы поставить его в доме, пол для прочности укрепили бетонной подушкой.

Пианино называлось «Кубань» и было сделано по спецзаказу маминым племянником – в то время прокурором Краснодарского края. Это была своеобразная благодарность папе за то, что он выучил парня в институте и поддерживал в первые годы.

Новшества казались увлекательными и интересными, но над моей «пацанской» жизнью нависла угроза быть посаженной за инструмент и изучать бесконечные гаммы и арпеджио. Меня обрядили в капроновое невероятно пышное и глупое платье и повели на подготовительные занятия к старой учительнице музыки. Она была строгой, нудной и требовательной. Скептически осмотрев меня, учительница изрекла свой вердикт:

– На концертную славу не рассчитывайте! У неё же левая нога не работает! Как она с педалью будет управляться?

Затем взгляд её упал на искорёженную огнём кисть правой руки.

– А как быть с этим? Вы думаете, она вот так раз, два и заиграет? Деточка, пропой-ка вот это. – И она сыграла простенькую мелодию на белом концертном рояле, стоявшем в её комнате.

Я завыла своим «фирменным» басом и пропела то, что требовали обстоятельства.

– Хм, слух есть. Ну что же, попробуем, – сказала учительница и положила в карман щедрое вознаграждение за несколько уроков наперёд.

Я ходила на эти подготовительные занятия скрепя сердце, отрывая своё драгоценное время от более важных дел. Нужно было выдержать конкурс (больше двадцати человек на место!) в местную музыкальную школу. Шансов с моими данными, скажу честно, не было никаких! Даже несмотря на старания мамы, пошившей к этому знаменательному дню бутылочного цвета бархатное платье с кружевным воротничком, призванное облагородить её «пацанку» Вику в глазах почтенной приёмной комиссии.

– Пропойте-ка нам вот это, – сказал пожилой директор школы, взял в руки скрипку и наиграл мелодию.

(По секрету скажу, что я буду бояться этого высокого седого представительного мужчину все семь лет обучения в этой чудесной школе.)

Откликнувшись на просьбу, я завыла своим выдающимся басом. Чтобы успокоить читателя, скажу, что со временем (годам эдак к шестнадцати) бас превратится в драматическое сопрано редчайшего тембра, которое будет встречено на ура в Камерном хоре московских студентов.

– А теперь простучите в ладошки вот этот ритм!

Я сносно выполнила задание, а потом вдруг ясно-ясно почувствовала, что вид моих физических несоответствий не вызывает у комиссии никакого оптимизма и сейчас, скорее всего, меня проводят за двери и вежливо попрощаются, чтобы зачислить в ученики кого-то более подходящего. Какой-то хулиганской весёлой отвагой наполнилось моё несовершенное тело, и я отбила чечётку, которой так долго обучалась в пионерских лагерях! В голове крутились кадры из фильма «Повесть о настоящем человеке» по роману Бориса Полевого, в которой безногий лётчик отбивает чечётку перед глазами медицинской комиссии. Раскинув руки в конце, я громко выдохнула:

– Ха!

Члены комиссии громко хохотали до слёз! А я поклонилась своим будущим учителям и поковыляла к двери, всё ещё сопровождаемая смехом и выкриками:

– Браво! Молодец!

Через два дня на дверях школы, расположенной в одном из немногих оставшихся в круге помещичьих особнячков, вывесили списки двадцати принятых счастливчиков. Моя фамилия стояла в списке первой! Так я начинала свою жизнь в любимой музыкальной школе рука об руку с любимыми учителями и с музыкой, к которой чувствовала непреодолимую тягу длиною в жизнь.

Но учёба не единственное, что волновало меня в то время. С тех пор как в доме появилась Танька, невеста брата, жизнь круто изменилась! Она была доброй девчонкой, но очень безвольной и ведомой. У неё был низковатый IQ и имелась склонность к алкоголизму. Впрочем, пока готовилась «свадьба века», продавалась часть дома, заключались договора о помощи молодой семье между двумя благородными семействами, всех этих качеств видно не было.

Танька вваливалась к нам в дом подшофе вместе со своей мамашей, известной в городе скандальным поведением балериной и «светской львицей», забиралась на колени к папе Яну и, целуя его в блестящую лысину, ворковала:

– Папочка! Как же я хочу эту свадьбу поскорее! Мы с мамой влюблены в Валерку как кошки!

Ах, если бы мы тогда задумались хоть чуточку над всеми этими знаками судьбы! Семья ректора жила по своим, только им одним понятным законам. Постоянные разъезды героя войны по стране и за рубежом, бесконечные великосветские тусовки в их огромной по тогдашним меркам, богатой квартире (а проще говоря пьянки), толпа молодых обожателей мамашки и пока ещё тайный алкоголизм дочери готовили моему любимому братишке западню.

– Мамочка, родная, спаси меня! – Валерка сидел на земле перед кирпичным домиком бабушки и колотился головой о двери.

Я его таким никогда не видела! Мой брат, спортсмен, скромняга и трудоголик, за всю свою жизнь не пробовавший алкоголя и не выкуривший ни одной сигареты, сидел на земле и рыдал, как истеричная девчонка! Сердце не выдерживало этой картины!

– Мама! Они с мамашей надумали делить меня по графику! Мать – нимфоманка, дочь – алкоголичка, обе не гнушаются наркотиками. Мама, куда я попал!

Прожил Валера в семье влиятельного тестя ровно десять месяцев, получил кафедру физвоспитания и защитил кандидатскую. Потом он вернулся домой и первое время даже слышать не хотел о родившейся от нерадивой супруги не совсем здоровой дочери.

Мама моя, добрейшей души человек, не могла отказать от дома спивающимся сватье и невестке. И часто, когда в доме было не много людей, впускала в одну из дальних комнат «наклюкавшихся до ручки» бывших родственниц, прикрывала их, давала отоспаться и отпаивала огуречными рассолами, пока папа не прекратил однажды это безобразие! И как вовремя! Вскоре мать нашли со свёрнутой шеей. Бывшая жена брата ненамного пережила родительницу. Окончательно спившись и потеряв человеческий облик, она тоже ушла из жизни.

А мой жизненный опыт обогатился знанием такого негатива, который лучше было не знать и не ведать! Когда они вваливались к нам искать приют у безотказной Машеньки, я брала ведро с водой, сыпала в него хлорку и ходила следом за пьянчужками, протирая всё, к чему они прикасались. Это была такая форма детского протеста. Ещё я демонстративно сжигала на костре в саду заграничные шмотки и обувь, которыми меня пытались купить эти две мерзавки.

– Гордая, да? – смеялась мне в лицо старшая, Елена. – Ничего, посмотрим, что ты запоёшь, когда вырастешь и придёт пора поступать в институт… На коленях приползёшь!

И я для себя окончательно и бесповоротно решила никогда в жизни не оставаться в городе после окончания школы! Я должна отныне учиться так, чтобы уехать в Москву и поступить там в самый сильный вуз страны! Впоследствии я своё обещание выполнила.

Брат выплачивал алименты на дочку, почти не навещая её. Их встречам воспрепятствовал тесть, взявший на себя её воспитание и образование. Он почему-то считал Валерку виновным в смерти своих любимых жены и дочери. Какое– то время брата даже вызывали к следователю, но очень быстро сомнения в его виновности отпали: было доказано, что мамашу убили таксисты на междугородней трассе, а дочка добила себя сама алкоголем.

У моего замечательного братишки выработался стойкий иммунитет на институт семьи, а у меня – на женское беспутство. Валерку удастся женить ещё раз только через двенадцать лет, и то лишь после того, как папа крепко стукнет по столу и решит вопрос в приказном порядке. А так как подобное редко с ним случалось по отношению к членам семьи, это возымеет должный эффект.

Между тем у меня на носу был уже четвёртый класс.

В пионеры меня принимали без особых осложнений. В самом начале четвёртого класса на торжественной линейке школьной пионерской дружины, посвящённой Октябрьским празднованиям, мне торжественно повязали пионерский галстук, слегка пожурив за «проколы» и хулиганское поведение. На классном собрании сотоварищи проголосовали «за» принятие решения рекомендовать меня в члены пионерской организации, хотя моя кандидатура не прошла ни на одну из выборных должностей. Я не должна была стать ни командиром звена, ни командиром отряда. Каждому было что сказать по этому поводу:

– Поменьше бы махала своими костылями!

– И чего ты зубришь целыми днями эти уроки? Тебе чего, больше всех надо?

– У тебя времени свободного не будет на дела класса: то у тебя городские мероприятия, то театр, то библиотека, то музыкальная школа…

«Ну и хорошо! – подумалось мне. – Действительно, когда мне?…»

Но через неделю меня вдруг пригласили на заседание – в «святая-святых» школьного совета пионерской дружины– флотилии!

Дело в том, что в те времена были очень популярны военизированные пионерские игры в «Зарницу». Каждая школа выбирала себе профиль по роду войск. Наша была морской пионерской флотилией, во главе которой стоял адмирал!

Господи, как же мы все мечтали поскорее надеть на свою пионерскую форму (белый верх, тёмный низ) морской воротник, «бескозырку» и нашить на рукав нашивки – знаки отличия!

Мы шили и клеили эти аксессуары по домам с большим волнением и ждали с нетерпением, когда пройдём чётким строем с речёвками и песнями, вытянув шеи, перед принимающим парад школьным адмиралом – в то время учеником седьмого класса, моим сотоварищем по футбольной команде, готовящимся к вступлению в комсомол.

– Расскажи нам о себе!

Я стояла перед членами пионерского штаба школы.

– Что рассказывать?

– Мы знаем, что ты классный вратарь! – улыбнулись ребята.

Я серьёзно кивнула.

– Ты играешь в городском театре, участвуешь во всех мероприятиях Дворца пионеров и городской детской библиотеки, отлично учишься.

Я снова подтвердила их слова кивком.

– Я предлагаю тебе возглавить школьную дружину– флотилию. Будешь адмиралом?

– Буду! – выпалила я, прежде чем успела подумать.

– Так я и знал! – расхохотался мой друг-старшеклассник и положил мне руку на плечо.

– Ну, принимай командование, адмирал!

Я не знаю, на каких крыльях я летела в тот день домой!

– Папа! Мама! Я адмирал! – выпалила я с порога.

– Какой ещё «адмирал»? – испугалась мамочка.

– Как какой? Морской! Пошьёшь мне китель?

Китель шить не пришлось. Ограничились кокардой и тремя нашивками на рукаве. Но дел значительно прибавилось. Я взвалила на себя огромную дополнительную нагрузку, связанную с общественной деятельностью. Мне приходилось присутствовать на заседаниях школьного и городского штабов, военизированных играх и парадах, принимать участие в викторинах и поиске ветеранов войны, заниматься краеведческой деятельностью. Я не выходила из городской библиотеки до вечера – интернета тогда не было.

У меня появились новые замечательные друзья, которые будут идти со мной рядом долгие годы. С Танюхой и Игорем я познакомилась в школьном штабе.

В 2015 году, в марте, в небольшой петербургской квартире Танюхи, мы сидели за столом и хохотали до слёз, вспоминая нашу «боевую юность»!

– Когда же мы впервые познакомились?

– Ещё в предыдущей школе, помнишь?

– Да, что-то такое, смутно… А это же ты была адмиралом и грохнулась в обморок от солнечного удара на пионерской линейке?

Про линейку я тоже помнила, сохранились даже фотографии того странного дня, когда я стояла-стояла себе возле мачты с флагом, принимая парад войск, а потом вдруг открыла глаза уже на земле, а вокруг люди, и все что-то кричат…

– А Игоря помнишь?

Ну конечно, кто не помнит Игоря? Долговязый «гениальный» подросток, профессорский сын, поражавший всех своим интеллектом, настоящий эстет… Мы с ним потом будем идти плечо к плечу на «золотую медаль», но уже в другой школе. Годам к двадцати четырём он станет доктором математических наук, самым молодым в тогдашнем Советском Союзе!

– Витка! – скажет мне Танюха в 2015-м в Питере, – ты так много помнишь о детстве, о семье, о школе! Садись и пиши!

И вот я пишу, воскрешая в памяти события и лица, проживая заново своё чудесное детство, вспоминая своих замечательных друзей, учителей, соседей…

Когда-то перспектива заниматься музыкой меня пугала. Но в музыкальной школе оказалось безумно интересно! На уроках сольфеджио я ловила каждое слово интеллигентного «пожилого», как мне тогда казалось (ему было всего пятьдесят!), учителя Ванцака Валентина Ивановича! Он учил нас музыкальной грамоте – и делал это великолепно! С первых классов музыкальной школы мы учились подбирать аккорды на слух, петь и подыгрывать себе!

Потом я пойду с этими навыками по жизни, а тогда, позанимавшись от души на его чудесных уроках, мы выходили вечером на тихие улочки нашего украинского, приднепровского городка, бродили, говорили, делились заветными секретами и долго не могли расстаться, вдохновлённые музыкой и чистейшей дружбой!

Тогда же у меня появилась товарка Катя, которая ещё долго будет моей самой задушевной подружкой! У нас с ней возникла смешная традиция, которая сохранилась на многие годы. После урока сольфеджио мы обязательно шли пить томатный сок. Если его не оказывалось в ближайшей кафешке «Пиво-Воды», мы слонялись по городу, без устали разговаривали и искали вожделенный напиток. Когда ароматный, щедрый алый сок находился, мы выпивали его, немного посолив, и отправлялись домой, по несколько раз провожая друг друга до двери, пока на небе не появлялись первые звёзды.

Моя Катя была очень близорукой девочкой и имела узкий, «северный» разрез глаз. Со временем ей предстояло превратиться в раскрасавицу, обладающую превеликим талантом музыканта и художника. Говоря о ней, так и хочется сказать, что она друг размером в жизнь.

Через пару лет мы с ней начали практиковать игру в четыре руки. Тогда мы увлекались темой русского романса. Сколько же часов мы провели за этим занятием! Сначала мы играли несмело, потом всё громче и лучше, а потом уже не могли отбиться от просьб родных и друзей, уговаривавших нас на все лады продемонстрировать своё мастерство:

– Ну, девчонки, давайте «Калитку»! Нет, лучше «Выхожу один я на дорогу». А потом «Тёмно-вишнёвую шаль»!

Я взахлёб читала Катьке свои первые наивно-глуповатые стихи, а она внимательно выслушивала этот поток графоманства и на одной волне, по памяти, прикрыв подслеповатые глаза, наигрывала что-то в такт.

Но эта дружба начнётся несколько позже, а тогда, в первых классах нашей «музыкалки», мы учились слышать и боготворить музыку, познавали азы техники, чтобы непослушные пальцы поспевали за летящей мыслью, упорным трудом добиваясь мягкости и выразительности звучания.

Меня разрывало! Столько всего нужно было выучить, прочесть, осуществить! Иногда я не успевала вовремя сделать уроки и засиживалась допоздна, но ни разу я не оставила домашнее задание на потом, никогда не приходила в класс неподготовленной. Для меня это было святое. Такая обязательность здорово поможет мне в последующей жизни, когда нужно будет «брать себя за жабры» в институте при подготовке к экзаменам, при изучении языков в эмиграции.

Нагруженная доверху всем на свете, я не всегда замечала вокруг себя некоторые вещи, которые нужно было бы уже осознавать. Нужно для жизни.

– А что, это правда, что ты еврейка, Нельсон? – Кое-кто с наглой улыбочкой заглядывал мне в глаза и ехидно ожидал ответа.

Нельсоном меня звали в глаза и за глаза, отмечая мою хромоту и пострадавшую в костре правую руку. На такие замечания я отшучивалась, рыдая, прибегала домой и падала на кровать в истерике:

– Мама, папа, я что, еврейка? «Второй сорт», да? Как же мне жить дальше? Зачем вы меня родили?

Мама прятала свои красивые польско-украинские глаза и горестно вздыхала, не зная, что ответить. Папа садился рядом и что-то долго-долго говорил, поглаживая меня по голове…

Засыпала в такие вечера я в горе, просыпалась благодаря природному оптимизму в радости:

– Да, я еврейский детёныш! Я обожаю своего папу-еврея: он лучший из людей, которых я знаю! Вперёд, «еврейский» адмирал Нельсон! Выше голову!

Между тем в нашем «коммунальном» уже дворе произошли большие перемены. Полдома оказались проданы новому владельцу – «деловару» из Северной Осетии по имени Павел. Тихой сапой он сумел влезть в душу к папе, расположив его к себе, и тот подписал договор купли-продажи, тем самым превратив наш уютный семейный двор в гарем осетинского «султана»!

Сосед Павел имел странную программу «семейной жизни», которую я никогда не встречала ранее в моём окружении. Он обаял очередную симпатичную девушку, на которой ему хотелось жениться, красиво за ней ухаживал примерно неделю. Потом, женившись, он тут же делал красавице ребёнка, а как только узнавал о её беременности, тут же терял к ней интерес и начинал избивать – методично, жестоко, профессионально, не оставляя следов.

Чтобы молодая жена не обращалась с жалобами в милицию, он обещал ей часть дома, достраивал комнатку с кухонькой к уже имеющимся, отселял туда очередную жертву с малышом и, словно паук или настоящий султан, начинал охоту на новую жену.

Девушки были все как на подбор красивые, скромные, без особенной родни, чтобы некому было заступиться. Дети (а через несколько лет их во дворе гуляло уже восемь) были ужасно похожи на папашу: чернявенькие, лопоухенькие, кривоногенькие.

Все жёны между собой дружили и сидели вечерком на лавочке перед домом в окружении своих чадушек, обсуждая очередную «фаворитку» и пророча ей место на лавочке через несколько месяцев. Сие пророчество сбывалось в ста процентах случаев!

Папе было очень трудно мириться с подобной ситуацией у себя под носом. Однажды ночью, услышав крики очередной избиваемой жены, красивой и тихой брюнетки Сонечки, которую мы все любили, мой Янчик не смог стерпеть несправедливости и ринулся на защиту!

Павел схватил топор и рассёк папе голову, по счастью не глубоко. «Скорая помощь», шок, крики, милиция… Я порывалась убить Пашку, еле остановили. Больше я с соседом никогда в жизни не общалась.

Ну а в то время, о котором идёт речь, я, как адмирал, заканчивала «на отлично» свой четвёртый класс и на целых два месяца уезжала в пионерский лагерь под прелестным украинским городком Шпола. Я буквально бежала из дома, чтобы не видеть и не слышать криков, которые сопутствовали ночным избиениям первых несчастных жён, плача многочисленных детей и прочих отклонений этого безумного «гарема».

Между тем в стареньком сарае на половине соседа приехал и поселился его брат, дядя Андрей, со своей женой – тётей Валей, и пятерыми (!) детьми. С собой они привезли первую семью «султана» – жену Катю и её подростка-сына. Семья поддерживала с ней тёплые отношения и помогала растить первенца непутёвого брата-садиста.

Катя была женщиной тихой, незаметной, скромной, этакой «серой мышкой». Но характер у неё был удивительно стойкий. Только она умела оказывать на своего бывшего мужа-извращенца благотворное влияние.

Между очередными свадьбами тот «возвращался» в семью на месяц-полтора, падал в ноги к первой избраннице, просил прощения у Кати и сына. Поначалу они принимали заблудшего отца семейства, пока не надоело. Пока однажды сын, играя «папочкиными» кавказскими желваками на сухом аскетичном лице и прямо глядя в глаза родителю, не сказал:

– Вырасту – убью!

Павел-Паша работал строительным подрядчиком в милиции, и все его «художества» легко сходили ему с рук; он легко достраивал, перестраивал и добавлял к своей части дома новые и новые жилые комплексы для своих многочисленных жён с отпрысками, превратил старый сарай брата в огромный кирпичный дом. Во дворе дома, когда-то построенного парой моих голубков-родителей, проживало уже около сорока человек.

Я уезжала в пионерский лагерь, к новым друзьям, навстречу своему взрослению. А родители, воспользовавшись случаем, приняли приглашение своих грузинских знакомых и уехали надолго, месяца на полтора, в Тбилиси и в Гори – на дачи правителей тогдашней Грузии.

Ездить ко мне в довольно отдалённый лагерь на «родительские дни» пообещали Валерка и первая жена соседа– придурка Катя, которая тогда ходила беременной.

Чтобы закрыть тему этой некрасивой истории, связанной с соседом, скажу, что он так и не успокоится и будет жениться-разжениваться до глубокой старости. Сын его не убьёт, а вырастет в сильного, интересного парня, который возьмёт от мамы замечательные человеческие качества и будет поддерживать семью – и маму, и красавицу-умницу сестрёнку, которая родится у Кати, и даже своего непутёвого отца.

О судьбе остальных отпрысков «султана» мне ничего не известно. Знаю только, что семь лет спустя, когда наш дом пойдёт под снос, чтобы уступить место заводскому детскому саду, подрядчику скажут, что он может рассчитывать только на восемь (!) квартир, не больше. И тогда он начнёт выдавать замуж тех, кто останется за гранью этого лимита.

Но это случится только в будущем, пусть и не столь отдалённом. Пока я уезжала с маленьким чемоданчиком в руках и с надеждой стереть из памяти ужасные скандалы и воспоминания той кошмарной ночи, когда папа, вступившийся за избиваемую девочку, оказался на земле в луже крови с проломленной топором соседа головой.

В лагере мне поначалу не понравилось: я была одна. В этот раз Наташу отправили в Карловы Вары на лечение. Но вскоре ко мне подошла высокая взрослая девочка Лида из старшего отряда. Она была такой красивой, что у меня перехватывало дыхание! Очень светлые, огромные голубые глаза, тёмные длинные и вьющиеся крупными локонами волосы, высокий рост, изумительная девичья фигура… Я, да и все в лагере, глаз не могли отвести от невероятной красоты!

– Ты в какой отряд? К малым? А, ты перешла в пятый? Только-то? А по росту не скажешь… Пойдём, я тебя к «средним» устрою.

Так мы и подружились с первого дня. Я стала «хвостиком» Лиды и проводила всё своё время в её компании. Я была очарована красотой и самостоятельностью этой девочки! Мне почему-то вспоминается сейчас фраза, сказанная одной мудрой бизнесвумен из «наших». Эта процветающая женщина, построившая серьёзный бизнес в стране, где нужно хорошо уметь работать локтями, брала у меня уроки английского, когда много лет спустя я очутилась в Израиле и в первые годы очень страдала от своей интеллигентности и скромности, привитых мне «советским» воспитанием.

– Ты не станешь настоящей израильтянкой, пока не научишься открывать ногой дверь в кабинет директора ближайшего банка!

Прошли годы, и я поняла всю мудрость и ценность её совета. Так вот, Лида была такой девушкой, которая с неимоверной лёгкостью открывала любые двери! Ногой. Я обожала её! Я стала воспитывать и взращивать в себе дерзость и независимость, которые были мне присущи и раньше, но не в той мере. А Лиду привлекали мои самобытность и начитанность. Мы отлично дополняли друг друга и вскоре стали неразлучны, несмотря на разницу в возрасте.

Перед моей новой подругой заискивали вожатые, преподаватели, директор, врач. Директор вообще был в неё влюблён по уши! Лида, себе на радость, благополучно помыкала всеми. Позже я узнаю, что её вырастила мать-одиночка. Лида жила в нужде, и ей ничего не оставалось, как чувствовать себя королевой и заставлять окружающий мир воспринимать её так же. Такая вот форма выживания.

Позже, вернувшись из лагеря, я продолжила дружбу с этой неординарной девочкой, пока однажды мама не взмолилась:

– Лидочка, деточка! Ты взрослая девочка, уже стала «королевой» в своём районе. Оставь мою дочку в покое! У тебя взрослые друзья, парни такие хулиганистые, мало ли что… Ей учиться надо. Христом-богом прошу!

Но тогда, в те два летних месяца, жизнь стала казаться мне сплошным праздником, в котором были магнитофоны, молодёжные вечеринки, подсматривания за поцелуями, белые брюки в точности как у Лиды… У меня появилась «мечта идиотки»: лежать в своей комнате на топчанчике в белых обтягивающих брюках, нажимать кнопки магнитофона (с песнями Визбора и Высоцкого) большим пальцем ноги и рычать:

– Закрыть дверь!

И это независимо от того, кто посмеет зайти в мою комнату без стука…

Скажу, что мечта осуществилась. Более того, я приехала из лагеря и твёрдо заявила родителям, что если они уважают во мне личность, то обязаны построить отдельный вход в мою комнату (!) с крылечком из сада, а я взамен обязуюсь выходить к столу и общаться с родными, но только тогда, когда сама посчитаю нужным…

Папа хмыкнул и построил. Мама поплакала-поплакала, поговорила с Лидой и успокоилась. Интеллигентный, уважительный фон семьи со временем победил все эти «выбрыки» трудного возраста, а я навсегда осталась благодарной родителям за доверие и уважение к личности их взрослеющего дитяти.

– Смотри, какой плащик и колготочки мы тебе привезли из Грузии! – Родители протягивали мне подарки.

Невиданной роскошью были тогда болоньевый плащик и нейлоновые колготки, которые считались большой редкостью и являлись мечтой любой девочки!

Родителей встретили в Грузии как самых дорогих и желанных гостей. Их возили в музеи, в дом-усадьбу Сталина в Гори. В их честь устраивали застолья, которые отличались отменным меню и пестрели бесконечными витиеватыми тостами. Домой из путешествия была доставлена огромная кобальтовая позолоченная напольная ваза из запасников музея Сталина в Гори с надписью «Дорогим Яну и Машеньке в честь их незабываемого пребывания в Грузии. 1965 год».

Ваза будет находиться с папой до конца его дней, а после его смерти перейдёт к мачехе. Вывезти вазу в Израиль мне не дали, так как она являлась «достоянием государства».

Вечером, надев колготочки, кофточку из Грузии невиданного фасона, коротенькую, узкую чёрненькую юбочку, сшитую самостоятельно, так как мама шить таковую отказалась, я накинула лёгкую болонью и отправилась в парк на танцы, чтобы проверить степень своей самостоятельности и «взрослости», которую вкусила с Лидой. Вот только дорогой подруги рядом не было.

– Смотри, смотри на это пугало малолетнее! Ишь, как вырядилась!

Передо мной стояла «королева» танцплощадки – наглая, вульгарная девица с обесцвеченными волосами, одетая в катастрофическое мини и увешанная дешёвой бижутерией. – Ну и откуда же мы такие взялись, козявочка? А ножку-то что, псы обглодали?

Я не успела ответить и оказываюсь на асфальте. Меня злобно пинали ногами подруги «королевы танцплощадки», били в живот шпильками, норовили изуродовать лицо. Просто так… в качестве развлечения. Спасли меня свистки милиционера. Услышав их, жестокие «тусовочницы» бросились врассыпную.

Колготки были изодраны в клочья, под глазом красовался синяк, плащик истоптали ногами и прокололи шпильками. Я брела домой в какой-то прострации… Обучение «законам стаи» началось.

Дома мама отмывала меня и причитала:

– Знала я, знала, что эта Лидка тебя до добра не доведёт!

– При чём здесь Лидка? – слабо возражала я распухшими губами.

– Зачем тебе эти танцы? Что ты там забыла, танцовщица богова?

Мама была права. На танцы я больше ни ногой!

Через неделю к нам нагрянули с ответным визитом папины друзья-грузины. Они привезли корзины кинзы, барашков в контейнере и грузинские вина в узкогорлых плетёных бутылях.

В этот раз с ними приехал молодой и перспективный футболист тбилисского «Динамо», родственник одного из министров – друзей папы. Звали его Муртаз.

После обильной еды с часовыми тостами, уже ночью, Муртаз попросил родителей, чтобы я показала ему ночной город с фонарями вдоль берега Днепра. Я с радостью согласилась! С таким провожатым – взрослым, рослым, красивым – было ни капельки не страшно выйти в ночной город и прогуляться по набережной!

Мы о чём-то говорили, пока брели по тёмным улицам. Мне, «пятиклашке», льстило внимание взрослого парня, известного футболиста. Уже на подходе к дому под фонарём он вдруг резко притянул меня к себе и поцеловал, «по– взрослому», прямо в губы. Я испугалась и заплакала. Он тоже испугался моей реакции, стал что-то быстро-быстро говорить в своё оправдание, но я, не слушая, припустила домой.

Вскочив в только что отстроенный «предбанничек» моего отдельного входа, я быстро закрыла дверь на задвижку, хватило ума!

Какое-то время постучав тихонько в двери, а затем и в окно, мой великовозрастный кавалер удалился. А я, поплакав от пережитого испуга в подушку, заснула.

Утром я вышла к столу поздно. Гости уже были там. Папы и его друга-министра за столом не оказалось, их голоса слышались из-за закрытой двери:

– А я тебе как джигит джигиту говорю: у нас так не принято! Она – ребёнок, понимаешь, ребёнок! Она просто росленькая и умная. Какая невеста? Ей до пятнадцати, как у вас принято, ещё гулять и гулять! Да, я понимаю, что она будет как сыр в масле, да, я понимаю, что ему предлагают контракт заграницей! Это для нас большая честь! Но она дитя… Так что забудем об этом разговоре!

Они вышли к столу: мой бедный огорошенный новостями папа, красный как рак от пережитого волнения, и любимый дядя Юра – мой несостоявшийся грузинский свёкр.

Так меня впервые позвали замуж, и произошло это почти в «младенческом» возрасте. Потом ситуация будет повторяться с завидным постоянством: время от времени мне станут предлагать «руку и сердце» довольно известные люди: поэт, музыкант, художник, режиссёр, общественный деятель. Все намного старше меня, все «убитые» моей начитанностью и бесконечными философскими спорами, которые постоянно велись во время застолий, за игрой в покер, на музыкальных посиделках в доме моих родителей.

Я в то время начала увлекаться философским чтивом. Меня привлекали молодой Кант, Кастанеда, Блаватская, Рерих. В доме появился запрещённый «самиздат». Папа начинал бояться моих увлечений:

– Как такое, – он указывал на меня пальцем, – могло вырасти в доме советского гражданина и коммуниста?

А глаза у самого смеялись, в них прыгали лукавые лучики, которые я так любила!

– Встать! Смирно! Дежурный, доложите, кто присутствует на уроке, кто отсутствует и по какой причине.

Ученики стояли навытяжку, как в армии, каждый со своей стороны парты. Класс затаил дыхание. Начинался урок математики.

Владимир Иванович Бинкевич, воинский командир и по совместительству наш учитель математики, был человеком жёстким, неконтактным, замкнутым, неуживчивым. Он был безумно влюблён в свой предмет – математику, и сумел – о чудо! – пусть такими жёсткими, солдафонскими методами (иначе он просто не умел), привить эту любовь своим ученикам.

Величайшим счастьем своей жизни я считаю эти уроки, подаренные мне судьбой!

– Папа, папочка, послушай, как я выучила третью теорему Эвклида! – вопила я и с восторгом, взахлёб, с резолюцией до запятой выкладывала родителям геометрические откровения.

Так требовал Владимир Иванович, испытывавший почтение к величайшим математическим истинам и воспитывавший такое же почтение в нас, его учениках. Теоремы заучивались как стихи, задачи решались классом так, как если бы от этого зависела жизнь; прийти в школу с невыученным уроком было преступлением, которому нет оправдания.

Учиться было трудно, но интересно. Чтобы выглядеть в глазах Учителя человеком, нужно было затратить массу усилий! И подвести было нельзя. Помню свою единственную в школьной жизни «тройку» по алгебре в конце года! Каким же уничижающе-презрительным был взгляд преподавателя, осуждавшего меня за недоученный до совершенства урок!

Я встречала потом по жизни учеников Бинкевича в разных городах и даже странах: на всех нас лежал отсвет его великой любви, все мы почитали Её Величество Математику!

Спустя много лет, уже влюблённая в дифференциальное и интегральное исчисление, я буду бродить по московским улицам, шурша осенней листвой, и, присев на лавочку на Чистых прудах, описывать кружение листьев под осенним ветром дифференциальными уравнениями потока так, как пишут стихи.

Другие учителя, с которыми я столкнулась в то время, были «среднестатистическими». Можно, пожалуй, ещё вспомнить Бориса Михайловича – физика, только что пришедшего в школу после института. Впоследствии он станет выдающимся педагогом, но у меня в памяти он остался худеньким, умненьким мальчиком с неформальным отношением к учениками.

– Здравствуйте! Я классный руководитель вашей дочери! – в дверях стоял несуразный Иван Иванович в толстых, огромного размера очках, спасавших его от близорукости. То был мой классный руководитель, учитель рисования. – Вы бы воспитывали вашу дочь пожёстче, в уважении к старшим! – говорил он, сидя за столом и громко прихлёбывая чай из блюдечка, прищуривая близорукие глаза, которые оказались такими беспомощными, когда он снял свои толстенные очки, запотевшие от пятой чашки горячего напитка. – Дерзит, хулиганит, не оказывает должного уважения!

Он говорил о себе. Ну не могла я почему-то оказывать ему уважение! Не могла, и всё тут!

Родители обещали принять меры, Иван Иванович ушёл, прихватив из прихожей папины новые туфли; мания у него была такая, что ли, – прихватывать в домах учеников новую, приглянувшуюся ему обувь.

Немецкий язык вела отличная учительница, мастер своего дела, Эльвира Алексеевна. Я обожала её предмет и с пятого по седьмой классы была неизменным призёром городских олимпиад. До сих пор помню стихи на немецком, которые тогда читала! Я обожала общаться с папкой, который владел языком в совершенстве, за что и пострадал во времена сталинских репрессий, попав в число мнимых немецких «шпионов». Я писала об этом в одной из первых глав.

Впрочем, склонность к языкам у меня была. Когда в конце седьмого класса я уйду, вернее, убегу из своей старой школы, спасаясь от травли Витальки-«антисемита» и его банды, и запрошусь в супершколу, мне поставят жёсткое условие – выучить за лето три класса английского, иначе меня не смогут туда принять. Я выучу… сама, по учебникам и пластинкам, только чтобы не видеть рож «куклусклановцев»! Но об этом потом.

Другие учителя: «русичка» Марфа Ивановна, «химичка» Гертруда Ивановна, физкультурник Александр Иванович, трудовик Антон Иванович (по совместительству наш сосед) и «географичка» – особых воспоминаний о себе не оставили. Учителя как учителя.

Директор школы Иван Иванович, бывший военный, офицер в отставке, друг моего папки, держал свою вотчину, как говорится, в ежовых рукавицах. Наверное, это хорошо. Наверное, так и надо было. Вероятно, именно поэтому в нашу школу и направили освободившихся из колонии «неблагополучных ребят». Всех не помню. Помню только самых ярких из них – Витьку Гнездицкого и Мишку Калугина.

Витька был хулиганом отпетым. Он был намного старше нас и нёс на себе печать тюремной «раздолбанной» ро мантики. Я его не любила и боялась, инстинктивно ощущая какую-то опасность, исходящую от необычного новенького. Хотя в доме у нас постоянно жили папины воспитанники из «зэков» и я регулярно с ними общалась, не испытывая ни малейшего страха, в Витьке я чуяла какое-то плохо запрятанное зло, способное в любой момент выйти наружу и навредить.

А вот с Мишкой такого чувства не было. Он был из цыган, тоже намного старше нас, и принадлежал к «баронской» семье. Впоследствии он и сам станет цыганским «бароном» в нашем городе.

– Слышь, ты, подвинься! – Мишка плюхнулся рядом со мной, сбросив на пол вещи моего соседа по парте Вовки Чепрасова.

Следующим шёл урок математики. В класс стремительно не вошёл – влетел Владимир Иванович Бинкевич. Окинув взглядом пятерых новеньких, вальяжно развалившихся за маленькими для них партами, он громко рявкнул:

– Встать! Восемь человек к доске с домашним заданием! Дежурный! Доложите об отсутствующих! Новенькие, представьтесь!

Огорошенные его напором, новенькие «зэки» повскакивали с мест. После беглого опроса, уразумев, что математический конь не валялся в их судьбе, Владимир Иванович посмотрел мне в глаза долгим взглядом и кинул:

– На твою ответственность!

Кивнув в сторону Мишки, он таким же образом распределил остальных.

Занимались мы у нас дома. Мишка казался мне не страшным, совсем ручным. Скорее всего, он мог быть разным. Занимался он математикой с удовольствием, вскоре даже проявил незаурядные способности, стремительно усваивая материал.

– Ты вот что… если что не так, если там кто-нибудь… ты только скажи!

Говорить ничего не приходилось. Все знали, что я личный учитель «барона».

По вечерам мы с одноклассниками иногда выходили прогуляться, пошататься по вечерним улицам нашего тихого городка. «Зэки» потихоньку выпивали, остальные нет, только испуганно смотрели, как бутылка переходила у них из рук в руки. Когда ребята, перебрав спиртного, становились всё более и более «отвязанными», Мишка говорил:

– А ну-ка, малышня, по домам!

Он сам доводил меня до дома. К концу учебного года они дружно чего-то там опять натворили, и всю компашку отправили в колонию. Я плакала и рыдала, вспоминая Мишку, порывалась собирать какие-то подписи под петицией, провозглашавшей, что он хороший и просто не мог… Папу вызвали в школу и серьёзно с ним поговорили. Вернувшись домой, он устроил мне настоящий разбор полётов.

Больше я Мишку не видела. Говорили потом, что он вернулся в город, стал цыганским «бароном», но я к тому времени уже училась в Москве, и пути наши не пересекались. А жаль! Парень он был незаурядный.

Однажды, много лет спустя, я случайно узнала, что вторая жена моего брата, слывшая первой красавицей города или, как тогда говорили, «королевой», была прежде замужем за цыганским «бароном» Мишкой. Вот ведь как тесен мир!

Телефон зазвонил ночью. Он стоял у изголовья кровати, и я сразу же схватила трубку. Голос был мне незнаком, но показался приятным, в нём звучали мягкие, бархатистые нотки.

– Алло, я тебя не знаю, но не вешай трубку! Мне очень плохо, поговори со мной…

Я обомлела! Взрослый парень доверительно рассказывал мне историю своей несчастной любви. Женька любил свою девушку так сильно и эмоционально, как только может любить психически неуравновешенный человек! Когда они поссорились, он попытался покончить с собой.

Парень случайно набрал мой номер и изливал мне, пятиклашке, душу. Я не сказала ему, что ещё малолетка, мы общались на равных. Женька звонил мне из «дурки» почти каждую ночь. Я часами выслушивала историю его любви, затаив дыхание, постигала новый для себя мир!

Девушка, испугавшись Женькиной попытки суицида, избегала примирения и встречалась с кем-то ещё, а он писал ей из больницы стихи (неплохие, кстати).

В общем, я оказалась втянутой в чужую романтическую историю. Мне хотелось как-то помочь, но я не знала как. Однажды зимой, в морозное воскресное утро, Женька позвонил мне и сказал, что договорился с сестричкой на посту и она разрешила ему выйти в город на пару часов.

– Приходи на Днепр, к памятнику!

Памятником называлась фигура Родины-матери, возвышавшаяся на крутой горе над Днепром. Я не хотела, боялась идти. Что Женька подумает обо мне при встрече: хромая малолетка, чучело? Но всё-таки оделась и поковыляла.

Женька, высокий худощавый красавец с небольшой бородкой на аскетичном лице и с глубокими тёмными глазами, стоял на пронизывающем морозном ветру в лёгком длиннополом расстёгнутом пальто. Из-под него выглядывали полосатые больничные брюки. Лишь на секунду я прочитала в глазах моего телефонного приятеля лёгкое изумление.

– Тебе холодно. Пойдём в больницу.

Мы беспрепятственно зашли в психдиспансер. Я попала в холл, где сидели, ходили, читали пациенты. Дежурила симпатичная медсестричка – Женькина приятельница.

– Знакомьтесь, это моя телефонная спасительница!

Все хорошо посмотрели на меня, и очень скоро я уже была своей в этом холле, с этими пациентами и с персоналом. Откровенных «психов» я там не видела, со всеми людьми можно было общаться.

Я приходила к ним по выходным, чтобы проведать, накормить чем-нибудь домашним, вкусненьким, чем меня обильно снабжала мама. Папа был против походов в «дурку». Он всё ещё сердился на меня из-за акций протеста, организованных мной в защиту «барона» Мишки, а тут объявился новый друг – Женька с его суицидами.

Среди ночи в очередной раз раздались резкие и настойчивые телефонные трели.

– Приди сейчас! Я больше не хочу жить! Меня что-то разрывает изнутри! Я всё равно не могу жить, не видя её, ничего не зная о ней! О, как болит голова! Можешь прийти?

– Бегу!

Я соскочила с кровати, сунула ноги в валенки на босу ногу, накинула шубку прямо на ночную сорочку.

Папа схватил меня уже в дверях.

– Куда?

– Там Женьке плохо! Он убьёт себя!

– Куда?… – уже громко рявкнул отец. – Голая на мороз! Совсем сбрендила!

Звонкая оплеуха была как гром среди ясного неба! Папа ударил меня первый (и последний) раз в жизни.

– Анна Каренина выискалась! Посмотрите на неё! – кричал папа.

«При чём здесь Анна Каренина?» – сквозь слёзы подумалось мне.

Сопротивляющуюся и орущую меня заперли в доме, не выпустив ночью на мороз спасать друга.

Женька второй раз попытался покончить с собой. Его перевели в клинику закрытого типа. Больше я его не видела, но встретила один раз на улице девушку с фотографий, которые он мне показывал. У неё на руках сидел очаровательный малыш. Рядом шёл молодой мужчина, его отец. Это был не Женька.

«Ой, мамочки! Да что же это такое? Господи, это же невозможно слушать!» Сердце билось где– то у горла, слёзы застилали глаза. Мне было горько, больно невероятно!

Игорь Михайлович, мой любимый учитель музлитературы в музыкальной школе, невысокий брюнет с внешностью эстета, изысканный, суперинтеллигентный, целиком и полностью отданный служению музыке, хорошо поставленным баритоном что-то очень уверенно и грамотно рассказывал нам, его ученикам, о симфонии соль-минор Моцарта:

– Тема смерти и отчаяния не была чужда молодому Моцарту: третья по счёту смерть ребёнка, тяжёлая болезнь отца… стук-стук-стук, стук-стук-стук, стук-стук-стук, которым приветствовали новичка, пришедшего на вступительные испытания в масонскую ложу. Стук этот должен был означать: ищите и вы найдёте, спрашивайте, и вам ответят, стучите, и вам откроют. Чтобы быть принятыми в храм человечности, нужны усилия, испытания. Симфония № 40 и начинается мелодией, открывающейся этим масонским троекратным стуком: ми-бемоль-ре-ре, ми-бемоль-ре-ре, ми-бемоль-ре-ре, который служит символом начавшихся испытаний и пронизывает собой почти всю первую часть.

Я, конечно же, слушала, вбирая каждое слово, но слушать мешали слёзы, льющиеся градом из глаз. Унять их я не могла. Это родом из детства: когда раздаются первые звуки настоящей, «великой» музыки – слёзы фонтанируют из глаз, остановить их я не в состоянии, это выше моих сил. Когда мы с мужем отправляемся на музыкальный концерт, неважно какой, он всегда запасается набором бумажных салфеток. Так, на всякий случай.

Мой учитель, первый заметивший во мне это странное свойство, перед каждым уроком, на котором нам предстояло знакомиться с произведениями великих композиторов (а это случалось практически на каждом уроке), поглядывал на меня насторожённо, пытался заранее успокоить. Обычно он стоял у моего стола и дружески клал руку мне на плечо. Не помогало. Как только раздавались первые аккорды симфонической, камерной, хоровой музыки в исполнении мировых звёзд, слёзы не заставляли себя долго ждать.

В обычной жизни я вообще почти не плакала, так как имела статус «пацанки» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но музыкальная школа – вещь не обычная. Это мир, в котором я чувствовала себя летящей на крыльях, даже с трудом вскарабкиваясь по крутым ступенькам сцены, чтобы сыграть на очередном академконцерте.

– Не колоти по клавишам, – увещевала меня моя милая, хрупкая и нежная учительница по специальности, Елена Борисовна. – Эмоцию можно выразить иными музыкальными средствами, например чистой педалью.

Моя дорогая красавица! Она прошла со мной «Крым и рым», мы вместе боролись с заскорузлыми, непослушными пальцами обгоревшей правой руки, на которой пересаженная мамина кожа оставалась неупругой, неэластичной и немузыкальной. Она учила меня управляться с левой педалью, нажимать на которую следовало хромой, короткой и слабой ногой. Она объясняла, как творить музыку из непонятных на первый взгляд нотных листов, испещрённых чёрными закорючками нот и нотных знаков, пробираться сквозь их дебри, чтобы, овладев азами нотной грамоты, безошибочно слышать, что прячется в глубине этой премудрости… начинать слышать музыку.

– Тише аккомпанемент! Дай больше плавности в мелодии! А здесь – мягкая кисть. Не засыпать! Ярче!

Она умела быть жёсткой, моя нежная, молодая учительница! Я выходила в коридор музыкальной школы выжатая как лимон, но вдохновлённая и всегда знающая, что делать дальше: что отшлифовать, над чем работать. Отличная школа жизни!

Здание музыкальной школы располагалось в старинном купеческом доме. Это значило узкие, тёмные, запутанные коридоры со скрипучими лестницами, вечный дефицит классов, напряжённый график работы репетиционного зала. Но вместе со всем этим были там такой романтизм, такая загадочность – просто дух захватывало!

– Ну-ка, детки, повторим ещё раз распевочку. Чище, чище верхние нотки! Не форсируйте звук! Я слышу хорошо, мои молодые Карузо! – говорил Валентин Иванович Ванцак, талантливейший аккордеонист, пианист, скрипач, наш учитель сольфеджио. Он носил очки с толстыми линзами, имел мягкую интеллигентную улыбку и завитки рыжих волос на полноватой шее; его отличали огромный рост и добрейшее выражение лица, как у Паганеля из «Детей капитана Гранта».

Он откровенно наслаждался уроком, выслушивая наше блеяние и исправляя ошибки в музыкальных диктантах, которые мы бесконечно писали на его занятиях.

Через много-много лет я приведу к нему свою старшую дочку, которой ещё не будет и четырёх, потому что буду свято верить, что один день, проведённый в стенах музыкальной школы, значит в жизни человека больше, чем неделя в общеобразовательной! И пока мой гномик будет писать ноты (намного раньше, чем начнёт писать буквы), младшенькая дочка будет ползать по столу Валентина Ивановича и трогать его толстенные очки.

Ах, моя дорогая музыкальная школа, волшебный мой мир! После уроков Ванцака, несмотря на то, что они заканчивались довольно поздно, наша группа не спешила разбегаться по домам. Мы музицировали, окружив чёрное пианино, наигрывали подобранные мелодии, прислушивались к советам учителя, как лучше подобрать аккомпанемент.

С нами вместе учился его сын – очень воспитанный, добрый и хороший мальчик, с которым я сохраню дружбу на долгие годы. Здесь же, в моём классе по сольфеджио, познавала азы музыкальной грамотности и моя самая близкая подружка Катя. Скоро мы будем учиться в одном классе и в общеобразовательной школе, но мы ещё об этом не знали и всё не могли расстаться после урока: наговориться, наглядеться, напровожаться до дому.

Катька – талантливейшая девочка, её ждут успех и множество достижений как на личном, так и на профессиональном фронте. Но будущее тогда было от нас скрыто, мы лишь чувствовали, какая замечательная жизнь окружала нас, как щедро она нас одаривала!

Возвратившись из музыкалки домой, я успевала сделать уроки на завтра (это святое!), шла спать, но ещё долго ворочалась, вспоминая музыку, услышанную сегодня, переваривая впечатления такого богатого событиями дня.

В школе, в которой я тогда училась, музыкальные приоритеты не были главенствующими. В моде были заграничные тряпки, которые в изобилии водились в домах некоторых офицеров. Ими без устали хвалились одна перед другой дочери этих самых офицеров. Сыновей тех же пап волновало соперничество в области зарубежной техники: у кого круче фотоаппарат, у кого модернее магнитофон. Появлялись уже и первые парочки.

Очень немногие из детей, живших вблизи военного городка, «болели», как я, музыкой и литературой. Это уже потом, когда я перейду в другую школу для одарённых детей, собранных со всего города, где не будет водиться вирус антисемитизма, поскольку восемьдесят процентов учеников и учителей окажутся евреями, выяснится, что почти все ребята учатся в музыкалке.

А в шестом классе, где я была «белой вороной», по углам шептались:

– А ты что, не знаешь, что она… еврейка?

И я ловила на себе насмешливо-изумлённые, издевательские взгляды детей военного городка – будущих моих «куклусклановцев».

Было много хороших ребят и девчонок, с которыми я дружила по отдельности, но когда они оказывались вместе, например на школьном вечере, где разряженные девочки– куклы стояли группкой, жеманно и кокетливо ожидая приглашения на танец, я неизменно оказывалась в сторонке и в одиночестве.

«Нетаковость» моя сказывалась в моей хромоте, в моей безупречной учёбе, в нежелании кучковаться, в национальной идентификации.

Женя Фролова, дочка замечательной писательницы Майи Фроловой, с удовольствием ходила со мной на переменках по школьному двору, шепталась по-девчоночьи, секретничала, но, видя зарождающийся интерес к моей персоне агрессивно настроенной молодёжи из военного городка, вдруг смущалась и отходила в сторонку, виновато опустив глаза.

– А ты что, правда жрёшь мацу? – Передо мной возникла наглая крысиная рожица Витальки Мельникова, предводителя школьных антисемитов.

Мацу я ела один раз на праздник еврейской Пасхи. Её тайно привезли из Москвы по каким-то секретным каналам, и папа, отломив маленький кусочек сухого безвкусного коржа, дал мне попробовать. Но под издевательским взглядом Витальки я чувствовала себя так, будто день и ночь потребляю исключительно мацу, да не простую, а замешанную на крови христианских младенцев!

– Может, ты ещё и на идише хрюкаешь?

Идиш я понимала, потому что хорошо знала немецкий, но говорить на нём не могла, и мне нечем было порадовать моего мучителя.

– Не нужен тебе идиш! – решил однажды папа. – Ты гражданин мира! Не обременяй себя избыточной самоидентификацией!

Сказал как отрезал, а жаль… Здесь, в Израиле, идиш был бы для меня не лишним. Вот только столь полезным для моего будущего языком ни папа, ни другие еврейские родственники со мной не занимались.

Валя Волкова, благородная, бесстрашная девочка, моя защитница с младших классов, Робин Гуд в юбке, вместе со Светой Ивановой подхватывали меня под руки и, рыдающую от обиды, отводили подальше от моего мучителя.

– Ну ты и… – Ира Путято, красивая, боевая девочка, негласный лидер класса, стояла, сжав маленькие кулачки, перед паршивцем.

Но голоса моих защитников были не слышны на фоне нарастающего гула, идущего от «куклусклановцев». В школу идти не хотелось, рассказать о происходящем кому-либо из взрослых казалось невозможно стыдным… Надвигалась беда.

Легко написать: «Продолжение следует». Трудно, неизъяснимо трудно мне взяться за эту главу – главу, определившую всю мою последующую жизнь, моё отношение к тому, что называется «окружением», мою ментальность, наконец! Несколько месяцев тому назад была поставлена точка в предыдущем параграфе, написано сакральное и завораживающее: «Продолжение следует». Но детские обиды, тяжёлым грузом лежащие в памяти, не давали приступить к продолжению повести, тянули назад, возвращали снова и снова к событиям почти полувековой давности, вызывая в очередной раз слёзы и недоумение: за что?…

Сегодня, проснувшись пораньше, переделав кое-какие неотложные дела (домашнее задание по испанскому языку, которым я нешуточно увлеклась в последнее время) и используя кратковременный отпуск на работе, я начинаю препарировать давнюю боль… Ну что ж, посмотрим, что из этого получится…

Итак, в седьмом классе моей школы-мучительницы нас внезапно определили в переформированные классы. Я об этом уже писала ранее. Жизнь этого искусственно созданного новообразования носила какой-то нездоровый характер и имела тюремный привкус, что ли…

Как я говорила, к нам, в седьмой «Г» класс, определили ребят постарше, прошедших через колонию для малолетних, и они продиктовали на целый год настрой и манеру общения между собой моих одноклассников. Ко мне отношение ребят, пришедших с «зоны», было бережным и уважительным, поскольку я помогала в учёбе их «королю» Мишке. Но всё это продолжалось до марта месяца. В марте они создали что-то типа банды, были пойманы с поличным и отправлены в колонии соответственно возрасту – проходить свои «университеты» там… А я, побунтовав в попытке отстоять Мишку: «Он не такой, он не мог! Он хороший человек!», присмирела и оказалась одна за первой партой.

Начинался период «тёмных» дней. Я приходила утром в школу как кролик, который сам оправляется в пасть к кобре. Брела я туда обречённо, перманентно ожидая расправы. На первой же перемене, если я не успевала вовремя добежать (доковылять) до спасительной двери в коридор, на меня набрасывалась скатерть с учительского стола или на голову падало пальто с вешалки, и мои мучители-«куклусклановцы» смачно осыпали меня тумаками. Делали они это молча, сопя и стараясь не выдать себя голосами. А я так же молча сносила удары, закрывая лицо и голову. Заступиться за меня было некому и незачем.

– Я больше в школу не пойду! – Я стояла перед родителями сжав кулаки и сдерживая слёзы бессильного отчаяния.

– Почему? Что вдруг случилось? – У бедных моих папы и мамы не было слов.

Я молчала, опустив голову, и старалась не смотреть в глаза своему обожаемому папке. Не могла же я, в самом деле, крикнуть ему в лицо:

– Да потому что ты еврей, а я твоя дочь! Мы «второй сорт», теперь понятно?

И уж тем паче я не могла повторить ему все те эпитеты, которыми меня осыпала Виталькина банда.

А потому я лишь упрямо повторяла:

– В эту школу я больше не пойду! Пойду работать. Не волнуйтесь насчёт учёбы, выучусь в вечерней школе. Не пропаду. А в институт я всё равно поступлю, и не в ваш задрипанный Черкасский пединститут, а в Бауманку, вот!

Так я впервые озвучила свою заветную мечту. В нашем городе ходили легенды об этом замечательном учебном заведении! Всех когда-либо преодолевших столь высокую планку и поступивших в Бауманское высшее техническое училище (МВТУ), как это тогда называлось, знали по именам. О них рассказывали легенды!

В тот момент, когда я выпалила свою тайну, лица родителей выразили такое изумление, что, несмотря на серьёзность ситуации, я рассмеялась:

– Родюлькины, не дрейфьте! Я поступлю, вот увидите! А в школу больше не пойду!

Сказала как отрезала!

Но вы не знаете моего папу. Неведомо каким чувством он интуитивно понял неладное, связал, скомпоновал, «проинтуичил» и:

– Завтра ты идёшь в новую школу, в особый класс для одарённых детей!

– Ой! – Мамочка даже присела. – В конце года? Кто её примет с её «двойкой» по поведению? И потом, эта школа близко, две минуты ходьбы, а в ту, другую, как она будет ходить через весь город?

– Глупости! Она у нас в Москву собралась, в Бауманку! – Глаза моего любимого папки смеялись. – А ты её пятью кварталами ходьбы пугаешь! Да, вот ещё что, твоя Бауманка начинается уже сегодня. В новом классе – английский. У тебя три месяца, чтобы наверстать три класса языка. Хочешь учителя?

– Не-а, сама! У меня есть пластинки и самоучитель! Я уже давно хотела начать.

– Ну вот и отлично! – Папа широко улыбнулся. – Смотри – не подведи! Еле уболтал директрису – стро-о-о-гая!

Майским утром следующего дня, за три недели до конца учебного года, я уже ковыляла в новую, неведомую мне школу, в класс с усиленным изучением физики и математики, где преподавали лучшие учителя города, чтобы доказать себе и всему миру, что Бауманка – далёкая, немыслимо прекрасная Бауманка – мне по плечу!

Класс встретил меня дружелюбно и приветливо. Никто особенно не удивился новенькой в конце года. В этом классе тоже учились дети военных, но они были какие-то другие – никто из них не щурился презрительно на «еврейский» разрез глаз. Дело в том, что тут учились ребята разных национальностей: украинцы, русские, евреи, даже осетинка одна была.

– Ой, что сейчас будет! Ты просто умрёшь от изумления! Сейчас – русская литература. Наша Дина (Дина Григорьевна) – это актриса и учитель, каких, я уверена, ты ещё не встречала! – Передо мной стояла Галка, моя одноклассница и подруга на всю жизнь, девочка более чем привлекательная и очень сильная личность!

После этих слов в класс вбежала Дина Григорьевна. Она была маленькая, хрупкая, безудержно властная, умнейшая и поразительно талантливая! Как она общалась с учениками! Это был диалог равного с равным: стремительный, умный, интеллектуальный, приправленный незаурядным юмором. Действительно, ничего подобного (кроме моего папульки, конечно!) я в своей жизни не встречала.

В точном соответствии с прогнозом моей новой подруги Галки я открыла рот в самом начале урока и закрыла, лишь когда прозвенел звонок на перемену. Да, не просто мне будет заработать высокие оценки и свой статус «отличницы» в новых предложенных обстоятельствах! Это я поняла в первый же день.

Однажды на перемене я гуляла по двору вместе с новыми друзьями. Девочки и мальчики общались между собой на каком-то другом, не знакомом мне уровне: вежливо и уважительно. Чувствовалось, что все друг друга просто обожали! И вдруг в спину мне откуда-то прилетел камень. Я резко обернулась. У входа в школьный двор стояла группка «подпевал» Витальки Мельникова. Они удрали с урока и пришли в мою новую школу «открыть глаза» новым друзьям, с кем они имеют дело.

– Она еврейка! – Слово приведено не точное, но имеющее аналогичное содержание. – У неё отец еврей!

Мой мучитель застыл с изумлённым видом, от удивления не издав ни звука. На него надвигалась группа моих новых друзей, добрая половина из которых – о ужас! – тоже не принадлежала ни к числу украинцев, ни к числу русских.

– Не обращай внимания! – обнимая меня, рыдающую, за плечи, говорила Танюха. То была красивая украинская девочка с умными глазами, дочь завуча моей новой чудной школы и тоже подруга на всю жизнь.

– Пойдём в класс! Сейчас ещё одна актриса и наша гордость – Груня (Груня Дмитриевна), и ещё один замечательный спектакль: урок украинского языка. Обалдеешь!

Дина Григорьевна, моя восхитительная учительница русского языка и литературы, вызвала меня на следующий же урок «прозондировать почву», сделать мне профессиональный рентген, чтобы узнать, что я из себя представляю… Я никогда в жизни не забуду этого экзамена! Её краткие блиц-вопросы были вначале направлены сугубо на предмет, а далее становились всё более и более общечеловеческими:

– А что вы (с упором на «вы») думаете по поводу этой строки у Некрасова? Действительно ли он болел за бедный люд или это было позой, модным течением среди писателей– разночинцев? Докажите цитатно свою позицию, пожалуйста! – И так далее и тому подобное…

Блиц длился минут пятнадцать. Класс с интересом следил за моими ответами, знакомясь с «новенькой». Моя начитанность и выработанная к тому времени гражданская позиция, густо сдобренная философским чтивом, не остались незамеченными.

– Ну что ж, ну что ж, надо отметить, совсем неплохо для сестры своего брата, – улыбнулась Дина Григорьевна. – Садитесь, пять!

По классу пронёсся одобрительный шумок. Здесь нужно кое-что пояснить. Дело в том, что мой брат Валерка, который был на четырнадцать лет меня старше, тоже когда-то учился в этой школе, а Дина Григорьевна была его классным руководителем! Ох уж и доставалось моему бедному брату-спортсмену, а заодно и родителям от этой маленькой, амбициозной молодой учительницы, впервые получившей классное руководительство!

Не проходило и недели, чтобы не открывалась калитка в глубине переулочка, ведущего в наши частные угодья, и на пороге дома вдруг не показывалась непокорная, густо покрытая еврейским локоном голова «училки»:

– Я, конечно, понимаю, – саркастически начинала она свой монолог, – футбол – дело святое! Но никто и никогда не освободит вашего сына от обязанности писать грамотно! – Голос дрожал в справедливом гневе и обрушивал на головы бедных мамы, папы и поникшего брата всё новые и новые волны безупречной логики. – Знать грамматику и уметь правильно излагать свои мысли – это такая же неотъемлемая часть общечеловеческой культуры, как чистить зубы, наконец! – метала громы и молнии воинственная амазонка!

Кто бы мог подумать, что малявка, которая в те годы мирно посапывала в люльке, будет стоять однажды перед этой грозной учительницей, некогда пытавшейся вбить знания в голову моего не слишком дисциплинированного брата, и получать свою первую пятёрку в их бесконечной череде! А когда через пару лет станет безоговорочно ясно, что между литературным поприщем и физико-математическим я выбираю последнее, она будет шипеть мне в лицо:

– Полы в аптеке будешь мыть, если не станешь литератором!

Как будто бы литераторы сейчас полы в аптеках не моют.

Как я любила уроки Дины Григорьевны! Сколько бессонных ночей провела, корпя над заковыристыми темами предложенных ею сочинений! Как хохотала до слёз над её отточенным, как драгоценный камень, юмором!

Класс ждал её уроков, её совета, её своеобразного литературного взгляда на произведение, на модного поэта, на жизненную ситуацию – как истину в последней инстанции! Она бывала порой резка, но всегда ортодоксально справедлива, она была непримирима, но при этом достаточно умна, чтобы не лезть на рожон.

Теперь уже можно об этом рассказать. Класс связывала с ней тайна сожжения в близлежащем лесу маразматического нового учебника по литературе, нашинкованного дебильной коммунистической пропагандой. Это было некое «аутодафе» коммунистических идеалов.

– Ну-с, – довольно потирая маленькие аккуратные ручки с эффектным маникюром, говорила наша «гуру» Витьке Радушинскому, мальчику с ярко выписанным на лбу интеллектом, в синем галстуке поверх тщательно наглаженной мамой-врачом сорочки, – начинайте разлагать наше общество! Что такого нового на горизонте современной поэзии вы вычитали за последнюю неделю?

И Витька, будущий радиоведущий и человек, бесконечно уважаемый мною по сей день, вовлекал нас в блестящий диалог о современной поэзии, брызжа цитатами и искрами недюжинного ума! Ах, как мне не хватает сегодня такого учителя и таких друзей!

– Я прошу, я, наконец, умоляю тебя, не пиши выпускное сочинение в стихах! Сочинение на медаль – дело не шуточное! Придерутся, подкопаются, зарубят, я ничем уже не смогу помочь! Напиши, как человек: аккуратненько, по теме, «на пятёрочку». Ну что тебе стоит?

Родители тоже согласно кивали в унисон года через три после описываемых событий.

Я дала слово писать экзаменационную работу по всем принятым канонам, которым должно соответствовать сочинение «на медаль», честно глядя в глаза родителям и любимой учительнице. Да гори они пропадом, эти стихи, на кону – медаль! Бауманка! Москва!

На доске аккуратным почерком были выписаны темы выпускных сочинений. Одна из них: «Мой любимый поэт времён Bеликой Отечественной войны». Всё. Больше никого и ничего для меня не существовало! Остались только Иосиф Уткин и я. Стихи вперемешку с цитатами обожаемого поэта сами лились на бумагу. Итог – «пять с минусом». Прощай, золотая медаль!

Потом, ещё через три года, я бежала, перепрыгивая через три ступеньки по эскалатору, спеша к кассам Киевского вокзала. Как же так, Дина умерла? Такого просто не может быть! Как? Почему? За что-о-о? Я же ещё месяц назад послала ей бандеролью на День учителя самиздат Бродского, по случаю купленный в студенческом общежитии.

Я отстояла очередь и добралась до заветного окошка.

– Билетов нет! – ответила девушка в кассе. – Кто у вас умер, родственник?

– Учительница. Любимая, – пробормотала я, продолжая рыдать навзрыд.

Билет мне всё-таки дали, и я проплакала все восемнадцать часов в поезде.

В день похорон было холодно. Минус семь в ноябре. Провожать её пришёл весь город. Люди шли сплошным потоком, как на параде. Она лежала в гробу такая маленькая, с лихо вздёрнутым носиком… и такая непривычно неподвижная. Тяжёлая болезнь почти никак не сказалась на аскетичном, сухоньком тельце. Люди говорили только о ней, многие плакали.

Прощай, Дина! Люблю тебя всю жизнь.

Мои отношения с украинским языком всегда складывались прекрасно! Я уверена, что выучить украинский язык, не проживая в языковой среде, не обучаясь в школе, где его сносно преподают, да даже просто не имея украинских корней, – очень сложно!

Примером тому может служить мой папка-полиглот. Зная около полутора десятков языков, включая китайский и японский, общаясь по службе без переводчиков, будучи осуждённым в тридцать седьмом году в качестве «немецкого шпиона» только за то, что однажды во сне заговорил по-немецки и был услышан соседями сквозь тонкую кирпичную стенку, он так и не смог взять «украинскую твердыню»!

То есть понимать-то он, конечно, понимал, но говорил с жутким русским акцентом! А вот мамочка, окончившая украинскую школу и институт и учившая меня завораживающепрекрасным украинским песням, была первым человеком, от которого ко мне перетекла любовь к мелодичной, протяжнопесенной, загадочной «мове».

Ещё была семья моей близкой подруги детства, Наташки, в которой было принято садиться за праздничный стол в вышитых украинских рубашках, подавать на вышитых украинских полотенцах-рушниках хлеб, испечённый в домашней печи, и даже говорить в доме на чистом, литературном красивейшем украинском языке!

– А ну-ка, дiвчатка, спiвайте разом зi мною[7]!

И дядя Вася, красавец мужчина двухметрового роста с картинными чертами лица и густой чёрной шевелюрой, профессор местного пединститута, бережно брал в руки, как ребёнка, гитару и, любовно касаясь струн, пел небесной красоты романсы украинских поэтов-романтиков начала века. А за окнами, под крупными украинскими звёздами, наливались соками благодатной земли абрикосы, вишни, черешни, яблоки и груши, которые были посажены и выращены руками этого доброго великана, дяди Васи.

И все же, несмотря на такое нешуточное знакомство с украинским языком и литературой, несмотря на все мои «пятёрки» по этим предметам в предыдущей школе, я и представить себе не могла, с каким языковым богатством и с какой личностью столкнёт меня судьба в стенах новой школы!

Я помню, словно это было вчера, как в класс спокойно вошла рыжая женщина средних лет, внимательно оглядела собравшихся и сказала:

– Сегодня я буду читать вам стихи раннего Павла Тычины…

И всё. С первыми звуками этого голоса, ТАК читающего стихи, как будто до этого не было ни жизни, ни смерти, ни земли, ни неба, а были единственно только эти строки, пол подо мной ушёл из-под ног. Я летала вместе с Груней Дмитриевной сквозь неведомые дали, я проживала вместе с ней каждое слово, каждую мысль, как если бы она была последней на земле, и плакала, не вытирая слёз! В какой-то момент, очнувшись от чар, я взглянула по сторонам – ученики Груни все были в подобном состоянии гипнотической заворожённости.

– Актриса! – уже не в первый раз с гордостью шепнула мне соседка по парте. – И так каждый урок!

«Боже, какое счастье», – подумалось мне тогда!

Нужно ли говорить, что сердце моё с этого дня принадлежало Груне. Были, конечно, любимая русская Литература и Дина – мой Учитель на всю жизнь. Но появилась в моей жизни и Груня, с её удивлёнными зелёными глазами, с её нежным голосом, открывающим мне такие просторы поэтики, о которых я раньше даже не подозревала; была какая-то высшая тайна общения сердец на её уроках!

Я училась у неё открытому выражению эмоций, я училась чистым слезам восхищения. Моё сердце замирало от правильно взятой интонации. Душа испытывала сладостное щемление от верной рифмы.

Через несколько лет я буду читать уже свои стихи на конкурсах молодых поэтов Украины.

– Боже мой! – скажет мне известный поэт-классик украинской литературы. – Где же ты училась так читать?

– У меня была прекрасная учительница в школе, – отвечу я изумлённому классику.

Груня заставляла нас заучивать страницы программных произведений наизусть. Её требования к языку были жёсткими и бескомпромиссными. Учиться у неё нужно было предельно серьёзно. Но я до сих пор помню эти страницы бесконечных цитат и стихов! А уж любовь моя к предмету была настолько велика, что сравниться с ней могла разве что любовь к квантовой физике, которая определила впоследствии всю мою жизнь!

Через несколько лет мне выпадет счастье близко знать и дружить чистейшей человеческой и литературной дружбой с Лялей Рубан – «современной Лесей Украинкой», как звали её в литературных кругах. Она к тому времени будет «в бегах». Ей придётся скрываться с двумя детьми от властного мужа, известного художника, и жить в доме моих родителей, когда я уеду в Москву. И начнутся внезапные приезды – её ко мне в Москву, мои – к ней в Киев. Ночи напролёт мы будем читать божественные строки украинской классики, а потом, под утро, она станет цитировать мне строки из своих рвущих сердце на части поэм. Я же, в свою очередь, полюблю рассказывать ей свои неумелые, но искренние стихи.

– Никогда не выходи замуж, дай мне слово, – однажды в порыве чувств крикнет мне Лялька. – Обабишься, растеряешь всё святое, что у нас есть сейчас!

Ляльки нет на земле давно, лет пятнадцать уже, наверное. И замуж я вышла… даже дважды. И Груни нет. Но живут во мне волшебные звуки-птицы произведений украинских поэтов и прозаиков, живёт во мне любовь к языку и литературе!

Это событие, напрямую связанное со всем, что я описывала выше, произошло много позже – в декабре 2014 года. Я отправилась в Германию, в город Ганновер. Я только что вошла в финал Чемпионата по русской словесности. Участие в состязании принимали пятьдесят три поэта из Германии, Швеции, Америки, России, Украины, Италии, Польши. Израиль представляла я одна. Голова шла кругом, сердце стучало где-то у горла. Десятый час конкурса был на исходе. Я выходила на сцену восемь раз, каждый раз с двумя стихотворениями.

– Как же ты читаешь свои стихи! Никогда не слышал такой манеры чтения. Это что-то невообразимое! – Передо мной стоял и обнимал за плечи главный судья конкурса, известный московский поэт и редактор. – Высший бал – «пятёрка». Я поставил тебе два раза «шесть»! Держись, молодец!

«Груня! Я буду держаться до конца, до финального выступления! – тогда думала я. – Лялька, слышишь, видишь меня? Я буду держаться, Лялька!»

С Раечкой мы были подругами, что называется, не разлей вода! Нас разделяли с ней примерно три возрастных десятилетия, но это абсолютно не мешало родству душ! Между мной, четырнадцатилетней пацанкой, имевшей некоторую склонность к независимости и хулиганству, и её умеренностью, житейской мудростью дородной сорокапятилетней тётки существовала какая-то удивительная связь!

Сначала вроде бы ничто не указывало на то, что мы так крепко подружимся. Папа работал заместителем директора местной табачной фабрики. Очень престижная работа по масштабам нашего небольшого, периферийного городка на Украине! Фабрика находилась в самом центре города, и те, кто там работали, тоже жили в центре и, согласно принятому мнению, «катались как сыр в масле»!

Муж Раечки, Борис, тоже трудился на пресловутой фабрике и являлся начальником отдела снабжения. Энергичный, умный, хваткий, он был полной противоположностью своей скромнейшей, тишайшей и стеснительной жены, за чьей дородностью и внешней солидностью скрывалась девчоночьи мечтательность и романтизм!

– Знакомьтесь! – представил нас друг другу мой папа на одном из многочисленных домашних «сабантуев», которыми славился наш хлебосольный дом. – Это Раечка, жена дяди Бори. Кстати, Витька (это моё имя в нашем домашнем кругу), Раечка – заслуженная учительница математики, одна из лучших в нашем городе! А моя пацанка бредит математикой и физикой! Заявила нам на днях, что мечтает поступать в МВТУ имени Баумана!

Мы с Раечкой с любопытством посмотрели друг на друга. За толстыми стёклами её очков блеснули живым интересом красивейшие глаза с характерным разрезом.

– Раечка преподаёт в той же школе, где учился наш балбес! Так что она не очень высокого мнения об умственных способностях членов нашей семьи! – хохотнул папка и помчался куда-то дальше встречать гостей и создавать атмосферу «праздника жизни», которую он так любил.

– Ну здравствуй, коллега! – Раечка протянула мне мягкую, но сильную ладошку. – Зови меня просто Раей!

Я остолбенела! В те времена было непринято называть людей старше себя просто по имени. Но меня вдруг неодолимо привлекла подобная возможность. Она подогревалась осознанием того, что передо мной математик-профессионал. Я не сомневалась, нам будет о чём поговорить, в частности о недесятеричных системах счисления, которыми я тогда увлеклась и с которыми мне не всё ещё было понятно. Поэтому я, широко улыбнувшись в ответ, рявкнула:

– Привет, Раечка! Пойдём ко мне в комнату! Наливки захватить?

Так начиналась наша дружба на долгие-долгие годы. В тот день, первый день нашего знакомства, мы никак не могли расстаться, говорили и говорили обо всём на свете: о математике, о музыке, о стихах.

Бутылку с фирменной мамочкиной наливкой из слив, «сливовицей», мы уже давно уговорили «по чуть-чуть». Часов до двух ночи длились наши провожания друг друга: то я провожала Раечку пару кварталов до дома, то она у самых дверей их квартиры на втором этаже вдруг спохватывалась и говорила:

– Ну уж нет, теперь я тебя пошла провожать! – И мы, взявшись за руки, опять брели, теперь уже к нашему переулку напротив.

Я стала бывать у них в доме очень часто! В основном это время мы провели за решением трудных, нестандартных, «олимпиадных» задачек по математике или же задачек для поступающих в университеты, которые были мне доступны на тогдашнем уровне.

Мои родители были очень довольны нашими приятельскими взаимоотношениями! Мама шила для Раечки многочисленные кримпленовые платья, которые тогда были в моде, ведь моя дорогая подруга-математик очень любила красиво одеваться! А я любила Раечку за её мягкость, ум, опыт прекрасной преподавательницы!

– Следующий урок – математика, – объявили мне мои одноклассники в первый день в новой школе, когда в конце учебного года я стала частью 7-го «А» класса.

Прозвенел звонок, и в класс вошла… Раечка! Боже ж ты мой! Как я была счастлива! Новая школа дарила мне возможность заниматься моей любимой математикой с моим любимым учителем и… подругой!

Каждый день, точнее, каждое утро в 6 часов 30 минут я выходила из дома и ковыляла по направлению к своей альма-матер последующие три года. В портфеле позвякивала связка ключей от школы. Я стала «ключницей».

Без пяти семь я открывала двери и направлялась к нашему классу. Ровно в семь в кабинет входила Раечка, одетая в красивое модное платье, и писала на доске тему очередного факультативного занятия по любимому предмету. Более половины учеников (а в последний год перед поступлением и весь класс) приходили на эти уроки. День – математика с Раей, день – физика с нашей классной руководительницей Майей.

Мы решали на этих уроках всё: и задачи уровня олимпиад (кстати, все призовые места в городе всегда были наши!), и особые задачи уровня Новосибирского академгородка для их «молодой поросли».

– Откуда у тебя такая подготовка? – часто спрашивали у меня в стенах вуза и преподаватели, и сокурсники. – Училась в спецматшколе Новосибирска?

– Не-а, – отвечала я, смеясь, – училась у Раечки с Маечкой в придачу…

За факультативы нашим дорогим учителям не платили, они делали всё это абсолютно добровольно и на общественных началах! И гордились своей работой, ибо наш выпуск стал лучшим за всю историю школы. Почти все, а в выпускном 10-м «А» классе учился сорок один человек, поступили в престижные вузы страны, наши фотографии сорок с лишним лет висят в коридорах школы.

С годами мои тёплые чувства к лучшим в жизни учителям не исчезли. Судьба подарила мне немало сюрпризов, которые имеют прямое отношение к моему прошлому, отразившемуся в будущем. Это случилось в мае 2006 года, уже в Израиле. Мы с семьёй отправились в огромный лесной массив Бен-Шемен под Иерусалимом. Там должна была состояться встреча нашего землячества на природе, на пикнике. Около пяти тысяч человек приехали с семьями, чтобы просто пообщаться, посидеть за столами, полакомиться шашлычком, послушать концерт с эстрады, сооружённой прямо в лесу.

Муж увидел мою растерянность, заметил слёзы на глазах и услышал невнятное бормотание:

– Где же мне искать здесь, среди тысяч людей, в лесу, меж семейных столов, мою Майку? Мне передали, что она обязательно сюда приедет!

Не медля, он побежал к сцене, схватил микрофон и заорал на ужасающем русском:

– Майя, Майя! Вика здесь! Вика хочет тебя найти!

Я стояла красная как рак и сгорала со стыда от нетривиальных решений мужа. А издали ко мне уже катился какой– то колобок и кричал и плакал от счастья! Моя Маечка! К тому моменту ей уже стукнуло семьдесят пять. Но, несмотря на это, она оставалась такой же красивой, милой, доброй, родной!

Долго-долго мы стояли обнявшись, хохотали и рыдали от счастья!

– Маечка, я так долго тебя искала! Я прослышала, что ты живёшь в Израиле с девяносто второго года! Я каждый раз еду, пусть и не по Иерусалиму, по Тель-Авиву даже, и всё по улицам тебя высматриваю! Как же долго я ждала этой встречи!

Мы сидели за деревянным, грубо сколоченным столом для пикника в лесу с семьёй Майи, с моим мужем и его сыном. Глаза у всех были на мокром месте. Первый бокал и первый тост был:

– За долгожданную встречу!

А потом был второй бокал. Мы с Майкой посмотрели друг другу в глаза и одновременно тихо произнесли:

– За Раечку, за память о ней! Пусть земля ей…

Жизнь щедра ко мне фантастически! Она подарила мне изумительных родителей, прекрасных, талантливых друзей, чудных людей, которые встречались на разных отрезках моего пути, незабываемых учителей! И всё-таки, и всё-таки Майя Филипповна, Майя, Маечка, занимает в моей жизни место особое, очень близко к сердцу.

Как же я благодарна моему папке, который сумел определить меня, ребёнка с плохой организацией, с бесконечными «выбрыками», прослывшего «белой вороной» в предыдущей школе, неоднократно битого в «тёмных» и мало кому доверяющего, именно в эту школу. Как я счастлива, что попала именно в этот класс, к моей милой и дорогой Маечке!

Сначала я влюбилась в неё визуально. Майя, моя учительница по физике, оказалась молодой и восхитительно красивой. Она была классным руководителем нашего неугомонного, собранного из всех близлежащих школ класса для детей, способных вынести особую программу обучения у лучших учителей города. Одевалась она всегда со вкусом, имела ангельское личико, которое подчёркивала белым кружевным воротничком, любовно вывязанным её мамой. Она казалась такой далёкой от предмета, который преподавала (физики), что просто не верилось, что она сможет донести скопищу всех этих «нестандартных», хоть и одарённых детей основы мироздания. Тишайший ангел… сможет ли?

Но ангельский голосок вдруг делался твёрдым и властным, когда ученик вызывался к доске; рейтинг оценок показывал повышенные требования к знанию предмета, а интересно поданный материал заставлял вслушиваться в любимые домашние интонации с замиранием сердца.

– Как часто вы пьёте? – надвигалась на нас грозной тучей пожилая и суровая директриса школы, получив сигнал, что мы были замечены с бутылкой шампанского в лесу, на пикнике.

– Ну что вы! – Маечка как орлица встала на защиту своих птенцов. – Детки просто баловались!

– Домой! Переодеваться и умываться! – Директор «фильтровала» на входе в школу девиц с неуловимыми для простого человеческого глаза следами косметики на лице и с неположенной длиной школьной формы.

– Она мигом умоется! – Майя дала мне невидимый шлепок по попке. – А длина вовсе не «мини» и не «макси», а «миди»… А «миди» – не запрещено!

– Майя Филипповна! Вы не можете, просто не имеете права уходить в декрет перед выпускным классом! – заявила я нашей милой Маечке, собравшейся родить второго сына.

– Но, деточка! Как же так? – начала было Майя…

– Мы всё решили, я не принимаю возражений! Каждый ученик класса будет гулять с вашим ребёнком по очереди: кормить, менять пелёнки, ну, не знаю точно, но мы будем вам во всём помогать, не оставляйте нас перед выпускными!

И вот сорок лет спустя, в Израиле, я оказалась на юбилее Маечки. Ей исполнялось семьдесят пять лет. Моя любимая учительница стояла на сцене – восхитительная, нежная, женственная, по-прежнему красивая. В банкетном зале собрались ученики многих её выпусков, родные, друзья, сокурсники, товарищи по работе. Я видела ближайшую подругу Маечки – Руану Абрамовну (Рону), которая и здесь, в Израиле, руководит хором, брызжет энергией, ни минуты не сидит на месте, как и тогда, в далёкой юности, когда мы с ней готовили наши школьные вечера с неизменным выступлением классного вокального ансамбля.

После нескольких вступительных фраз благодарности, произнесённых в адрес присутствующих, зардевшаяся Маечка вдруг сказала:

– Мы с Витькой наконец-то нашли друг друга! – И указала на меня. – Да-да, это та самая моя Витька, которая меня не пустила в декрет! Вот, посмотри, кто тебя лишил матери! – Под хохот присутствующих Маечка обратилась к двухметровому красавцу Феликсу, специалисту по хай-тэку из Америки.

И мы с мужем взобрались на сцену, чтобы обнять её – дорогую, родную, славную.

Мои школьные друзья до сих пор держат крепкую связь, собираются на праздники, юбилеи, просто по настроению. Происходит это обычно несколько раз в год. У меня нет ближе и дороже людей в жизни! Майю они не видели многомного лет. Представляете, что было однажды, когда, собравшись в одном из частных домов и усевшись за праздничный стол, они вдруг услышали тихий стук в дверь и на пороге возникла Маечка?

Как уж она прознала про этот сбор, никто не знает, но сюрприз получился на славу! Она вообще большая любительница сюрпризов, наша славная учительница! Вот, например, совсем недавно:

– Я звоню, звоню на домашний, никто не подходит! – кричала я в избытке чувств. – Что случилось?

– Да я тут замуж сходила, – смущённо ответила моя восьмидесятилетняя Маечка.

Немая сцена.

– Витька, да не переживай ты так! Я уже развелась! Лучше и дальше вдовствовать, чем на кухне целыми днями стоять неизвестно для кого.

Муж Маечки несколько лет тому назад умер. То был замечательный, заботливый, добрейший великан с огромным сердцем. Он успел плодотворно поработать приглашённым тренером по баскетболу и в Америке, и в Израиле. А потом сердце отказало, как бывает со спортсменами-ветеранами. Мой братик так же скоропостижно ушёл в январе – поиграл в футбол с командой ветеранов, отыграл два тайма, пришёл домой, сел на диван и умер.

Каждый год, что бы ни происходило в моей жизни и в окружающей среде, на свой день рождения я получаю телефонный звонок. Это Маечка:

– Горжусь тобой! Желаю тебе, моя родная…

С мужем моим у них безразмерная взаимная любовь. Она началась с тех пор, когда он, огорошенный нашим проявлением чувств после долгих лет разлуки, стоял в сторонке и рыдал вместе с нами, прижимая к груди букет цветов, который мы даже не успели вручить моей бывшей учительнице, перед тем как с криками радости броситься в объятия друг к другу!

– Я и имён-то своих учителей не помню, – любит говорить он, – а у вас такая привязанность – на всю жизнь! Она тебе как мама!

Верные слова нашёл, хороший мой! Она для меня всю жизнь как мама, моя милая Маечка!

Я большая любительница астрологии. И поскольку стаж моей заинтересованности этой наукой составляет не один десяток лет, то в совокупности с толстыми книгами по теме, прочитанными сотни раз, меня можно назвать достаточно компетентной в этой области. А рассказываю я это для того, чтобы официально заявить, что все мои одноклассники были рождены в год Огненной Лошади по китайскому гороскопу!

Это не временна_́я шкала, это диагноз! Можно сказать и проще – в каждой бочке затычка. Сотни школьных вечеров, конкурсы самодеятельности, театрализованные представления, вечера поэзии, бальные танцы – это всё мы. Конечно, мы совершали наши маленькие общественные подвиги не без помощи параллельных классов, как вы понимаете, тоже рождённых в этот самый бешеный «лошадиный» год!

Школа знала нас поимённо. Мальчишки нашего класса довольно сносно играли на гитарах и создали ансамбль, который выступал на школьных вечерах, девочки пели. Парни частенько поддразнивали нас и пародировали наше самозабвенное эстрадное завывание, в особенности популярную в те годы песню «Кони-звери». Когда мы репетировали её, наши одноклассники демонстративно затыкали уши и покидали репетицию. Думаю, они преувеличивали: пели мы довольно сносно.

– А теперь по сценарию ты должна поцеловаться с Голохвастовым! – увещевала меня Груня Дмитриевна, наша замечательная учительница украинской литературы и в данный конкретный момент режиссёр спектакля «За двума зайцями»[8].

– С ним?! Ни за что! Лучше умереть! – искренне протестовала я, поскольку от всей души не любила, просто не выносила своего партнёра-старшеклассника Юрку!

Но искусство требует жертв. И, успешно увильнув от треклятого поцелуя на репетициях, я вынуждена была сделать это на самом спектакле! В зале стоял хохот, настолько у нас были в этот миг «опрокинутые» лица. Да ещё и длиннющий нос, что по фабуле был положен Проне Прокоповне, при злосчастном целовании съехал набок. В зале началась истерика!

Класс, в который я попала, был неразлучен. После уроков постоянно проводились школьные мероприятия, кружки, факультативы, олимпиады, а потом все дружно отправлялись гулять! Расходились нехотя. Расставаться не хотелось; разлучались только потому, что нужно было делать уроки либо бежать на занятия в музыкальные школы.

Рядом со школой, в частном домике, жила Галка – наш вождь и предводитель. Она была такая классная, умная и восхитительно красивая, что я буквально ловила каждое её слово и была её Пятницей!

Её чёрные, цвета «воронова крыла» волосы были густыми, вьющимися и очень длинными; выразительные глаза обрамляли пушистые ресницы на пол-лица, но прежде всего зашкаливающий интеллект и обострённое чувство справедливости делали нашу Галку непререкаемым авторитетом в классе и в школе.

– Галюсик, выйдешь? – Полкласса терпеливо выстаивалось под её окнами в ожидании, когда родители прочитают все свои нотации и выпустят дочку погулять строго до восьми.

Ещё была Валечка – миниатюрный ангел с русыми кудряшками, одетая всегда по последнему писку моды благодаря стараниям мамы-портнихи и, так же как и я, боготворившая Галку.

Не забуду никогда Светика – девочку-полукровку, появившуюся на свет от союза польского папы и мамы кавказских кровей. Она всегда была «гремучей смесью» темперамента и житейской мудрости.

Танюха и Натаха – неразлучные по сегодняшний день классные девчонки, в те годы жили в домах военного городка. У Танюхи мама была завучем нашей школы, у Натахи – директором школы неподалёку. Я их просто обожала!

Катенька моя – ближайшая подруга по музыкальной школе, художница, великолепная музыкантша… Она всегда была для меня ближе, чем сестра.

На сердце теплеет, стоит вспомнить Танечку – высокую девочка с красивыми восточными глазами. Она – сама доброта!

И наконец, моя Инка, за которой я каждое утро заходила по дороге в школу. Её родители работали с моим папкой на табачной фабрике.

Вот моё ближайшее окружение подруг, которое сложилось в те замечательные годы, когда я училась в своей супершколе. Все девочки подобрались с сильным характером. У каждой была «судьба». В классе царил матриархат.

– Витька, спать! Да сколько же можно за уроками сидеть! – Мамочка обычно стучалась в дверь моей комнаты часа в два ночи. Но спать я не шла, пока не решена последняя задача и не поставлена точка в заданном сочинении. Уроки – святое! А кроме того, впереди Москва и вступительные экзамены в Бауманку!

Потихоньку начинали свой разбег и школьные романы… Как много значили в том возрасте какой-нибудь мимолётный взгляд, полуулыбка, записка… Мир либо расцветал в одночасье пышным цветом первых влюблённостей, либо рушился, и сердце рвалось на куски из-за первых неудач на личном фронте! Ах, молодость, молодость!

Я тоже влюблялась, и не единожды… Был мальчик Валера, мой «сероглазый король», бессловесная школьная любовь в стихах… Валера предпочёл девочку из параллельного класса «Б», гулял с ней, провожал до дома, целовал её в губы. Как мне было больно! Сейчас мы с ней большие подруги, общаемся семьями. Вспоминаем те годы с неизменной улыбкой. А на следующий год мы вместе с девчонками из нашего класса собираемся встречать белые ночи в Питере у Танюхи. Моя милая «соперница» прилетит из Америки со своим очаровательным мужем, я со своим Йосичкой прилечу из Израиля. А Танюха с Натахой планируют встретить нас на Таниной даче под Питером. Они наверняка заранее приготовят шашлыки с дымком. Я почти не сомневаюсь, что после недолгих посиделок мы обязательно запоём свои «Кони-звери»…

Я оборачиваюсь назад и понимаю, что иногда за влюблённость принималась обычная школьная дружба. Ах, какими же мы были смешными и наивными! Как-то на школьном вечере я поцеловалась в коридоре с другом Серёжкой, просто так, в качестве тренировки, наверное. Мне не повезло, я попалась на глаза Дине… и не только на глаза, но и на её острый язычок. Потому что к концу вечера я сидела на подоконнике и целовалась с другим мальчиком – соседом по парте.

– Нет, ну вы посмотрите на неё – ничего не может делать наполовину! Танцует – так до упаду, учится – так до обморока, целуется – так на каждом подоконнике! – провозгласила Дина, наша «Раневская местного разлива».

Нам хотелось состояться, доказать всему миру свои возможности, определить свой жизненный путь. Я помню отчётливо ощущение крыльев за спиной – мощных, широких, белоснежных! Какое же это было плодотворное время, которое ознаменовалось подготовкой к долгим жизненным испытаниям и труду!

После выпускного вечера, который навсегда остался в моей памяти, я первой из своих товарищей уезжала в Москву. Меня ждала заветная Бауманка! Я понятия не имела, какие сюрпризы приготовила мне судьба, какой будет моя жизнь в далёкой неизведанной столице. Почти весь класс пришёл на перрон, чтобы сказать мне последнее прости. Объятиям, слезам, пожеланиям и обещаниям никогда, ни при каких обстоятельствах не забывать – не было конца.

Родители, два моих голубка, долго-долго смотрели мне вслед и вытирали слёзы:

– Напиши сразу же по приезду. Расскажи, как устроилась. И адрес, адрес напиши!

Перрон, на котором остались родители и толпа одноклассников, медленно удалялся, растворяясь вдалеке. Никогда и ни при каких обстоятельствах не забывать своё детство, чудесный город, что привольно раскинулся на правом берегу Днепра, свои корни, своих близких… Такую клятву я дала себе в тот миг, когда поезд уносил меня вдаль, навстречу прекрасному будущему.

Я сдержала её…

Сорванец (идиш)

Он умер! Ребёнок не дышит! (укр.)

Чудное дитя! (укр.)

Собачья кровь! Еврейский выродок! (польск.-укр.)

Смотри предыдущие главы.

Инга Воронина – олимпийская чемпионка, у которой в детстве тоже был полиомиелит.

А ну-ка, девочки, пойте вместе со мной! (укр.)

Украинское написание.